Левитина Наталия

Дилетант

Глава 1

Вид, в котором Маша сидела в кресле перед телевизором, был потенциально опасен, как радиоактивный изотоп. Но в окна квартиры ломился тридцатиградусный зной, душная жара повисла в комнате, и Маша только что совершила очередную экспедицию в ванную, где вылила на себя ведро холодной воды. Она была дома одна, если не считать кота Бублика, бездыханное тело которого валялось возле ее голых ног, и поэтому могла позволить себе какой угодно вид и позу. Впрочем, так как Машина самоуверенность простиралась до границ Эгейского моря, она смогла бы позволить себе такую же беззаботную наготу и в том случае, если бы ее одиночество в этот раскаленный июньский день было бы кем-то нарушено.

Серый лохматый Бублик, уже три часа тому назад сдохший от безумной температуры воздуха и паркета, лежал на боку, закатив глаза и открыв пасть. В его остекленевшем взгляде застыли тоска и недоумение. Он не понимал, почему Маша до сих пор не поставила в квартире кондиционер. Действительно, почему? Стоило только Маше намекнуть кому-нибудь из поклонников, и кондиционер тут же монотонно и упоительно загудел бы в одном из оконных проемов, снижая сумасшедшие африканские градусы до нормального уровня.

Да. Маша часто принимала подарки от мужчин. Это пагубно отражалось на ее нравственных принципах и благотворно — на обстановке квартиры. Оправданием мог служить только факт, что Маша никогда ничего не просила.

Мягкий кожаный уголок (правда, не совсем новый) — в одном из кресел Маша сейчас и находилась, предусмотрительно отделив себя от горячей молочно-ореховой обшивки махровым полотенцем, — переместился в ее квартиру после бурного краткосрочного романа с владельцем автосервиса. Товарищ помог нанести последний заключительный удар по внутренностям измочаленного «жигуленка», на котором иногда передвигалась Мария по опасным московским трассам. После ремонта «единичка» бодро доехала почти до Машиного подъезда и элегантно вписалась в незамеченный Машей экскаватор, ударно трудившийся в тот день во дворе на ремонте трубопровода. Автомобиль погиб окончательно, но владелец автосервиса не смог так быстро забыть раскрепощенную зеленоглазую блондинку, и в апартаментах Марии вскоре появился мягкий уголок современных очертаний и баснословной цены — взамен некрасивого старого дивана.

Видеодвойку с барского плеча пожаловал сравнительно юный (не старше сорока) директор кирпичного завода-у него Маша брала интервью, и к концу второго тайма обе стороны обнаружили такое сходство взглядов и интересов, что не оставалось ничего другого, как продолжить совместное ток-шоу в нерабочей обстановке.

И буковый паркет тоже кто-то где-то украдкой списал с баланса и приволок к Машиным ногам. Мужчинам всегда хотелось сделать ей подарок. Наверное, за краткий пролог, вулканическую кульминацию и безболезненное расставание. Маша легко знакомилась и легко прощалась, оставляя в груди завоеванных мужчин чувство благодарности, невыносимое, как разрывная пуля.

Но кондиционера в квартире не было.

Бублик проявил феноменальную смекалку. Он подполз поближе к Машиной голой ступне, покрытой круглыми бриллиантовыми капельками воды, и принялся слизывать влагу розовым абразивным языком.

— Ты что, Бублик, офонарел? — завопила Маша. — Мне самой жарко! А еще ты!

Бублик попытался придержать ногу хозяйки мягкой лапой, чтобы закончить обработку большого пальца, достаточно мокрого и прохладного, но в ту же секунду несильно получил по морде.

Маша снова отправилась в ванную, и кот понуро поплелся следом, собираясь, вероятно, посмотреть, что он сможет предпринять для спасения себя от теплового удара.

Но разгоряченная журналистка не дошла до ванной, так как зазвонил телефон. Маша и Бублик обернулись, посмотрели на телефон, потом друг на друга.

— Взять? — шепотом спросила Маша, будто ее мог услышать неизвестный абонент. — Или не брать? Алло?

— Маша Понтыкина, почему не на работе? — раздался официальный, но вкрадчивый голос Аркадия Гилермана, редактора скандальной московской газеты «М-Репортер». Если бы Гилерман видел, что из одежды на его подчиненной сейчас только телефонная трубка, он бы не был столь официален. Несомненно, был бы приветливее.

— Статью пишу, — мрачно ответила Маша. — Уже заканчиваю.

Она убрала громкость телевизора и щелкала пультом, прыгая по каналам. Везде попадалась реклама.

— Маша Понтыкина, — предупредил серьезный редактор, — я жду тебя через час в своем кабинете.

Гилерман был коварен, как Международный валютный фонд: денег давал мало, а требований предъявлял выше крыши.

— Правда? Зачем? — уныло спросила Маша. Ей очень хотелось в ванную и вовсе не хотелось в кабинет к редактору. Все капельки давно испарились с ее тела, и требовалось пополнить запасы воды.

— Для тебя есть задание! — обрадовал Гилерман. С того конца провода веяло солнечным морозным утром.

Маша знала, что кондиционер в кабинете редактора работает на полную мощность и сам Аркаша, в отличие от нее, сидит в наглаженной, ослепительно белой рубашке и при галстуке.

— Задание, — окончательно сникла Маша. — В такую жару. Ты меня ненавидишь!

— Я тебя боготворю, — серьезно ответил Аркаша. По какой-то трагической случайности именно ему, Аркадию Гилерману, Маша отвела роль последнего бастиона своей нравственности, и это страшно возмущало и ранило редактора газеты. — Я от тебя без ума, поэтому постарайся через час оказаться у меня в кабинете. И захвати статью, которую заканчиваешь. И то интервью, с майором ФСБ, которое обещала сдать еще три недели назад. Ты меня поняла?

Из ванной комнаты раздался жуткий вой.

— Поняла! — крикнула в трубку Маша. — Буду. Готовь фужеры и презерватив. Ну, пока, у меня с Бубликом что-то стряслось!

— С каким бубликом?! — не понял Аркадий, но непредсказуемая подопечная уже бросила трубку. — Бублик какой-то.

В полном ведре — вода нагревалась до комнатной температуры, прежде чем Маша выливала ее на себя, — плавал с выпученными глазами наконец-то охлажденный Бублик.

— Чучело мое!

Маша выловила и отжала кота, облилась водой, посмотрела в зеркало и решила не краситься. Собрала в хвост светлые, выгоревшие волосы. В спальне она с отвращением натянула на себя горячее, как вулкан Ключевская Сопка, узкое платье, собрала в папку бумаги и дискеты и отправилась в редакцию.

Девица подсела к его столику в открытом летнем кафе на Крещатике, с трудом втиснув фантастическую грудь в просвет между двумя начатыми бутылками с колой и минералкой. Вадим забыл о всех мерах предосторожности и не сводил глаз с двух победоносных капитолийских холмов, выпиравших из-под ажурной маечки, — эпицентры знойных полушарий откровенно темнели, словно крупные вишни. Вадим не устоял.

А надо было вспомнить о вечернем мероприятии, об ответственности, о темно-синей спортивной сумке под столом, о пяти тысячах задатка, и все стало бы на свои места. Но девица была так же пышна и ароматна, как свежий круассан, взятый им в дополнение к чашке кофе. И ей было не более семнадцати лет.

— Можно? — спросила девушка, дотрагиваясь до бутылки с кока-колой. В руках она вертела одноразовый стаканчик. — Меня зовут Лора. А вас?

Одна из тех малолетних бездельниц, что весь день слоняются по Крещатику, околачиваясь в дешевых кафе, обнимаются со знакомыми парнями и выпрашивают подачки у незнакомцев.

— Кондрат, — соврал Вадим, усекая?вою фамилию Кондратюк до архаического имени.

— Чудовищно! — восхитилась Лора. Она уже ела его круассан с шоколадной начинкой.

Вадим был готов пожертвовать еще чем-нибудь, только бы она никуда не уносила свой бюст. Итак, если он решил пренебречь железными алгоритмами поведения, забыть о кодексе служебных правил, нарушить заветы Ильича, то надо действовать молниеносно и элегантно.

— Еще булочку? — ласково спросил Вадим, удобно пристраивая оба глаза на левом Лорином холмике.

— Две, — не растерялась девушка. — Какая чудесная погода!

Теплый ветерок ласково тронул ее детское, чистое лицо, подтверждая правильность тонкого наблюдения.

— Да, погода чудесная, но становится жарковато, ты не находишь? Вадим собирался выстроить сложную конструкцию и незаметно толкнуть глупышку в капкан.

— Если вам жарко, можно пойти ко мне, — беззаботно предложила Лора, сдаваясь без боя и хитроумных уловок. — У нас хорошо. Прохладно. Только купите мне еще бутылку колы, ладно?

У Лоры действительно было прохладно. Окна квартиры выходили в тенистый каштановый двор, по деревянному, крашенному масляной краской полу гулял сквозняк.

Лора с разбегу прыгнула на старинную железную кровать с никелированными шишечками — та отозвалась пружинным звоном — и взглядом пригласила гостя последовать ее примеру. Но Вадим решительно завернул в ванную. Там в тусклом желтом свете голой лампы он врубил на полную мощность оба крана — вода забарабанила по дну допотопной квадратной раковины с отбитой эмалью — и сунул голову под струю.

Лора быстро освободилась от ажурной майки и короткой юбочки, воровато оглянулась и потянулась к темно-синей сумке. Открыть сразу не удалось: застежка «молнии» была пристегнута к ручке миниатюрным замком. Девушка на секунду замерла, потом подскочила (капитолийские холмы подскочили тоже) и стремительно ринулась к дряхлому облупленному комоду под белой кружевной скатертью. С набором импровизированных отмычек — шпилька, булавка, зубочистка — она вернулась к сумке. И через секунду с жадным интересом погрузила обе руки по локоть в недра нехитрого багажа Вадима.

Джинсы, чистая футболка, немного мятый летний пиджак и дорогой галстук, а внизу что-то твердое и тяжелое. С замиранием сердца Лора смотрела на маленький прямоугольный сверток (деньги?) и два пистолета.

— О! — задохнулась от восторга и ужаса Лора. — Прямо ковбой! Или киллер. Надо же! Киллер Кондрат. И богатенький!

У нее получилось «бохатенький хиллер Хондрат». Еще в сумке лежала аккуратно сложенная газетная страница. Лора с вожделением ощупала пачку денег и, вздохнув, положила ее обратно. К смертоносному оружию она и не притрагивалась.

Когда «хиллер» Вадим появился из ванной, его темно-синяя сумка чинно стояла в углу, там, где он ее и оставил. А на старинной кровати лежала и улыбалась юная Лора с бутылкой кока-колы, и вся композиция смотрелась словно убойная обложка крутого эротического журнала.

Глава 2

Редактор говорил по трем телефонам, делал записи в гигантском блокноте с черной обложкой и золотыми уголками и щелкал «мышью», просматривая что-то на экране компьютера. На краю стола высилась запотевшая бутылка минералки и бокал, явно приготовленные для Маши, а в глазах Аркадия мелькнул немой вопрос: насчет презерватива — это что, шутка? Или можно надеяться?

Маша открыла дверь ногой, но так как нога была длинная, загорелая и провокационная, то Гилерман не воспротивился. В принципе он был согласен, чтобы корреспондент отдела расследований Мария Майская с утра до вечера отрабатывала приемы каратэ в его кабинете, используя дверь в качестве тренажера.

Фамилию Майская Маша придумала сама, в качестве псевдонима («Мой ксюндоминт», — шептала она с придыханием, опуская глаза и мило смущаясь), маскировавшего непритязательное наименование «Понты-кина». Аромат яблоневого цвета, дуновение влажного весеннего ветра, волнение юности, предчувствие любви и ожидание радостных перемен слышала Маша в своем «ксюндоминте». «Я Маша Майская, — говорила она, протягивая собеседнику, обычно мужчине, руку для знакомства и пристально изучая его беспокойным, как морская волна, светло-зеленым взглядом. — Я работаю в газете „М-Репортер“ и умру от разочарования прямо на коврике в вашем кабинете, если вы не дадите мне интервью».

Интервью давали охотно. Но потом иногда герои Машиных статей отправлялись в суд из-за несогласия с некоторыми формулировками и выражениями. Парадокс заключался в несоответствии Машиной внешности ее интеллектуальным способностям и врожденной вредности. Взгляд собеседника отдыхал на Машиных формах, ее детская улыбка и светлая челка не таили опасности и подвоха, приглашая визави расслабиться, забыть о проблемах и выложить журналистке-чаровнице всю подноготную. Многие так и делали, а потом с возмущением названивали редактору Гилерману, требуя унять наглую девицу и напечатать опровержение. Аркадий обеими руками поддерживал заявления, что девица наглая, но печатал опровержения только по решению суда.

Взмокшая Мария бросила на стол бумаги и две дискеты, развалилась в кресле, заставив себя все-таки забросить ногу на ногу (ноги тут же неприятно прилипли друг к другу), чтобы не выбивать начальника из рабочей колеи, и замерла до того момента, когда кондиционер охладит ее разгоряченное июньским неподвижным зноем тело и она вновь обретет способность двигаться.

— Налить воды? — ласково спросил по-еврейски заботливый Аркаша. Уморилась, ласточка? Неужели на улице так жарко?

Он с недоверием глянул в окно и пошевелил плечами. Ему было даже вроде бы и холодно.

— Так, Мария Понтыкина, едешь в Шлимовск, — сказал Гилерман. — Это на Южном Урале.

— Ни хрена себе, — вяло возмутилась Маша. — А в Гвинею-Бисау не надо?

— Там выбирают мэра, — продолжал редактор. — Будешь освещать.

— Вот еще. Какой Шлимовск к черту! У меня и в Москве работы хватает; Почему я?

— Потому что ты. Предвыборная агитация уже началась, шесть кандидатов, включая действующего мэра, — полный джентльменский набор: и бизнесмен, и директор завода, и представитель местной интеллигенции, а также коммунист и бесноватый полковник, возглавляющий шлимовское отделение «Союза русских патриотов», молодчики которого едва не изнасиловали тебя месяц назад на митинге.

— Это они тебя чуть не изнасиловали, — кисло заметила Маша. — А меня пытались пригласить в ресторан.

— В общем, двигай.

— Ты что, Аркаша, все-таки серьезно? — не поверила Маша. — И вправду собрался отправить меня на Урал? Зачем? За что?

Маша сменила позу и потянулась за бутылкой минералки. У Гилермана дрогнула челюсть.

— И дался тебе этот разнесчастный Шлимовск, — продолжала ныть Мария, ну, выборы, ну и что? Да я тебе в радиусе пяти километров от нашего здания таких сенсаций накопаю — закачаешься! Пожалуйста, Аркаша, не используй свое служебное положение для совершения подлости, представь, мне париться в самолете, в аэропорту, вдали от домашнего комфорта, ради чего? Дались тебе эти проклятые провинциальные выборы!

— Я надеюсь, ты привезешь из Шлимовска конфетку. Будет битва компроматов, отковыривание засохшей грязи, разоблачения, обвинения, скандалы. То есть я высаживаю в виде тебя десант на питательнейшую почву и жду, что в Шлимовске твой талант буйно расцветет. А что провинция, не беспокойся. Читателям это не помеха, провинциальная грязь не менее сочна и привлекательна.

— Хорошо, поеду, — внезапно согласилась Маша и, уставившись на Аркадия наглыми зелеными глазами, невозмутимо и ни капли не смущаясь, поправила бюст в лифчике. Гилерман задохнулся.

«Ну и отомщу же я тебе, — со злостью и азартом подумала Мария. Плакать будешь и умолять меня скорее вернуться в Москву!»

— Ладно, не злись, — засуетился Аркадий, словно прочитав ее мысли. Съездишь, развеешься. Познакомишься с претендентами и электоратом.

— Познакомлюсь, — согласилась Маша. — Только бы СПИД не подцепить.

Гилерману в очередной раз напомнили, что в определенной сфере он обделен Машиным вниманием. Он грустно вздохнул.

— Стерва ты, Мария Майская, — печально сказал Аркадий. — Иди в бухгалтерию за деньгами.

— Ангелы твоей желтой газетенке не нужны, — напомнила Маша. — И вообще нигде не нужны.

Она достала пудреницу, посмотрела в зеркало и убедилась, что пудра ей ни к чему, сунула в рот жвачку и встала с кресла.

— Целоваться будем на прощанье? — серьезно спросила она у редактора, направляясь к двери и надувая по пути из жвачки огромный пузырь.

Тот засуетился, задышал, помчался вслед за корреспонденткой Понтыкиной, едва не снес стол, схватил Марию за руку и попытался притянуть к себе.

— Хорошо пахнешь, — сказала Маша, отодвигаясь, — и галстучек неплохой. Небось стоит побольше моей квартальной премии? Ну, чао, апельсинчик, остаешься за главного. Целую ручки.

— У нас что, кто-то был? — спросила Марьяна, выкладывая на тарелки яичницу с огромной сковородки с шершавыми черными боками. — Нарежь хлеб.

— С чего ты взяла? — забеспокоилась Лора. — Опять яичница!

Девушки сидели на кухне с открытым окном, в которое дул вечерний ветер, шуршал листьями каштан и доносились крики с детской площадки.

— Если у тебя есть деньги на более изысканный ужин — не стесняйся. Я с удовольствием съем что-нибудь подороже яичницы. Итак, ты не ответила, у нас кто-то был? Весь коврик в ванной залит водой.

— Заметила! — недовольно промычала Лора, запихивая в рот ненавистную глазунью. — Все замечаешь. Ко мне друг приходил.

— Какой друг? Кто? Я знаю всех твоих друзей.

— А этого не знаешь! Я с ним сегодня познакомилась.

— И сразу привела домой!

— Вечно ты меня допрашиваешь и осуждаешь!

— Я твоя сестра, и я, между прочим, тебя кормлю и одеваю.

Лоре было нечем крыть. Верно, после смерти родителей, кроме Марьяниных денег, других источников дохода в семье не было. И старшая сестра не уставала раздраженно напоминать об этом.

— А ты, Лорка, водишь каких-то мужиков. Лучше бы устроилась на работу!

— Куда я пойду? А он, Марьянка, такой хороший! Он мне дал…

Лора хотела было сообщить сестре, что, в отличие от других «друзей», Кондрат дал ей десять долларов, чтобы немного реабилитировать сегодняшнего посетителя в глазах Марьяны, но передумала. Марьянка тут же потребовала бы отдать ей баксики на оплату коммунальных счетов или еще чего-нибудь, нет, лучше оставить их себе.

— Что он тебе дал? — спросила сестра.

— У него пистолеты в сумке! — выпалила Лора первое, что пришло в голову, чтобы увести разговор в сторону от десяти долларов.

— Господи! Ты смеешься?

— Правда, правда! — убедительно закивала Лора. — И еще фотография этого, как там его, по телевизору часто показывают, фамилия такая, ну… Этот, ну, «отец украинской гривны», банкир…

— Хоменко?

— Нет, нет, другая фамилия.

— Подопригора?

— Точно, он. Седой такой, улыбчивый. В общем, его фотография. — Лора глупо захихикала. — У нас в гостях был киллер! А что к чаю? Просто батон? Хоть бы конфет купила, Марьянка!

— Какая же ты дура! — возмутилась сестра. — Надо ведь в милицию!

— Зачем? — оторопела Лорка. — Зачем в милицию?

— Глупая какая, Господи! Если он киллер и собирается убить Подопригору!

— Ой, я не подумала! — изумилась Лора. Она и вправду не подумала. Факты укладывались в ее шестнадцатилетней голове в отдельные, изолированные ячейки и никак не взаимодействовали между собой.

— Хотя… — задумалась Марьяна. — Как-то малореально. Ходит по Киеву с оружием в сумке и фотографией Подопригоры. А если его остановят? Проверят вещи? Ты что, рылась в сумке?

— Ага, — довольно кивнула Лора. Про пачку долларов она решила не упоминать, чтобы не выводить разговор на денежную тему.

— Дурында! И зачем ты его вообще привела! Ну ладно. Ты, наверное, не разобралась, пистолеты ненастоящие. Не мог бы киллер таскать с собой такой опасный груз, да еще и пойти с ним в гости к незнакомой девке. Вспомни, наверное, они ненастоящие?

Лора задумалась. Если Марьяна говорит, что так быть не может, то, вероятно, пистолеты были игрушечными. Она ведь их и не трогала. Да, точно, ненастоящие.

Девушки убрали посуду после нехитрого ужина и отправились во двор, посидеть на скамейке и пообщаться с соседями. Телевизор у них не работал, газет они не выписывали, книг читать не любили — то есть больше заняться было абсолютно нечем. А если бы телевизор работал и девушки дождались последних известий, то они услышали бы сообщение, что известный банкир Василь Подопригора был убит сегодня в одиннадцать вечера в подъезде своего дома.

Как у космонавтов неясно до последнего, кто полетит, так и Вадим узнал, что выполнять операцию поручено все же ему, а не дублеру, за час до включения секундомера.

Элитная кирпичная девятиэтажка с бассейном, сауной, тренажерным залом в цокольном этаже высилась над голубыми елями, обрамлявшими тихий двор. Несколько отполированных иномарок стояло на специальной разметке около подъезда и неярко сияло стеклами в розовом закате.

Потом сгустились сумерки. Дублер остановил серую «восьмерку» в двухстах метрах от дома. Вадим проник в девятиэтажку через тренажерный зал (окно было оставлено открытым) и поднялся в лифте на седьмой этаж. Подъезд был словно умышленно спланирован архитекторами так, чтобы дать возможность убийце удобно спрятаться в ожидании жертвы. Выемки, выступы, повороты Вадим стоял в нише около двери и рассматривал плиточный пол. Через пятнадцать минут он услышал, как хлопнула дверь подъезда, и почувствовал приближение развязки.

Дело было элементарным. Пистолет с глушителем стрелял практически неслышно, нетренированное ухо восприняло бы этот хлопок как стук картонной коробки, шлепнувшейся на ступеньки лестницы. Охранник успел оглянуться, и Вадим видел, как вспыхнули удивлением и тут же погасли его глаза. Подопригора упал около железной, обитой пластиком «под дерево» двери своей квартиры, уткнувшись седым ежиком в холодный порог. За дверью осталась молодая, красивая, не первая по счету жена, которая мягко уговаривала и никак не могла уговорить лечь в кровать трехлетнюю девочку-егозу с такими же карими, как у Подопригоры, глазами. Девочка не желала отправляться спать, прежде чем не вернется с работы ее «любимый папуля». Еще целых полчаса они провели в состоянии неосознанного счастья. Затем в их квартиру тревожно забарабанили соседи и ворвались смерть и горе.

Вадим обошел трупы и спустился вниз тем же маршрутом. Дублер ждал в «восьмерке» с включенным двигателем и изрядно вспотел в нагревшейся машине.

Глава 3

Марьяна понимала, что не исключительные профессиональные способности привлекают к ней хорошую клиентуру, а умение казаться еще большей дурой, чем те богатые матроны, которым она делала маникюр.

К тому же она добавляла в утренние манипуляции с холеными ручками дам солидную дозу лести и развлекала клиенток сплетнями и интересными рассказами. Благодаря этим ухищрениям Марьянина клиентура не сокращалась и чаевые давали шанс не умереть с голоду ей и тунеядке Лоре.

Сейчас Марьяна делала йодную ванночку жене крупного чина из Министерства финансов. Один только шелковый, привезенный из Парижа халатик Софьи Степановны стоил больше, чем полугодовой бюджет Марьяны и Лоры.

Марьяна промокнула пухлые белые руки Софьи полотенцем и начала массировать толстые пальцы-сосиски.

— Ах, Софья Степановна, ну вы прямо как Лариса Долина! Так похудели в последнее время! И как вам это удается? Особая диета?

— Да нет, Марьяша! — призналась Софья. — Я совсем не похудела.

— Не может быть! — воскликнула в изумленном неверии Марьяна. — А выглядите словно провели пятилетку на тренажере.

— Ах, Марьяша, неужели ты считаешь… — Софья Степановна посмотрела в зеркало. — Да, кажется, щеки немного… И правда!.. Ну надо же. А какие вообще новости в городе?

«В городе» — означало «в других домах, где делает маникюр Марьяна». Марьяне стоило огромного актерского мастерства подавать сплетни в таком виде, чтобы обрабатываемая дама верила: она всегда только слушательница и никогда — героиня сплетен, рассказываемых Марьяной другим клиенткам.

— У Дьячко сдох кокер.

— Какое несчастье!

— Представьте, Софья Степановна, шесть месяцев носились с ним, словно с малым ребенком, подтирали лужи, делали прививки, вызывали на дом парикмахера, кормили с ложечки, а он, бедняжка, проник в туалет, измочалил там пачку «Доместоса», нанюхался и помер.

Уже три дня траур, Оксана Васильевна никого не хочет видеть. Славненький был спаниельчик! Так прыгал ко мне на колени, когда я приходила!

— Вот еще несчастье! По собаке убиваться! — презрительно фыркнула Софья. — Я этого совсем не понимаю. Животное, оно и есть животное.

— Конечно, Софья Степановна, ну что там собака! Подумаешь! — ловко переориентировалась Марьяна.

— И что, она небось и черный костюм заказала?

— Кто? — не поняла Марьяна.

— Дьячко. Чтобы соблюсти траур по безвременно погибшей собачке?

— Да нет вроде.

— А то она вполне могла. Такая вся утонченная. Я помню, Вика Подопригора купила своей дочке персидского котенка. И с ним тоже что-то случилось. Вою было! Бог ты мой!

— Жена известного банкира?

— Да. Третья. Ты ее не знаешь.

— Ах, Софья Степановна, жену я не знаю, зато я знаю, что ее мужа собираются убить! — выпалила на одном дыхании Марьяна. И замолчала. Она совершенно не планировала рассказывать клиентке вчерашнюю историю с Лорой, но язык, как это бывает, сделал непроизвольное движение и сболтнул лишнее. Теперь Марьяна сидела под требовательным и любопытствующим взглядом Софьи Степановны и лихорадочно соображала, что сказать. Софья Степановна ждала затаив дыхание.

— Ну, Марьяша! Говори же! Ты так меня заинтриговала!

— А может, и не собираются. Дело в том, что вчера мне позвонила одна моя подруга и рассказала, что другая ее знакомая встретилась на Крещатике с каким-то парнем, ну и они отправились к ней домой. К этой знакомой.

Нагромождением мифических знакомых Марьяна попыталась перевести дело в категорию неправдоподобных историй а-ля испорченный телефон.

— Вот прямо так и отправились? Едва познакомившись?

— Д-да, — неуверенно подтвердила Марьяна. — Ну, я точно не знаю, мне ведь самой из четвертых рук поступила информация.

— Что за нравы!

— И не говорите! Только познакомились и сразу в постель! Какой разврат, правда, Софья Степановна? И эта знакомая видела у парня пистолет и фотографию Подопригоры. Вот!

— Он что, сам показал? — удивилась Софья. — Нет.

— А как же?

— Ой, не знаю, — немного запуталась Марьяна. — Ну, вы понимаете, мне все это рассказала подруга, мы особо не зацикливались, подумаешь, кто-то с кем-то переспал, меня вообще это не волнует…

— Как же это тебя не волнует, если речь идёт о жизни человека? строго спросила Софья.

Марьяна уже проклинала свой длинный язык.

— Твоя знакомая должна была тут же сообщить об этом парне в правоохранительные органы.

— Это не моя знакомая, Софья Степановна, — убито прошептала Марьяна. Я просто так вам рассказала. Я не знаю. Может быть, все было совсем иначе. Может быть, я что-то не поняла?

— А если не поняла, то и нечего распространять сплетни. Так, сколько я тебе сегодня должна?

Аудиенция заканчивалась в минорных тонах. Марьяна собрала орудия производства, спрятала полученные деньги и с многочисленными реверансами удалилась. Неизвестный киллер, сам того не подозревая, вторгся в ее нежные отношения с богатенькой Софьей Степановной и испортил всю картину.

Когда Марьяна ушла, Софья удовлетворенно осмотрела свои обновленные, перламутрово-сиреневые ногти и удобно разложила лишние и нелишние килограммы на диване перед телевизором. Она щелкнула кнопкой пульта и потянулась к блюдцу с куском миндального торта.

«Самой главной новостью на последний час остается убийство известного финансиста, банкира Васи-ля Подопригоры», — говорил диктор информационно-аналитической программы «Киев».

Темно-серый лимузин неспешно и с достоинством плыл в потоке разномастных автомобилей. Начинку «мерседеса» составляли два человека — не последние люди в правительстве Украины. За рулем громоздился седовласый генерал-лейтенант из Министерства внутренних дел, он держал руль машины, словно хрупкий свежеиспеченный рогалик, по-отечески бережно и ласково. По статусу и занимаемому положению ему, конечно, не полагалось самому вести «мере», но сейчас он был не на службе и мог самозабвенно предаваться любимому занятию, что и делал.

Рядом с генералом-автомобилеманом сидел крупный чиновник из Министерства финансов, настолько крупный, что одна закорючка в его факсимиле оценивалась дороже отличного участка земли на Флоридском полуострове.

Вероятно, мысли обоих мужчин были основательно чем-то заняты, так как пиликанье сотового телефона заставило их вздрогнуть.

— Мой, — сказал чиновник, раскладывая на ладони «сотку». — Алло?

— Пашуля, это я, — сладко заворковала трубка голосом жены. — Ты можешь говорить?

— Если недолго, — сухо предупредил Пашуля, уже не раз пострадавший от уникальной словоохотливости своей супруги Софьи Степановны. — Что-то случилось?

— Да. Вообрази, Пашуля, приходит ко мне сегодня маникюрша, ну ты знаешь, Марьяна, видел ее, не помнишь? Такая не очень симпатичная, тощая…

— И что? — Министерский чиновник пару раз видел Марьяну, и если бы его попросили рассортировать знакомых женщин по степени их привлекательности (в порядке убывания), то Марьяна заняла бы третье место, а Соня — сто пятнадцатое. — Прошу тебя, пожалуйста, короче. У меня сейчас начнется совещание.

— Да-да-да, Пашенька, я быстро. У этой Марьяны какая-то подруга, а у той еще одна, а у подруги подруги — какая-то знакомая, да, ты еще не запутался, котик, и, значит, эта дальняя подруга познакомилась с парнем и отправилась с ним куда-то заняться любовью. Проститутка, очевидно. Ну и, наверное, порылась в сумке. А в сумке нашла пистолет и фотографию Василя Подопригоры. И вместо того чтобы бежать докладывать куда надо, час висела на телефоне, сообщала всему Киеву, как чудесно она провела время с киллером!

— Соня, все, все, у меня начинается совещание! — отрезал чиновник.

— А Подопригору-то вчера убили! Я только что смотрела по телевизору!

— В отличие от тебя, мне сообщили об этом в шесть утра, — вяло усмехнулся чиновник. — Все, отбой, мне некогда слушать байки про девиц, которым нравятся киллеры.

— Вернешься поздно? — успела крикнуть Соня.

— Как обычно. Пока.

Слышимость была такая отличная, что все Софьины вопли стали достоянием гласности. Генерал нахмурил брови. На минуту в салоне автомобиля повисла неприятная пауза.

— Я рассчитывал, ты поручишь дело профессионалу, — недовольным тоном сказал наконец военный.

Чиновник Паша молчал.

— Исполнителей убрать, — отрубил генерал. — Не выношу дилетантов.

— А что с девчонкой? — удрученно спросил чиновник. — С Марьяной? Ее тоже?

— Смысл?

Остаток дороги они провели в скорбном молчании и расстались в высшей степени недовольные друг другом.

Вадим удостоился звания дилетанта из-за того, что поставил сложную, многоуровневую операцию в зависимость от своей сиюминутной прихоти и фантастического бюста незнакомой девчонки с Крещатика. Но чутье и инстинкт самосохранения были у него звериные и вполне профессиональные.

За пару кварталов до условленного места Видим ощутил неприятный холодок вдоль спины. Будь он тигром (или скорее гиеной), шерсть на загривке встала бы сейчас дыбом.

А дублер ничего не чувствовал. Он беззаботно вел серую «восьмерку», улыбаясь и балагуря, пребывая в чудесном настроении из-за близости встречи с основной частью гонорара. Хотя в проведенной операции ему отвели роль дублера и основные телодвижения в смертельном танце под названием «Заказное убийство» исполнил Вадим, второму номеру полагалось неплохое вознаграждение.

— Заберем деньги. Куда тебя потом подбросить? — обернулся дублер к Вадиму.

— Пока не знаю. Рули, рули.

— Ты что нос повесил, а?

— Живот крутит. Тормозни возле аптеки, ладно?

— Слушай, опоздаем.

— Умру сейчас. Вон аптека.

Для убедительности Вадим согнулся пополам и уткнулся носом в колени.

— Слушай, что же делать? — заволновался дублер. — Может, тебе не аптека нужна, а общественный туалет? Так плохо, да? Нас ждут ровно в семь.

— Можешь не останавливаться, я уже труп.

— Не шути так. Что же делать, а? Ладно. Давай, корешок, вываливайся.

Вадим, зеленый от лицедейского перенапряжения, вышел у аптеки. Дублер критически посмотрел на сгорбленного товарища.

— Как тебя прихватило, а! Слушай, я проскочу? Разведаю обстановку. Тут уже недалеко. Ладно?

— Давай, — с трудом прохрюкал Вадим. — Я тебя тут подожду.

Дублер с сомнением оглядел зеленый полутруп, очевидно не надеясь увидеть уже Вадима живым, хлопнул дверцей и отъехал.

Вадим подождал, пока машина завернула за угол, перешел на другую улицу и поймал частника. Неновый белый «фольксваген» за пятнадцать минут довез его до окраины города к уединенному кафе «Баркентина». С террасы хорошо просматривалась маленькая дубовая роща невдалеке.

Вадим, только что умиравший от приступа язвы, гастрита и рака желудка в комплексе, взял себе бутылку ледяного пива, четыре сосиски с кетчупом на одноразовой пластмассовой тарелке и занял столик под красным зонтом-мухомором. Через несколько минут он увидел, как серая «восьмерка» въехала в дубовую рощицу. За ней вскоре проследовал знакомый Вадиму по предыдущим контактам «опель» цвета синий металлик.

Четвертая сосиска ушла с трудом. Вероятно, он все же немного волновался.

— Странное дело, — обернулась к нем$(старушка в бейсболке, веселенькой маечке и штанах из камуфляжной ткани. Она говорила с легким акцентом. — Вы видели, как взмыли птицы над тем леском?

— Каким леском? — удивился Вадим, приканчивая бутылку.

— Над той рощицей.

— А… Не видел. А что?

— Так резко. И беспокойно. Словно там что-то произошло.

— Что там может произойти, — равнодушно пожал плечами Вадим. — Хорошее пиво. — Он отодвинул пустую бутылку.

Военизированная старушка напряженно вглядывалась в даль.

— И все же там что-то произошло. Мне кажется, я слышала выстрелы.

Синий «опель» появился на дороге и двинул к городу, набирая скорость.

— Хотите проверить? — усмехнулся Вадим.

Старушка посмотрела на него строго и серьезно:

— Вы, молодой человек, очевидно, на глазок поставили диагноз: семьдесят пять лет. И не ошиблись. Но затем поставили второй: старческий маразм. И были совершенно не правы. Я ничего не хочу проверять.

— И это очень правильно, — кивнул Вадим. — Птицы, рощи, выстрелы… Какая нам разница?

Глава 4

Бублик сидел на краю большой двуспальной кровати и смотрел, как Маша собирает дорожную сумку «Адидас». Нельзя сказать, что сердце у него разрывалось на части в преддверии расставания, но некоторая меланхоличность озаряла зеленые, как и у хозяйки, глаза кота.

«Значит, сматывается, — думал Бублик. — А меня куда же? Куда меня-то пристроит?»

Маша, наверное, давно уже решила, куда пристроит своего питомца, потому что время от времени она отвлекалась от укладки вещей и с улыбкой смотрела на Бублика.

— Ты станешь моим маленьким народным мстителем, — произносила она загадочную фразу.

Маша и кот неплохо уживались вдвоем, хотя любовные молнии, посылаемые от сердца к сердцу в этом дуэте, были явно неравноценны. Маша Бублика, несомненно, любила, так как являлась для него мамой, ответственной стороной, ангелом-хранителем, лонжероном, главным казначеем, Государственной Думой. Бублик Машу терпел, как неизбежное зло, и предпочитал видеть ее в единственной роли — в роли держательницы говяжьей печенки, восхитительной печенки, порубленной крупными кусками и поджаренной с луком.

— Взять это платье, как ты думаешь? — Маша держала в руках какую-то крохотную тряпочку ярко-красного цвета. Похоже, она собиралась не в командировку, а на Всемирную неделю макарены. — А костюм брать?

Джинсы, конечно, возьму. А свитер? Какая вообще погода в этом дурацком Шлимовске?

Маша сняла с полки увесистый том энциклопедического словаря в темно-вишневой обложке и быстро нашла необходимую статью.

— Так-с, так-с, — мурлыкнула она, усаживаясь на кровать, прямо на серый лохматый хвост Бублика. Бублик недовольно фыркнул, и отодвинулся, и тоже заглянул в словарь. Читать он, конечно, не умел, но время от времени любил погрызть гранит науки — в буквальном смысле, оставляя на корешках книг следы острых зубов. — Что тут пишут умные люди? Основан как крепость более двух веков назад. Крепость! Ну, обалдеть, правда, Бублик? Население более миллиона. Промышленность — металлургия, трубопрокатный, тракторный, электролитный и цинковый заводы. Чем, интересно, они дышат в своем Шлимовске? Наверное, тем же, чем и мы в своей Москве, — гадостью. Химическая, пищевая, легкая промышленность. Девять вузов, семь театров. Угу, культурные какие. Бублик, когда я последний раз была в театре? Скотина Гилерман нагрузил работой под завязку, некогда даже повысить культурный уровень. Три картинные галереи. Вот в Шлимовске и повышу. А погода? Про климат ничего не сказано. Наверное, там сейчас такое же пекло. Брать пиджак или обойдусь бикини? Бублик, не молчи, когда к тебе обращаются.

Бублик уже в задумчивости взгромоздился на огромный том энциклопедии и, устремив взгляд сквозь Машу в окно, размышлял, куда все-таки пристроит его владелица. Командировки случались у Маши не очень часто, но каждая оставляла на сердце бульдозерную рытвину. Потому что Бублик оказывался в неприятной атмосфере чужой квартиры, элементарно неприспособленной для его жизни, и там ему часто приходилось поступаться принципами.

«К Альбине? Там младенец. Хуже не придумаешь. Опять будет тянуть за усы. У Стрижовых пес. Дог. Бр-р. — Бублик пошевелил правым ухом, которое стрижовский дог основательно усовершенствовал, проделав в нем пару дырок хоть брильянтовые серьги вставляй. — Ирина заставит жрать молочный суп. Идиотка! Мне — молочный суп! Как это пошло. Так, а больше никого и не остается. Куда же меня сбагрят-то?»

Бублик совсем приуныл, и Маша это заметила. Но вместо того чтобы тут же отправиться на кухню и быстренько пожарить печень, она — глупая все-таки женщина! — набросилась на кота с дурацкими поцелуйчиками. Бублик органически не переносил запах и следы губной помады на морде. Он дернулся, ловко вывернулся и драпанул в коридор, оставив любвеобильную хозяйку в одиночестве.

В коридоре ему в голову пришла мысль, от которой с Бубликом едва не приключилась истерика. Он вспомнил, что есть еще один адрес, куда Мария Майская может пристроить на время командировки свою бубликообразную драгоценность, — соседка Ирма. О Боже! Только не это. Только не это. Там Бублика ждет худшее, что может вообразить кошачий мозг… Бублик с ужасом, слезами и отчаяньем понял — да, именно Ирме и отдаст его хозяйка на время своих эротических танцев с шлимовским электоратом. «Маша, какая же ты стерва!» — скорбно подумал Бублик.

Билет на поезд Киев — Шлимовск Вадим купил в самый последний момент.

У него был запасной страховочный документ с роскошными хохляцкими усами на фотографии, которые в данный момент Вадим с некоторым усилием удерживал на своей физиономии. Усы невероятным образом меняли его внешность и делали практически неузнаваемым. Но кто знает, насколько велико желание недавних его работодателей прикончить беглого киллера. Вадим усмехнулся вслед за научным прогрессом и движением человеческой мысли творчески развивается, модернизируется и акт заказного убийства: сначала на месте преступления оставляли только труп, потом стали бросать использованное оружие. Теперь считается хорошим тоном предоставить следствию и охладевшее тело наемного убийцы. Вот он лежит, в ста метрах левее. А дальше?

Поэтому Вадим старался не отсвечивать и по незаметности сравняться с сигаретным бычком на асфальте. Его буденновские усы в этом плане даже мешали, но усов на вокзале было предостаточно.

Он купил в киоске газету. Фотография обаятельного и улыбчивого Подопригоры на первой полосе дополняла траурную статью, полную сожаления и горечи. На развороте талантливо и задушевно описывался земной путь Подопригоры, борьба банкира за становление украинской гривны, его пылкие устремления. Вадим с ледяным равнодушием пропустил всю эту белиберду. Заслуги финансиста перед отечеством и его выдающиеся личные качества мало интересовали киллера. Василь Подопригора никогда не был для него живым. Вадим познакомился с ним заочно, по предоставленным фотографиям. Потом держал его лицо в мыслях, расстреливая мишени на тренировочной площадке, потом — в короткий момент прохода от лифта к двери квартиры — видел его профиль и спину. И все это время он не думал о жертве как о живом человеке, как о целой галактике мыслей, желаний, привычек, страстей, улыбок. Он думал о клиенте как о механической утке в тире — вот она движется, и задача-максимум — заставить ее навсегда остановиться. Что он и сделал. Правда, обещанного вознаграждения не получил. Заказчики что-то переиграли между собой, и, вместо круглой суммы, перед Вадимом теперь возникла необходимость оперативно рвать когти из Киева и искать убежища на просторах России.

А вот пламенное выступление генерал-лейтенанта из Министерства внутренних дел Вадим прочел с явным удовольствием. Генерал обещал поймать убийц в самые кратчайшие сроки. Если бы каждое обещание подобного рода заносилось на тетрадную страничку, подумал Вадим, то страницами уже можно было оклеить сортир. Сам Вадим никогда никому ничего не обещал наверняка.

В его купе вошла девица очень средних лет, длинная и сутулая, как знак интеграла, и лишенная рельефа, как зубочистка. Вадим невольно вспомнил Лору с Крещатика. Он вытянулся на своей полке, раскрыл толстую книжку карманного формата — детективный роман, которыми завалены все лотки, — со вздохом еще раз оглядел попутчицу и углубился в чтение. Поезд мягко тронулся в путь.

Глава 5

Знакомые всегда считали Игоря Шведова любимцем судьбы, везунчиком. По его собственному мнению, каждую улыбку фортуны он отработал на двести десять процентов своим самозабвенным и ажиотажным трудом.

Шведов начал трудиться как ненормальный уже в шестнадцать лет. Дрессировал кирпичи на стройке, готовил цементное суфле, вкалывал по-черному. В армии счастливо избежал прелестей внеуставных отношений, так как оказался очень полезным человеком. Начальство стремительно улучшало свои жилищные условия и для этого использовало главным образом строительные таланты Игоря. Штукатурил, белил, монтировал, устанавливал, проектировал, организовывал, руководил бесплатной солдатской силой. Особенно удалась дача подворовывающего комбата — из красного кирпича, с колоннами, пальмовидными капителями, люнетами, пилястрами и окнами-бойницами. Короче, наворотил. Командир бился в экстазе, вознаградил двухдневным отпуском, но свое начальство возил для гулянок на другую дачу — попроще. Чтобы, не дай Бог, не отдали под трибунал за несоответствие уровня материального потребления скромным майорским доходам.

В тридцать шесть лет у Игоря была своя строительная компания «Триумвират» в родном городе Шлимовске.

Весной этого года Игорь, не чуждый таким хорошим мужским качествам, как амбициозность и честолюбие, рискнул выставить свою персону на суд горожан — 27 июня в Шлимовске планировались очередные выборы главы города. Шведову давно стали тесны рамки частной строительной компании. Хотелось административного простора и власти. И недавно избирком объявил о начале агитационной свистопляски. Нужно было показать себя перед избирателями во всей красе, и каждый неиспользованный в рекламных целях день прибавлял шансов соперникам. Но в вопросах агитации и пропаганды Игорь разбирался гораздо хуже, чем в марках цемента, и поэтому при мыслях о предвыборной суете не испытывал того щемящего волнения, которое охватывало его обычно, например, при сдаче роскошного «новорусского» дома.

В кабинет вошла секретарша Элла Михайловна. Каждый раз, когда во время какой-нибудь встречи с нужными мужиками Шведов вдавливал кнопку селектора и просил Эллу Михайловну принести кофе, участники переговоров рефлекторно поворачивали головы в сторону двери, чтобы оценить внешность юной оруженоски, ее мини, ноги, мордашку. И появлялась Элла Михайловна. Центнер весу, ярко выраженный полтинник, очки с уймой диоптрий. Какая там мини-юбочка! Увидеть Эллу Михайловну в мини — на это не решился бы самый оголтелый мазохист. А коварный Шведов каждый раз с удовольствием наблюдал за реакцией коллег. Элла Михайловна работала с ним уже девять лет, и он не променял бы ее на дюжину длинноногих, глазастых фавориток.

— Через двадцать минут перезвонит Мамалыгин из департамента строительства, первая линия, — предупредила секретарша.

— Скажите ему, что я на объекте.

— Билеты для магнитогорцев заказала и машину тоже, завтра в семь вечера их отвезут в аэропорт.

— Проследите, Элла Михайловна, чтобы они все-таки сели в самолет. А то они ребята резвые. Зальют шары, как в прошлый раз, и пропустят рейс.

— В Германию сегодня позвонить нельзя.

— Мне надо.

— Но в связи с установкой новых АТС произошло какое-то замыкание на международной линии. Факс, естественно, тоже не проходит.

— Печально. Немцы никогда не понимали наших проблем. И сейчас не поймут, почему я не высылаю им, как обещал, проект договора.

— Ну, что поделаешь. Поноют немножко и заткнутся. Мы — выгодные партнеры. В час дня у вас обед с тестем. Олеся звонила, напоминала.

— А я где был, когда звонила жена?

— Вы говорили по второй линии с Федосовым.

— Ясно.

— После обеда — телевизионная съемка. Зачем вам, Игорь Палыч, вся эта суета с выборами — не пойму. Вас и без мэрского звания в городе любят, ценят, уважают.

— Без комментариев.

— Телевизионная съемка. То есть после обеда вы на работе больше не появитесь. К сожалению. Хайбуллину поэтому назначила на завтра на десять утра. Раньше десяти он вял и маловразумителен.

— Он и после десяти что-то перестал мне нравиться.

— И о «круглом столе» на телевидении вы не забыли? Я тут подготовила для вас выборку — цифры, факты, как вы просили.

— Спасибо, я помню.

— Звонил Суздальцев, у него забастовала бригада отделочников. Оказывается, второй день демонстративно сидят, ничего не делают.

— Почему сообщил только сегодня?

— Надеялся повлиять на них. Сдача дома на Комсомольском проспекте под угрозой срыва. Осталось всего две недели.

— Здрасьте, приехали! Я вроде бы всем вовремя плачу зарплату.

— Да. Но они не могут, по их словам, больше переносить пиночетские замашки Суздальцева. Требуют его линчевать. А для себя — нежности и литературных выражений. Думаю, вы сами поговорите с ними завтра, потому что в бригаде одни женщины.

— Хорошо. Я с ними поговорю. Поговорить?

— Конечно, Игорь Палыч. На Суздальцева надо реагировать адекватно. Он, я думаю, и в пеленках матерился. Просто иначе не умеет разговаривать. А мужик в целом неплохой. Хороший.

— Вот вы, Элла Михайловна, езжайте и все это дамам-отделочницам объясните.

— Как оратор вы для них безмерно привлекательней меня.

— Да? А если им понравится такое неформальное общение? А если дамы с других объектов тоже захотят видеть меня в роли утешителя? Что тогда? Буду с утра до вечера мотаться по стройкам и лить сопли на мешки с алебастром? Нет уж. Я плачу этим нежным девицам-красавицам хорошую зарплату. И премии. И вовремя плачу, ни разу не задержал. А если они этого не ценят — могу уволить. Если сегодня же работы не возобновятся — увольняю всех до одной. А на Комсомольский перекину бригаду с Каслинской, и они быстро все доделают.

— Может, хотя бы вразумите Суздальцева?

— Суздальцев — специалист, каких поискать. А когда не матерится, у него и производительность снижается. Не хотят трудиться — скатертью дорога. Тоже мне пюре «Неженка». Надеюсь, вы точно передадите женщинам мои пожелания и сегодня вечером обрадуете меня сообщением, что вторую половину дня они самоотверженно трудились, невзирая на словесные выкрутасы Суздальцева.

— Хорошо. Только знайте, я с вами в этом вопросе не согласна.

— Буду знать.

— На сегодня все, Игорь Палыч. Факсы в Москву, Саратов и Южный Валомей отправила.

— Спасибо, Элла Михайловна. Я поехал домой. А вы, надеюсь, еще немного тут повоюете. До завтра!

— Всего хорошего.

Шведов еще раз бросил взгляд на свою замысловатую железнодорожную карту и встал из-за стола.

Олеся Шведова и Таня Птичкина дружили с первого класса школы. И все это время бушующее море материального неравенства пыталось утопить их в своей пучине.

Папа Олеси Шведовой (тогда еще Сувориной) был вторым секретарем обкома партии. Папа Тани Птичкиной (тогда тоже Птичкиной, потому что, выходя замуж, она решила сохранить свою милую фамилию) — инженером. Для Олеси получить на завтрак бутерброд с черной икрой было банальностью. Таня до семнадцати лет считала деликатесом шпроты — прежде чем они появились в повсеместной продаже. После восьмого класса Олесю перевели в другую, необычную для начала голодного девяносто первого года школу — с полированными партами, двумя иностранными языками, коврами и импортной видеотехникой. Олеся потащила за собой Таню, и для Таниной семьи это едва не обернулось финансовым крахом: целых два года инженер Птичкин выбивался из сил, оплачивая негласные взносы на охрану, паркет, сувениры, поездки. Жутким материальным потрясением стал выпускной бал — кроме чудовищной суммы, пожертвованной на дискотеку и праздничный обед, требовалось какое-то совершенно необыкновенное платье для юной выпускницы. Заказывали в ателье, потратив уйму семейных нервов на розыск и приобретение нужной ткани, фурнитуры, ниток с люрексом. За три дня до выпускного бала платье все еще не было готово. А Олесе ее фантастический бальный наряд доставили прямиком из Рима.

В восемнадцать лет Олеся встретилась на швейцарском горнолыжном курорте с земляком Игорем Шведовым и плавно перекочевала из заботливых папиных рук под покровительство мужа, строительного магната. Таня полюбила Алексея, охранника автомобильной фирмы, с небольшой и не совсем стабильной зарплатой. Олеся жила в двухуровневой пятикомнатной квартире с кухней в двадцать один метр. Таня — в однокомнатной «хрущевке». Они вместе закончили художественно-графическое отделение Магнитогорского пединститута, и сразу после окончания Таня устроилась на работу в картинную галерею. Олеся после получения диплома стажировалась в Лондоне, в Королевской академии искусств, и никуда не устроилась. Танин оклад составлял триста пятьдесят рублей. Олеся могла истратить четыреста на понравившегося ей игрушечного слона в магазине.

На свой двадцать второй день рождения Таня получила от мужа Алексея букет роз и тефлоновую сковородку. Олеся мягко намекнула Игорю, что хочет джип.

Было непонятно, каким образом им все еще удается оставаться подругами. Но Олеся и Таня на самом деле испытывали потребность в ежедневных встречах, советах и телефонной болтовне. В какой-то момент, в период подростковой неустойчивости, их дружбе едва не пришел конец. Но у Олеси умерла мама, и Таня, обнимая за плечи несчастную, мокрую от слез подружку, раз и навсегда уяснила: завидовать нельзя. У всех свои радости и свое горе. С того момента она в корне душила любой росток зависти, набрасывалась на него с саперной лопаткой и безжалостно выкорчевывала, напоминая себе, что и ее, Танина, жизнь, независимо от материальной несопоставимости с жизнью Олеси, полна счастья, веселья, любви.

Надо отдать должное Олесе: она искренне страдала, что единственная подруга не спит, в отличие от нее, на шелковых простынях. Нежная, романтичная, огражденная от реальной жизни усилиями отца и мужа, Олеся немного стыдилась своей буржуйской обеспеченности.

— Молодец, что пришла! — сказала она Тане, открывая дверь. — На улице жарко?

— Довольно жарко. Привет!

Несмотря на близость обеденного времени, Олеся все еще была одета в легкомысленный утренний халатик. На локте у нее висел шестимесячный карапуз рекламной наружности — упитанный, бело-розовый, с круглыми голубыми глазами и светлым пушком на голове. Тонкой, хрупкой Олесе было явно нелегко его держать.

— Сейчас я руки помою и возьму Валерку, — сказала Таня, бросая в угол свою сумку и направляясь в ванную.

— Хоть совсем забери! — крикнула вдогонку Олеся. — Уже достал маму. Достал, достал, достал! — повторила она, взяв ребенка под мышки и с трудом поднимая его вверх. Младенец радостно улыбался, демонстрируя два крошечных белых зуба — все, что у него было в наличии.

Они устроились на огромной кровати в спальне, подсунув Валерке погремушки.

— Сегодня у нас званый обед. Папа приедет и Игорь. Никитишна уже накрывает стол.

— О, я тогда ни к селу ни к городу приперлась! — заволновалась Таня.

— Почему? — удивилась Олеся. — Пообедаешь с нами. Никитишна наготовила! Слушай, я после родов ем и ем, ем и ем.

— С ребенком устаешь.

— Да я с ним не устаю.

— Когда же у меня такой будет? — мечтательно посмотрела на Валерку Таня, поймала его за ногу и подтянула к себе. Ребенок удивленно проехал на пузе полкровати и принялся увлеченно, с хрипотцой, хохотать в ответ на Танины заигрывания. — Какой хохотун. Лялька-хохотушка.

— Будет, не переживай, — компетентно заверила Олеся. — Вы когда с Алешей поженились? И двух лет не прошло. Успеете соорудить. У нас с Игорем тоже долго не было. Конечно! С его дикой занятостью и усталостью. Сексом занимаемся реже, чем ездим за границу. Еще придумал себе новую игрушку выборы. Здорово, правда? Папа — мэр, муж — кандидат в мэры. Не слишком ли много для меня одной?

— У нас с сексом все в порядке. Регулярно и напряженно. Я думаю, я все никак не залетаю, потому что… Ну, ты знаешь, чем я занималась четыре года.

— Да, наверное. Зря ты, Таня, конечно, этим занималась.

— Знаешь, Олеська, надо тебе было все-таки за Диму выходить. Игорь тебя старше на четырнадцать лет. Почти другое поколение. А Дима — всего на два года. Он бы и на высокие посты не замахивался, и тебе бы устроил круглосуточный сексодром.

Дима Павлов был влюблен в Олесю еще со школы. Но четыре года назад, ввязавшись в соревнование с Игорем Шведовым, он все же проиграл спринтерскую гонку, и сердце Олеси досталось противнику. Потому что при прочих равных условиях — симпатичной внешности, остроумии, разнообразных талантах, отличных математических способностях — Дима Павлов был двадцатилетним свежим дембелем, без кола и двора и средств к существованию, а Игорь Шведов — крутым бизнесменом.

— Про Диму мне и не говори, — отрезала Олеся.

— Потому что ты к нему все же неравнодушна.

— Неравнодушна только потому, что он феноменально предан мне, а это всегда льстит женщине. А так у меня прекрасный муж и очаровательный ребенок. О каком Диме мечтать?

— Тоже верно, — кивнула Таня, но все-таки вспомнила темные глаза Димы и задумалась. Когда-то и она мечтала об этом красавчике из десятого «Б» класса. А он всегда любил Олесю.

— О, приехали! — объявила Олеся, подхватывая ребенка, подскакивая к окну и выглядывая вниз. Под окнами дома остановилась новая белая «Волга» ее отца, мэра Шлимовска Валерия Александровича Суворина. Следом мягко подкатил скромный «опель» Игоря.

Мужчины вышли из машин и обменялись рукопожатиями. Потом одновременно посмотрели вверх. Олеся радостно помахала им Валеркиной ручкой, малыш поцеловался с оконным стеклом, оставив на нем мокрую кляксу.

Никитишна, шведовская домработница, повар, нянька, расстаралась. Она была совершенно без ума от импозантного Валерия Александровича, его рокочущего баса и вольных манер, и с самого утра самозабвенно копошилась на кухне, гремя томагавками и прочими орудиями убийства. Она даже доверила неприспособленной к труду Олесе покормить морковным пюре младенца, в результате чего добавила себе работы на будущее (безрукая мамаша спустила часть оранжевой морковки на диван и светлофиолетовый ковер).

В центре стола высилась цветочная композиция из белых и желтых роз. Малыш сидел на руках у деда и сосредоточенно цеплял пухлыми ручками все, что не успевали убрать, — сервизную тарелку, блестящий нож, салфетку.

— Здравствуй, Татьяна! — поприветствовал глава Шлимовска Таню. Она смущенно улыбнулась. С Игорем Шведовым она давно была на «ты», но мэра больше видела по телевизору, чем дома у подруги. — Как дела, как жизнь?

— Папа, как хорошо, что ты смог приехать на обед, — сказала Олеся.

— Все нормально, — ответила Таня.

— И молодец! Начнем, ребята? — предложил Суворин. В свои шестьдесят он был не совсем седым, очень энергичным, очень веселым. В городе его называли Господином Ого-го. — Никитишна, давай с нами, молодежью.

Никитишна сбросила на стол супницу, как ядерную бомбу, и замахала руками:

— Ой, да куда ж я!

— Давай с нами садись, я сказал!

— А подавать кто будет?

— Вон девчонки помогут.

Никитишна, подхохатывая от приятного смущения, все же легко, несмотря на солидный вес, упорхнула на кухню.

— Папа, давай я унесу Валерку на балкон. Ему спать пора.

— Сиди, я сам, — подскочил Игорь, опережая Олесю. — Иди сюда, толстяк! — сказал он, принимая теплого, полусонного детеныша из рук тестя.

Через пару минут Игорь вернулся:

— Уже дрыхнет. Мы как, по одной выпьем?

— По одной можно, — согласился мэр. — И не по одной тоже можно. Но не более. У меня еще работы до часу ночи, не меньше.

— Папа, ты так надрываешься! — укоризненно сказала Олеся. — А я вашу гадкую водку пить не хочу. Мы с Таней будем вино.

— Таня, за кого будешь голосовать, за меня или за Игоря? — спросил Суворин.

Татьяна замерла с полным ртом бульона, не зная, куда деваться самой и куда девать суп.

— За вас, Валерий Александрович, — наконец-то с трудом пробулькала она.

— Предательница, — улыбнулся Игорь.

— Я тоже за папу, — сказала Олеся. — Он прекрасно делает свое муниципальное дело, а ты, мой ангел, свое строительное.

— И ты предательница, — кивнул Шведов жене. — Я-то надеялся, что хотя бы младые избирательницы будут на моей стороне.

— А почему не на моей? — искренне удивился Суворин. — Я что, рожей не вышел? Я мужик ого-го!

Все засмеялись.

Через сорок минут с деликатесами Никитишны было покончено.

— Ну, накормила, мать, ну, мастерица! — говорил Суворин, приятельски хлопая кастрюльную труженицу по спине. Никитишна нежно наливалась краской, словно юная барышня. — Сейчас бы завалиться на диванчик! Помечтать. Посопеть в две дырки. Правда, девчата? Но надо, надо, надо трудиться. Мужик должен все время трудиться. Зарабатывать себе уважение и почет. — Мэр, натренированный выступать перед большой аудиторией, не мог удержаться от привычного назидательного тона и в кругу семьи. — Я, Олеся, почему не задумываясь отдал тебя за Игоря? Потому что я знаю, этот парень — трудяга. С ним ты не пропадешь. А ты, милая, полежи, отдохни. У тебя какие-то пятна над глазами.

— Папа, это же тени! — объяснила Олеся.

— Я и говорю, тени. Надо побольше отдыхать. Ты еще не восстановилась после родов, зайка. Никитишна! Чтобы Леся с ребенком не надрывалась!

Никитишна, которая была в три раза старше Олеси и пахала раз в двадцать больше, озабоченно закивала.

Олеся и внук, названный в его честь, являлись для Суворина бесценным сокровищем, единственным, что у него было на земле, кроме любимой работы и нескольких друзей.

Напоследок он прошел на балкон — угловой, квадратный, с бордюром из зелени и цветов по периметру — и посмотрел на спящего ребенка.

После обеда Таня снова сделала попытку исчезнуть, но Олеся ее остановила:

— Ты что, не хочешь посмотреть на Нику Сереброву? Она сейчас приедет!

— Ника Сереброва? К вам? — удивилась Татьяна.

— К нам! Передачу снимать про Игоря. Со всеми кандидатами делают такое милое семейное кино типа «Героя дня без галстука», смотришь по НТВ?

— Да.

— Вот. Сейчас она приедет. Наверное, с оператором, со всякой техникой. Снимать нечто подобное для местного телевидения. Оставайся, посмотришь.

Звучало заманчиво. Тане очень хотелось живьем увидеть местную телезвезду, журналистку государственного телеканала красотку Нику Сереброву. Она осталась.

— Получается, весь день у тебя просижу.

— Танюша-хрюша, ты же в отпуске, — напомнила Олеся. — Если честно, я надеялась тебя поэксплуатировать. Из-за этих съемок Валерка останется без его обычной прогулки.

— Так я с удовольствием! — обрадовалась Таня.

— Хотя бы во дворе покатаешь часок? Или два. Пока не надоест.

— Конечно, — закивала подруга. Тане нравилось гулять с Валеркой, так как прохожие часто восхищались карапузом, а ее принимали за маму.

Глава 6

Чувство меры, тактичность, отличная дикция и нормальное владение русским языком выделяли Нику Сереброву из вязкой серой массы телеведущих, которые в великом множестве обитали на бесчисленных каналах шлимовского ТВ. Она не лезла без надобности грудью в кадр, не обрывала собеседников на полуслове, чтобы продемонстрировать свою эрудицию, не занималась самолюбованием — то есть подавала себя зрителям в удобоваримых дозах, не вызывая раздражения, как другие местные мастера экрана. К тому же была просто красивой женщиной. Служба социологических опросов Фелька, бесперебойно снабжавшая город рейтингами всего, что шевелится и умеет разговаривать, ставила программы Ники Серебровой на первые места в ряду телевизионных шедевров шлимовских журналистов.

Когда она появилась на пороге квартиры, сопровождаемая ассистенткой и видеооператором, Олеся, Таня и Никитишна выстроились в ряд в холле встретить популярную гостью. Игорь тоже нацепил одну из своих самых лучезарных улыбок и поцеловал Никину ручку.

— А мы все ваши передачи смотрим, особенно «Час мэра», — сразу сообщила Олеся. — Пожалуйста, проходите. Будете что-нибудь? На улице такое пекло.

— Спасибо, — кивнула Ника. — Вы Олеся.

— Да. Это моя подруга Таня.

— А где ваш малыш? Надеюсь, он собирается сниматься?

— Я думаю, он собирается поспать еще минут двадцать, а потом устроить хорошенький скандал.

— Чудесно. Если вы не возражаете, мы бы посмотрели квартиру, чтобы выбрать место съемки.

— Конечно, конечно! — подскочил Игорь. — Идемте! Визитеры и хозяин дома отправились в путь.

— Шикарная? — тихо спросила Татьяна Олесю. — Шикарная. Как Эмпайр-Стейт-Билдинг.

— Как Лиз Тэйлор в «Клеопатре».

— Как джип «шевроле».

— Как прыжок гепарда.

— Как три килограмма икры.

— Как голос Доминго.

— Как метафора Рансэцу.

— Как «Аппассионата».

— Как норковое манто.

— Как… как… ресницы Киркорова!

— Фи, Олеська, ты проиграла. Ресницы Киркорова! Скажешь тоже.

— Ладно, сдаюсь.

— А на экране всех этих морщинок у нее не видно, правда?

— Угу. Ей сорок один.

— Да ты что! — ужаснулась Таня.

— Угу. По телевизору выглядит на тридцать три, мне кажется.

— Интересно, какими мы с тобой будем в сорок? Полуразрушенными инвалидками.

— Думаю, нам никогда не будет сорок. Всегда будет двадцать два.

— Ну-ну, надейся.

— Приятная и милая. Не наглая, как другие ведущие. Какую комнату выберет?

— У вас везде красиво. Да они, наверное, по всем комнатам пробегутся с видеокамерой.

— Игорь мне сказал, не надо бить избирателя по голове своим благосостоянием. Чтобы не нервировать.

— А тебя будут снимать?

— Конечно. Если Валерку будут, значит, и меня тоже. В качестве фона. Как же без жены?

— Да, здорово.

Появилась ассистентка Оля, примерно того же возраста, что и девочки.

— Мы маленького посмотрели, — сказала она, взмахивая руками, — такой котенок! Спит, соска набок, как сигарета. Ковбой. Олеся, а можно пройти в туалет? Нахлесталась пепси-колы, такая жара, теперь мучаюсь.

— Конечно, вон там. А что у вас в телестудии, парикмахер, визажист, да? Нике укладку кто-то делает? Выглядит обалденно. А костюмы? У нее всегда такие костюмчики классные, — спросила Олеся.

— Парикмахер у нас так себе. А стилиста вообще нет. Костюмы — да, их поставляет в рекламных целях салон «Паллада», знаете? Девчонки, ну я в туалет нырну, ладно?

Оля исчезла из поля зрения. С балкона раздался сердитый рев. Олеся вскинулась, как дрессированная львица на манеже, и помчалась успокаивать ребенка.

Деньги на съемку рекламно-ознакомительных передач с кандидатами на пост мэра выделил избирком. Игорь Шведов был последним участником цикла. Остальные претенденты уже показали себя в полной красе, мягко направляемые деликатными вопросами Ники, рассказали в неформальной обстановке о своем житье-бытье, поведали об увлечениях и хобби, продемонстрировали жен и собак. Яростную агитацию и заунывное перечисление пунктов своих предвыборных программ квазимэры оставили за кадром, а в кадре проявили себя в качестве задушевных собеседников, примерных мужей и отцов, отличных рыболовов, спортсменов и прочее. Даже свирепый полковник Кукишев, иначе как Кукишем в городе и не называемый, предводитель местного отделения «Союза русских патриотов», политический экстремист, ярый сионист и — одновременно — избирательный русофоб, короче, мизантроп и матершинник, и тот вел себя пристойно. Вывез съемочную группу на дачу, где виртуозно жарил цыплят на вертеле, и, лишенный военного мундира и пены у рта, был вполне мил и вежлив.

А что тогда говорить про молодого, умного, энергичного, в общем сверхположительного Игоря Шведова? Передача с ним могла стать украшением цикла.

Жена Игоря Олеся поразила Нику своей юностью. К готовой коллекции кандидатских жен Ника ожидала добавить полновесную даму лет двадцати пяти-тридцати, а напоролась на взъерошенного воробья с огромными глазами и большим ртом. Тонкая, стройная, с короткой растрепанной стрижкой Олеся выглядела лет на шестнадцать-семнадцать и заставила Нику мысленно ужаснуться своему возрасту. Она смотрела на шведовскую девочку-жену и чувствовала, как за спиной выстроились в ряд все ее годы и укоризненно буравят взглядом позвоночник. «Женщина всегда виновата в том, что не родилась лет на десять позже, — уныло подумала Ника. — В следующем году будет сорок два. От этого никуда не деться. Это так же необратимо, как последняя стадия туберкулеза».

Съемки прошли на редкость непринужденно и весело. Шведов не уставал острить и подбрасывал комплименты, глупышка Олеся смотрела на телевизионную знаменитость восторженно и затаив дыхание, не подозревая, что Ника сама втайне завидует ей. Закономерным был бы в таком случае звонок видеооператора Сергея Будника с паническим сообщением, что их пленку испортили в монтажной. Такое иногда случается. Но обошлось. По мнению Ники Серебровой, интервью с кандидатом Игорем Шведовым оказалось самым удачным и интересным.

Глава 7

— Что, сокол залетный, проблемы у тебя?

Платон держал на вилке крупную маслину, черную, как нефть, и через стол смотрел на Вадима. Стол, сервированный на веранде роскошного кирпичного дворца, потрясал великолепием средневековых оргий. Груды жареного мяса, развороченные безжалостным ножом пироги с вывалившейся сочной начинкой, туманно-серый язык под заливной бульонной гладью, капустный салат с рубиновыми каплями ледяной клюквы, помидоры, словно красные бильярдные шары, глянцевые синие сливы… С веранды открывался чудесный вид на уединенное лесное озеро, тихое и неподвижное в данный момент. Вадим развалился в плетеном кресле и, не притрагиваясь к еде, смотрел на Платона с затаенным интересом. Тот непрерывно подкладывал себе с многочисленных блюд куски пищи, подливал водки из графинчика, беззастенчиво хрустел кольцами едкого лука. «Когда ж ты нажрешься?» — думал Вадим.

— А какие у меня проблемы? Никаких.

— А что ж тогда в родной Шлимовск пожаловал? Не иначе как отсидеться.

— Ну, возможно. Просто отдохнуть. И ностальгия, понимаешь.

— Ностальгия, — усмехнулся Платон. Тыкнул, кхек-нул и потянулся за очередным лангетом.

— Как вообще дела в Шлимовске? — поинтересовался Вадим.

— Дела нормально. Вот, в выборах мэра буду участвовать. В роли тайной пружины, хе-хе. Кстати, не хочешь потрудиться? Пока будешь утолять тоску по малой родине?

— И что надо сделать?

— Да ерунду. И заплатят хорошо. Нужно кое-кому нервишки помотать.

— Каким образом?

— Украсть бабу с дитем.

— Это не мой профиль.

— А мой, что ли? Дадут десять тысяч. Купаться будешь в зелени, насмешливо улыбнулся Платон.

— В десяти тысячах не больно-то искупаешься. И что, только украсть?

— Смеешься. Конечно, не только. Но сначала недельки две подержать взаперти. Как раз для тебя, ты же в бегах. Вот и посидишь в подполье. Покараулишь.

— Нет, не хочу.

— А я хочу? Надо услугу оказать полезным людям. Женщина с ребенком отличный инструмент воздействия.

— Говорю, не мой профиль.

— Конечно, тебе банкиров подавай. Ладно, Вадим, не выпендривайся.

Вадим задумался. С Платоном ему ссориться не хотелось — слишком влиятельная личность. Провести две недели в обществе нервной мамаши с ребенком — хотелось еще меньше.

— Соглашайся, — подтолкнул мячик для гольфа Платон. Мячик медленно преодолел несколько метров нерешительности Вадима и упал в заготовленную лунку, поставив точку в его размышлениях. Десять тысяч долларов за несерьезную работу плюс две недели уединения, которое ему сейчас очень кстати, плюс расположение Платона — наверное, придется согласиться.

— Вот и славно, — понял Платон. — Я знал, что ты не откажешь. Зачем нам ссориться, правда, Вадик?

— Машину даешь?

— Все дам. И ключи от квартиры. Там все приготовлено. Жратва, хаггисы-маггисы.

— Какие хаггисы? — не понял Вадим.

— Ну, памперсы.

— Ребенок что, маленький? — Угу.

— Час от часу не легче.

— Тебе-то какая разница?

— Что за баба?

— Да девчонка. Соплей перешибешь. Каждый день после обеда гуляет со своим детенышем в городском парке. Маршрут один и тот же. Выбирает, где поменьше людей. Знаешь, дубовая аллея параллельно берегу водохранилища, начинается у кафе «Чио-Чио-сан»? Вот там — она курсирует битых три часа ежедневно. Там ее и возьмешь.

— Когда?

— Да хотя бы послезавтра. А завтра езжай в парк, посмотри на нее.

— А фотографию?

— Да зачем тут фотография? Нет у меня. Девчонка тощая, симпатичная, короткие светло-русые волосы, голубые глаза. Очень симпатичная, тебе понравится, хе-хе. Коляска ярко-синяя с желтыми мишками и автомобилями.

— Мишки, автомобили, — хмыкнул Вадим. — Тоже мне ориентировка.

Платон приподнялся в кресле, оглядел сверху на четверть опустошенный стол и нацелился вилкой на жареный шампиньон.

Вадим вздохнул, пододвинул к себе тарелку и в расстроенных чувствах тоже принялся за еду.

Маша покупала авиабилет в прохладных кассах. Ей предложили на выбор три авиакомпании, и Маша вспомнила, как лет восемь — десять назад, когда она летала к бабушке в Омск, каждая покупка билета на самолет превращалась в битву при Дарданеллах. Надо было прийти до открытия авиаагентства, вломиться с возбужденной толпой внутрь, занять очередь, желательно в несколько окошечек, и с нетерпением ждать ответа царственно-неприступной дамы за перегородкой.

Времена изменились. У девушки-кассирши вид был очень привлекательный и заинтересованный, она прямо-таки сгорала от тайного желания продать Маше как можно больше авиабилетов во все точки земного шара. Она терпеливо ждала, когда Маша на что-нибудь решится.

— Рекомендую «Трансаэро», — прозвучал за Машиной спиной приятный мужской баритон. Маша обернулась и смахнула бюстом рекламные буклеты с кассовой стойки. Разноцветные листочки вспорхнули и ссыпались на пол. Прекрасная командированная, живописная, как норвежский фьорд, но отнюдь не такая холодная, в короткой юбке и лайкровой мини-кофточке, нагнулась за бумажками и сразу вызвала небольшое столпотворение из потрясенных этим зрелищем лиц. Элегантный незнакомец явно оценил разрушительные способности Маши.

— Рекомендую «Трансаэро», — повторил он, улыбаясь. — Вы всегда такая опасная?

— Только в критические дни, — скромно сказала Маша.

— Знаете, фантастическое совпадение. Я тоже лечу в Шлимовск.

— Правда? — удивилась Маша.

— И тоже во вторник.

— Я балдею, — призналась Маша. — Как это сильно! И, учитывая, что вы практически выступили в роли рекламного агента компании «Трансаэро», возможно, мы полетим в одном самолете?

— Возможно. На всякий случай сообщу, что меня зовут Леонид. А вас?

— Мария.

Маша забрала свой билет и одарила коммуникабельного Леонида ослепительной улыбкой, которая, впрочем, моментально погасла, едва она повернулась к новому знакомому спиной.

«Как вас всегда много, — думала она, направляясь домой. — На улицах, в кассах, в подъездах, в автобусах, на пляжах. Почему все хотят со мной познакомиться?»

Маша по долгу службы, как профессиональный журналист, была, конечно, максимально открыта для контактов. Но предпочитала, чтобы инициатива исходила от нее.

— Ника Львовна, я принесла вам подноготную. Ассистентка Ольга Щеткина, премиленькая Барби с пышной гривой обесцвеченных волос и капризными губками, заглянула в кабинет, где Ника и оператор Сергей Будник обсуждали детали съемки в квартире Шведова, и положила на стол бумаги.

— И что там интересного, Оленька?

— Так. Появились новые сведения. Хотя они, конечно, давно известны, я думаю. Шведов получил три кредита из внебюджетных фондов — мэр Суворин помог зятю. Можно спросить, как он их использовал. Кукиш, то есть полковник Кукишев, на прошлой неделе ездил в Москву, учинил со своей свитой погром на каком-то митинге и загремел в каталажку. Какой позор! И этот человек баллотируется в мэры! Дальше. Домик Ивана Елесенко в укромном местечке городского парка по визуальной оценке эксперта стоит не менее семидесяти ста тысяч долларов. А если оценивать не визуально? Так, дальше. Служба социологических опросов Фелька, так… Нет, а, вот. У Николая Самарского судимость.

— У него судимость? — воскликнула Ника. — Как? Я не знала!

— Да, Ника Львовна, судимость. Кандидат-то с душком.

— Оля, что за выражения! — почему-то рассердилась Ника.

— На заре молодости отсидел четыре года за махинации с валютой.

— А… Ну, сейчас на каждом углу обменные пункты занимаются тем же, за что он пострадал.

— Но тогда, Ника Львовна, в те далекие времена, сделки с валютой были незаконны. И Самарский прекрасно это знал.

— Ладно. Думаю, не обязательно зацикливаться на этом печальном факте.

— Вам виднее, Ника Львовна. А, чуть не забыла. Фельк-то, несмотря на наши просьбы, смылся все-таки в Москву, и, если он послезавтра не вернется, «круглый стол» с претендентами горит синим пламенем. Что, будем записывать без Фелька?

— Нет. Я думаю, он успеет.

— Уже два раза откладывали. Как трудно собрать их всех вместе, да? Все для них, студия, декорации, прайм-тайм, и все коту под хвост.

— Прайм-тайм, Оленька, на центральном телевидении. А у нас — просто «хорошее время».

— Ну хорошее время.

— Ника Львовна, я пойду? — спросил оператор Сергей, поднимаясь со стула. — Кстати, я ведь починил ваш магнитофон, — вспомнил он. — Вечером завезу?

— О, спасибо тебе, Сережа!

Ника три раза подряд чинила по гарантии свой видеомагнитофон, и все три раза неисправность вновь проявлялась через день после возвращения из сервис-центра. В сервис-центре на Нику смотрели невинными, честными глазами.

— Тогда я на сегодня свободен?

— Да, иди. Огромное спасибо!

Сергей посмотрел, удобно ли лежит в сейфе его драгоценная профессиональная видеокамера, аккуратно закрыл дверцу. Проходя мимо Ольги, он незаметно шлепнул ее чуть ниже поясницы. Хорошенькая блондинка отреагировала бурно. Она развернулась и врезала Сергею по спине журналом учета видеокассет.

— Оля! — возмутилась Ника. — Ты оставишь меня без оператора!

— А вы видели, как он со мной обращается? Я что, какая-нибудь девка? обиженно спросила Оля.

— У, злючка! — сказал Сергей и скрылся за дверью.

— Он явно к тебе неравнодушен, Оля!

— Ах, Ника Львовна, а вот если бы вы позволяли всем, кто к вам неравнодушен, щипать вас за… За интересные места. Что бы с вами было?

— Действительно, — согласилась Ника. — Ты права. Но все же не будь такой реактивной.

— Ладно… Ника Львовна, а я вас вчера видела! — Да?

— С таким мужчиной!

— С каким? — явно обеспокоилась Ника. — Что, Ольга? Откуда такой игривый тон?

— С шикарным мужчиной, — продолжала интриговать барбиобразная девица, наблюдая за волнением руководительницы.

— Ах, ну ты ведь знаешь, по долгу службы с кем только не приходится встречаться!

— Нет, Ника Львовна, у вас был совсем нерабочий вид. Вы знаете, знаете, о ком я говорю!

Шлимовская звезда экрана перебирала бумаги на столе чуть более нервно, чем следовало бы — подковырки Оленьки были вполне безобидны. Но Ника откровенно психовала.

— И о ком ты говоришь? — напряженно посмотрела она на ассистентку.

— Да о господине Герасимове же! Ах, какой мужчина, Ника Львовна. А молоденьких он не любит?

Ника свободно вздохнула и расслабилась в кресле. Герасимов! Директор хлебокомбината и участник одной из следующих передач. Ника была настолько рада, что истинный герой ее дум, хранитель ее сердца, ее таинственный возлюбленный счастливо избежал нескромного взора вездесущей Оленьки, что она не отреагировала на умышленную или неумышленную бестактность подчиненной.

— Могу тебя ему представить. Раз ты такого высокого мнения о его неотразимости. Когда приедет в студию для записи передачи.

— Ну что вы, Ника Львовна, на меня, какую-то ассистентку, он и не посмотрит, — уничижительно сказала Оля, пытаясь сгладить неловкость своей предыдущей фразы. — Только вы их всех и интересуете. Мужчин.

«Мужчин», — повторила про себя Ника. Множественное число. А ей хотелось бы интересовать всего лишь одного-единственного мужчину.

Платон пожаловал с барского плеча простенькую «ауди». Вадим заехал на квартиру, убедился, что она и в самом деле завалена молочной смесью и «хаггисами-маггисами», потом проскочил в городской парк и пятнадцать минут издалека наблюдал за девичьей фигуркой, двигавшей взад-вперед синюю коляску…

…Ряды колясок в «Детском мире» казались нескончаемыми. Вадим высматривал ту, что была у его новой жертвы.

— Вам помочь? Хотите выбрать? — подпрыгнула к Вадиму маленькая шустрая девица.

— Хочу.

— Зимнюю, летнюю, универсальную? Колясок у нас море! Всех стран и континентов. Итальянские, польские, из Эмиратов, китайские. Китайскую не советую. Такая мерзость. Но самая дешевая. У вас кто? Мальчик или девочка? Какой возраст? Уже умеет сидеть? — тараторила девушка, забегая перед Вадимом и заглядывая ему в глаза. — Мальчик или девочка? — настойчиво твердила продавщица.

— Не знаю, — отмахнулся Вадим. — Какая разница.

— А… Еще не родился! — поняла девушка. — Ждете! А ультразвук? Что же, не видно? Ой, да вы самую дорогую выбрали! Я сейчас вам ее покажу.

Девушка с энтузиазмом набросилась на выбранную Вадимом коляску практически даже и одного цвета с той, увиденной в городском парке, только не с желтыми мишками и автомобилями, а с цветами и куклами.

— Вот, смотрите. Высокая, но не тяжелая. Колеса большие. Амортизация, видите, как плавно качается? Ручка перекидывается, можно сюда, а можно сюда. Защелка. Так, да? Корзина съемная, с ремнями для страховки, дите будете пристегивать, чтобы не выпало. Ну, это когда сидеть научится. Тут кармашек для бутылочки. Если корзину снять, там еще сиденье со спинкой получается. А можно вообще сложить — и в багажник. Себе бы купила, такая прелесть!

— Вы вряд ли поместитесь, — невежливо заметил Вадим. Он взял корзину за тряпичные ручки и рывком дернул. Немного не рассчитал силу — потому что едва не снес своей корзиной коляски, стоявшие у него за спиной.

Продавщица остолбенела.

— Да что же вы так дергаете?! — возмутилась она. — А если поломаете? Я платить буду три тысячи? Выбрали хотя бы китайскую за семьсот пятьдесят.

Вадим молча поставил корзину на место.

— Спасибо. Я, наверное, куплю. Позже. Сначала посмотрю в других магазинах.

— А дешевле не найдете! Эти, итальянские, везде столько стоят. А вот польская, в два раза дешевле. Будете смотреть?

— Нет, спасибо.

Вадим направился к выходу.

Продавщица вернулась к прилавку.

— Ты видела? Как он с коляской под потолком летал? — спросила она у другой девушки. — Ненормальный!

— А все папаши такие, — ответила подруга. — У них совсем башню срывает в преддверии родов.

Глава 8

Надо сказать, что за дело подобного рода — похищение женщины с ребенком — Вадим брался впервые. Однако его рука на руле «ауди» лежала спокойно и твердо, а сердце в груди (если оно там вообще было) билось в привычном ритме.

Вадим насвистывал беспечную мелодию, ловко маневрировал, обгоняя другие машины, и думал вовсе не о предстоящей операции, а о том, как изменился родной Шлимовск. «Ну не Урал, а Европа, вот дела», — думал он, оглядывая новые красивые здания и фешенебельные магазинчики, возникшие на знакомых улицах за его долгое отсутствие, хотя никогда не был в Европе и не представлял, как она выглядит.

Девчонка, на светофоре продефилировавшая в сантиметре от капота «ауди», вернула его мысли наконец-то к цели данной поездки. Платон сказал, что девица симпатичная. Короткие светло-русые волосы и голубые глаза. Лица он вчера в парке не разглядел, но то, что фигура у нее отличная, и совсем не тощая, а в самый раз, убедился. И даже имеется некоторая заявка на приличный бюст… Посмотрим.

Вадим сбросил скорость. Там, где он собирался нырнуть в лесную чащу огромного городского парка, красовался новенький знак — «кирпич». Вадим развернул машину и на второй передаче неспешно поколесил вдоль кромки леса, высматривая, куда сворачивают коллеги-автомобилисты и нет ли поблизости засады настырных гаишников.

Олеся догадывалась, что так, как она, живут немногие, но она настолько привыкла к окружавшей ее роскоши и любви, что не представляла для себя иной жизни.

Она лежала на покрывале из стеганого шелка, прохладном и приятном, спускавшемся с кровати прямо на янтарно-желтый паркет, читала развлекательный журнал и болтала в воздухе голыми ногами.

Заботливая Никитишна притаранила неподъемное блюдо с фруктами. Она только что скормила бутылочку молочной смеси толстому Валерке и теперь беспокоилась о витаминном балансе в организме его праздной матери.

— Лесенька, поешь винограду, — сказала Никитишна.

— Мой толстячок все съел?

— Двести молока и сорок грамм пюре.

— Какой молодец!

— Сейчас играет.

— Пусть полежит. А я соберусь и поеду на прогулку. — Олеся взяла с блюда оранжевый с красными пятнышками абрикос.

— Ах, Олеся, как мне не нравятся эти твои поездки на машине с ребенком!

— А что такого? — удивилась Олеся. — Я ведь каждый день езжу. И Игорь не против.

— Опасно!

— Ничего опасного! Я прекрасно вожу. Ну а где здесь гулять, Никитишна, где? Тут столько народу! А в парке — тишина, птицы, дубы, сосны. Знаешь, как чудесно!

— Ну, не знаю, не знаю, — проворчала Никитишна недовольно.

Телефонная трубка запищала на кровати где-то под Олесей. — Да?

— Олеська, привет. Это Дима.

Влюбленный Дима иногда позванивал, нагло игнорируя Олесин статус замужней дамы. Олеся не возражала, так как после свадьбы автоматически лишилась всех своих горячих поклонников ввиду бесперспективности дальнейшего ухаживания. Одного лишь Диму не смутил факт сдачи Москвы Наполеону, он только немного сбавил обороты и отступил на заготовленные позиции, но никогда не терял окончательно надежды отбить Олесю у счастливчика Шведова. И зачем ему нужен был этот хрупкий оранжерейный цветок, красивый, но бесполезный?

— Дима, привет! Давно не звонил, — чавкнула в трубку Олеся. Она покончила с абрикосом и взялась за грушу. — Как твои компьютеры?

Дима Павлов работал программистом в банке «Шлимовский», преподавал в университете, вел бесплатные компьютерные курсы в обществе «Город детям-инвалидам», а также кидал под потолок черные гири, зимой по утрам скакал, словно лось, по сугробам, практически голышом, и обладал беспредельным упрямством.

— Пойдем в кино.

— Боже мой, Дима, какое кино! — засмеялась Олеся. Она перевернулась с живота на спину и стала делать в воздухе «велосипед» ногами.

— Пойдем в кино. Как в школе ходили.

— Это было сто лет назад.

— Хорошо. Пойдем к кому-нибудь на свадьбу. Чуть больше года назад, поссорившись накануне по какому-то незначительному поводу с мужем, Олеся пошла на свадьбу к Татьяне с Димой. Той счастливой гулянки Дима забыть не мог и грезил о новой вылазке.

— Я же просила, никогда, никогда не напоминать мне про свадьбу! возмутилась Олеся.

— Тогда скажи, как поживает Валерка.

— Валерка? Хорошо. Ест морковку, картошку, цветную капусту, кабачок. Уже немного сидит, только заваливается куда-то вбок.

— Я приду посмотреть, куда он заваливается, — быстро сориентировался Дима.

— Жаждешь встретиться с Игорем? Он не будет в восторге.

— Я тоже. Давай забьем стрелку в нейтральных водах.

— Не склоняй меня к адюльтеру. Я верная жена.

— Да ради Бога! Просто я соскучился по тебе и твоему смешному ребенку.

Олесе было очень приятно, что Дима соскучился и по Валерке тоже. Она считала своего ребенка совершенно особенным, уникальным, самым умным, красивым, восхитительным. И все вокруг должны были разделять ее чувства. В общем, заурядная мамаша.

— Ну, последний месяц, когда хорошая погода, я гуляю с коляской вдоль водохранилища. Знаешь, там такая чудесная дубовая аллея? Начинается у кафе «Чио-сан»?

— «Чио-Чио-сан»?

— Да.

— Знаю. И можно тебя там подкараулить?

— Можно, — милостиво разрешила Олеся. Она никогда и в мыслях не помышляла изменить Игорю, просто ей не хватало восторженного поклонения и развлечений.

— Кстати, у нас поменяли номер. Установили новую АТС. Запомни. Нет, лучше запиши. С твоей дырявой памятью. 41-90-55.

— Значит, у нас тоже скоро поменяют! Подожди. — Олеся пошарила глазами по комнате в поисках, на чем бы записать номер. Авторучка валялась на тумбочке. — Как?

— 41-90-55.

Олеся нацарапала номер на сине-белом пакете. Его ей вчера дали в магазине, где она покупала растворимую кашу «Нестле». На пакете были нарисованы три синих медвежонка — они сидели вокруг стола с ложками. И подпись: «Где каши, там и наши».

— Ну ладно, Димуся, кажется, Игорь пришел. И мне надо собираться на прогулку!

— Спасибо, что сказала «Димуся». Я еще тебе… Окончание фразы Олеся не услышала, так как в трубке что-то щелкнуло и она замолчала.

Пока Олеся натягивала крошечные эластичные шорты ярко-синего цвета и белый полупрозрачный топ, красила губы и ресницы, придавала своей прическе очаровательную взлохмаченность, Никитишна успела накормить великолепным обедом Игоря, устранить последствия маленькой неприятности, приключившейся с Валеркой, то есть вымыть его под краном, собрать сумку с бутылочками, памперсами, влажными салфетками, одеть ребенка, убрать посуду за Игорем, ответить на звонок из детской поликлиники, снести вниз коляску и утрамбовать ее в багажник Олесиного джипа, потом вынести Валерку и устроить его в корзине на заднем сиденье…

— Олеся, ты не чересчур оголилась? — спросил Игорь, поймав жену на выходе из квартиры и целуя ее в макушку.

— Ой, ты прическу испортишь! А что? Ведь лето!

— Ну, не знаю, не знаю, — консервативно пробурчал Игорь. — Как-то все-таки… Тебе, конечно, здорово, но… Ну ладно. Кстати, телефон-то отключили! В подъезде висит на стене юноша в спецовке и утверждает, что ближайшие два дня телефон работать не будет. А потом нам дадут новый номер. — Игорь попытался еще раз поцеловать жену.

— Что за фокусы? Ой, Игореша, дай мне «сотку», — жалобно попросила Олеся.

— Зачем она тебе?

— Ну дай пофорсить! Ну пожалуйста! Представь, я еду на джипе и говорю по сотовому! Здорово!

— Еще чего не хватало! У тебя сзади ребенок, а ты собралась трепаться по телефону! Чтобы смотрела только на дорогу и никуда больше, поняла!

— Поняла-поняла, — торопливо кивнула Олеся. — Не буду. Но все равно дай. Пожалуйста! Представь, мне три часа коляску возить. А так я кому-нибудь позвоню. Вообще, мог бы давно мне подарить сотовый.

— Ладно, подарю, — махнул рукой Игорь. — На. — Он достал из кармана свой телефон и отдал жене. — Веревки из меня вьешь.

— Спасибо, мой зайченыш!

Олеся схватила «сотку», чмокнула недовольного мужа в подбородок (выше не достала) и побежала вниз по лестнице.

Вчера Таня Птичкина проводила в командировку мужа Алешу, он отправился с фурами, нагруженными резиной, в Белоруссию, и теперь, как минимум, на пару недель Татьяна была обеспечена поводом для волнений, ночных страхов, переживаний за любимого. Особенно ее беспокоил пистолет, который пригрелся под мышкой у Алексея. Таня все время думала, что случится, если мужу придется им воспользоваться. Даже если и для защиты — кто будет разбираться? Он кого-нибудь убьет, его посадят лет на восемь. Или на пятнадцать? Жуть.

Все утро Таня играла на пианино «Ноктюрн» Глинки. Тональность фа минор очень соответствовала грустному настроению. Потом она закончила реферат по творчеству Леонкавалло, потом помыла плиту и кафель на кухне, потом съела два яблока и в конце концов поняла: отпуск в летнем городе — это что-то невыносимое. Надо уезжать на море. В Турцию или Италию. К теплому белому песку. К пальмам и кипарисам. К манго и авокадо. К пляжному волейболу.

Но при ее крошечной зарплате лучше забыть о существовании моря. Лучше вообще забыть о жизни. Да. Нo ведь есть совсем неплохое шлимовское водохранилище! Таня нырнула в шкаф и через полчаса углубленного поиска изъяла из кучи барахла красный купальник, примерила его и очень себе понравилась. Потом она вспомнила, что в городском парке ее ждет встреча с Олесей, и барометр ее настроения из положения «облачность» плавно перекочевал к отметке «ясно, солнечно».

Олеся уже была на боевом посту. Валерка сладко дрых в коляске.

— Однако смелый у тебя вид, — сказала Таня, оглядывая подругу.

— Странно, — удивилась Олеся. — Игорь тоже возмущался. А что?

— А ничего. В автобусе я бы в таких шортах и майке не рискнула появиться.

— Я ведь на машине.

— Только это тебя и спасло.

— И к тому же лето. Тебе не нравится? Я выгляжу смешно? — расстроилась Олеся.

— Ты выглядишь убойно.

— Убойно, как короткое замыкание?

— Или удар Тайсона.

— Или атомный реактор.

— Как приступ стенокардии.

— Или как… как… Сдаюсь. Так жарко, что ничего не приходит на ум. Я удивляюсь, до конца мая был жуткий холод, словно лето и не собиралось начинаться в этом году, а теперь…

— Давай закроемся в джипе и включим кондиционер.

— А коляску? Я должна выгуливать ребенка.

— Заботливая мамочка. Слушай, я хотела спросить, а Игорь Валерке памперсы меняет?

— Ну, как тебе сказать. Заставить, конечно, можно.

— Не рвется, да?

— Да. В принципе все делает Никитишна. Но Игорь, конечно… Сейчас уже ничего, на руки берет, укачивает. А то после роддома все морщился.

— Морщился?

— Да. Когда Валерка был такой страшненький, красненький, Игорь от него отворачивался. Будто не ребенка на руках держал, а какую-то бяку. Знаешь, а мне Дима только что звонил, — вспомнила Олеся.

— Каков наглец! А если бы трубку взяла не ты, а Игорь?

— Спросил бы, дома ли я. Он уже так делал.

— А Игорь что?

— Ничего. Улыбается и пытается меня задушить. Ревнивый!

— Дмитрий не предлагал тебе куда-нибудь сходить?

— Да. Еще раз на свадьбу.

— Представляю твою реакцию. Напоминание о моей свадьбе чрезвычайно тебя заводит, — рассмеялась Таня.

— Да уж, — кивнула Олеся и опять все вспомнила.

…После ЗАГСа молодожены и Олеся с Димой отправились в короткую поездку — фотографироваться на фоне шлимовских достопримечательностей. Был чудесный февральский день, яркий и пронзительный, словно из стихотворения Пастернака — «дороги мокнут, с крыш течет, и солнце греется на льдине». Олесин джип, с двумя кольцами, звенел колокольчиками и мягко урчал на поворотах. Таня была в коротком обтягивающем платье-футляре из белоснежной ткани, без всяких прибамбасов и вычурных украшений. А Олеся собиралась нацепить «скромный» темно-зеленый костюм (Франция), вообразив, как здорово он будет смотреться под распахнутой норковой шубой. Но шубу на свадьбу не пустила Никитишна. «Вырядилась, Господи, — сказала она недовольно, — а как невеста рядом с тобой будет себя чувствовать?» Олеся смутилась, потому что о невесте она совсем не подумала. В результате на всех фотографиях Олеся красовалась в маленьком пальтишке из шерстяной фланели, стильность которого мог оценить только утонченный знаток моды.

Свадьба гуляла в арендованной студенческой столовой, на стенах висели плакаты с шутками-прибаутками, мама невесты заливалась крокодиловыми слезами, словно провожала дочку на строительство египетских пирамид. Дима ненавязчиво обнимал Олесю за талию и подливал, подливал шампанского. Когда Олеся говорила тост и вручала конверт, она, кажется, уронила фужер, все куда-то поплыло, поехало, словно в тумане. Все смеялись и говорили одновременно, смотрели на пьяную вдребадан Олесю очень доброжелательно и вообще были фантастически милы и приветливы. Голоса сливались в однообразный и приятный шум. «Олеська, я никогда тебя такой не видела-а-а», — смеялась Таня, обнимая хохочущую до пьяных слез подругу, и они вдвоем куда-то падали, в темную бездонную яму, раскрывшую сонные объятия. Но Олеся боролась со сном, она не хотела спать, ей было невероятно весело. Она видела внизу восторженные лица знакомых и незнакомых парней и мужчин, когда танцевала на столе испанский танец с кастаньетами. Под кастаньеты она ловко приспособила чайные ложки, удивляясь своей смекалке и находчивости. Вроде бы она заехала ногой в салат оливье? Или ей показалось? Дима, такой красивый и душистый, тоже совершенно пьяный, прижимал ее к широкой груди и не умолкая говорил про любовь. Потом на мгновение она очнулась в каком-то закоулке столовского фойе в крепких Диминых объятиях, сумасшедшая уже не только от шампанского, но и от его поцелуев, с удивлением и смехом обнаружила свою голую грудь и, перевирая слова, пожаловалась Диме: «Ой, мне тут… у меня… расстегнулось» — но тут же провалилась в жаркую тьму… На второй день праздника Олеся не пошла. Ей было стыдно. События прошедшей ночи и ее выходки всплывали в памяти не разом, а постепенно, нанося один удар за другим. «Я танцевала на столе?» — неспешно шептала Олеся и встречала утвердительный кивок подруги. «Ты хотела исполнить стриптиз, но тебя остановили женщины. Ребята останавливать не собирались», — смеялась Татьяна. «Стриптиз?! Но я ничего не помню!» — ужаснулась Олеся, чуть не плача. «Ну что ты так переживаешь? На свадьбе всегда упиваются!» — пыталась успокоить несчастную Олесю подружка. «Но я впервые». Дима явился через день, с надеждой закрепить успех. «Мы страстно целовались», — заявил он, сгорая от любви и требуя продолжения банкета. И получил яростную пощечину, что возбудило его еще больше. Воспоминания о Таниной свадьбе отныне всегда заставляли Олесю покрываться краской стыда…

— Новая? — оторвала Татьяна подругу от неприятных мыслей, дотрагиваясь до крошечной сумочки из блестящей ярко-синей кожи на длинном тонком ремешке.

— Да, позавчера купила в «Желтой хризантеме».

— Представляю цену. «Нина Риччи»! — Сумочка переместилась в Танины руки. — Какая прелесть! К твоим шортам подходит по цвету. Но по стилю лучше, конечно, не к шортам, а к тому синему бархатному платью, да?

— Да, я тоже так думаю. Знаешь, Танчик-барабанчик, подержи, пожалуйста, коляску, — а я быстро сгоняю в кафе. Куплю холодного спрайта. Подожди, деньги забыла, тетеря. — Олеся сунулась под Танин локоть, где все еще висела блестящая сумочка, и достала мятую десятку. — Как раз на двухлитровку. У меня в сумке всегда такой бардак!

Таня поправила на плече сумку и покатила коляску вдоль по аллее. Олеся быстрым шагом направилась в противоположную сторону — к кафе «Чио-Чио-сан», возле которого был припаркован ее джип.

Глава 9

Вадим затаился в тени деревьев, разглядывая объект. Не считая одинокой фигуры с коляской, аллея была совершенно безлюдной — посетителей городского парка в жаркий день влекло водохранилище, его песочный берег был облеплен голыми людьми, жаждущими прохлады «морских» волн.

Надо действовать. Вадим включил мотор, и «ауди» тихо сползла с грунта на асфальтовую дорожку.

Девчонка, как и обещал Платон, оказалась симпатичной. Короткая стрижка, русые волосы… Она успела только оглянуться в удивлении — машины по аллее обычно не ездили — и открыть рот для вопроса. Вадим не церемонился с легкой добычей, он ударил девчонку кулаком по голове и принял на руки обмякшее тело.

Пристроив жертву на заднем сиденье, он осторожно, чтобы не разбудить младенца, вытащил из коляски кружевное корыто и тоже установил в машину. Теперь девушка была зажата, как тисками, заблокированной дверцей автомобиля и темно-синей корзиной.

Быстро сложил коляску и сунул в багажник. Огляделся. Ни единой души. Виртуозное исполнение. Теперь осталось только выехать за пределы парка, не нарвавшись на блюстителей порядка. Вадим посмотрел в зеркало. Девчонка, повернув голову, уткнулась носом в угол сиденья. Словно во сне. Ребенок в корзине тоже мирно дышал и время от времени взбрыкивал толстой голой ножкой. «Отец семейства везет домой усталых домочадцев», — усмехнулся Вадим, плавно выруливая на городскую трассу.

— Спрайта нет, и вообще все кончилось, — сказала супертолстая продавщица кафе, волосы которой были истерзаны перекисью до состояния пакли. — Но скоро привезут. Вот только баночка пепси, если это тебя удовлетворит.

Слоноподобная женщина оттопырила нижнюю губу и дунула вверх. Белая негнущаяся челка, подпрыгнув с мокрого лба, снова упала вниз. Продавщица выжидательно посмотрела на посетительницу. На девушке были маленькие шорты и тонкая короткая кофточка без рукавов, настолько прозрачная, что в ней и не было необходимости: дорогой кружевной лифчик открывался взорам во всей своей белоснежной красе. Женщина завистливо вздохнула — хорошо таким невесомым. Небось и не потеет вовсе. А здесь? Ни один дезодорант не справляется.

— Она такая теплая! — разочарованно протянула Олеся, взяв банку пепси. — У вас холодильник не работает, что ли?

— Жажда? — участливо спросила продавщица.

— Сейчас умру.

Если бы действие происходило в другом городе, Олесю давно бы послали с ее жаждой куда-нибудь подальше. Но в большинстве своем шлимовцы были на редкость спокойными, незлобными и добродушными людьми. Поэтому продавщица взяла теплую пепси и, подмигнув Олесе накрашенным глазом (кусок туши при этом откололся от ресницы и с грохотом упал на пол), сунула банку под кран с холодной водой.

— Вмиг остынет, подожди, — сказала она и взглянула на подошедшего покупателя.

Через пару минут Олеся взяла свою банку и жестом предупредила желание продавщицы вернуть сдачу.

— Оставьте, — махнула она рукой, — спасибо.

Татьяны под дубами не было видно. «Свернула куда-нибудь», — подумала Олеся и принялась ждать. Ей очень хотелось растерзать пепси-колу, пока она снова не нагрелась, но Олеся мужественно изнемогала от жажды, помня о подруге. И тут девушка вздрогнула от неожиданности: знакомый вой джипа, панический и страстный, взрезал умиротворенную тишину парка. Олеся рванула обратно к кафе, вытаскивая на бегу из карманчика шорт брелок с ключами.

Железный обруч на лбу немного ослабил хватку, и Таня со стоном вздохнула. Автомобиль мчался по шоссе, справа и слева высились сосны и мелькали время от времени рекламные щиты. Рядом с Таней, в корзине, улыбался Валерка и держал себя руками за пальцы на ногах. Он ждал ответной улыбки, но от страха, испуга и боли у Тани не было на нее сил.

«Неужели это происходит со мной? — подумала она. — Зачем? Кто он? Как это все случилось? Что он с нами сделает? Маньяк? Садист, убийца? Боже, как болит голова!» Таня положила руку на пузо Валерке, и тот довольно агукнул. Стриженый затылок похитителя виднелся впереди, за высокой спинкой сиденья.

— Куда вы нас везете? Что вам надо? — срывающимся голосом спросила Татьяна. Она много раз мысленно представляла, что бы она сделала в той или иной экстремальной ситуации, и сейчас поняла, что ничего бы героического она не сделала. Таня сидела около корзины вся в липком киселе страха и заторможенности, с трудом ворочая мысли, словно каменные глыбы. Больше чем за себя, она боялась за ребенка, но ничего, ничего не могла придумать для его спасения. «Что с нами будет?»

— Оклемалась? — спросил водитель, пытаясь в зеркале заднего вида поймать Танин взгляд. — Извини, что я тебя так. Пришлось.

Голос у похитителя, как ни странно, был даже приятный.

— Что вам надо? — нервно повторила Таня. Валерка, уловив незнакомые ему панические интонации, забеспокоился, завозился.

— Прокатимся в одно место, — успокоил мужчина. — Не волнуйся попусту.

— Кто вы?

— Это не имеет значения.

— Что вы хотите?

— Я сказал, что мы прокатимся кой-куда.

— Зачем? Отпустите нас. Кто вы? Однообразные вопросы Татьяны, очевидно, утомили незнакомца.

— Слушай, милая, заткнись, — грубо прервал он изящный диалог. — Сиди там и помалкивай. И не вздумай выкаблучиваться. Заморышу шею сверну.

Валерка, должно быть, обиделся на несправедливое название и завопил без вступления, гневно, звонко, оглушающе. У него из глаз брызнули слезы, и Таня заплакала тоже. Похититель несколько мгновений молчал, позволяя своему раздражению обрести конкретные очертания, потом, с трудом сдерживая ярость, сказал сквозь зубы:

— Прекратите истерику, блин! Олеся, уйми ребенка!

«Олеся»! Таня вмиг замолчала. Он принял ее за Олесю. Значит, это не просто выверт маньяка, схватившего в парке первую попавшуюся на глаза жертву. Значит, он хотел украсть именно Олесю с ребенком. Значит, ему это кто-то поручил? Но она не Олеся. Значит, она ему не нужна. Не нужна. Валерка нужен и Олеся, а она не нужна. Но не выпустит же он ее сейчас, если она объявит ему, что ее зовут Татьяна? Скорее убьет, как ненужного свидетеля… Таня замерла в неподвижности. Валерка, не встречая поддержки, тоже умолк и заинтересованно занялся ремнем от корзины.

Вадим не ожидал такого моментального исполнения своей просьбы. Он уже практически смирился с мыслью, что придется слушать вопли до самого окончания поездки. Он оторвал взгляд от дороги и с удивлением заглянул в просвет между сиденьями. Девчонка смотрела испуганно, глотала слезы и, к счастью, молчала.

Вадим удовлетворенно хмыкнул. «Выбирай с умом!» — пронесся мимо прямоугольный щит с рекламой сигарет. Недавно отремонтированное шоссе радовало шины своей безупречностью. «Взялись за дороги наконец-то», подумал Вадим. И застыл за рулем от неприятного холодка. Что-то сильно ему не понравилось. Что? «Короткие светло-русые волосы, голубые глаза…» Он бросил еще один взгляд в зеркало, и чудовищное подозрение подтвердилось. Глаза у девчонки были карие.

Глава 10

На капоте джипа лежали два веселых парня. Улечься в такую жару на раскаленное железо могли только совершенно невменяемые особи, каковыми парни и являлись. Буйное веселье разрывало их на части. Одинаковые головки в золотистой фольге выглядывали из большой спортивной сумки на асфальте — в ней было не менее десятка бутылок шампанского.

— А вот и хозяйка! — радостно объявил один из парней, огромный, плечистый, двадцатилетний. Его желтая футболка потемнела от пота на груди и под мышками. — Какая машина у нас крутая! Папулька подарил?

— Или любовник? — весело подключился его друг, такая же бицепская «шайба». Он держал за горлышко пузатую бутылку из темного стекла и периодически прикладывался к ней.

— Муж, — недовольно ответила Олеся, выключая сигнализацию. — Между прочим, полковник милиции.

— Ой-ой-ой, напугала! На-ка, пивни!

Олеся вывернулась из рук первого развеселого мальчугана, но тут же уперлась в накачанную мокрую грудь второго.

— Я Гена, а он — Федя, — объяснил качок, вытаскивая из Олесиной ладони ключи. — Прикинь, в моментальную лотерею выиграли! И на все — ледяного шампуня! Двадцать бутылок! В такое пекло — лучше не придумаешь! На, глотни! Что это у тебя, пепси? Выкинь эту гадость! На, тебе говорят, выпей!

Олеся отчаянно вырывалась и смотрела на окна кафе в надежде, что кто-нибудь выйдет ее спасти. Но почему-то никто не выходил. Гена влажными железными пальцами стиснул Олесин подбородок и теперь пытался влить ей в рот шампанского. Олеся отворачивала голову и не могла поверить, что с ней вот так вот по-хамски обращаются среди бела дня в родном городе. Федя уже открыл джип.

— Прошу! — воскликнул он. — Дамы и господа! Прокатимся на шикарной колымаге полковника милиции!

Федя сел за руль, не забыв прихватить с собой сумку, а Гена запихнул на заднее сиденье брыкающуюся Олесю.

— Отпустите меня, — забарабанила в окно Олеся, все еще не понимая, что же происходит. — У меня ребенок! У меня ребенок там остался! Вы кретины! Немедленно проваливайте из моей машины!

Федя запустил мотор, а Гена с громким выстрелом открыл новую бутылку, вылив половину содержимого на сиденье.

— Пей, я кому сказал, — грубо крикнул он, придавливая Олесю и пытаясь поймать ее губы. — Выпьешь бутылку — отпустим.

— Куда вы едете?! — орала Олеся, выкручиваясь. — Ты же пьяный! Ты машину мне разобьешь!

Несмотря на свое состояние, Федя довольно сносно управлял джипом, подбадривая себя нечленораздельной интерпретацией песни «Потому что нельзя быть на свете красивой такой». Настойчивый Гена все же исхитрился и заставил Олесю сделать пару глотков.

— Отстань! — заплакала она от бессилия, захлебываясь. — У меня ребенок остался в парке!

— Один, что ли? — сочувственно спросил Гена и подтянулся за новой бутылкой.

— С подругой, — рыдала Олеся.

— Ну и не плачь. Подруга присмотрит. А мы покатаемся и вернем тебя на место. Только не вреди, пей шампанское. Пей, кому говорят! Изнасилую, предупредил Гена.

Угроза возымела действие. Олеся взяла ледяную бутылку и сделала маленький глоток.

— Умница! — обрадовался Гена. — Давай еще! Не порти праздник.

— Вы меня отвезете обратно? — с тоской спросила Олеся.

— Конечно! — заверил, оборачиваясь, пьяный Федя. — Что мы, изверги? Вернем в целости и сохранности к твоему этому самому. Ребенку, блин. Только немного покатаемся.

— Ну, пожалуйста, ребята, — попросила Олеся, вытирая слезы бутылочным боком.

— Не реви, мать, не гнусавь. Лучше пей. Оно вернее. Пей, кому сказал! — опять навис над Олесей Гена.

Олеся, всхлипывая, сделала еще глоток.

Таня почувствовала, как он напрягся. «Понял, что я не Олеся, — решила она. — Господи, что же будет-то?» Валерка уже совершенно успокоился, езда в машине очень ему нравилась, он шуршал памперсом, беззаботно лопотал и хватал Таню за палец.

Вадим свернул с трассы на лесную дорогу. Они ехали уже довольно долго. Очевидно, он хорошо ориентировался на местности. Татьяна занималась аутотренингом.

«Вспомни, вспомни, чему тебя учили, — твердила она мысленно. — Ты четыре года отрабатывала бросок через бедро! Сонная клуша! Ты даже не успела обернуться, когда он подошел! Четыре года занималась дзюдо, тренировала мышцы, давила спиной твердые маты, рисковала будущим потомством — и никакого эффекта. Даже Олеська, изнеженная орхидея, оказала бы больше сопротивления, чем ты. Слезы, сопли. Какой позор! Как стыдно! Тебе доверили ребенка, и ты должна его спасти!»

Она пыталась сконцентрироваться, укрепить сердце мужеством и героизмом, но руки и колени бесславно дрожали.

Белая «ауди» тихо остановилась, придавив колесами мягкий лесной ковер из иголок, маленьких шишек, коры. Сосны уносились ввысь, к голубым безоблачным небесам, и соприкасались хвойными кронами там, у неба. Вадим распахнул дверцу и, взяв за руку, грубо выдернул Татьяну из машины.

— Где Олеся? — недовольно спросил он.

— Она пошла в кафе. За спрайтом, — опустив голову, тихо ответила Таня.

Они отодвинулись на несколько метров от автомобиля, оставили его позади, среди сосен.

«Что же с ней делать, — с досадой думал Вадим. — Как я лоханулся! Вернуться в парк? Та, необходимая мне, наверное, ждет, моргает, не понимает, куда запропастилась подруга с коляской. Черт! А если уже ринулась в милицию? А с этой что?»

Вадим с тоской подумал о пистолете, об отличном пистолете, даже можно и без глушителя — тут, в лесу, кто услышит. Но у него был только острый нож, в обращении с которым Вадим не добивался особенного блеска, не его это был профиль, и поэтому мысль о необходимости сейчас расправиться со случайной свидетельницей вызывала отвращение. Будет вопить, вырываться, кататься по земле, слезы, кровь, грязь. Вадим задохнулся от омерзения и поморщился.

Таня видела его брезгливую гримасу. Страх парализовал, несмотря на гневные окрики, которыми она внутренне пыталась подтолкнуть себя. «Думай о ребенке, идиотка, — твердила Таня, медленно углубляясь в лес под холодным, изучающим взглядом похитителя, с трудом переставляя ватные ноги и теребя Олесину сумку на плече. — Вспомни, чем ты занималась четыре года! Захват, бросок, захват, бросок… О-хо-хо, у меня не получится. Сумка еще эта дурацкая… Куда ее деть?» Вадим не понял, что произошло. Он словно наткнулся на девчонку и тут же кубарем покатился по земле, хватая губами воздух и матерясь. А она уже продиралась, через лес, шумно дыша и стремительно удаляясь от поверженного противника. Вадим резво подскочил, но дьявольская боль в колене, острая и обжигающая, как раскаленная игла, заставила его умерить прыть. Сделав несколько мучительных шагов, он понял, что проклятой девчонки ему все равно не догнать, и повернул в сторону брошенного автомобиля.

— Ребенок! — напомнила Олеся уже сама себе, а не парням. После бутылки шампанского приключение казалось ей не столь диким и ужасным, как раньше. Гена дружественно обнимал ее за плечи, Федя подбирался к границе города, а в сумке ждали своей очереди нераспечатанные бутылки.

«Ладно, — подумала Олеся, с трудом заставляя себя не спать. Глаза почему-то закрывались сами собой. — Танюша ведь не бросит Валерку? Конечно нет! Что же я так беспокоюсь! Ну, немножко подождет! А я скоро вернусь. Они вернут меня обратно. Не звери ведь, обычные парни. Только немного пьяные».

— Давай еще по одной, — промямлил Гена. Олеся уже без воплей приняла из его рук очередную бутылку. Ледяное пенное шампанское было чудесно, Олеся впервые в жизни пила его прямо из горлышка.

— А мне? — спросил Федя и протянул руку. Олеся вставила в раскрытую квадратную ладонь свою бутыль.

— Кофтулька у тебя — опупеть, — прошамкал Гена, склоняя голову на Олесино плечо. — Все равно что нет. Тоже муж-полковник подарил? Смелый мужчина. Уважаю его.

Олеся попыталась придержать голову Геннадия, которая моталась из стороны в сторону, но безрезультатно.

— Не падай! — разозлилась она. — Не падай, болван! Я сама сейчас упаду.

Олеся взяла руку Гены и минуту в недоумении смотрела на его часы, пытаясь сообразить, что значит, когда большая стрелка находится около двенадцати, а маленькая — на четырех. «О, — поняла она наконец, — четыре! Скоро кормить Валерку! А я все еще неизвестно где!»

Олеся хихикнула, удивляясь факту, что она умудрилась так ловко бросить ничего не подозревающую Таню с малышом в парке. Она была основательно пьяна.

Двухэтажное здание поста ГАИ на выезде из города заполнилось тихим гудением кондиционеров. Сержант дорожно-патрульной службы Павел Кайтуков с сожалением выполз на улицу, огляделся и запоздало схватился за полосатый, как хвост енота, жезл: стремительный джип, игнорируя знак «стоп», промчался мимо.

— Не дергайся, — спокойно остановил Пашу коллега, старшина Смоляков. Пусть себе едет.

— Знакомая тачка, что ли?

— Знакомая, — кивнул Смоляков, зевая и отгоняя муху. — Дочка мэра.

— А-а… И часто она так носится на своем джипе?

— Не часто. Но номер я запомнил.

— Останавливал?

— Один раз. Ремень не пристегнула.

— Ну и как она? Молодая?

— Молодая, — согласился Смоляков, почесывая живот. — Даже очень. Лет шестнадцать.

— Да ну! Свеженькая такая! — восхитился Паша.

— А по правам — двадцать два выходит.

— Э-э… Ну, не очень свеженькая. Секонд-хэнд.

— Дурак ты. Самый сок.

— Симпатичная?

— Да… — сказал Смоляков, подумав. — Вообще кукла.

— Все-таки надо было догнать и остановить, — с сожалением вздохнул Паша. — Остановить и осмотреть.

— И не лень тебе по такой жаре суетиться?

— И оштрафовать.

— Приключений ищешь? — усмехнулся Смоляков. — Так вон мотоцикл, догоняй.

— Что я, дурной? Я пошутил, — пожал плечами Паша, воткнул в рот свиристелку и засвистел, как чайник на плите. Утлый «москвичек» послушно взрыл шинами асфальт возле строгого сержанта Кайтукова.

Гена спал на Олесиных коленях и храпел басом.

— Федя, отпусти, — без надежды попросила Олеся и едва не врезалась в переднее сиденье от резкого торможения.

— Давай вали, — с трудом просипел Федя, останавливая джип. Язык его не слушался, автомобиль тоже. Джип стоял не совсем на обочине и больше перпендикулярно, чем параллельно потоку машин.

Олеся с ужасом посмотрела на грохочущий «КамАЗ-5511», едва не раздавивший их, и, отодвинув тяжелого Гену, выбралась на волю. Федино лицо в просвете окна мелькало и расплывалось.

— Отдай машину, а?

— Зачем тебе? — не понял Федя.

— Ну… — Олеся глубоко задумалась. Зачем? — Она ведь дорогая… Тебе ни в жизнь столько не заработать… не зата… не заработать. Да.

— Отстань, ладно? — вяло буркнул Федя и упрямо взялся за руль.

Олеся отодвинулась в сторону, чтобы не погибнуть под колесами. Джип несколько раз дернулся — у Феди по пьянке обнаружились проблемы со сцеплением, и это страшно развеселило Олесю. Она пошла вдоль пыльной автострады, хихикая и оглядываясь на свой автомобиль и представляя, как удивится Таня, увидев ее в таком непотребном виде.

…Водитель ярко-красного грузовика «вольво» с белыми надписями «Кока-кола» на бесконечно длинном кузове с улыбкой смотрел на пьяную полуголую малютку, которая, вытягивая шею, заглядывала в кабину и просила «довезти до города». Если бы его, водительская, дочка рискнула отправиться на улицу в таких бесстыдных трусах, он задал бы ей ремня.

— Вина, что ли, нахлесталась? — спросил он у беспричинно хихикающей крошки.

— Шампанского, — улыбнулась Олеся. — У меня ребенок в парке остался…

— Сама ты ребенок, — ухмыльнулся водитель. — Как же тебя занесло в таком виде к черту на рога? Эх, дурочка…

«Конечно дурочка, — подумала Олеся, приваливаясь к мягкой спинке. — Но я же не виновата. Совсем ни в чем не виновата». Она закрыла глаза и вздохнула.

Глава 11

Таня брела по лесу и рыдала, размазывая слезы по щекам. Ей было страшно за Валерку. «Ты должна была бежать к машине, — твердила она себе, словно обвинения в собственный адрес могли что-либо изменить, — к машине, а не наоборот! Но сзади шел он, — тут же вспоминала Таня, — как же я могла? Тогда мне надо было обежать вокруг него, когда он свалился, а он схватил бы меня за ногу, да, точно, схватил бы… И нож! Он держал в кармане нож! Он собирался меня убить… Но Валерка!»

При мысли о ребенке, таком милом, толстом, ничего не понимающем, оставшемся лежать в корзине в плену у похитителя, слезы вновь подкатили к горлу. Таня опустилась на теплую землю, усыпанную хвоей, уткнулась лицом в колени и зарыдала в голос…

Но через пять минут она уже энергично двигалась по сосновому бору в сторону, как ей казалось, дороги. Слезы были нерациональны и, сколько бы она их ни проливала, никак не меняли положения дел. «Он, значит, везет неизвестно куда нашего сладкого розового пупсика, а я, как дура, как ирригационное сооружение, смачиваю почву ненужной водой!» Таню такая расстановка сил не устраивала. Ей было необходимо как можно скорее добраться до ближайшего пункта милиции, полиции, ГАИ, чего угодно, и сообщить, что похищен внук мэра. Составят фоторобот, перекроют все выезды из города, короче, поймают и обезвредят. Никуда он не денется на своей белой «ауди». Ребенка в корзине так просто не спрячешь. Надо только быстрее выбраться из леса…

Вадим поставил корзину на диван и вытер пот со лба.

— Да заткнись ты! — рявкнул он что есть мочи.

Приказание не возымело действия. Ребенок закатывался, брызгал капельками слез, наливался кумачом и яростно пинал ножками воздух.

Вадим, свирепо матерясь, ушел (вернее — ухромал) в другую комнату и плотно придавил за собой дверь. Но детские нескончаемые вопли доносились и сюда.

— Платон, это я.

— Что за звуки там у тебя? — удивился Платон, сочно похрюкивая.

«Жрешь небось опять, кабан», — зло подумал Вадим.

— Недоносок этот орет!

— Так скажи девчонке, пусть успокоит его! «Самый умный, блин!»

— Девчонки нет.

— Как нет? — Платон даже перестал жевать.

— Вот так, нет. Она попросила подругу прогуляться с коляской.

— И что?

— А сама пошла в кафе. — Ну?

— Что — ну? Я взял не ту девчонку.

Платон на другом конце провода неприветливо замолчал.

— Высадил в лесу, — продолжал повествование о своих горестях Вадим, хотел…

— Слушай, ты хоть не открытым текстом, — напряженно попросил Платон.

— И не получилось. Она сбежала.

— Ты что, больной?

— Наверное, — согласился Вадим. Давно он так капитально не ошибался. А так как я больной, то взятки с меня гладки. Ребенка сами забирайте, я его тут оставляю, он меня уже достал.

— Ты, Вадим, не просто больной. Ты делаешь блестящую заявку на стопроцентный кретинизм.

— Спасибо.

— Давай, родной, спускайся вниз. Там тебя наверняка ждут.

— Вот еще.

— А ты думал? Та девчонка, я не сомневаюсь, давно уже в милиции. Вещает о твоих подвигах, описывает твою чудесную морду. ОМОН роет копытом землю, спецназ полирует штыки.

— Да не могла она так быстро выбраться из леса. И вообще, из-за чего такая суета? Из-за какого-то бизнесменского заморыша?

— Да? — нехорошо ухмыльнулся Платон. — Заморыш-то приходится единственным внуком мэру Шлимовска. И если девчонка все еще в лесу, то осталась та, другая, которая была нам нужна и которую ты бесславно упустил. Чем сейчас, как ты думаешь, занимается дочка мэра?

Вадим вздохнул. Вот вляпался!

— Именно! Она вопит благим матом, требуя назад своего ребенка. Операцию ты уже провалил. Заказчику это не понравится. Но у нас в руках остается младенец, и при удачном раскладе еще можно рискнуть и пойти ва-банк. Попытаешься смыться, достану из-под земли. Так что сиди тихо, меняй памперсы, корми грудью и моли Бога, чтобы все обошлось.

— Я не знаю, что с ним делать, — в ужасе простонал Вадим. — Он все время орет.

— Ну, он не сложнее автомата Калашникова, я думаю, — холодно отмахнулся Платон. — Сиди и не высовывайся, понял? Все, пока. Неудачник.

С беззвучной яростью Вадим смотрел на телефонную трубку. Потом швырнул ее на рычаг и, припадая на одну ногу, отправился в соседнюю комнату посмотреть, нельзя ли выключить у ребенка звук.

Глава 12

Анвар Хайбуллин, директор имиджмейкерской фирмы, лежал в кресле напротив своего клиента, которого он собирался в два счета протолкнуть в мэры Шлимовска, и очень себе нравился. Игорю Шведову он нравился куда меньше.

— Где ты выдрал эту фотографию? — хмуро спросил Игорь, рассматривая агитационную листовку. Крупно откадрированное лицо Шведова лучше было бы разместить на рекламе контрацептивов, а не на воззвании к избирателям. Его взор на снимке сиял откровенностью и обещанием неземных блаженств. — Откуда она?

Анвар самодовольно оглядел золотую печатку на холеном мизинце, раскрыл папку-файл и достал фотографию. Это был обычный семейный снимок. Ушлый Хайбуллин, вырвав физиономию Игоря из контекста, оставив его без фона в лице Валерки и Олеси, превратил владельца строительной компании в какого-то злостного Казакову.

— Лучше бы не резал, так и оставил, — буркнул Шведов. — С семьей.

Анвар склонил голову набок и с явным удовольствием посмотрел на листовку, удерживая ее перед собой на вытянутой руке.

— Блестяще, блестяще! — сказал он. — Ты, Игорь, прости, конечно, но в имиджмейкерстве ты полный ноль. Да, согласен, кирпичи, шлакоблоки там, алебастр, сваи — здесь ты ориентируешься. Но в имиджмейкерстве ты абсолютное дитя. Ты ничего не понимаешь. Посмотри на эту фотографию! Я перерыл две сотни снимков у тебя дома и выбрал…

— Натуральные…

— …самый сильный, — остановил Анвар слово, которое рвалось у Игоря из глубины души. — Посмотри, как падает свет. Здесь все. Тонкая, умная улыбка, властный подбородок, огненный взгляд стопроцентного лидера, энергичного, смелого, уверенного в себе. Перед нами человек, способный увлечь за собой…

— В бордель! — вставил Игорь.

— …на баррикады строительства новой жизни. Шлимовску нужен именно такой герой, такая личность. Твоя харизма…

— Вставь эту харизму знаешь куда? Себе в задницу, — обиженно посоветовал Хайбуллину Игорь в лучших традициях американских боевиков. — А текст? Ты сам его писал?

Анвар сдул пылинку с шелкового галстука и поднял на Игоря ангельский взгляд непонятого гения.

— И текст тебе не нравится? — кротко спросил он.

— Я что, майонез «Кальвэ», да? — растерянно крикнул Игорь.

— Почему же? — удивился Анвар.

— Восхитительный, бесподобный, уникальный… На банке с майонезом написано то же самое. Стандартный набор прилагательных.

— Ну, ты скажешь… — совсем приуныл Анвар. — Прости, но ты дилетант, Игорь. Мне лучше знать, что…

— Надеюсь, твои блестящие знания очень тебе пригодятся в другом месте.

— В смысле?

— В том смысле, что я расторгаю с тобой контракт.

Хайбуллин подпрыгнул в кресле, от его умиротворенности не осталось и следа. Если Шведов не шутил, то вместе с контрактом в далекую туманную даль уплывали и «БМВ» представительского класса, и стремительные вылазки в Монте-Карло, и ресторанные обеды…

— Но как же, как же, — засуетился он, — я столько сделал для тебя! Мы с тобой проведем блестящую предвыборную кампанию, у меня еще столько идей!

— Предложи свои идеи кому-нибудь другому! — рявкнул Игорь, скомкал листовку и метко запустил ею в корзину для бумаг. — Проваливай! Ты уволен!

— Пожалеешь, Игорь, — пасмурно предупредил Хайбуллин, поднимаясь. — Но будет поздно.

— Что тебе там причитается, получишь в бухгалтерии, — Шведов нетерпеливо помахал рукой, — иди, иди, харизма ходячая… Алло!

Звонила Никитишна.

— Игорь, я волнуюсь, — тревожно сообщила она. — Во-первых, телефон не работает, звоню снизу, из автомата. Во-вторых, Олеси до сих пор нет.

Игорь глянул на часы. Семь вечера.

— Подожди, не вешай трубку, — сказал он Никитишне и по другому телефону набрал номер своего сотового, который сегодня путешествовал по парку с Олесей. Раздались равнодушные гудки. — Странно. Сотовый не отвечает. Слушай, я тоже начинаю волноваться. Где она может быть?

— Игорь, ты приезжай домой, — попросила расстроенная Никитишна.

— Хорошо, еду.

Когда через три часа настойчивого пешедрала Таня все еще не обнаружила никаких следов цивилизации, она наконец поняла, что заблудилась.

Лес казался нескончаемым. Сосны, ели, березы с готовностью расступались перед Татьяной, чтобы она убедилась — здесь их несметное множество. Ветки хлестали ей по рукам, она спотыкалась о вспученные корни деревьев, шла то в гору, то под гору. Почувствовав неприятное покалывание, посмотрела на свое плечо. На плече сидел комар размером с лошадь, в невинной задумчивости. «А что? — нагло пискнул он, взвиваясь над головой девушки. — Подумаешь, поужинал и прокатился.

Тебя не убудет». Комариные укусы горели на голых ногах и руках, и Таня мужественно боролась с желанием выступить в роли чесоточного больного.

Когда голод напомнил ей о продолжительности ее лесного пути, она наконец-то вспомнила про Олесину сумочку. «Олеся, ты простишь меня, если я пороюсь в твоей сумке? Может, у тебя там есть конфета? — подумала Таня. Эх, да что там сумка! Я ребенка не уберегла!» — с щемящей тоской вспомнила она. Теплилась надежда, что Олеся, не обнаружив подруги с коляской в парке, вернулась домой и подняла панику. И похититель уже найден, а с ним невредимый, хотя и очень голодный Валерка.

Таня присела на бугорок, покрытый мелкой изумрудной травкой, и занялась своим багажом. Несмотря на ничтожный размер, в сумке было целых три отделения. В первом же Татьяна, к своему восторгу, нашла вафлю «Причуда». «Ах, Олеся, почему не кровавый бифштекс? — подумала Таня, запихивая ее в рот и с грустью разглядывая обертку. — Он был бы весьма кстати». Затем на свет были извлечены маленькая расческа, квадратная коробочка теней фирмы «Орифлэйм», пакетик с влажной салфеткой, часы на золотом браслете, обрывок тетрадного листа с какими-то каракулями, ручка «Паркер», тюбик сливовой губной помады, детская пустышка, шариковый дезодорант, триста долларов тремя новыми купюрами и около двух тысяч рублей, носовой платок, мужская запонка, грецкий орех, абсолютно новая миниатюрная записная книжечка, синий с золотом контурный карандаш от Диора, леденцы от кашля… В крайнем отделе сумки лежал сотовый телефон.

Глава 13

Грузовик замер, и через несколько минут Олеся проснулась. Над капотом нависла летняя ночь, мелкие капли недавнего дождя застыли на лобовом стекле. Водителя рядом не было. Олеся с трудом открыла тяжелую дверцу и спрыгнула на черный, влажный асфальт. По сравнению с теплой кабиной на улице было довольно прохладно. Олеся поежилась и обхватила себя руками. Над ней сверкал красными огоньками навес автозаправочной станции. Темные деревья по краям асфальтированной площадки шумели, и охали, и хлопали ветвями. Водитель грузовика разговаривал с кем-то у будки. Прежде чем он обернулся, Олеся уже успела пересечь территорию заправки, мелькнуть белой птичкой среди деревьев и совсем скрыться из виду. Она постаралась исчезнуть прежде, чем водитель потребует от нее какой-нибудь платы за оказанную услугу.

«Представляю, как напуганы Игорь, Таня и Никитишна, — думала Олеся, выбираясь на оживленную городскую улицу и высматривая, где можно тормознуть такси. — Валерка уже давным-давно искупался и спит. И даже не знает, что его блудная мамочка все никак не попадет домой. Надеюсь, папуля тоже не в курсе, а Игорь еще не успел поставить на уши всю шлимовскую милицию. Но разве я в чем-то виновата? Меня увезли против моей воли. И шампанское я пила под дулом автомата. Нет, я тут ни при чем. Мне еще повезло. Все могло кончиться гораздо печальнее. Интересно, что с джипом? Они его хотя бы захлопнули, когда накатались? Придурки, иначе и не скажешь. О, моя бедная Татьяна. Наверное, слонялась по аллее до посинения, а потом нашла в сумке сотовый и позвонила Игорю. И Игорь ее забрал. Как же они сейчас волнуются! Но ничего, я почти вернулась в лоно семьи».

— Знаете, у меня нет с собой денег, — торопливо объяснила Олеся водителю остановленного такси, заглядывая в кабину, — но я вам вынесу из дома. Хорошо?

Таксист кивнул. Олеся с удовольствием устроилась на теплом сиденье. Ее фривольный наряд явно не соответствовал температурным условиям наступившей ночи.

— Куда, мадмазель? — спросил шофер. 4 — Солнечная, 4.

— Где это? — удивился таксист.

— Знаете новый дом из красного кирпича на пересечении с Васильевской улицей.

— Васильевской?

— Да. Не знаете? Ну как же? Ну, вот еще там фирменный магазин «Шоколадная роза». Конфеты продают.

— Девушка, вы мне голову не морочьте, — потерял терпение таксист. Какая такая «Шоколадная роза»? Какая Васильевская? Что за новости? Я Валомей знаю как свои пять пальцев.

— Валомей? — тихо повторила Олеся, чувствуя, что ее несчастная голова, и так немного ненормальная от выпитого шампанского, сейчас окончательно откажется соображать. — Валомей? А где Шлимовск?

— Шлимовск? — удивился таксист и посмотрел на пассажирку, как на больную. — Шлимовск, милая, это четыреста километров на север. По лесам и болотам. А здесь, к твоему сведению, Южный Валомей.

Валомей, да еще и Южный, добил Олесю окончательно. Ничего не понимая, она молча выбралась из теплого салона автомобиля и замерла на обочине. Таксист пожал плечами и наступил на педаль газа.

Ребенок сидел в корзине и заливался горькими слезами. При появлении Вадима он увеличил громкость и завопил самозабвенно, яростно и почти до хрипа. Вадим взял младенца под мышки и поднял до уровня своих глаз.

— Знакомься, — сказал он, с отвращением разглядывая пунцовое личико, я твоя новая мамочка.

Ребенок замолчал всего лишь на пять секунд. Потом приободрился, набрал в легкие побольше воздуха…

— Не надо, я очень тебя прошу, — взмолился Вадим. — А ну, заткнись! Убью!

Угрозы киллера волновали младенца так же мало, как требования бастующих шахтеров российское правительство. Его следующий вопль мог бы украсить золотую коллекцию звукорежиссера, работающего с кинотриллерами.

В стену забарабанили.

— Перестаньте издеваться над маленьким! — раздался от соседей женский крик, — да сколько же это будет продолжаться?! Я сейчас милицию вызову!

При слове «милиция» Вадим моментально закончил вхождение в образ добропорядочной мамаши. На угрозы ребенок не реагировал, значит, надо было действовать тоньше.

— Ну, давай договоримся, мужик! — упрашивал Вадим, качая малыша на груди. — Разве мы с тобой не договоримся? Мы ведь мужики оба, что же мы, не договоримся? Давай, ты быстренько заткнешь хавальник, а я придумаю, чем тебя порадовать… Да ты жрать хочешь! — догадался наконец наемный убийца, не очень сообразительный, надо признать. — Вот оно что! Так я мигом! Только не ори, прошу тебя! Зачем нам милиция, а? Нам милиция совсем ни к чему. Не ори, козел, кому сказал!

Вадим ринулся на кухню. На кухонном столе толпилось несколько стеклянных бутылочек и банки с детским питанием.

— Вот еда, смотри, я тебя не обманываю, — сказал Вадим, тряся ребенка над столом. — Сейчас все сделаю! Только немного помолчи!

Вадим заметался, не зная, куда пристроить детеныша. Вернулся в комнату, схватил корзину, бросил в нее своего орущего мучителя и помчался обратно на кухню.

— Так-так-так, — бормотал он, разглядывая жестяную банку, «вскипятить воду»… Где вода? Вот. Сейчас. Эй, не вылазь! Надо же, ушлый какой тип!

Ребенок сидел в корзине на полу и дергал обои за отошедший край. Это занятие настолько его увлекло, что он на несколько минут забыл про свое невыносимое горе и перестал вопить.

— Вот и молодец, занялся делом! Что тут еще? «Прокипятить бутылочку…» Спятили! Времени нет. «Одна мерная ложка на тридцать миллилитров…» А сколько вообще? Тебе сколько месяцев?

Ребенок закашлялся. У него изо рта торчал кусок обоев. Вадим бросился на помощь. Пострадавший ухитрился в момент реанимации уцепиться за волосы Вадима и вырвать некоторое количество.

— Ах ты, скотина, — задохнулся от боли и несправедливости Вадим. — Я тут для тебя еду, как идиот, готовлю, а ты…

Грубых слов юное существо, очевидно, не переносило органически. Губки поползли вниз, рот искривился, носик сморщился — малыш с упоением приступил ко второй части концерта. Из комнаты опять донесся стук и женские вопли.

— Все, все, я пошутил. Ты хороший. Это я скотина. Только не плачь, только не плачь, умоляю!

Как же ему хотелось пристукнуть младенца! Но вместо этого, Вадим показал ему бутылочку. Порошок не размешался, плавал комками, но приглашать к трапезе два раза не пришлось. Ребенок вцепился в соску, как волчонок, зачмокал, закатил от удовольствия глаза.

Вадим смотрел на детеныша, на его пузо, на глазах увеличивающееся, на бутылку, из которой со сверхзвуковой скоростью исчезало молоко, и думал о том, что в такой дурацкой ситуации он не оказывался еще ни разу в жизни.

Сотовый! У Тани перехватило дыхание от восторга. Какая она глупая, что не заглянула в сумку раньше! Как просто решились все проблемы! Стоит только набрать номер… Татьяна быстро защелкала кнопками. Через несколько секунд восторг и предвкушение близкого избавления от всех невзгод сменились жутким разочарованием. Телефон не работал.

«Ну что же ты, Олеся! — расстроенно думала Таня, поднимаясь с изумрудного бугорка и снова отправляясь в путь. — Зачем тебе неисправный телефон? Хотя… Может быть, я нахожусь вне радиуса его действия… Но тогда… Куда же он меня завез?»

Татьяна попыталась вспомнить карту Шлимовска. Если ехать из городского парка в Ленинский район города, а именно по этому новому, недавно отремонтированному шоссе (подрядчиком, кстати, была фирма Игоря Шведова) и ехала «ауди», когда Татьяна пришла в себя после удара… То приедешь в Ленинский район. Но если свернуть в лес, то можно выехать из Шлимовска и углубиться в грандиозные пригородные дебри, с великолепными хвойными и лиственными деревьями, с чудесным свежим воздухом, с живописными озерами, с белками, медведями, волками и крокодилами… Короткие волосы Таниной прически встали гребешком на голове — ей стало страшно. План Шлимовска был перед глазами — девственный загородный лес в предгорьях Южного Урала кучерявился зелеными завитушками, уходил вниз и упирался в край карты… В этом бескрайнем лесу можно было бесследно исчезнуть и без помощи волков и крокодилов.

Глава 14

Никитишна, причитая и постанывая, рыдала на диване. Валерий Александрович время от времени утешительно хлопал ее по плечу, но и сам выглядел не лучше. Тревожный вечерний звонок зятя вырвал Суворина из мэрии, заставил примчаться на Солнечную улицу, где жили дети, и украл лет пять жизни. Из лучезарного Господина Ого-го Суворин на глазах превращался в несчастного отца и деда, который еще привычно отдавал направо и налево громкие и решительные указания, организовывая поиски исчезнувшей Олеси и ребенка, но уже чувствовал инфарктные синкопы в сердечном ритме.

Игорь тоже вмиг растерял свой шарм крутого, крепкого мужика, любимчика фортуны. Он откровенно психовал, нервничал, бесцельно метался по комнатам, как тигр в клетке. Несколько раз он хватал было трубку телефона, но, не услышав гудков, бросал ее обратно. Сотовый забрала у него сегодня Олеся, и, лишенный средств коммуникации, Шведов чувствовал себя совершенно беспомощным.

— Какого хрена именно сейчас понадобились эти новые АТС? — в сердцах спросил он.

— Выборы ведь, — криво улыбнулся Суворин. — Ты тоже вон торговый городок под центральной площадью аккурат к выборной кампании закончил. Ладно, не горячись.

Милиция с собаками рыскала по парку, мэр поднял на ноги все, что можно было поднять для поисков дочери и внука, но утешительных звонков на мобильный телефон Суворина пока не поступало. Ожидание становилось невыносимым.

— Извините, — уныло кивнул Игорь. — Телефон, конечно, ни при чем. И вы тоже. Куда могла исчезнуть Олеся с коляской? Может, выпить корвалолу? Или что там пьют от сердца?

— Водку, — вспомнил Суворин.

— Корвалол в аптечке на кухне, — проныла с дивана Никитишна. — Я тоже буду.

Игорь отправился на кухню, налил воды в три стакана, с сомнением посмотрел на бутылек с лекарством, не зная, сколько лить, и, в конце концов, разделил флакон поровну, на троих.

Никитишна взяла емкость дрожащей рукой, мэр ударился о стакан новенькой керамической челюстью, Игорь расплескал половину на ковер. Они напряженно ждали звонка и боялись его услышать.

— А где твой сотовый? — спросил Суворин.

— У Олеси.

— ?!!

— Я звонил уже раз сто, — ответил Игорь на беззвучный вопль тестя. Нет ответа. Вообще никаких сигналов. Не знаю.

Телефон наконец-то заквакал. Все затаились.

— Да? — осторожно спросил Валерий Александрович, и не пытаясь маскировать свой страх. — Суворин слушает. Так. Около четырех? Ясно. Ждем.

— Что, что, что?! — закричали Никитишна и Игорь.

— С поста ГАИ на въезде в город, по трассе Шлимовск — Валомей. Около четырех часов проехал Олесин джип.

— Что ей понадобилось там, у черта на рогах? — удивился Игорь.

— О Господи! — запричитала Никитишна.

— Игорь, тебе никто не угрожал? — спросил Валерий Александрович.

— В смысле? — не понял отупевший от ужаса и страха Шведов.

— В смысле твоих предпринимательских дел? Может, ты дорогу кому-то перешел? Может, тебя хотят прижать к стене?

Игорь задумался, потом отрицательно покачал головой:

— Уже бы знал. Уже бы позвонили и сообщили, за что конкретно я страдаю. Потребовали бы реальных действий. Или выкупа. Я так думаю. Может, это вас хотят прижать к стене, а не меня?

Суворин вздохнул, и все опять замерли на своих местах. Новый звонок заставил вздрогнуть убитую горем публику.

— Найден джип, — сообщил через минуту Валерий Александрович. — В полусотне километров от города. Олеси и ребенка в нем не оказалось. Машина перевернулась. Внутри два каких-то парня. Доставлены в больницу «Скорой помощи». Состояние критическое у обоих.

— А где же Олеся? Какие парни? Что вообще происходит? — разозлился Игорь. — Так, я сгоняю в больницу, согласны?

— Давай, Игореша, мчись, — кивнул Суворин. — Я буду пока ждать новых известий.

…За час отсутствия Шведова телефон звонил раз сто, и каждый звонок безжалостно вгрызался в сердце мэра. Хотя ничего убийственного начальник городского управления внутренних дел не сообщал, однако каждый раз Суворин готовился к худшему. Удельный вес седых волос в его роскошной шевелюре планомерно увеличивался. Страх за Олесю и малыша сменялся злостью на безответственную дочку, которая позволила, чтобы с ней что-то произошло. Дети, видно, для того и существуют, чтобы по песчинке формировать могильный холм для родителей.

Игорь вернулся без известий. Парни были ему незнакомы. Когда он подъехал к больнице, и первому, и второму уже сделали операцию, переместили в реанимационную палату и вверили доброте Бога. Потому что от врачей их жизни уже не зависели.

— Пьяные вдребадан, — сказал Игорю хирург.

— Они ничего не говорили? Врач посмотрел как-то странно.

— Да нет, — ответил он. — Когда половина черепа всмятку, мало у кого возникает желание выступить с речью…

Редактора газеты «М-Репортер» Аркадия Гилермана, когда он был еще эмбрионом, его беременная мама, вероятно, недокормила витамином А. Теперь он усиленно восстанавливал справедливость, покупая себе при каждом удобном случае говяжью печень и наполняя кухню жуткими запахами. Специфический субпродукт, дополненный различными приправами из баночек и пакетиков, был для Аркадия милее отличного ростбифа. Правильно говорят, что каждый сходит с ума по-своему.

Такая низменная страсть являлась позором для тонкого гурмана, каковым являлся Аркадий, но он ничего не мог с собой поделать. Гемоглобин от еженедельной порции печенки у Гилермана зашкаливал, кровь бурлила…

Аркаша выложил на огромную сервизную тарелку содержимое казанка и, втягивая обратно слюни, поставил блюдо на овальную салфетку. Изящные вилка и нож с хромированными ручками уже дожидались вечернего священнодействия. Зеленый горошек, желтая консервированная кукуруза, укроп и петрушка, нарезанный огурец красиво обрамляли бесформенную серую массу рубленой печени. Но едва редактор опустился на стул и занес вилку над своим сокровищем, в дверь кто-то настойчиво забарабанил. Аркадий вздохнул, нехотя отложил в сторону прибор, выдернул из-за шиворота крахмальную утиралочку и направился в прихожую…

…Умирая в темной сумке от духоты, Бублик думал о вредности своей хозяйки. «Могла бы взять такси! В автобусе запинали! Куда она меня везет? Что ждать мне от судьбы? Ничего хорошего». Почувствовав сквозь ткань прохладу плиточного пола в подъезде, Бублик понял, что вояж закончен. И настроился на худшее. «Но неизвестность определенно хуже, — философски подумал он, щурясь от яркого света, просочившегося в темноту сумки сквозь открываемую „молнию“. — Сейчас я узнаю, кому она меня отдаст. О, какой запах!»

В последнем восклицании Бублика чувствовалось приятное удивление, и восторг, и затаенная надежда.

— Привет, Аркаша! Ужинаешь? — невинно спросила Маша, вваливаясь с сумкой в прихожую. — Фи, что это ты ешь? Так пахнет.

Маша недовольно сморщила носик. «Много ты понимаешь», — прогундел снизу Бублик и, высунув голову наружу, с подозрением огляделся.

— Ты что ночью разгуливаешь? — спросил Аркадий, не приглашая зайти в комнату. — Кто это? — удивился он.

— Бублик. Мой драгоценный кошак, — объяснила с улыбкой Маша. — Возьми на время командировки, а?

— Ты сдурела, Мария Понтыкина, — резонно заметил Аркадий. — На фига мне твой кот?

— Аркаша, не хами!

— Нет, ну на фига?

— А мне что делать?! — взвилась Маша. — Куда моего малыша пристроить? Ты меня спровадил в командировку, ты и бери кота!

— Ох, какая же ты вредная! — заметил Аркадий.

Маша смотрела на него честными зелеными глазами, моргала, складывала губки бантиком, смахивала со лба светлую челку. Она немного взмокла от путешествия в метро, и от этого ее цветочные духи пахли сильнее. Ар-каша чувствовал, что он вряд ли сможет отказать своей наглой подчиненной.

Серое, предельно лохматое существо выглянуло из сумки, покосилось на Гилермана и, ловко выскочив, прошмыгнуло в недра квартиры.

— Вот, ему понравилось! — довольно объявила Маша и застегнула сумку. Ну, я пошла! Чао, мой диктатор. Рано утром лечу в ненавистный Шлимовск.

Аркаша схватил корреспондентку за руку.

— Во сколько самолет? — осведомился он.

— Рано. Я так рано и не встаю.

— Я отвезу тебя на машине. Утром.

— Спасибо, я возьму такси. В смысле, ты хочешь, чтобы я осталась у тебя?

Аркаша энергично закивал. Коварная Маша сделала вид, что думает.

— Нет, пожалуй. Чемодан стоит несобранный. Спортивную сумку «Адидас» Мария укомплектовала уже вчера.

— Останься, — жалко попросил Гилерман. Он был на голову ниже Маши и снизу вверх буравил ее черными глазами.

— Ну… — снова якобы задумалась безжалостная Маша. — А что у тебя на ужин? Пахнет вообще-то не очень.

— А на ужин я тебя не приглашаю, — отрезал Аркадий. — Только в кровать. Какой ужин после девяти вечера? Тебе надо беречь фигуру. Ладно, открою шампанского. И персики у меня есть.

— Тогда пока. Пойду к чемодану, — решила Маша. — Прости, некогда. Позаботься о Бублике. Он хороший, но своенравный. Будь с ним нежен. Помни, он самое дорогое, что у меня есть.

Маша вырвала свою руку из редакторской ладони и вышла из квартиры. Аркадий с душераздирающими вздохами закрыл четыре замка на двери и направился на кухню. Маша отказала ему в очередной раз, но ведь еще оставалось дивное блюдо, любовно приготовленное и, наверное, уже остывшее (к несчастью!).

На кухонном столе сидел лохматый Бублик и с утробным урчанием облизывал пустую тарелку, Аркаша застыл на месте, не веря своим глазам и еще не осознав весь ужас потери. Бублик поднял от тарелки зеленый, как и у его владелицы, взор, туманный от полученного кайфа, и послал Гилерману воздушный поцелуй.

«Это рай, — думал Бублик, — рай! Я попал в рай! Ах, Машка, Машка, иногда я тебя недооцениваю!»

Одежда Олеси мало подходила для прогулки по ночному городу. Удивление, растерянность, страх переполняли ее, когда она пробиралась по незнакомой улице, не представляя, что же ей делать дальше.

«Проклятое шампанское! — думала Олеся. — Я была пьяна и остановила грузовик, идущий не в том направлении. Он ехал не в Шлимовск, а в Валомей. Как мне теперь отсюда выбираться? Игорь в панике. Никитишна пьет корвалол, у папы будет инфаркт. Бедный Валерка не дождался от меня вечернего поцелуя, лег спать без мамы!»

Наступила ночь, и от дневной жары не осталось и намека. Олеся тихо замерзала. Легкомысленные шорты и прозрачная кофточка выглядели по меньшей мере странно на фоне дождевиков редких прохожих. Громыхая, подкатил троллейбус с яркими окнами и табличкой «Чайковского — Вокзал», Олеся забралась в него и пристроилась на сиденье в хвосте, полуголая, жалкая, несчастная, никому не нужная в этом городе. В ее жизни, до мелочей заботливо обустроенной и продуманной мужем и отцом, подобные ситуации раньше не возникали. Ах, Олеся с радостью сейчас отдала бы кому-нибудь свой бриллиантовый гарнитур, или все шикарные костюмы, или несколько шуб, да что шубы — джип она согласна была подарить тому, кто чудесным образом перенес бы ее из дурацкого Валомея в квартиру на Солнечной улице, в мягкую, теплую кровать, под бок любимому Шведову, а за стеной в детской чтобы сладко спал Валерка, вверенный ночным заботам преданной Никитишны… Но джип у нее и так уже увели. И…

— Оплачивайте за проезд!

— Что? — Олеся резко отпрянула от троллейбусного окна, вернувшись к действительности. «Оплачивайте за проезд», — разве так говорят, удивилась она. Это было самым маленьким удивлением из тех, что ждали ее впереди. Кондуктор — утомленная своим бесконечным путешествием по кругу тетка тяжело нависла над Олесей.

— Девушка, за проезд оплачивать будете?

— Сколько? — с затаенным ужасом спросила Олеся. Последний раз она ездила в общественном транспорте лет сто назад.

— Полтора, — буркнула кондукторша, разглядывая Олесину ключицу.

— Рубля?

В глазах женщины блеснул красный терминаторский огонек — в ней возрождался интерес к жизни.

— Нет, шиллинга, — весело, с издевкой ответила она, перемещая взгляд с Олесиной ключицы на ее испуганное лицо.

Полтора рубля! Что значила эта сумма для Олеси сегодня утром? Ничего! Но сейчас у Олеси не было при себе даже носового платка.

— Ну так что? — не отступала тетка, большая, грузная, сердитая. Девушка! Я жду.

— У меня нет денег, — прошептала Олеся. — Что?

— Нет денег…

— Посмотрите, у нее нет денег! А мне-то что! Бесплатно ездить все горазды!

Четыре запоздалых пассажира прислушивались к диалогу контрабаса и свирели. Троллейбус затормозил, двери с дребезжанием разъехались в стороны.

— Ну-ка, выходи! — воинственно заявила кондукторша и грубо схватила Олесю за локоть.

— Вы что? — возмутилась Олеся и выдернула руку. — Мне надо на вокзал!

— А в Париж тебе не надо? — элегантно сострила тетка. — Ишь, вырядилась! Ни стыда, ни совести! Вертихвостка! А наглая какая! Посмотрите на нее! Да она…

В следующую минуту Олеся узнала о себе много нового. Словесное внушение было столь убедительным, что она вмиг скатилась по ступенькам троллейбуса и оказалась на улице. Ее щеки пылали от стыда, в глазах стояли слезы обиды. Впервые за двадцать два года Олеся услышала в свой адрес подобные выражения и эпитеты. Да и не только в свой адрес, а вообще. Ее жизнь была наполнена красотой и изяществом, рифмами Петрарки, холодными красками Норманна, прозрачной музыкальной акварелью Шуберта, экзальтированной живописью Эль Греко, изысканной графикой Хиросигэ. Короче, к восприятию грубостей и мата утонченная барышня была совершенно не подготовлена.

Один из пассажиров — мужчина лет сорока в мятой шелковой рубашке веселенькой латиноамериканской расцветки — выскочил следом за Олесей на пустынную ночную улицу.

— Девочка! — окликнул он негромко. Олеся посмотрела на него в растерянности.

— Что?

— У тебя нет денег? — вкрадчиво начал мужчина. У него были противные тонкие губы и бегающий взгляд.

Олеся кивнула.

— Так ведь можно заработать.

Уголки тонких губ, растянутых в сальную улыбочку, вздрагивали. Олеся в ужасе отшатнулась.

— Постой, глупая! — Мужчина попытался схватить Олесю.

Но та извернулась коброй, выскользнула и пустилась наутек.

Она мчалась не разбирая дороги, перепрыгивая через канавы, звонко хлопая подошвами по мокрому асфальту, попадая в фиолетово-белый свет ночных фонарей и ныряя в страшную тьму. Вокруг не было ни души. Город спал. Троллейбусная остановка скрылась где-то позади. Олеся завернула за угол дома и остановилась, хватая ртом воздух, задыхаясь. И поняла, что попала в очень оживленное место.

В широком проезде, образованном стенами пятиэтажек, в полумраке слонялись группы людей. Время от времени, светя фарами, в проезд вплывали автомобили. Олеся пригляделась. Две девушки в коротких темных платьях и на шпильках о чем-то разговаривали с водителем через открытое окно. Потом одна из них села в машину и уехала.

Следующая иномарка въехала во двор с противоположной стороны, выхватывая желтым ближним светом погрешности неровной дороги и бордюры. Едва притормозив у сумрачной стайки девиц, автомобиль тронулся дальше и остановился в пяти метрах от застывшей Олеси. Два парня из красного «ниссана» смотрели на яркое пятно, каковым являлась на этой загадочной темной улице сине-белая Олеся, и ждали, что девушка подойдет. А девушка и не собиралась.

— Эй, тебя что, парализовало? — спросил один из парней, высовываясь в окно. — Иди сюда!

— Зачем? — настороженно спросила Олеся. Парни переглянулись и засмеялись.

— Первый раз, что ли? — предположили они. «Господи! — поняла наконец-то Олеся. — Куда я попала! Это же ночная ярмарка проституток. О-о-о, — застонала она, — я хочу домой, к Игореше, к Никитишне! Игорь, милый, забери меня отсюда! Пожалуйста-а-а! Я буду хорошо себя вести! Я больше никогда не буду тебя ругать, что ты оставляешь включенным тостер! Я буду сама делать тебе утром бутерброд! Я научусь варить борщ, который ты так любишь! Я буду разумно тратить заработанные тобой деньги! Я… Только забери меня отсюда!»

— Выбор вообще-то большой, — напомнил вербовщик. — Ты шевелиться будешь или нет?

— Да двигай, Вить, она вареная какая-то. Зачем нам такая нужна?

— Ну, хорошенькая ведь!

— Тебя что, ее лицо интересует?

— Ладно, возьмем кого-нибудь поэнергичнее. Давай вон тех двух…

Но владельцам красного «ниссана» так и не удалось завербовать исполнительных и трудолюбивых красавиц, по крайней мере на этой территории, так как в следующее мгновение все участники ночного рынка были ослеплены пронзительными фарами милицейского «уазика». Он с ревом ворвался во двор, словно разъяренный бык на песчаную арену корриды.

Иномарка плавно дала задний ход и скрылась в просвете между домами. Никем не арендованные девицы заметались, засуетились, пытаясь избежать встречи с милицейским десантом. Многим удалось скрыться, но Олеся оказалась в числе самых нерасторопных. Она ничего не успела понять, забилась дохлым воробышком в крепких руках молодого стража порядка и вскоре с замиранием сердца обнаружила себя в тесном железном чреве «уазика». Вокруг плевались грязными ругательствами, вопили, орали, толкались выбитые из графика ночных работ жрицы любви в количестве пяти человек.

После бесславного падения в лесу у Вадима болело колено. «Спасибо, что не перелом, — мрачно думал он, хромая, — это было бы очень кстати».

Преобразование киллера в мамашу происходило тяжко, с надрывом и головокружением. Вадим поставил себе задачей-минимум добиться тишины в квартире, чтобы не травмировать нервную соседку и не провоцировать ее на решительные действия. Наивный, он и не представлял, что — объективно — эта задача является не минимумом, а недостижимым идеалом.

Избежать воплей можно было довольно просто — прибить вредного младенца, но у Вадима не было на то санкции. Существовали, наверное, и другие, возможно, не менее эффективные способы умиротворения горланящих детей, но он о них ничего не знал. Опыт, накопленный человечеством в этом вопросе к моменту, когда на руках у Вадима оказался внук мэра, был недоступен. После одной рабочей смены в малогабаритной клетке с маленьким чудовищем Вадим начал склоняться к мысли, что самоубийство — вещь не такая уж и плохая. Очень даже привлекательная.

За восемь часов он семь раз покормил его молоком. Половина молочной смеси с завидным упорством выплевывалась прямо в лицо кормильцу, половина выливалась на пол. Еще ребенок проявлял отличные навыки кикбоксера: кулачком он целился в ухо Вадиму, ногой при этом ловко выбивал бутылочку.

В три часа ночи, через двадцать минут после того, как Вадим со вздохами осторожно спустил малыша с рук в корзину и прилег на диван, юношу обуяло дикое веселье. Он уже не плакал, он смеялся в голос, хихикал, размахивал руками и не мог лежать. Круглая белобрысая голова торчала над бортом корзины, жизнерадостное вяканье наполняло комнату, приглашая Вадима присоединиться. «А ну, спи!» — тихо рявкнул Вадим, но недостаточно ласково и дружелюбно. Парочка обиженных всхлипов была прелюдией грандиозному скандалу. Пришлось быстро схватить разочарованного в лучших чувствах малютку, прижать к груди и качать его еще битый час, чтобы не разбудить весь дом.

Лучи утреннего солнца озарили неясным розовым светом полупустую комнату. Чудная картина ждала здесь несуществующих зрителей. На краю дивана, в неудобной позе, висел, как космонавт на орбите, неудачливый киллер, ограждая собой безопасное пространство для маленького белого пупса. А пупс спал, раскинув ручки и ножки во все стороны, не ограничивая себя в территории, и похрапывал, как настоящий мужик.

Увидев такую картину, мама Вадима, несомненно, всплакнула бы от умиления. Но, к счастью, ей удалось умереть раньше, чем ее сын из обычного, не злого и не глупого парня превратился в наемного убийцу.

Глава 15

Маша Майская, раскованное дитя мегаполиса, органично вписалась в шумную сутолоку аэропорта. В левой руке она двумя пальцами держала пирожок с повидлом (не успела позавтракать), а правой — элегантно волокла за собой дорожную сумку, которая оказалась гораздо тяжелее, чем планировалось. Славная корреспондентка газеты «М-Репортер» будто бы специально оделась сегодня так, чтобы создать себе максимум неудобств в дальней поездке. Узкая и короткая джинсовая юбочка трещала на бедрах и делала непреодолимой любую ступеньку выше трех сантиметров. Лимонная майка-корсет, несомненно, отлично подчеркивала ровный итальянский загар (абонемент в дорогой солярий принес один из вовремя брошенных любовников) и пикантно вздыбливала упругий бюст, но делала Машу максимально уязвимой для нескромных взглядов. Впрочем, нескромным взглядом Машу трудно было испугать, она сама сверкала своими зелеными светофорами — вернее, одним, так как на второй падала золотисто-белая челка, — нагло осматривая мужчин и катапультируя в тех, кто ей нравился, игривую улыбку. И еще Машина походка. Ноги в туфлях-лодочках на высоких каблуках чудесным образом заплетались, как у манекенщицы на подиуме, а бедра раскачивались, словно стрелка метронома. Пока Маша добралась с тяжелой сумкой до огромного расписания из черного металла и замерла перед ним, вытянув шею, не менее пяти юношей выразили настойчивое желание завязать с яркой девицей близкое знакомство.

Повидло в пирожке проявило свой сволочной характер. Вместо того чтобы скромно лежать в тесте и терпеливо ждать, когда оно попадет в Машин рот, оно спрыгнуло ей на руку.

— Ах ты, зараза! — громко воскликнула Маша, привлекая к себе участливое внимание мужской половины публики и удивленно-презрительное женской. Женщины Машу почему-то терпеть не могли.

Блистательная корреспондентка, ничтоже сумняшеся, облизала руку (три грузина, высматривавшие на табло рейс в Тбилиси, упали замертво) и наклонилась к сумке за носовым платком. Три грузина, сделав попытку подняться, тут же наткнулись глазами на загорелую Машину грудь, которая едва не покинула границы тесного лимонного бюстье, и упали снова, ударившись затылками о каменный пол. Если учесть, что корсеты подобной конструкции преобладали в летнем Машином гардеробе, а наклонялась она за чем-нибудь постоянно и с усердием юной гимнастки на тренажере, то можно представить, какое количество трупов производила Маша за день. К бездыханным телам на обочине своего пути Маша привыкла давно.

— Позвольте, я вам помогу!

Чья-то сильная ладонь уцепилась за ремень сумки, настойчиво отбирая ее у Маши. Маша обернулась на уже знакомый баритон. Поклонник компании «Трансаэро», мужчина из авиационных касс смотрел на нее и улыбался. Имя, сестра, имя! Ах да… Леонид. Маша на секунду задумалась и решила все-таки тоже улыбнуться. По непонятной причине сегодня Леонид понравился ей больше, чем в авиаагентстве.

Мужчине было где-то в районе сорока пяти. Свежевыбритый, умеренно сбрызнутый хорошим одеколоном, в белой рубашке с коротким рукавом, поджарый, респектабельный, он выглядел блестящим кандидатом для новой интрижки. Маша приободрилась, автоматически втянула живот и заблестела зелеными глазами. Последние две недели она спала одна, если не считать Бублика, и от восторга не умирала.

— Конечно, спасибо! — Мария выпустила из рук сумку. — Как мило с вашей стороны!

У Леонида был импозантный кожаный кейс, Машина торба смотрелась рядом довольно плебейски.

— Леонид? — на всякий случай спросила Маша.

— Леонид Артурович, — уточнил мужчина, трезво оценивая разницу в возрасте. — А вы Мария.

— Можно просто Маша. Ах, Леонид Артурович, у вас фантастический голос!

— А вы чудесно выглядите. Как и в прошлую нашу встречу, — вернул рикошетом комплимент Леонид Артурович, сдержанно оглядывая Машу и, надо сказать, оставаясь вполне равнодушным к самым шикарным фрагментам ее тела.

— Куда летим? — осведомилась Маша. Задавать вопросы было ее профессией.

— Думаю, туда же, куда и вы.

— В Шлимовск?

— Да.

— Обалдеть! Красота! Вот здорово! — обрадовалась Маша немного горячее, чем следовало.

Новый знакомый улыбнулся такой непосредственности.

— Домой или в командировку? — продолжала допрос Маша. Она уже уцепилась за локоть Леонида Артуровича и теперь жарко висела на своем собеседнике так же, как и ее сумка. Мужчина не протестовал. Надо было быть полным идиотом, чтобы сопротивляться близкому контакту с Машиными прелестями.

— Домой.

— А что делали в Москве?

— Делал доклад на съезде прооперированных транссексуалов.

Маша отшатнулась.

— Шутка, — улыбнулся Леонид Артурович. — Я просто грабил банк.

— А… Ух, напугали. А чем занимаетесь в Шлимовске?

— Я ветеринар. Специализируюсь на аллигаторах.

— Час от часу не легче. А выглядите фешенебельно, как народный избранник.

— Угадали. Так оно и есть.

Они уже взвесили багаж и теперь двигались с небольшой очередью к залу паспортного контроля, рентгена, металлоискателя.

— Первый раз вижу депутата-ветеринара, — заметила Маша.

— Все-таки лучше, чем депутат-уголовник, правда?

— Да. А у меня, знаете, дома кот. Крокодилом похвастаться не могу. Но такой зверь! Почище аллигатора.

— Кастрируйте, — посоветовал Леонид Артурович. — Станет покладистым, как диванная подушка.

— Вот вы ушлый! — возмутилась Маша. — «Кастрируйте»! Сразу видна твердая депутатская рука. А на себе не хотите испробовать?

— Маша, я ведь опять пошутил.

— Шуточки у вас!

— Извините. Я в котах не разбираюсь. Как, впрочем, и в аллигаторах. В Шлимовске у меня частная рейтинг-служба.

— Я вам уже не верю.

— Правда. Провожу опросы общественного мнения и неплохо на этом зарабатываю.

— Нет, ну не врете?

— Правда, Маша, правда.

— Но вы все-таки депутат?

— Депутат городской думы, — кивнул Леонид Артурович.

— Значит, вы прекрасно ориентируетесь в жизни города?

— Само собой.

— Вот это удача!

— Почему?

— Потому что… Вы хорошо себя чувствуете в самолете?

— Конечно.

— Тогда за два часа полета надеюсь выведать у вас стратегические сведения, касающиеся Шлимовска и предстоящих городских выборов.

— М-м… — задумался Леонид. — Во всяком случае, постараюсь быть вам максимально полезным. Маша, вы всегда такая социально активная? Какое вам дело до…

— Муниципальный пейзаж, городской бомонд, фигуры истеблишмента, богемная тусовка, рекогносцировка, кандидаты, расстановка сил, программы, предвыборная агитация, чаяния избирателей, а также компрометирующие сплетни, слухи… — Маше не хватило воздуха, она задохнулась.

— Да… — протянул Леонид Артурович, — думаю, двух часов полета нам не хватит. Придется продолжить знакомство у меня дома.

— Я согласна, — кивнула Маша.

На летном поле уже припекало солнце. В самолете было душно, мягкие сиденья нагрелись. Леонид Артурович взял Машин билет и удовлетворенно хмыкнул:

— У нас рядом.

— Ну, так вместе же покупали, — улыбнулась Маша. — Что ж это вы, депутат, а экономическим летите? — язвительно добавила она. — На бизнес-класс денежек не хватило? Или просто желание оказаться рядом со мной было столь страстным, что вы пренебрегли привычным комфортом? Девушка, девушка, как только взлетим, принесите мне, пожалуйста, рыгальничек.

Леонид Артурович покачал головой.

— Ой, ну, пакет, — поправилась Маша. — Привыкла называть вещи своими именами. Просто и ясно. Эвфемизмы и всякие литературные ухищрения существуют для тех, кто боится посмотреть жизни прямо в морду.

— А вы, значит, не боитесь?

— Не только не боюсь, но и активно вмешиваюсь в процесс продвижения к крематорию.

— К какому крематорию, Мария?! — возмутился попутчик. — У вас, Маша, не язык, а помело!

— Ну, вся жизнь — путь к смерти. А все мы — полуфабрикаты для крематория, — обрадовала Маша.

Леонид Артурович совсем не хотел быть полуфабрикатом, он хотел оставаться самим собой — красивым, вальяжным, сравнительно молодым мужиком с блестящим быстрым взглядом.

Он сел рядом с Машей. Та прижалась носом к иллюминатору. Самолет гудел и вибрировал.

— Сейчас поедем.

— Вы на самом деле нуждаетесь в пакете? — с некоторой опаской уточнил Леонид Артурович.

Маша вредно улыбнулась:

— Конечно нет. Если что, я бы съела аэрон или бонин. Просто стюардесса не должна отдыхать. Пусть бегает.

— Какая вы Маша…

— Наглая? Или хамка? Или стерва? Что выбираете?

— …интересная, — закончил Леонид Артурович. — Итак, выборы в Шлимовске. Вы, случаем, не журналистка? Вы будете запоминать или записывать?

Глава 16

Ночь Олеся провела в кутузке и в полном одиночестве.

…Собранные в качестве урожая проститутки, к изумлению Олеси, перебрасывались игривыми замечаниями с арестовавшими их ментами. Девицы со вздохами потрошили свои сумочки, изымая из обращения валюту и рубли. Когда все леди были переписаны и избавлены от трудового заработка, их с шутками и прибаутками отпустили. А несчастная, обескураженная Олеся (ее наряд, кстати, в условиях ночи и на фоне неброских и даже вполне скромных костюмов девушек выглядел самой что ни на есть проституточкой униформой) осталась наедине с двумя молодыми жлобами, капитаном и сержантом. До этого ее подняли на смех, когда она заикнулась, что является дочерью шлимовского мэра и попала в Южный Валомей случайно, что она гуляла в парке со своим ребенком, а на нее напали два пьяных парня, они выиграли в моментальную лотерею энную сумму и на все деньги купили шампанского, напились и… Стены отделения сотрясал гомерический хохот милиционеров и секс-наемниц.

— Что только не придумают эти новенькие, когда первый раз попадут в милицию, — хихикнула барышня справа от Олеси с изъеденными — кариесом зубами. — Кончай гнать, родная!

— Дочка шлимовского мэра, — ухмыльнулся дежурный офицер. — А почему не московского? А я тогда кто? Племянник Черномырдина!

— Нет, правда, почему вы мне не верите? — тихо говорила Олеся, но всплески обуявшего всех веселья заглушали ее голос.

И вот она осталась единственной заключенной. Конечно, это был ее первый тюремный опыт.

— Можно мне воспользоваться вашим телефоном? — прошептала Олеся, не зная, чем прикрыть свои ноги, такие вызывающе голые.

— Мы не в Америке, — напомнил капитан, делая какие-то пометки в журнале. — Ну что, денег у тебя, я понимаю, за этот час не прибавилось?

Он с сомнением оглядел Олесину экипировку, осознавая, что спрятать на себе миллион долларов и злостно уклониться от уплаты подоходного налога задержанной красавице трудновато. А сумочки у Олеси не было.

— Давай топай в камеру. Утром разберемся, чья ты там дочка. Мэра или… — Капитан очень удачно, по его мнению, срифмовал и, гоготнув, остался чрезвычайно доволен собой.

— В камеру?! — содрогнулась Олеся. Ей представилось, что сейчас ее уволокут в зловонное плесневелое подземелье с мокрыми, скользкими стенами, ледяной водой по щиколотку, мокрицами и голодными крысами.

Но все оказалось не так страшно. Узкая, тесная камера могла похвастаться только тараканами, крысы бесславно пали жертвами недавней дератизации. Две обшарпанные скамьи тянулись вдоль стен.

— Отдыхай, бесприданница, — мягко и незлобно сказал молодой сержант, захлопывая за Олесей дверь. — Вась, а может, вообще отпустим ее, а? крикнул он товарищу. В коридоре раздалось гулкое эхо.

— Пусть сидит, Костик, — явно зевая, ответил из-за угла капитан.

— Да и правда, — сказал Костя, — сиди уж. Куда ты сейчас в таком виде и без денег пойдешь? Обидит еще кто.

Дверь с квадратным окошком захлопнулась. Но через полчаса полуобнаженная прелестная дева начала яростно в нее колотить. То есть сначала Олеся стучала вполне интеллигентно, костяшкой указательного пальца, но никто не отозвался. И, промучившись минут двадцать, стала бросаться на дверь как пантера — она хотела в туалет, шампанское требовало эмиссии, желало участвовать в мировом круговороте воды, и терпеть больше было невозможно.

— Ты чего? — удивленно спросил сержант. Хрупкая малютка чем-то ему понравилась.

— Мне надо… в туалет, — с трудом выдавила из себя Олеся, краснея и опуская глаза. — Пустите.

— А-а… Ну, пойдем…

Когда ее снова водворили в камеру, Олеся с надеждой посмотрела на своего тюремщика, который казался вполне безвредным и даже симпатичным:

— Я есть хочу.

— Что? — опять удивился Костя.

— Я есть хочу.

О-хо-хо! Дома тотчас бы возникла заботливая Никитишна и принялась сервировать стол для обильного ужина. И дорогой папуля, пугаясь ее чрезмерной стройности, тоже постоянно подбрасывал молодым большие картонные коробки с дорогими деликатесами.

— Утром накормим, — пообещал сержант. — Доживешь?

— Вряд ли, — засомневалась Олеся, ощущая в себе ужасную пустоту, а в Константине — некоторое сочувствие.

— Ну терпи.

Олеся опустилась на деревянную скамейку. Но через минуту сержант появился вновь.

— На, — сказал он, протягивая, как обезьянке в вольер, половину бутерброда с сыром. — Больше у меня ничего нет.

На деньги, собранные в качестве мзды с проституток, можно было три дня заказывать в немецком шнель-ресторане обеды с доставкой — свиные ножки, копченые колбаски, филе лосося в сухарях. Но в данный момент у Константина был в наличии только презренный бутерброд, и он честно им поделился.

Утренняя прохлада, близкий стрекот кузнечика и первые робкие звуки еще не. проснувшегося леса разбудили Татьяну. Она спала прямо на земле, доковыляв до какой-то опушки и без сил упав в густую траву.

Несмотря на все ужасы вчерашнего дня, утро в лесу было чудесно. Таня поднялась со своего цветочно-травяного ложа. Она подмокла от холодной росы, но этот холодок был приятен. Исполинская бабочка с бархатными узорчатыми крылышками попыталась сесть на ее нос. Таня засмеялась и, образованная девочка, тут же вспомнила хокку Мацуо Басе: «Бабочки полет / Будит тихую полянку / В солнечных лучах».

Полянка, ставшая для нее сегодня спальней, пробуждаясь, на глазах наливалась сочными красками и звуками. Пушистый полосатый шмель, озабоченно гудя, пролетел мимо. В далеких от земли кронах сосен играл ветер. Настроение было бы вполне до-мажорным, если бы не три бемоля, портившие всю картину: страх за Валерку, мысль, что она окончательно заблудилась, и чувство голода.

«Похитителя уже поймали, — неэффектно пыталась успокоить себя Таня, пересекая живописную поляну, всю в цветах, изумрудную, пурпурную, кукурузно-желтую, васильковую, и с удовольствием вдыхая свежий утренний воздух, — поймали, поймали! Валерка дома и не знает, куда деваться от поцелуев Олеси».

Россыпь мелких цветов привлекла Танино внимание. «Ой, земляника!» радостно сообразила она и бросилась собирать ягоды. Красные капли на тонких плодоножках у самой земли не кончались, у Татьяны разбегались глаза. Завтрак был обилен, хотя и однообразен.

— Записывайте: Суворин Валерий Александрович, — начал свою речь случайный Машин информатор.

Маша удобно расположила на загорелых коленях толстенный блокнот и поставила на белом листе первую закорючку. Писала она как курица лапой, потому что привыкла печатать.

— Постойте, постойте, — сказала она Леониду Артуровичу. — Оставим милые подробности. Просто номер первый: Суворин. У вас кандидатов, наверное, штук двадцать, я к концу знакомства тронусь умом от обилия имен и отчеств.

— Как вам угодно, моя прекрасная журналистка, — безропотно согласился Леонид Артурович. — Номер первый: Суворин. Действующий мэр города. Бывший второй секретарь обкома партии.

— Возраст?

— Шестьдесят или близко к этому. — Женат?

— А говорите, не надо подробностей.

— Жена — это не подробность, — нравоучительно заметила Маша. — Это или мобилизующий фактор, или раздражающий элемент, или катализатор психического расстройства, или друг и толчковая нога, или…

— Бог мой, какая экспрессия, Маша! — удивился Леонид Артурович. Видно, с женщинами из категории чьих-то жен у вас особые отношения.

— М-да, — мрачно кивнула Маша. — Было дело. И не раз.

— Жена Суворина умерла лет восемь — десять назад. И с тех пор он не женился. Хотя умеет обращаться с женщинами. Они от него без ума.

— Почему же они от него без ума?

— Потому что он галантен, заботлив, не нуждается в деньгах и наделен властью. Шлимовские журналисты называют его Господин Ого-го.

— Бабник, что ли?

— Абсолютно, — отрицательно покачал головой Леонид Артурович. — То, что его прозвали Господином Ого-го, скорее относится к особенностям его речи, а не натуры. Просто он так говорит: «Мы ведь с вами ого-го!», «Ты у нас, Петрович, ого-го, так давай заканчивай ремонт трубопровода к концу недели. А то убью!» Вот так он обычно выражается.

Стюардесса проползла между креслами, толкая перед собой тележку с напитками и учтиво предлагая всем лимонад и пиво. Маша и Леонид Артурович взяли по бутылке.

— Понятно.

— Трудолюбив и компетентен. И потрясающе скромен в личных запросах.

— Да? Носки, что ли, меняет раз в неделю?

— Маша! — укоризненно покачал головой Леонид Артурович. — Суворин отказался от шикарного особняка и отдал его под детский санаторий.

— Представляю безумство прессы. Сколько слез умиления и восхищения пролили ваши местные журналисты по этому поводу!

— Само собой. А сам переселился в трехкомнатную квартиру в пятиэтажке.

— Он ведь живет один, я поняла?

— Да.

— Тогда мог бы и в однокомнатную. Да и пятиэтажка, я думаю, не панельная, а с мраморным подъездом и потолками в четыре метра.

— Возможно. Я в гостях у мэра пока не был.

— Ну а горожанами факт проживания мэра в обычной квартире расценивается как апофеоз гражданского мужества?

— Его в городе любят, скажем так, Мария. Запишите еще в блокнот, что при нем построены новая ТЭЦ, городская больница европейского уровня, отремонтированы дороги, введен бесплатный проезд для пенсионеров и студентов…

— Ваш драгоценный Суворин, я вижу, взрастил на ниве российской бедности, неустроенности, воровства и хамства шлимовский райский сад. И как это ему удалось? И голосовать, конечно, будут именно за него.

— Да. Я и не сомневаюсь, что мэром вновь станет он.

— Давайте дальше.

— Номер второй. Товарищ Елесенко. Пятьдесят два года. Возглавляет департамент экономики и планирования обладминистрации. Коммунист в собственном соку. Виртуозный демагог, гений софистики, оратор-самородок. Стабильный источник компроматов на всех и вся для шлимовской прессы. Постоянный оппонент и критик Суворина.

— У него наверняка тоже много поклонников. Вы сказали, что с членами КПРФ в городе проблемы нет.

— Нет, хотя Шлимовск и не входит в «красный пояс» России. Как владелец рейтинг-службы, сообщу вам: если судить по последнему проведенному нами опросу, Елесенко занимает второе место, идет с Сувориным, как ни странно, ноздря в ноздрю. Хотя что конкретно сделал он для города? Не припомню. Но… Харизматический лидер.

— Ох, ну без прилагательного «харизматический» обойтись сегодня конечно же нельзя.

— Благодаря вам, журналистам, — отбрил Леонид Артурович. — Как заведете себе модное словечко, так и носитесь с ним. «Невостребованность», «адекватный», «озвученный». Сокращаете русский язык до стандартных формул.

— Ко мне это не относится. Кто следующий?

— Третий в списке симпатий — Игорь Шведов. Тридцать шесть лет, предприниматель. Владеет строительной компанией «Триумвират». С ним я вам не советую встречаться.

— Это почему же?

— Слишком молод. Не очень красив, но невероятно обаятелен. Не устоите, Машенька. Потеряете сон.

— Это он не устоит, — самоуверенно сказала Маша. — Какие у него еще плюсы, кроме молодости и обаяния?

— Личность, известная в городе. Гордость и надежда Шлимовска, так сказать. Ударными темпами построил под Центральной площадью торговый город…

— Провинция не может удержаться, чтобы не передрать у Москвы! вставила Маша.

— …И штук двадцать детских площадок. Кроме того, шикарные дома, рынки, дороги — в общем, первая строительная компания в области.

— И чего тогда этому Шведову неймется? Строил бы себе и строил. Что он наверх-то лезет?

— И правильно делает. В его возрасте мужчина если не стремится взлететь, значит, он постепенно падает вниз. Точки равновесия не существуют. Шведова питают здоровые амбиции, сейчас перед ним на ладони весь мир. Он поставил перед собой первую близкую цель — стать мэром. Со временем выдвинется в губернаторы. Поднатореет, остервенеет, а в третьем тысячелетии разыграет свою карту и в президентских выборах. Одобряю.

— Ух ты! — восхитилась Маша. — Правда?

— Почему нет?

— Но на этот раз он ведь не станет мэром? Вы сами сказали, что все шансы у Суворина.

— Думаю, Шведов и сам понимает, что Суворина и Елесенко ему не обойти, и выдвинул свою персону только для тренировки. А вот через четыре года, если будет продолжать ту же линию, если не скиснет, то именно он и станет нашим новым мэром.

— Ну и флаг ему в руки. Еще кто-нибудь есть?

— Есть. Три кандидата. Они собрали в нашем опросе разное количество голосов. Господа Самарский, Кукишев и Фельк.

— Спасибо, что три, а не восемь. Давайте уж кратко, раз они не играют особой роли в борьбе за пост.

— Пожалуйста. Давайте. Итак, господин Самарский. Годков ему в районе сорока, чуть больше сорока, насколько я помню. Директор машзавода номер три «Энергия». Завод на мели, рабочие недавно устраивали забастовку, в столовой выдают хлеб в счет зарплаты, а директор сияет голливудской улыбкой, дает направо-налево оптимистические интервью, рвется в мэры. Как вам это нравится?

— Молодец мужик, не тушуется.

— Да, наглец. Газета «Уральская новь», которую негласно курирует знакомый вам уже товарищ Елесенко, исправно поставляет электорату сведения о материальной нечистоплотности Самарского. Судя по многочисленным информационным заметкам, публикуемым в этой газетенке, сильное место Самарского — «нецелевое использование кредитов». Он их получает благодаря хорошим связям и своей неотразимости и эффективно тратит на личные нужды. Хотя, должен вам сказать, «Уральская новь» кого только не поливает. Всех, кроме своего патрона Елесенко. Даже вроде бы безгрешному Шведову и тому недавно досталось. Мол, тянет с помощью своего тестя деньги из городской казны.

— А кто у него тесть?

— Как? Я разве не сказал? Суворин же Валерий Александрович.

— Ну дела! Вы мне ничего не сказали! Значит, Шведов женат на дочке мэра?

— Да.

— Как же они будут соревноваться друг с другом, родственнички? Как будут мазать друг друга го… грязью-то в своих агитационных выступлениях?

— Вы, Маша, предвзято судите о людях, которых ни разу не видели. Они и не будут ничем друг друга мазать. Не в их манере.

— Как же не пнуть соперника кованой шпорой?

— А вы не задумывались, что на земле еще осталось много вполне приличных людей?

— Правда?

— Правда. И потом… Может, у них джентльменское соглашение?

— Какое?

— Шведов вполне способен оттянуть часть голосов у Елесенко, а потом он снимет свою кандидатуру и предложит своим избирателям голосовать за Суворина.

— Ладно, фиг с ними. Вернемся к Самарскому.

— В принципе к нему можно и не возвращаться. Скажу только, Что, заняв высокий пост, он вмиг решил бы все свои проблемы, отмел в сторону все обвинения, скинул с себя оковы машзавода, который выжал до состояния использованного лимона и который ему теперь как обуза. Заботливая стюардесса прервала на минуту их диалог, чтобы накормить завтраком.

— О, сколько всего! — изумилась Маша, принимая поднос из ее рук. Хорошо, что я не на диете.

— Теперь господин Кукишев, — продолжил Леонид Артурович, распечатывая вилку и нож.

— Чудесная фамилия! — Маша взяла двумя пальцами куриную ножку, открыла рот и высунула язык.

Леонид Артурович наблюдал за ее маневром с истинным интересом.

— Не вы одна, Маша, так думаете. Иначе, как Кукиш, этого политзабияку и не называют. Отставной полковник, возглавляет региональное отделение «Союза русских патриотов».

— Какая гадость! — воскликнула Маша с отвращением. — Не перевариваю нацистов.

Леонид Артурович вздохнул:

— Я тоже, как увижу молодых бычков в форме СРП и со свастикой, их руки, вскинутые в гитлеровском приветствии, их стеклянные глаза, передергиваюсь от ужаса и отвращения. Куда катимся? Маша, скажите, куда катимся?

Маша ответила. Конкретно и ясно. Леонид Артурович поперхнулся рисом и закашлялся.

— Я постучу, постучу! — заволновалась Маша и стала колотить бедного владельца рейтинг-службы по спине.

— Наверное, вы правы, — пришел в себя через пару минут Леонид Артурович. — Хотя выражения, которые вы употребляете, лично мне режут ухо. Да, этой коричневой гадости сейчас хватает. И, как все мерзкое, она обладает удивительной способностью к регенерации, самоподпитке и экспансии. Суворин запретил отделению СРП проводить митинги в городе, чем вызвал ярость Кукишева и его приспешников. Гидра извивалась, верещала, плевалась черной слюной. Но у нее девять голов, как известно. А Суворин не Геракл, и в одиночку победить это чудище не сможет.

— Кто там остался? Некто Фельк, если я не ошибаюсь?

— Да. Директор института социсследований. Яркая, динамичная фигура шлимовского бомонда. Красавец, интеллигент, умен и образован, вполне конкурентоспособен. Лично я бы голосовал именно за него.

— Почему вдруг? — удивилась Маша. — Нахваливали мне Суворина, потом Шведова, и вдруг выныривает из ниоткуда еще какой-то Фельк.

— Понимаете… Трудно объяснить. В общем, сами с ним встретитесь и все поймете.

— Как вы меня заинтриговали! — заволновалась Маша. — Чем он так необыкновенен?

— Всем, Маша, всем. Но выборы, конечно, бесславно проиграет. У него ни связей, ни поддержки.

— А у других — и связи, и поддержка?

— Само собой. У каждого из претендентов — шлейф поклонников и спонсоров. За Сувориным — местная элита, бизнесмены, которым он удобен в качестве мэра. Елесенко и Кукишев качают средства из Москвы — один из КПРФ, другой — из СРП. Шведов силен масштабной строительной деятельностью — у него везде свои люди. Самарского тоже кто-то усиленно проталкивает в мэры. Паренек облеплен выгодными связями, как рыба чешуей. Только безлошадный интеллигент Фельк белеет одиноким парусом в тумане моря голубом.

— Ах, бедняжка! Я уже рыдаю!

— Еще бы узнать, в кого вложит деньги местная мафия…

— Имеется?

— А как же? Чай, не деревня какая, город-миллионер! Наша организованная преступность негласно представлена колоритной фигурой некоего Платона Викторовича Жигурнова. Вслух, конечно, никто об этом не говорит, но подразумевается, что он босс шлимовской мафии. Так вот, я считаю, что человек, завоевавший симпатии Жигурнова, будет самым жизнеспособным претендентом…

Полтора часа интервью, выдержанного в ритме теннисного матча, напомнили Леониду Артуровичу, что его внешняя свежесть весьма условна и не подпитывается горячей энергией юности.

— Теперь я, пожалуй, минут двадцать вздремну, как Штирлиц, — сказал он спутнице, — днем у меня деловая встреча, надо соответствовать.

— Конечно, конечно, — разочарованно согласилась Маша, проглатывая очередную порцию своих бесконечных вопросов. — В вашем возрасте требуется отдых.

Она ехидненько улыбнулась и уткнулась взглядом в толстый блокнот. Блокнот был испещрен записями. Вереница кандидатов на пост мэра в городе Шлимовске тянулась с первой страницы, и с некоторыми из них Маша уже просто мечтала познакомиться. Леонид Артурович то ли относился к ним всем (кроме одиозного полковника Кукишева!) предельно доброжелательно, то ли просто был мягок по натуре, но в его изображении претенденты выглядели очень аппетитно и привлекательно. «Ах, Мария, как ты неравнодушна к мужчинам, самокритично подумала Маша. — Уже распустила слюни сладострастия. Но ты ведь едешь в Шлимовск не на охоту, а по делу! Эти кандидаты должны интересовать тебя только как кандидаты. И как сразу становится скучно! Вот скажи, на чем ты будешь строить интригу? Чтобы твой репортаж о городских выборах хоть кого-то заинтересовал? Ну как же коварен Гилерма! Нашел, куда меня отправить. В Шлимовск, где один кандидат лучше другого — заварное пирожное, одним словом, как же устоять Маше Майской? Глаза разбегаются. С кого начать? Кого из провинциалов осчастливить? А, сначала надо добить Леонида Артуровича. Неплох, неплох экземпляр, хотя и… Как, интересно, сложились отношения Гилермана с Бубликом?»

Женщина с длинными шелковистыми волосами обнимала Аркадия Гилермана так страстно, что он почти задыхался. Мягкие, бесконечные волосы струились по груди редактора, обволакивали его шею и лицо и уже вползали в рот и нос и не давали дышать. Аркадий сдавленно всхлипнул, дернулся и проснулся. У него на шее в виде колье лежал лохматый Бублик.

— Ах ты! — возмутился Аркадий, стряхивая с себя горячего полусонного кота. Брысь!

Редактору газеты «М-Репортер» еще не приходилось проводить ночь в подобном обществе. Особой страсти к котам он не испытывал и никогда их не имел. А после жуткой подлости, учиненной Бубликом в отношении блюда с говяжьей печенью, практически возненавидел весь кошачий род. Хотя нет, Аркаша Гилерман был слишком добрым и интеллигентным человеком, чтобы кого-то откровенно ненавидеть. Просто зеленоглазая усатая морда, с точно таким же, как у Маши, невинно-хамским выражением, не вызывала у него абсолютно никаких положительных эмоций.

— Эй, как тебя там… Бублик! Слезь с кровати! Я кому сказал!

Бублик реагировал заторможенно. Хотя, наверное, это была не заторможенность, а бескрайняя наглость, унаследованная от хозяйки. Он переполз на соседнюю подушку, блаженно распластался на ней, умиротворенно мурлыкнул и уснул.

— Ну, Мария Понтыкина, удружила ты мне! — горестно воскликнул Аркадий, пока еще не догадываясь, что Бублик являлся замаскированным эмиссаром, посланным Машей в стан врага в отместку за шлимовскую командировку.

Аркаша соскочил с кровати, и наглый котяра, к его удивлению, тут же сполз с подушки. Кровать у Аркадия, как и полагалось холостяку, была просторная, двойная, комфортабельная. Редактор с удовольствием ее застилал роскошным гобеленовым покрывалом (и с еще большим удовольствием разукомплектовывал — когда были гости).

Фокус с покрывалом Бублик воспринял, видимо, как игру. Он бросался на него, цеплял когтями, не давал ложиться ровно и без складочек.

— Прекрати! А ну, брысь! Свали, зараза! — ругался Аркадий, не в силах справиться с игривостью, обуявшей противного кота. — А, да пропади все пропадом! — расстроенно швырнул он на кровать покрывало и направился в ванную.

Но не успел Аркаша выйти из комнаты, как раздался треск, грохот, звон. Это Бублик, ринувшись вслед за своим новым попечителем, зацепился за электрический шнур и снес с тумбочки лампу. Антикварную лампу под абажуром из молочно-белого стекла, за которую Аркаша отвалил четыреста пятьдесят долларов!

Если можно было бы соединить в одно целое скорбь всех солдатских матерей, всех покинутых возлюбленных, всех обездоленных и страждущих и для верности возвести эту сумму в десятую степень — да, именно такое выражение глаз было сейчас у Бублика. Казалось, на паркет гилермановской спальни вот-вот брызнут горькие кошачьи слезы. Бублик даже попытался издать звук, отдаленно напоминающий сочувственный стон, или скрип пронзенного молнией дерева, или… Аркаша махнул рукой и, ничего не сказав, вышел. В мужественном молчании он принял на плечи свой крест.

Бублик тут же воспрянул духом, беззаботно махнул серым хвостом и, довольный и радостный, поскакал следом.

Глава 17

Олеся заснула только под утро, потому что, во-первых, не была ни йогом, ни бомжем и спать на голых досках не привыкла, а во-вторых, размышления о превратностях судьбы окружили ее плотным кольцом, тянули к лицу невесомые темные лапы и отгоняли сон. Лидировала, несомненно, мысль о страданиях Игоря, отца и Никитишны. Они, должно быть, решили, что Олесю похитили. Ее, конечно, на самом деле похитили, но беспечные алкоголики Гена и Федя, взявшие напрокат Олесин джип и саму Олесю, от идеи потребовать выкуп за девушку были так же далеки, как Америка от процветания в годы Великой депрессии. Они просто хотели выпить шампанского в компании с красивой девчонкой и покататься. «Сволочи!» — нелицеприятно думала Олеся и ужасалась стремительным темпам своей деградации — еще позавчера слово «сволочь» отсутствовало в ее лексиконе.

Второй образ, который стоял перед глазами и не давал заснуть, кроме убитых горем фигур Игоря, папы и Никитишны, было лицо Валерки, его белобрысый хохолок, пухлые ручки и аппетитные молочно-розовые ляжки. В этом месте Олеся начинала беззвучно рыдать, размазывая слезы и шмыгая носом она страшно соскучилась по ребенку.

В арьергарде буйно брыкалась мысль о непреодолимости трассы Южный Валомей — Шлимовск. Как выбраться из треклятого Валомея без копейки денег? Олеся не представляла. Понадобилось же Татьяне заинтересоваться ее сумочкой именно в тот момент! Сколько там было? Так, кажется, триста долларов и тысяча рублей, нет, даже пара тысяч. С такими деньгами расстояние в четыреста километров превращалось в ничто, у ее ног валялись бы все валомеевские таксисты, умоляя согласиться на поездку в Шлимовск именно в их авто. Сейчас уже спала бы рядом со своим утомленным строителем Шведовым.

«Нет, я обязательно что-нибудь придумаю», — решительно сказала себе Олеся. Пусть все вокруг считают ее оранжерейным цветком, неспособным самостоятельно бороться за выживание, она сумеет выпутаться из этой. передряги, потому что ей есть куда стремиться. Домой, где столько обожающих ее сердец…

Наверное, о ней попросту забыли. Назойливая муха билась в окно под потолком, солнце, давно проникшее в камеру сквозь решетки, уже успело нагреть серые стены, духота и неприятный запах переполняли комнатушку. Завтрак, который был обещан Олесе, не принесли.

Она с трудом отклеилась от деревянной скамьи, прислушалась к жалобным стонам всех имеющихся в наличии косточек и с ужасом вспомнила, что с ней приключилось вчера. Олеся пододвинулась к двери и стала самозабвенно пинать ее ногой, она уже знала по опыту — на тихий стук никто не отреагирует.

— Ты откуда взялась? — удивленно спросил незнакомый и неприятный лейтенант, заглядывая в камеру. В плечах косая сажень, ряха два на два метра и уйма багровых прыщей. Он цепко осмотрел девушку, и в его глазах полыхнул огонь: предчувствие случайного удовольствия. Так, словно Олеся была пломбиром в вафельном стаканчике, затерянном в холодильнике и обнаруженном в самый разгар экваториального пекла. Олеся съежилась под этим взглядом. — Ну-ка, ну-ка, выходи.

Он стал вертеть ее, беспардонно разглядывая и лапая.

— Что-то мне про тебя ничего не говорили, — сказал детина, облизываясь. Он быстро оглянулся и втолкнул сладкую добычу обратно в камеру. — Ну-ка, давай, давай, выкладывай.

— Не трогайте меня, — с паническими нотками в голосе начала Олеся, не зная, как избежать прикосновения его влажных рук. — Я попала сюда совершенно случайно.

— Конечно, совершенно случайно, — покладисто кивнул лейтенант и взял Олесю за плечо.

— Я живу в Шлимовске, мой папа — мэр города, не трогайте меня, вы не имеете права так меня лапать! — взвизгнула Олеся, вырываясь.

— Уройся, тварь, — ответил стокилограммовый паренек, спокойно подавляя сопротивление. Его нос блестел, серо-голубая форменная рубашка прилипла к телу, и весь он — огромный, жаркий, противный — источал резкий запах пота. — Мы с тобой можем договориться. Я соглашусь, что ты дочка шлимовского мэра, а ты…

Олеся задохнулась. Предложение подванивающего лейтенанта было невыносимо омерзительным. Правда, и муж довольно часто подкатывал с идентичными просьбами, но он ведь был ее любимым Шведовым, родным человеком после четырех лет совместной жизни, он, прежде чем подобраться к своей нежной, легкоранимой девочке, по три часа самозабвенно полировал тело в ванной ядохимикатами, чтобы истребить бактерии, чтобы иметь приятный запах, чтобы, не дай Бог, не ущемить Олесино чувство прекрасного.

Тошнота подступила к горлу, картинка зарябила, побежала полосами, все уехало куда-то вбок. Олеся поплыла в руках разгоряченного лейтенанта. В период беременности она основательно поднаторела в искусстве внезапного обморока. И сейчас тоже рухнула бы без сознания, если бы сочная оплеуха не вернула ее к действительности.

— Не симулируй! — рявкнул доблестный офицер и швырнул Олесю на скамью. Та с удивлением ощутила во рту соленый привкус крови и слез. На минуту ее охватило какое-то безразличие, но это быстро прошло.

Мужик терзал замок брюк, а внутри Олеси плескался сложный коктейль ярости, брезгливости, страха, ненависти. «Пусть только попробует!» — решила она, отползая к стене и истерически всхлипывая. Лейтенант закончил несложные приготовления и с гадкой ухмылкой двинулся к жертве.

Блаженное безмолвие закончилось в восемь утра. Для разминки очаровательный малыш больно пнул Вадима в челюсть пяткой. И тут же принялся горланить. В жизни Вадима случались дни, когда ему совсем не хотелось просыпаться, но не до такой же степени. Кошмарная бессонная ночь плавно перетекла в богатый неприятными сюрпризами день. От дикого ора младенца у Вадима дрожали руки.

— Ты что, опять жрать хочешь? — возмутился он. — Да сколько же можно?

И тут ужасное подозрение пронзило несчастного киллера-неудачника: обоняние терзали жуткие запахи.

С содроганием (через трупы на лестничных клетках он перешагивал более хладнокровно!) Вадим расстегнул памперс. О да! Это было именно то, о чем он подумал! С отвращением Вадим отодвинулся от карапуза. Что же теперь делать? Ребенок замолчал и с интересом ждал от своей сиделки дальнейших действий, кажется, даже подбадривал взглядом. Вероятно, его крошечная память зафиксировала, что замена испачканного памперса чистым сопряжена с каким-то приятным удовольствием.

— Зад, что ли, помыть? — брезгливо морща нос, предположил Вадим.

«Ну а ты как думал?» — спросил взглядом младенец. Его рот растянулся в тонкой улыбке.

— Я не смогу! — с истерическими нотками в голосе сказал себе подневольный беби-ситтер. — Я не смогу…

Стараясь не дышать, отворачивая лицо, Вадим взял малыша одной рукой под пузо, как котенка, другой прилепил обратно памперс, чтобы не отвалился по дороге со всем внутренним богатством, и поплелся в ванную. В ванной оказалось, что ему нечем открыть кран — резерв конечностей исчерпан, надо куда-то пристраивать детеныша. Вадим огляделся, ничего не придумал и опустил младенца прямо на кафельный пол. Тот сразу же вскочил на коленки и пополз под раковину.

«Шустрый, подлец!» — удивился Вадим.

— Иди сюда!

Малыш повис над ванной, держа двумя руками баллон с китайским средством от тараканов — успел забрать с собой из-под раковины. Грязный памперс свалился вниз, Вадим старался не смотреть на него.

Через пять минут возни, брыканий и удовлетворенного повизгивания полумертвый от пережитого страдания киллер вынес из ванной чистого, мокрого ребенка. Едва они вернулись в комнату, младенец снова забеспокоился.

— Подожди, подожди, — недовольно буркнул Вадим. — Надо же новый памперс нацепить. Ну-ка, лежи ровненько!

Несколько зеленых пластиковых упаковок стояло у стены. Видно, план похищения девчонки с ребенком был продуман до мелочей: квартира была хорошо подготовлена для заточения. Пока в игру не вмешался Вадим и все не испортил.

Упаковка с треском лопнула, Вадим достал белый подгузник и прицелился. Хитрый малютка ловко перевернулся на живот.

— Эй, погоди, балда! Так ничего не получится! Вадим настойчиво перевернул малыша на спину и придвинул памперс. Но стоило отпустить руки, младенец вновь оказался на животе и быстро пополз к краю дивана.

Чрезвычайно увлекательная процедура была повторена пять раз, пока у Вадима не лопнуло терпение. Он наконец-то сообразил придавить беглеца коленом. Он с удовольствием надел бы памперс на голову этому восьмикилограммовому злодею, чтобы не видеть его нахальной физиономии, и себе — чтобы вообще ничего не видеть и не слышать…

Телефонный звонок конечно же раздался как нельзя кстати — во время кормления. Пришлось держать трубку плечом, что вызвало буйный восторг у ребенка: он дергал за шнур.

— Привет!

— Здрасьте, — недовольно хмыкнул Вадим. — С кем имею честь?

— Со мной.

— Звать-то как?

— Зови Антоном.

— Ты от…

— От него самого. Буду поддерживать с тобой связь. Значитца так. Новости неплохие. Обе девчонки исчезли. О тебе ничего не известно. Никому.

— Правда? — приободрился Вадим.

— Но это не означает, что ты должен тут же рвать когти, мчаться в аэропорт и ближайшим рейсом улетать из Шлимовска. Мой босс просил напомнить, что ты теперь его должник, так как испортил операцию. Сиди и не рыпайся. Охраняй груз. Из квартиры ни на шаг. Пацан должен быть в целости и сохранности. До некоторого времени. Просьбы, пожелания?

Вадим ни секунды не думал:

— Пива побольше и газету с телепрограммой.

— Ладно. Подвезем.

— И еще это… Какую-нибудь книжку о грудных младенцах.

Антон несколько секунд молчал.

— Ты, часом, там не перегрелся? — спросил он наконец.

— Такую, ну… Как с ними обращаться, негодяями…

— Ладно. Понял. Мои соболезнования. Ну, бывай!

— Подожди! Слушай, как его зовут?

— Кого? — удивился Антон.

— Парня. Который со мной.

— Я не знаю, — пробормотал Антон. — Подожди, щас спрошу… Эй, слушаешь? Валера.

— Ясно.

— Ну, пока тогда.

После кормления, которое, как ни странно, прошло относительно спокойно и мирно, Вадим занялся рационализацией. Идея готовить молочную смесь сто раз в сутки его не возбуждала. Не церемонясь, он заполнил молоком все имеющиеся в шкафчике стеклянные бутылочки — их оказалось двенадцать штук, поставил в холодильник и остался очень доволен своей — сообразительностью. «Могу начинать писать книгу, — подумал он с ухмылкой. — Как этот, как его? Доктор Спок».

Призывный крик вернул его в гостиную. Нежный аромат вновь наполнил комнату.

— Что, опять? — не поверил Вадим, осторожно оттягивая резиночку памперса и заглядывая внутрь. — Ух и скотина же ты, Валерий!

«Как я, а?» — гордо смотрел на него ребенок. В предыдущей жизни, очевидно, его за подобные подвиги хвалили.

Глава 18

Фиолетовый «сааб» с кем-то явно симпатичным за рулем встречал Леонида Артуровича в аэропорту города Шлимовска. Машу не встречал никто.

— Вас подвезти? — галантно предложил Машин спутник.

Маша бросила взгляд в сторону немолодой, но умопомрачительной дамы, которая покинула фиолетовый автомобиль и махала рукой Леониду Артуровичу.

— Нет, спасибо, — кисло ответила Маша. — Зачем портить настроение вашей жене?

Забота о родственнице Леонида Артуровича выглядела очень трогательно, если учесть, что при этом Маша стояла на одной ноге, другую согнула в колене, и озабоченно осматривала сбитый каблук, и крепко держалась, чтобы не упасть, за своего самолетного собеседника. Ее и без того крошечная юбка уползла вверх и сконцентрировалась в районе тазобедренных суставов. Маша практически обнимала Леонида Артуровича, страстно и вызывающе, — так это выглядело со стороны. Неизвестно, какой там темперамент был у его жены, но и не самая нервная жена устроила бы своему мужу основательное рефифи за участие в подобной мизансцене.

— А вдруг она мне не жена?

— Тогда тем более.

Маша закончила возиться с каблуком и взялась за сумку.

— Пойду уж. А мы еще встретимся? Невзирая на жен и особ, ими не являющихся?

— Я только что хотел вас спросить о том же. Не хотите взять мою визитную карточку?

— С превеликим удовольствием. Давайте. Щас, постойте, я тоже!

Она эффектно изогнулась в сторону своей сумки, позволив загорелому бюсту взволнованно вздрогнуть в тесном корсете, и выудила из кучи барахла смятую газету.

— Шестая страница, статья «Нежные агенты мафии». Посмотрите подпись внизу статьи. Это я и есть.

— Я и не сомневался, что лечу в самолете рядом с личностью неординарной и известной. Значит, вы сотрудница газеты «М-Репортер»?

— Значит.

— Горд знакомством. Держите. — Леонид Артурович вложил в Машину ладонь свою визитную карточку. — Там телефоны. Звоните. Остановка такси налево.

Он крепко и на долю секунды сжал Машину руку и направился в сторону фиолетового «сааба». Маша посмотрела на визитку.

— Фельк Леонид Артурович, — прочитала она. — Директор института социальных исследований. Депутат городской думы…

Парень лет двадцати в синих джинсах, футболке и с рюкзаком за плечами остановился рядом с Машей. В руках он держал развернутую карту Шлимовска и путеводитель.

— Я хочу доехать до города, — сказал он с сильным американским акцентом, вытворяя страшные вещи с буквами «р» и «д». На носу у парня удобно сидели легкие очки в тонкой оправе.

— Я тоже хочу, — жизнерадостно ответила Маша. Она оторвала взгляд от визитки и перевела его на американского юношу. — Давайте хотеть вместе.

— Саня! — прозвенел в коридоре знакомый голос. Голос приближался. Сань, ты где? Я тут целый багажник всякого дерьма привез! Иди принимай!

Лейтенант недовольно матюкнулся, отодвинулся от Олеси и торопливо попытался застегнуть штаны. У него, однако, не помещалось.

— Сань, ну ты чё? — из-за двери появился вчерашний сержант Костя. — О, ты еще тут? — удивился он, увидев несчастную Олесю.

Расстановка фигур в тесной камере, вид взмыленного Саньки, опупевшего в борьбе с застежкой, заплаканные глаза девчонки — все было предельно ясно.

— Тебя, что ли, не отпустили утром? — спросил сержант Олесю.

— Нет, — всхлипнула та.

— Кто она? Что за неучтенка по камерам? Почему не доложил? — грозно начал лейтенант, наступая на сержанта. Ему все-таки удалось наконец стреножить своего неудовлетворенного коня, он принялся нападать на Костю, злой, что его блицкриг не удался.

— Я ведь уезжал. Тебе Васька ничего не сказал?

— Ничего!

— Забыл, наверное.

— Кто такая? Вы что, без меня провели рейд по притонам? — нетерпеливо дернул плечом лейтенант. Ему хотелось побыстрее услышать утвердительный ответ, узнать, что девчонкой можно свободно пользоваться, и вернуться к первоначальному замыслу.

Но Костя смотрел на мокрую от слез Олесю и медлил с ответом. О потрясающем либидо коллеги ему было хорошо известно. И как резво он расправлялся с заключенными девицами — тоже.

— Она из Шлимовска, — объяснил сержант. — Дочь тамошнего мэра. С парнем разругалась, он и выгрузил ее на обочине. Заблудилась.

Бугай приуныл. Птичка вырывалась из рук.

— Да за ней уже должны были приехать! — продолжал спасительно врать добрый сержант. — Пойдем, хоть умоешься.

Лейтенант проводил парочку недовольным взглядом и в конце концов вспомнил, что он на службе.

— Топай, глупая, домой, — сказал Костя, выпроваживая Олесю на улицу. Для следующего раза лучше иметь при себе деньги, а не дурацкую сказочку про крутого папу. Тебя, что ли, подруги не проинструктировали?

— Но я не проститутка! — закричала Олеся. — Я правда из Шлимовска, я…

— Иди, ладно, — махнул рукой сержант. — Да и вообще лучше не попадайся.

Глава 19

— Вы очень точно выбрали, к кому обратиться, — сказала Маша парню с картой Шлимовска. — Что касается ориентации на местности, то тут мне нет равных.

Вон там я явственно различаю нечто похожее на автобусную остановку. Как тебя зовут?

— Лео Хантер, — ответил парень, молодой, симпатичный, серьезный. Он уже не смотрел в карту, он сквозь очки вдумчиво разглядывал Машу. Было на что посмотреть.

— А я Маша. И на фига тебе Шлимовск, Лео Хантер?

— На фига? — не понял юноша.

— Что ты тут забыл?

— Забыл? Я ничего не забыл. Я стажируюсь в дюссельдорфском институте исследования средств массовой информации, — отчеканил он практически без запинки. Видно, этой фразой он часто оперировал; — Я приехать в Шлимовск наблюдать ход выборов, да, изучать роль средств массовой информации в этих выборах, смотреть влияние средств массовой информации на ход выборов в Шлимовске, да, чтобы писать скрупулезный отчет, — старательно оттарабанил он.

— Фантастика! Если дюссельдорфский институт интересуется шлимовскими выборами, то мне, патриотке, сам Бог велел! — воскликнула Маша. Она зацепила пальцами свой лимонный корсет и подтянула его вверх.

Парень смотрел внимательно и завороженно. Манипуляция с корсетом привела его в трепет.

— А вы, Маша, здесь жить?

— Нет, я жить в Москве. Но так как я приехать в Шлимовск в качестве средства массовой информации, то являюсь непосредственно полигоном для написания твоего отчета.

— Так быстро я не понимаю, — смущенно заметил юноша.

«Какой молоденький!» — со вздохом подумала Мария.

У Лео были мохнатые ресницы и изумительный детский румянец во всю щеку. Образ ослепительного мужчины Леонида Артуровича плавно отъехал в ее мыслях на второй план.

— Что ж ты, беби, язык-то сначала прилично не выучил? Прежде чем в Россию поперся?

— Я учил шесть месяцев. Я знаю очень много слов. Конечно, имею плохой синтаксис, грамматика, орфография, но богатый, плодородный лексикон. До этого я был в Финляндии и говорил по-фински, потом — в Бразилии, и говорил по-португальски. Русский — мой шестой язык.

— А мой — первый, к счастью. Но по-английски я тоже умею, и совсем не так коряво, как ты по-русски, — легко перешла на другой язык Маша. — Давай не мучайся, возвращайся на родную трассу.

— Нет, здесь я говорить только по-русски, — упрямо возразил Лео. — Мой принцип. Неукоснительный. Через месяц я говорить быстро, бегло, красиво, рельефно.

— Ну-ну, надейся. Телевизор наш не смотришь? У нас некоторые политики из первой обоймы и на старости лет не умеют говорить на родном языке бегло и красиво. Мучаются с ним вроде тебя. Как обезьяна с перископом.

— Я запишу, — сказал Лео и достал из кармана джинсов блокнот. — Как обезьяна с перископом. Что это значит?

— Именно это и значит. Где жить-то будешь, глупыш?

— У меня есть ключ. Мой товарищ в Москве дал мне ключ от квартиры.

— Где деньги лежат, — добавила Маша.

— Нет, я не думаю. Зачем деньги? Только ключ. Я поливать кактус и жить там.

— Гениально. Я, конечно, не переоцениваю свои способности в области агрономии и сельского хозяйства, но почему бы нам не объединить усилия в деле поливки кактуса?

Лео, несмотря на многочисленные лингвистические трудности, безошибочно определил суть предложения. Видимо, вслушивался спинным мозгом.

— Да. Я хотел бы пригласить вас. Как представителя московских средств массовой информации. Если мое предложение не звучать оскорбительно.

— Что ты, малыш! Совсем не оскорбительно. Значит, решено. Поживем вместе?

— Думаю, это есть выгодно для нас обоих.

— Уж для тебя-то, зайчик, стопроцентно! — игриво и довольно пошло подмигнула Мария и вручила Лео свою сумку.

Лео немного покраснел и с готовностью уцепился за ремень.

Десятки симпатичных и страшненьких, жизнерадостных и хмурых, энергичных и вялых, образованных и тупых, фигуристых и плоских, интересных и неудобоваримых, примерных и не очень девочек уходят утром из дому — в школу, на работу, в магазин, — чтобы никогда не вернуться вновь в свои квартиры. Чтобы пополнить армию пропавших без вести.

Олеся Шведова и ее полугодовалый сын испарились внезапно, мгновенно, непонятным образом. Но Олеся Шведова не могла исчезнуть просто так, она все же была дочкой мэра, и на ее поиски были брошены отборные войска. Сутки ажиотажной беготни с собаками и автоматами не принесли результата. В графе «находки» неубедительно красовалась продавщица забегаловки «Чио-Чио-сан», утверждавшая, что видела веселую, ничем не озабоченную Олесю накануне исчезновения и продала ей банку прохладительного напитка. Здесь же находились два парня, угнавшие Олесин джип — Геннадий Кратченко и Федор Липин, — которые пребывали в коме и поэтому не могли сообщить следствию ничего утешительного. В графе «результат» виднелся гигантский кукиш.

— Кукишев! — понял Игорь. — Это его рука. Решил потрепать нам нервы.

— Ты думаешь? — отозвался Валерий Александрович.

После двух планерок по вопросам городского хозяйства, которые мэр Суворин не отменил бы даже в случае бомбардировки Шлимовска какой-нибудь случайной крылатой ракетой, вырвавшейся из-под контроля мужественных американских парней в Персидском заливе, Валерий Александрович и Шведов предавались отчаянию, лежа на огромном полированном столе в кабинете мэра. Среди аккуратно сложенных бумаг, на фоне селектора и «вертушек» виднелась початая бутылка водки «Смирнофф». Пьянствовал один Игорь, тяжело навалившись грудью на стол, Суворин отказался использовать этот «лифт настроения», потому что хотел сохранить ясность мысли.

За сутки страданий Игорь Шведов оброс щетиной, обзавелся диковатым, лихорадочным взглядом и новым сотовым телефоном.

Суворин поплатился некоторыми составляющими своего имиджа, усиленно тиражируемого подотчетными СМИ, — яркой, обаятельной улыбкой, озорным блеском глаз, приятной самоуверенностью, несгибаемым оптимизмом. Теперь он был разбитым, понурым, немолодым человеком, придавленным зловещей перспективой никогда больше не увидеть любимых дочку и внука.

Игорь плеснул себе водки, но не выпил, а стал задумчиво рассматривать стакан.

— Еще долбаный «круглый стол» в прямом эфире, — сказал он. — Вы не забыли?

— Нам как раз его сейчас и не хватает, — эхом отозвался Суворин. Он критически оглядел зятя. — Хороши мы будем, когда в таком виде появимся под прожекторами. Ника упадет в обморок, а Елесенко, как мой главный конкурент, удавится от счастья.

— А что, про подружку ничего нового не выяснили? Про Таню?

— Нет. Как я понял, она сейчас не работает, в отпуске, и уехала в Белоруссию с мужем.

— Здорово, — сказал Шведов. — И когда успела? Ведь только что обедала у нас. То они с утра до вечера не разлей вода, сидят в обнимку, бездельничают весь день, а как понадобилось хоть что-то узнать об Олесе — и вот, пожалуйста, она уже в Белоруссии. Я надеялся, что Татьяна нам поможет!

(Версия о Танином отъезде поступила от бдительной старушки из ее дома. Когда появилась милиция с вопросами о Татьяне Птичкиной, старушка компетентно заявила, что девушка вместе с мужем Алексеем и еще каким-то парнем-водителем уехала за кордон на «таком огромном „КамАЗе“». На самом деле в тот день Таня просто доехала до перекрестка, потратив пять минут дополнительного времени на бурные объятия, а потом вылезла из красной камазовской кабины, помахала ребятам, купила себе порцию утешительного мороженого и, печальная и одинокая, пешком вернулась домой.)

— А два тупоголовых кретина? Как они оказались в Олесином джипе? помотал головой из стороны в сторону, как от зубной боли, Игорь.

— Не говори так, — грустно сказал Суворин. Сейчас он был чувствителен к любой мелочи. — Тоже чьи-то дети. Если бы они могли хоть что-то нам рассказать!

— Да, дети! — зло отозвался Игорь. — А вы, Валерий Александрович, не думали о том, что эти парни могли сначала укокошить Олеську с моим ребенком, а потом отправиться кататься на джипе?

У Суворина задергалось веко. Он придавил глаз пальцем. Соседний глаз светился ужасом и негодованием.

— Укокошили! Игорь, прекрати такое говорить! Даже и думать об этом не смей! Никто никого не укокошил. Я вспомнил кое-что, и ты, пожалуйста, вспомни.

— Что?

— Рафика Мурадова с его «Триадой». Смотри-ка, я только сейчас заметил, у тебя «Триумвират», у него «Триада». Вы практически близнецы.

— Мурадов мне, Валерий Александрович, не конкурент. Знаете почему? Потому что я ваш зять.

Сфера строительства в Шлимовске развивалась буйно и капиталоемко, башенные краны, как цапли, высились над городом, обозначая собой ударные стройки. Компания «Триумвират», созданная Игорем Шведовым, функционировала в режиме наибольшего благоприятствования — именно по причине родственной связи Игоря с мэром Шлимовска. «Ну как не порадеть родному человечку!» Конкуренты Шведова, конечно, поджаривались на медленном огне черной зависти.

— Как он брызгал ядом, когда ты у него тендер увел? — напомнил Суворин.

— Да-а… — задумался Игорь. — Неужели Мурадов? Отомстил?

— Человек восточный, горячий. Он ведь обещал тебе тогда скальп на дерево повесить плюс прободную язву.

— Ах, ну точно… Но не он один мне это обещал в принципе, Валерий Александрович. Я на такие выпады и внимания не обращаю. Да, скальп хотел снять… Но чтобы жену и ребенка украсть! Нет, не может быть. Я, например, вчера своего имиджмейкера выгнал к чертовой матери, он знаете как дико вращал глазами от обиды и возмущения? Но не буду же я думать, что это его месть. Я все-таки склоняюсь к мысли, что причину надо искать в моем и вашем решении участвовать в выборах. Мы сейчас с вами понервничаем, скопытимся, да, и кто тогда выходит в финал? Елесенко и Самарский. А может, даже и Кукишев. Кто-то из них решил надавить нам на психику таким образом. Помурыжат до самых выборов, всю душу изведут, а потом отпустят Олеську и Валерку. Я так думаю! То есть я очень на это надеюсь. В нашем положении это самый лучший из худших вариантов. Вы что, так и будете сидеть с одним глазом?

— Дергается, зараза. Отпустят, да? А если мы не сдадимся? Если будем упорно оттягивать на себя голоса электората?

— Не сдадимся? Да я готов прямо сейчас во всеуслышание заявить, что снимаю свою кандидатуру и отказываюсь участвовать в предвыборной кампании, — горячо сказал Игорь. — Вам-то, конечно, пост оставить трудно, второй срок у вас практически в кармане, но если вам пришлют посылку с…

— Замолчи! — закричал Валерий Александрович. — Ничего мне не пришлют! На все согласен! Выкуп? Согласен! Все счета вытрясу! Кандидатуру снять? Согласен! Подавитесь вы! Дочь и внук мне дороже всего на свете!

— Те, кто их похитил, рассчитывают, очевидно, именно на такую реакцию.

— Ну хоть бы позвонили, намекнули, чего конкретно хотят!

Пару минут мужчины удрученно молчали.

— Слушай, Игорь, а если сказать Нике, пусть отменит свой «круглый стол», а? Ну куда мы с тобой такие красивые попремся?

— Как это — пусть отменит? — возмутился Игорь и оглянулся на стеклянную дверцу шкафа, в которой отражалась его небритая физиономия. — Я собирался ведь блеснуть интеллектом, остроумием, эрудицией, шикарной программой кандидата и дьявольской привлекательностью. Хотел заткнуть вас и всех остальных за пояс. Я очень рассчитывал на эту передачу. Идиот. У, рожа! Избиратели, несомненно, будут от меня без ума. — Игорь критически посмотрел на тестя. — Да и от вас тоже. Кстати, вы распорядились, чтобы попридержали прессу? Не сегодня-завтра вся оголтелая журналистская братия зайдется криком «дочку мэра похитили»!

— Распорядился. Только все равно информация просочится. Столько людей в курсе.

— Ну так мы едем на телевидение, Валерий Александрович? Мне бы хоть побриться.

— Сейчас все сделаем. — Суворин защелкал кнопками интеркома.

— Пожрать пусть принесут, — попросил Игорь. — Я с утра ничего не ел, кусок в горло не лез. А сейчас уже хочу.

Через минуту в кабинете мэра суетились под пристальным и заботливым взглядом суворинского имиджмейкера Андрея секретарша, официантка из столовой, референт, массажист, визажист, парикмахер и еще несколько человек, подготавливая мэра и его зятя к выступлению на телевидении.

Глава 20

Текст, прическа и наряд — три проблемы одолевали Нику Сереброву в день передачи лет десять назад, когда она начинала работать на телевидении. До этого, как выпускница факультета журналистики МГУ, она получила распределение в родной Шлимовск и довольно долго кропала статейки о плохой работе общественного транспорта. Через семь лет мирной и сонной газетной деятельности грянула перестройка, а с ней и гласность, и редактор, раньше мирно выпивавший в своем кабинете всю трудовую неделю и никого не трогавший, вдруг стал требовать от подчиненных горячих новостей, жареных фактов, ужасных разоблачений, неординарной лексики. Ничего подобного Ника Сереброва не могла предложить, так как лепила все свои статьи по одному шаблону, имела самый что ни на есть банальный стиль, никогда не отличалась социальной активностью и журналистской амбициозностью, не привыкла вызывать огонь на себя и ссориться с героями своих выступлений. И в 1988 году Ника покинула газету и перебралась на телевидение.

Оказалось, что и золотистая рыбка в водных зарослях ламинарий не чувствует себя органичнее и естественней, чем Ника под лучами софитов. В сочетании с ее внешностью и ослепительной улыбкой стереотипные фразы и выражения, которыми Ника привыкла оперировать, звучали совсем не так избито и шаблонно. Резкие и неприятные вещи в ее передачах произносились, но шли от собеседника. Ника всегда выступала в роли отстраненного интервьюера, воздерживалась от комментариев и, мило улыбнувшись или, наоборот, нахмурив озабоченно бровки, говорила в конце передачи: «Да, проблема действительно очень серьезная. Думаю, мы еще вернемся к этой теме». Но свою дань к алтарю «демократии и гласности» она тоже принесла, постепенно укорачивая и укорачивая свои юбки и платья (тогда телевидение еще не было столь откровенным и обнаженным, как сейчас, и Ника смотрелась почти революционеркой) и попросив режиссера почаще давать общий план студии. Ее передачи стали собирать еще больше зрителей.

Кончились времена цензуры, проработок на ковре в обкоме партии, зато началась эпоха рекламы и наемных убийц. Рекламодатели усиленно трудились над благосостоянием Ники — зарплата, премиальные, проценты от рекламных денег настойчиво росли. Ника все так же предпочитала ни с кем не ссориться. Фразы, употребляемые ею, были, как и раньше, чудовищно стандартны, но она уже стала неотъемлемой частью шлимовского ТВ, любимицей всего города, а ее необыкновенная привлекательность, обаяние и естественность, как и прежде, скрашивали любую банальность, произнесенную с экрана.

Текст, прическа и наряд. Укладку ей теперь делал студийный мастер, избавив от необходимости бегать в парикмахерскую. Костюмы в рекламных целях предоставлялись фирменными салонами — Ника была прекрасной моделью. На сегодня, для «круглого стола», она выбрала чудесный летний костюм цвета цикламена стоимостью чуть меньше тысячи долларов. Проблема содержательного текста не волновала совсем, так как, справившись с первосекундным волнением, Ника уверенно, как вагонетка, вставала на накатанные рельсы и неслась к финалу передачи.

То есть эти три пункта не могли служить причиной беспокойства. Волноваться Нику заставляли сегодняшние участники передачи — мэр города и пять претендентов на его место. Ника боялась не справиться с такой толпой темпераментных, увлеченных одной идеей мужчин, боялась незапланированных поворотов в дискуссии, боялась даже, если честно, мордобоя. Куда приятнее было работать над циклом «домашних» передач о кандидатах, выезжая на природу, ведя неспешную беседу за чашкой чаю в уютном интерьере, демонстрируя себя и свой красивый прикид.

Сам Валерий Александрович, с которым Нику связывали добрые отношения благодаря четырехлетнему сотрудничеству в программе «Час мэра», смог бы стать ее путеводной звездой и опорой в предстоящем испытании, но до Ники долетела ужасная новость, что у Суворина вчера исчезли дочь и внук и о них до сих пор ничего не известно. Значит, мэр «порадует» сегодня не галантностью и юмором, как обычно, а взвинченностью и нервозностью.

Игорь Шведов, обеспокоенный судьбой Олеси и сына, тоже будет неадекватен.

Иван Степанович Елесенко, крупный чиновник обладминистрации, в отношении Ники, конечно, всегда крайне миролюбив и в непосредственной близости от нее начинает дышать жарко, как Горыныч. Но в непосредственной близости от Суворина он становится бешеным и неуправляемым. А что, если он приедет на Шлимовское телевидение с тремя коробками компромата? Как Нике реагировать на грязное белье, вываленное на стол в студии?

Директор разоренного машзавода Коля Самарский не должен доставить проблем, если не вообразит вдруг, что на этом конкурсе красоты ему что-то светит, и не начнет блистать осведомленностью и рвать на себя одеяло.

Сердцеед Фельк будет, несомненно, островком спокойствия в море страстей. Он, полагала Ника, и кандидатуру свою выдвинул только для того, чтобы напомнить городу о своем существовании, сделать рекламу своей рейтинг-службе и покрасоваться лишний раз на экране телевизора, в переделах времени, выделенного избиркомом. Но Леонид мог опять задержаться в Москве и оставить вместо себя в студии пустое кресло.

Кукишев. О Боже, эксцентричный полковник Кукишев! На даче, где он кормил Нику жареными цыплятами, председатель регионального отделения «Союза русских патриотов» был сама обходительность. Но на самом деле он неуправляемый, оборзевший от безнаказанности, оголтелый нацист. Валентин Кукишев мог превратить серьезную передачу в трагикомедию, фарс, корриду, его эпатажные выходки были известны всему Шлимовску. Усатому вояке ничего не стоило сломать декорацию, или запустить стаканом в собеседника, или смачно выругаться. Во всех его эскападах чувствовался обыкновенный расчет игра на публику, стремление выделиться.

Ника в последний раз оглядела себя в зеркале и направилась в комнату для приглашенных.

Участники очередных городских выборов вполне мирно расположились в креслах и к приходу Ники уже основательно обкурились.

— Я только что из аэропорта, — сказал Леонид Фельк, бесстрашно погружая голову в облако дыма, вырабатываемого дорогой сигаретой Николая Самарского, и пытаясь там отыскать директора завода. — Какие у вас новости?

— Хреновые, — ответил Николай, затягиваясь и стряхивая пепел в обтекаемую пепельницу из розового стекла. — У мэра дочь пропала. И внук. А у Игоря, ты понимаешь, жена и сын.

Леонид Артурович на три градуса повернул голову в сторону Суворина и Шведова, которые сидели друг подле друга и о чем-то невесело беседовали.

— Дела! — покачал он головой.

— Валера, — раздался громовой бас Ивана Елесенко, — хватит делать вид, что ничего не произошло. Давай выкладывай!

Все уставились на Суворина. Тот нахмурился. Игорь Шведов нервно прикусил губу.

— Мужики, что у вас стряслось? — продолжил Елесенко. — Что за слухи ходят в городе?

— Уже ходят? — криво усмехнулся Суворин.

— Конечно! Мы все знаем. Что ваша Олеся и пацаненок исчезли. Их похитили? Что требуют? Ну хоть какой-то сдвиг есть в положительную сторону?

— Валерий Александрович, Игорь, — вставил с грустной полуулыбкой Николай Самарский, — мы все вам сочувствуем. И не завидуем. Я сотни раз проигрывал в уме подобную ситуацию и молюсь, чтобы такого со мной не произошло.

— А не можем ли мы чем-нибудь помочь? — с сомнением в голосе спросил Леонид Артурович. — Раздобыть какую-то информацию. Или деньги? Валерий Александрович, Игорь! Вы только скажите. Мы хоть и противники сейчас, но ведь люди.

— Детей воровать — это, конечно…! — громко выругался из своего кресла Кукишев, пошевелив усами и отогнав окурок в угол рта. Он сидел под фикусом и смотрелся вполне миролюбиво в своем цивильном костюме.

— Спасибо за поддержку, — мрачно ответил Суворин. — Новостей у нас никаких. Выкупа пока не требовали.

— Валерий Александрович, вы думаете… — начал Леонид Артурович, но мэр поднял руку в предусмотрительном жесте.

— Не надо! — резко сказал он. — Не надо муссировать эту тему. Это все наши с Игорем личные проблемы.

— Мы понимаем, как вам сейчас трудно, — кивнул Самарский.

— Единственное, о чем хотел бы вас всех попросить, — продолжал Суворин, — давайте вести честную игру.

— Честную игру? — возмущенно пробасил Елесенко. — Валера! Уж не хочешь ли ты сказать, что подозреваешь кого-то из нас в похищении детей?

— Давайте будем вести честную борьбу. Возня с компроматами, ложь, обвинения в адрес друг друга, ругань, подставки, подтасовки — короче, все, что составляет так называемые грязные выборные технологии, давайте оставим в стороне. Не будем терять лицо. Повторяю, давайте будем бороться честно.

— Нет, Валера, неужели ты вообразил, что кто-то из нас мог учудить такое? — не унимался Елесенко. Сначала он выразил подобающее случаю сочувствие, а теперь был готов вцепиться в горло деморализованного несчастьем противника и завязать свару. — Кого ты конкретно подозреваешь? Нет, скажи!

— Кстати, — встрял Леонид Артурович, пытаясь разрядить атмосферу, — в Шлимовск сегодня прилетела столичная журналистка. Некая Мария Майская. Будет освещать.

— Из какой газеты? — спросил Самарский.

— Молодая? — оживился полковник Кукишев. — Красивая?

— Мы с ней сидели рядом в самолете, разговорились. Она попросила меня нарисовать, скажем так, пейзаж города накануне выборов.

— Представляю, каких маринованных червей ты на нас навесил, — сказал полковник. — Молодая?

— Да, молодая. Думаю, вы все будете иметь возможность с ней познакомиться…

Изящная фигура Ники Серебровой, возникшая в дверном проеме, приостановила дискуссию. Шесть пар глаз выжидательно смотрели на красотку телезвезду.

— Господа, — с улыбкой произнесла она, — студия готова, прошу вас.

Недокуренные сигареты обрели покой в пепельницах. Претенденты на пост мэра двинулись в студию, под пронзительный свет софитов. Ника смотрела, как они рассаживаются за полукруглым столом с карточками участников. «Их шестеро, — думала она. — И один из них — мой любовник».

— Удобно? — спросила она. — Пока будут ставить свет, давайте обсудим ход передачи.

Николай Самарский поймал ее взгляд и мягко улыбнулся в ответ.

Глава 21

Олеся вычисляла. Домой она позвонить не может — телефон отключен, потому что меняют номер. Зато сотовый остался в ее сумке, а сумка, наверное, уже давно перекочевала от Тани к Игорю. Значит, надо звонить на сотовый. Но она не помнит код Шлимовска.

Несколько часов Олеся бесцельно бродила по ярким, солнечным улицам.

Рабочий день вот-вот должен был закончиться, вечерняя духота донимала сотрудников научно-технической библиотеки, когда там появилась Олеся. Она заглянула в зал абонемента, где толпилась небольшая очередь, и прошла дальше по коридору. Двери некоторых кабинетов были распахнуты, в один из них Олеся нерешительно вошла.

Женщина в очках с толстыми линзами вопросительно подняла голову от штудируемого фолианта. Вдоль стен высились стеллажи с книгами, стол был уставлен коробками с бумажными карточками.

— Можно я от вас позвоню? — робко спросила Олеся, стесняясь своего вида, такого неуместного в солидном учреждении.

Женщина ненадолго задумалась.

— Звоните, — сказала она и мигнула в сторону кнопочного телефона.

Олеся присела на краешек стула, взяла трубку и битых пятнадцать секунд слушала гудок. Потом снова обратилась к сотруднице библиотеки.

— А вы, случайно, не знаете код Шлимовска? — спросила она.

Удивлению женщины не было предела. Она выпрямилась и смотрела теперь очень строго.

— Вы что, хотите позвонить в Шлимовск?

— Да. Мне очень надо! Но я не помню код города.

— Девушка! А вы понимаете, что за ваш междугородный звонок платить придется мне?

— Почему? — не поняла Олеся. — Нет, ну я очень быстро!

— Потому что бухгалтерия вычтет. Вы представляете, какая у меня зарплата? Очень быстро! Да хоть даже и всего минуту! Мне подобная благотворительность не по карману. Нет, вы представляете, какой у меня оклад?

— Нет, — промямлила Олеся. — Откуда же мне знать?

— Двести семьдесят рублей, — с некоторым удовольствием сообщила женщина, так, словно ей было приятно напомнить себе и незнакомке о подлости государства, которое делает понятия «зарплата» и «жизнь» несовместимыми друг с другом ценностями. — А у меня семья, дети. Двести семьдесят! На руки и того меньше. Из них сто десять надо отдать за квартиру. Шестьдесят — за садик. Тридцать — на школьные обеды. И так далее. А тут появляетесь вы с милым желанием обязательно позвонить в Шлимовск!

— Извините, — тихо сказала Олеся и встала. — Извините, пожалуйста.

Опустив голову, она вышла на крыльцо библиотеки под палящее солнце. Ей было невыносимо стыдно. Двести семьдесят рублей — приблизительно такую сумму она истратила на днях в дорогом магазине на умопомрачительные кружевные панталончики фиолетового цвета с эластичным элементом на пузе для утягивания. А придя домой, поняла, что они ей совсем не нравятся, в них тесно и невыносимо жарко и вообще они ей ни к чему — живот и так плоский без всяких резиновых компрессов.

Неужели можно за такие деньги каждый день ходить на работу и трудиться по восемь часов? Нет, сумма казалась Олесе столь ничтожной, что она не могла поверить. Хотя… Ведь Татьяна говорила, что у нее зарплата триста пятьдесят, а триста пятьдесят не многим отличается от двухсот семидесяти…

— Отпустили? — спросил Олесю чей-то голос. Она обернулась. Мадемуазель с кариесной улыбкой, вчерашняя «подельница», стояла рядом и светилась коммуникабельностью. — Чем расплачивалась, а?

Девица вряд ли была старше Олеси, даже наоборот. Но взгляд кариесной барышни заключал в себе всемирный опыт проституции и неподобающую возрасту осведомленность о самых темных сторонах человеческой души.

Ночью в отделении милиции она смотрелась вполне сносно благодаря тусклому свету ламп, изобретательному макияжу и красивой прическе. А сейчас, в беспощадных лучах солнца, ее не вооруженное для ночной охоты двадцатилетнее лицо выглядело весьма потасканно и совсем не вдохновляло как трижды использованный пакетик с чайной заваркой.

На девице было короткое платье цвета осеннего заката с геометрическим рисунком и американской проймой, туфли без каблука, а на плече болталась ярко-розовая сумочка.

— Чем ты расплачивалась? — повторила она свой вопрос, дружелюбно улыбаясь. Учитывая ее стоматологические особенности, лучше бы она этого не делала.

— Ничем, — ответила Олеся и вздохнула. Хоть одно знакомое лицо!

Олеся собралась было в который раз за сутки поведать свою фантастическую историю, но остановилась. Насмешки недоверчивых слушателей уже обрыдли.

— Как же тебя отпустили? — заинтересовалась девушка.

— Просто отпустили, и все.

— Нет, просто так никого не отпускают. Ты вчера в первый раз вышла? Ой, ну, у меня впервые тоже все кувырком пошло. Не расстраивайся. Но как же ты решилась без прикрытия? У тебя что, и мамочки нет? Вот глупая! Затопчут ведь. Тебе обязательно надо работать в команде.

«Работать в команде», — подумала Олеся. И президент, и премьер, и все крупные политики, и ее отец, шлимовский мэр Суворин, и Игорь тоже всегда говорят о необходимости сплоченной, «мотивированной» команды.

— Когда тебя отпустили? Сейчас? Ты такая грязненькая! — обрадовала девица. — Тебе надо привести себя в порядок. Почему не пойдешь домой?

— Мне некуда, — тихо ответила Олеся, и ее голос задрожал.

— Бывает, — все поняла девица и вздохнула. — Ну, не плачь. Как тебя зовут? Хочешь, пойдем со мной.

— Куда?

— Ко мне. Как тебя зовут?

— Олеся.

— А меня — Лола. Пойдем. У тебя ведь и денег нет, наверное?

— Нет.

— Я же все понимаю. У каждого в жизни бывают трудные моменты. Пойдем. Я как раз иду домой. Помоешься и съешь чего-нибудь.

Лола казалась такой доброй и заботливой. Олеся приободрилась. У нее появилась идея попросить у новой знакомой денег на автобусный билет до Шлимовска. Или хотя бы на телефонные переговоры. Она позвонит Игорю, и тот моментально примчится за ней на машине! Но просить денег для Олеси было непривычно, она стеснялась. К тому же раньше чем через три-четыре часа Игорь все равно бы до Валомея не доехал, а умыться и поесть Олесе хотелось невыносимо. Ночной бутерброд давно переварился, и желудок бомбардировал мозг паническими и неприятными петициями.

Вдвоем они дошли до трамвайной остановки.

— Я заплачу за проезд, — кивнула милосердная Лола, достав деньги из ярко-розовой сумочки.

Ехали в раскачивающемся из стороны в сторону трамвае они довольно долго, а потом еще пилили пешком минут пятнадцать через дворы и закоулки.

Когда Лола открыла допотопную дерматиновую дверь своим ключом, в грязную, заставленную какими-то покосившимися железными стульями, сломанными шкафами прихожую выглянуло несколько физиономий. Олеся удивилась густонаселенности квартиры и отпрянула.

— Это кто? — спросил Лолу то ли сонный, то ли обкуренный парень с мутными глазами, весь в перхоти, как в снегу. Он задрал растянутую замызганную кофту и почесывал черными ногтями тощий белый живот.

— Лолка, к тебе Жорка-Фантомас приходил, — с зевком сказала толстенькая девица, такая же расхристанная и неприятная, как и парень. На ней была цветастая, индийского производства юбка до полу И лифчик, в идеале белый, а сейчас серый и рваный, заштопанный синими нитками.

Еще одна какая-то волосатая и обильно татуированная личность выползла на свет Божий, посмотреть на пришельцев. Очевидно, с развлечениями здесь было туго.

Лола бесцеремонно растолкала квартирантов, везя на буксире Олесю, немую от ужаса и брезгливости. Через коридор с потрескавшимися стенами и неким подобием коврика на полу они прошли в комнату. Несколько глянцевых коричневых тараканов смело бежали впереди девушек. Олеся старалась не смотреть на наглецов, а также на заскорузлые объедки пищи, огрызки яблок, использованные презервативы, сигаретные окурки, которые усеивали пол. Подванивало дымом, горелым маслом и общественным туалетом.

Но в комнате Лолы было довольно прилично по сравнению с остальным интерьером.

— Садись, — сказала она, указывая на продавленный диванчик. — На этих ублюдков не обращай внимания. Неряхи. Всю квартиру загадили. Коммуналка, что поделаешь! Сейчас пойдешь в ванную, потом я тебя покормлю.

— А здесь нет телефона? — спросила Олеся. — Мне нужно позвонить.

— Телефон когда-то у нас был. Но отрезали за злостную неуплату. Вот, держи мыло, полотенце и халат. В ванной ничего не оставляй. Пойдем.

Проход по коридору в ванную комнату был мучителен для Олеси. Все ее органы чувств страдали и возмущались. Но ванная нанесла удар еще более значительный, чем гадкие отходы жизнедеятельности в прихожей.

— Мойся, — кивнула Лола. — Только дверь обязательно закрой. У нас тут любители подсматривать.

Олеся не знала, сможет ли она встать ногами в эту липкую, желтую ванну и сохранить здоровье. Казалось, гонококки, хламидии и бледные трепонемы смотрят на нее с влажных стен комнаты и подмигивают: «Не робей, девочка! Мы тебя ждем». Но горячая вода била из крана звонкой струей, и Олеся решилась. Стараясь ни к чему не прикасаться, она встала под душ…

— Какая красота, фирма! — сказала Лола, рассматривая шорты, прозрачный Олесин топ и кружевной комплект белья — все это сушилось теперь на форточке, пока их хозяйка в простом стареньком халате уписывала за обе щеки яичницу из четырех яиц с исполинским куском хлеба. — Я, надо признаться, неплохо зарабатываю, но на себя мало трачу, потому что коплю на квартиру. Здесь, ты понимаешь, жить невозможно. Опять у меня кофе выжрали! А оно ведь дорогое какое! Забыла вчера банку на кухне. Замок в мою комнату два раза ломали. Изверги. Чукчи бесполезные. Я хоть делом занята, деньги зарабатываю.

Способ, которым Лола зарабатывала деньги, казался Олесе диким, первобытным, недостойным. Кроме того, по какой-то непонятной случайности слово «кофе» в русском языке было отнесено к мужскому роду, но сейчас Олесю переполняла благодарность к заботливой девице, и она промолчала. Рот был занят яичницей.

— Пойду налью тебе чаю. Или хочешь минералки? Маленький старый холодильник «Бирюса» надсадно гудел в углу комнаты.

— Лучше чаю, — сказала Олеся. — И еще хлеба.

— Бедная! Так оголодала! Сейчас принесу.

Лола нырнула в холодильник и достала полиэтиленовый пакет с шоколадными конфетами.

— Угощайся!

— Лола, — нерешительно начала Олеся, — ты правильно заметила, у меня сейчас трудный момент. Но вскоре я справлюсь со своими неприятностями. И тогда… Тогда смогу отблагодарить тебя за то, что ты для меня сделала.

Лола проводила взглядом третью конфету, исчезнувшую в ненасытном рте новой знакомой и пожала плечами.

— Ладно! Не переживай. Я ведь понимаю. У всех бывают такие периоды. Я и сама-то живу… Денег мало, сутенерша задушится, а процент не снизит, и так ставки маленькие, еще ей отстегивай за маклерские услуги, на мужиков смотреть не могу, тошнит, все, что получаю, на квартиру, а ведь одеваться надо, да же? Вот на квартиру заработаю и выйду на пенсию. Хотя где еще заработаешь-то? В конторе за триста рублей мух кормить? Спасибо.

Олеся вздохнула.

— Вздыхаешь? А ты-то, глупая, думала, отличную профессию себе выбрала? М-да. Проституткой быть хорошо только в кино — баксы, шубы, бриллианты, «кадиллаки», мужики вешаются от любви! А тут — проза жизни. Хорошо, если помыться додумается. А если нет? Тогда зажимаем нос и работаем в полевых условиях.

Олеся вспомнила о лейтенанте, пытавшемся ее изнасиловать, и поежилась.

— И сколько тебе надо на квартиру? — спросила она.

— Ну, знаешь, я ведь не в Валомее хочу покупать. В Шлимовске. А там дороже. Однокомнатная стоит десять тысяч зеленью. В панельном доме. Ладно, мне хотя бы в панельном. Я уже накопила почти все! — Лола явно не испытывала трудностей в общении с незнакомыми людьми. Ее рот не закрывался. — Они у меня в шлимовском банке лежат. Солидное заведение, надежное, и проценты ничего так. Ну, не очень большие, конечно. Но к концу августа, я думаю, уже буду жить в Шлимовске. Что Валомей, город маленький! А Шлимовск — это да. Столичные звезды постоянно. Я ездила на концерты Леонтьева и Аллегровой. Разорилась! Билеты дорогие, конечно, но хочется разрядиться. А еще — опера, балет и органный зал.

— «Балет! Органный зал»! — изумилась Олеся. — Тебе нравится?

— А что? — обиделась Лола. — Я, может, от балета умираю. Там все такие неземные, чистенькие, белые. Возвышенные. Мне нравится. А в органном зале я слушала такое чудо. Иоганн Бах. Токката, пассакалья и фуга.

Лора явно преуменьшила свои финансовые возможности: мотаться на концерты за четыреста кэмэ — это стоит недешево!

— Фуга, — повторила Олеся. — Да, Бах — это гений контрапункта…

В Лондонской академии искусств она почерпнула много сведений о творчестве полифонического гиганта Баха и могла поделиться ими с Лолой, но после чая у нее закрывались глаза.

— О, да тебя совсем развезло! — воскликнула Лола. — Ложись на диван, вон подушка. А я буду собираться.

— Куда? — удивилась Олеся. — Уже вечер!

— Именно, вечер! На работу.

— А-а… — поняла Олеся и сонно уткнулась в подушку. — Ясно.

Она закрыла глаза и тут же провалилась в черную космическую бездну.

…Пробуждение было не особенно приятным. Ночь пролетела мгновенно. Болела голова, и в ней торчал неудобный штырь — мысль, что она все еще не дома. А дома страдают, переживают, разыскивают ее родные, любимые люди.

Олеся спрыгнула с дивана, сдернула с распахнутой форточки свои вещи и быстро переоделась. Дверь в комнату была закрыта на щеколду, Олеся осторожно потянула ригель.

Из кухни доносились приглушенные женские голоса, и один, несомненно, принадлежал Лоле. Подслушивать и шпионить не входило в арсенал действ, которыми Олеся владела виртуозно, но она замерла у кухонного косяка и притаилась, так как поняла, что речь идет о ее персоне.

— …У нее как раз трудности, — говорила Лола, — вы ей лапши-то понавесьте, она на все согласится. Дурочка ведь, молодая.

— Сколько ей?

— Ой, да я что-то и забыла спросить. Лет шестнадцать, я думаю. Видно, что молодая и глупая. Да вы бы посмотрели, она на диване дрыхнет как убитая, я ей в чаек немного накапала, чтобы она ночью никуда не свалила.

— Я уже посмотрела, пока ты в ванной была.

— Да? Ну и как? Хорошую я девку подобрала?

— Хорошую.

— Мужики таких любят, я знаю. Юных, кротких и невинных, — убежденно произнесла Лола.

— Думаешь, ее никто не будет искать?

— Да беспризорница, даже губной помады с собой нет. А будет сопротивляться, посадите на иглу, и все дела.

— Шустрая ты какая, на иглу. На игле-то от нее мало пользы будет…

— Ну, пойду ее растолкаю, сколько можно спать! — Лола поднялась из-за кухонного стола.

Олеся вжалась в стену, едва живая от страха.

Глава 22

Из открытого окна тянуло утренней прохладой, солнечный луч золотил рисунок на обоях. Ника лежала в кровати, злостно затягивалась сигаретой, щурилась на солнце и не спешила вставать. Курить в постели, утром, да и вообще курить — было дикостью, гадкой привычкой, извлекаемой ею на свет в минуты сильного недовольства собой и всем миром. Обычно Ника не притрагивалась к сигаретам, но сейчас раздавила в пустой пудренице второй окурок.

Девяносто пять процентов телезрителей не узнали бы в этот ранний час свою любимицу. Да и сама Ника с какого-то момента (наверное, лет с тридцати пяти) начала с трудом узнавать себя по утрам в зеркале. Ресницы и губы отсутствовали, темные круги под глазами взывали к милости тонального крема, многочисленные морщинки, несмотря на совокупные усилия громко рекламируемых кремов «Пленитюд» и «Синержи», имели место быть.

Но сейчас плохое настроение Ники не было детерминировано ее обычными утренними вздохами по поводу быстро увядающей красоты. Воспоминания о вчерашней передаче заставляли ее нервно мять в пальцах сигарету и психовать.

Предполагалось, что на «круглом столе» с участниками очередных городских выборов она выступит этаким неотразимым дирижером, умело направляя мелодию дебатов по заготовленной нотной канве. Ничего подобного! Ей не только не дали помахать дирижерской палочкой. Ника даже не открыла партитуру! В течение всего часа она только ошеломленно глохла от какофонии, устроенной секстетом претендентов. Сиплым контрабасом подвывал Елесенко, Суворин рассерженно ухал литаврами, полковник Кукишев дико дудел в свою валторну. Нике и слова не дали вставить, она что-то пару раз невразумительно пропищала, как неопытная девочка-стажерка, и была сметена на обочину дискуссии темпераментными участниками. Ее не слушали, обрывали на полуслове — соперникам было о чем поговорить в кадре и без Никиных ремарок. Даже Он, ее тайный возлюбленный, умудрился пару раз наступить ей на горло кирзовым сапогом, отмахнувшись в пылу дебатов от Ники, как от назойливой мухи. Такого профессионального унижения она еще никогда не испытывала. Ника вылетела из студии с красными от позора щеками. (Вечером, дома, просмотрев на видео взятую у оператора кассету, Ника ужаснулась своей пурпурности. Единственное утешение — раскрасневшиеся щеки в сочетании с изумлением, растерянными глазами, взгляд которых беспомощно метался от одного участника к другому, сделали ее лет на десять моложе.) Переругавшиеся кандидаты расходились молча, исчерпав весь запас эмоций, обидных эпитетов и взаимных обвинений. Они все, правда, потом по очереди подошли к обиженной тележурналистке, чтобы извиниться за свое бессовестное поведение, но Нике от этого не полегчало. Передача шла не в записи, а в прямом эфире, и устроенная мужиками свалка уже стала достоянием зрителей.

Мысль о том, как воспримет вчерашний бардак руководство телекомпании, противно буравила сердце.

К недовольству своих начальников Ника не привыкла, она была любимицей, никогда не лезла на фикус, никогда ни с кем не ссорилась. Но сегодня, очевидно, ей хорошенько достанется.

«Ладно, — подумала Ника. — Не умру. Может быть, все сойдет на тормозах. Но надо вооружиться».

Ника бросила недокуренную сигарету и легко выскочила из кровати. Десять минут на велотренажере и холодный душ прибавили оптимизма. Ромашковый настой в виде кусочков льда превратил ее на некоторый отрезок времени в принцессу. А на трельяже в огромной ванной Нику дожидалась армада косметических средств, призванных придать внешности неотразимость. Выбирая тон помады и подводки, она привычно думала о своем любимом — она всегда думала о нем, когда смотрела в зеркало. «Годы, годы, годы. Сколько лет мне еще удастся сохранить относительную свежесть? А у него жена и ребенок, и о разводе не может быть и речи. Что остается? Редкие встречи украдкой и постоянный страх разоблачения. Редкие встречи, быстрые часы, проведенные в его обществе, — это коллекция драгоценностей, которую я бережно храню. Как хочется постоянно быть с ним!»

Ника вспомнила их последнее свидание — он что-то наврал жене и умудрился остаться на ночь. Их единственная ночь вдвоем — самый крупный бриллиант в Никиной коллекции. Воспоминания об этом были так сладки, что Ника готова была простить и вчерашнее отвратительное поведение своего возлюбленного…

Скульптурно-графические работы на лице были закончены. Ослепительно фиолетовый, как цейлонский аметист, костюм с коротким рукавом дополнил картину. К телевизионному центру Ника Сереброва подъехала на своем новеньком «форде», как всегда шикарная, уверенная, безупречно красивая.

— Видели, видели! — раздался откуда-то сбоку голос президента телекомпании. Он выгрузился на тротуар из своей машины рядом с Никой и в дружеском приветствии приобнял ее за плечи.

Ника предупредительно улыбнулась.

— Видели! Ну и бедлам! — весело сказал Эдгар Христианович.

Ника напряженно ждала.

— А ты молодец! — фамильярно похлопал ее по спине президент. — Выбрала правильную линию поведения. Так они показали себя во всей красе — на фоне твоего удивленного бездействия. Хвалю. Компашка, однако, а? Один лучше другого! А то вчерашнее платьишко, Ника, тебе фантастически к лицу.

— Это костюм, Эдгар Христианович, — игриво улыбнулась Ника и мягко убрала с себя руку начальника.

— Костюм, — согласился президент. — А сегодня ты выглядишь на два миллиона долларов.

— Вы мне льстите, Эдгар Христианович! Хорошенькая журналистка и неравнодушный к ее чарам руководитель вошли в прохладное здание телецентра.

В своем кабинете Ника включила телевизор, кондиционер и белый пластмассовый электрочайник. По телевизору шла ее передача, записанная неделю назад, с представителями областного отдела народного образования. Ника с удовольствием отметила, что толстые, безвкусно одетые народнообразовательные дамы создают отличный фон ее новой прическе и элегантному наряду фисташкового цвета.

В кабинет просунулась голова Кирилла, одного из видеооператоров.

— Ника Львовна, а где Серега? — спросил он. — Я хотел, чтобы он посмотрел мою стиральную машинку.

У Ники был собственный, пристегнутый персонально к ней камерамэн Сергей Будник. Она ведь была альфой в созвездии шлимовских телевизионных звезд. Другие журналисты не всегда имели возможность сотрудничать именно с тем оператором, который им больше нравился. Кроме отличных профессиональных качеств, Сергей обладал золотыми руками. Он мог исправить любой прибор — от томагочи до компьютера. И делал это охотно и практически безвозмездно.

— А почему ты не обратишься в сервисный центр?

— Ну, Ника Львовна, прошлый раз они содрали с меня сто двадцать рублей за огрызок карандаша — дочка засунула в машинку, та чуть не сгорела. Теперь, я уверен, то же самое.

— Знаешь, Сергей отпросился у меня на пару дней, — сказала Ника. Уломал.

— И как это ему удалось? В разгар рабочей недели? — изумился Кирилл.

— Добил меня своим остеохондрозом. Или радикулитом. Короче, все собрал в одну кучу. Сказал, что если не отпущу его на Кипр отдохнуть, то он будет хромать и не сможет таскать на себе камеру.

— Старые кости мог бы и тут погреть, нахал! Вон, на водохранилище. Чем не Кипр. Добрая вы, Ника Львовна.

— Ну, что поделаешь! Любимый оператор, — развела руками Ника. — Тем более до конца недели у меня не запланировано никаких съемок…

«И верно, какой может быть Кипр в такую жару? В полдень дома самый настоящий Кипр. Эх, рвануть бы правда на курорт с моим милым. Голубая вода бассейна, шезлонги, пальмы… И мы вдвоем, вдали от пристальных, шпионских взглядов друзей и знакомых. А что, если предложить ему? Ах, я ведь совсем забыла. Сейчас он не уедет из города. Предвыборная гонка. Эти проклятые выборы».

Ника бросила взгляд на телевизор. Как раз дали ее крупный план: стильная прическа, безупречный овал лица, изумительная кожа, блестящие глаза.

«Точно, старушка, ты выглядишь на два миллиона, как сказал Эдик. Только это никому не нужно. Он никогда не разведется со своей женой».

«…И к счастью, удалось организовать бесплатный летний лагерь, рассказывала в телевизоре упитанная дамочка в очках в лиловой шелковой блузке турецкого производства. — Вы не представляете, как преображаются дети. Ведь не секрет, многие из них недоедают, месяцами не видят фруктов, сока, даже сейчас, летом. А через недельку приезжаем и сразу заметно — дети живые, радостные, мордашки повеселели…»

«Заботливый папа с сыном» — так можно было бы назвать эту картину. Хотя на самом деле она именовалась «Киллер и пленник».

Полуголый, в одних плавках, Вадим сидел на диване перед телевизором с холодной жестяной банкой в левой руке, а правой удерживал на волосатом колене Валерку. Малыш — тоже раздетый, в памперсе — увлеченно слюнявил засохший пряник. Вадим обнаружил у него во рту два острых беленьких зуба и решил, что этого вполне достаточно для знакомства с нормальной человеческой едой. Дите восприняло новшество с энтузиазмом. Рядом на диване валялась раскрытая книга «Наш ребенок» какого-то польского педиатра — Вадим одолел несколько страниц, выискивая ответ на вопрос, как заткнуть младенца ночью, чтобы он не вертелся, не сопел, не требовал внеплановой кормежки и ласковых материнских объятий. Советы польского гения привели киллера в ярость. Один перл заканчивался так: «и дайте ребенку минут двадцать покричать». «Больной, что ли? — возмутился Вадим. — Послушал бы он этот невыносимый рев! Двадцать минут! И трех хватит, чтобы превратиться в психа».

Комната находилась на теневой стороне, и в ней царила приятная прохлада. В открытую балконную дверь залетел ветерок и нежно обдувал сокамерников. По телевизору шла какая-то нудная местная передача с толстыми тетками, и Вадим давно бы переключился на другой канал, но ему понравилась журналистка, задававшая теткам вопросы. У нее блестели глаза, как у дикой кошки.

По сравнению с предыдущими двумя сутками настроение Вадима можно было назвать даже отличным. Во-первых, Валера сегодня сменил гнев на милость и был приветливым, добрым, сговорчивым. Чем объяснялся такой зигзаг в поведении ребенка, Вадим не понял, но был бескрайне тронут. Во-вторых, его забавляла мысль, что, пока он караулит Валеру в четырех стенах, он абсолютно недоступен для украинских преследователей, которые хладнокровно убрали его дублерa в деле Подопригоры и, несомненно, жаждали добраться и до номера первого — Вадима Кондратюка. «Ха-ха! — ухмыльнулся Вадим, — ищи ветра в поле. То есть киллера в Шлимовске. Я тут в няньки нанялся забесплатно. Вы и вообразить не можете подобного!» Он и сам не мог представить себя в роли трепетной кормилицы еще несколько дней назад. Однако ж!

«И ведь справляюсь!» — не без гордости подумал Вадим. Он спустил фантастически кроткого Валеру на теплый, пыльный линолеум и направился в кухню за новой банкой. По дороге ощутил в груди какое-то неудобство сознание уцепилось за слово «забесплатно» и слегка подпортило трехминутную легкую эйфорию, обычную после выпитого пива. Являясь наемным служащим, он ничего не делал бесплатно. Бесплатный труд был для него оскорбителен. Не шахтер какой-нибудь, презрительно скривил губы Вадим. Он не получил остаток денег за убийство Подопригоры — раз. Он останется без вознаграждения и сейчас — два. Не слишком? Но очень не хотелось ссориться с Платоном. Влиятельность этого гражданина была Вадиму хорошо известна. Но если ему поручат прикончить ребенка, пришла следующая мысль, то без награды конечно же не оставят.

В дверце холодильника стояли, как солдаты, одинаковые бутылочки с молочной смесью. Вадим взял пиво, оторвал от мотка сырую сосиску и снова замер, загипнотизированный очередной мыслью. Сегодня определенно был день усиленной мозговой деятельности — занятие непривычное для зверя, привыкшего более полагаться не на разум, а на интуицию, чутье, рефлексы.

«Прикончить ребенка» — это словосочетание тоже не давало покоя. Младенцы невинны и безгрешны, вспомнил Вадим. Он любил на досуге красиво пофилософствовать о греховности человеческой натуры и неотвратимости справедливого возмездия. Карающей рукой возмездия являлся конечно же он, Вадим. Все люди грешны, и всех есть за что наказать. Но ребенка пока еще, как ни придирайся, не за что было карать. За испорченные в неимоверном количестве памперсы? М-да, вот и старость подкатила, решил в конце концов Вадим. Одолевают всякие дурацкие мысли, размышления. Пора на пенсию.

Когда он вернулся в комнату, то ребенка там не обнаружил. Валерка исчез. Детеныша не оказалось ни в спальне, ни на балконе, ни в коридоре. Двери туалета и ванной были закрыты, наружная дверь, естественно, тоже. Младенец испарился.

Олеся отпрянула от кухонного косяка, едва не столкнувшись с Лолой. Та удивленно округлила глаза и даже открыла рот для вопроса, но Олеся не стала ждать. Она метнулась по коридору в прихожую, снесла там железный стул и наверняка была бы поймана коварной интриганкой Лолой и незнакомой женщиной, появившейся на шум из кухни, но Олесе повезло. Входная дверь в этот момент открылась, и в квартиру ввалилась вчерашняя неопрятная девка. Сегодня на ней болталась грязной тряпкой тонкая блузка. Олеся едва не сбила грязнулю с ног, вырвалась из злачного места и быстро застучала каблуками по лестнице.

— Ты куда, подожди! — кричала кариесная Лола и неслась следом за ускользающей добычей. — Постой, глупая! Не убегай же!

Но Олеся выскочила из темного, зловонного подъезда на улицу, в море солнечного света, и помчалась, не разбирая дороги. Лола прекратила преследование, разочарованно махнула рукой и пошла обратно. Она бы ринулась за беглянкой по двору, но была совсем раздета…

Олеся с трудом отдышалась на автобусной остановке — уже ей знакомой. Перспектива стать рабыней в притоне ее ужаснула. «Так и пропадают люди, подумала она. — Выходят утром из дому, и все, чао, ариведерчи. Превратили бы меня в проститутку! Как страшно! И никто, никто бы никогда меня не нашел! Заставили бы обслуживать клиентов, а чтобы не рыпалась, посадили бы на иглу. Какая же я дура! Доверчивая, наивная дура! Нашла, кому верить! Проститутке, с которой познакомилась в отделении милиции! Как же добраться домой?»

Олеся представила мрачное лицо Игоря, застывшее в горе лицо отца, заплаканную Никитишну и ничего не понимающего Валерку и вздохнула. Все на свете она бы отдала за то, чтобы оказаться сейчас рядом с любимыми людьми и успокоить их. Все на свете? Интересная идея появилась в Олесиной голове. Обручальное кольцо! Единственное золотое украшение, которое ей разрешали надевать на улицу, опасаясь приставаний каких-нибудь бандитов, красовалось сейчас на пальце, и крошечный бриллиант сиял на солнце разноцветными огоньками. Это кольцо надел ей на палец Игорь в ЗАГСе — руки у Олеси тогда дрожали от волнения. Расставаться с символом их счастливого брачного союза было невыносимо жаль, но… Надо чем-то жертвовать, решила Олеся. Главное добраться домой. А Игорь все поймет и простит и за утрату обручального кольца корить не будет. Конечно не будет! Да он взлетит на облаке счастья в небеса, когда увидит на пороге свою драгоценную Леську! Что там говорить о каком-то кольце!

— Скажите, в вашем городе есть крупный ювелирный магазин? — обратилась Олеся к солидному мужчине с портфелем в руках. Если бы она знала, что напоролась на импотента с десятилетним стажем, которого неимоверно раздражал вид обнаженной натуры, то лучше бы выбрала для расспросов стройную девушку в модных очках.

— Не знаю, — презрительно буркнул мужчина, уставившись на Олесины голые ноги. — Постыдилась бы!

— Что? — не поняла Олеся.

— Постыдилась бы в таком виде на улицу выходить! — расшифровал свой намек апологет вынужденного воздержания. — В трусах!

— Это шорты! — покраснела Олеся. Другая, более настырная и знакомая с жизнью девица незамедлительно послала бы товарища на три буквы. Но Олеся начала оправдываться. Вся остановка — в ранний час она была полна заинтересованно прислушивалась.

— Мужчина! — встала на защиту Олеси молодая женщина в легком деловом костюме и тоже с портфелем, красивым, кожаным. — Что вы к девочке пристали?

— В трусах! — не унимался зануда.

— Лето ведь! — весело улыбнулась женщина. — Она вполне адекватно одета. У вас что, избыточная эрекция от ее шорт? Вроде незаметно. Ну и помалкивайте себе в тряпочку. Иди сюда, девочка, я тебе объясню.

— Хамка!

— Импотент! — отмахнулась женщина, не ведая, что попала в самую точку.

Мужчина булькнул воздухом и умолк. Олеся быстро смоталась подальше от злобствующего господина и преданно взглянула на спасительницу.

— Ювелирный магазин «Сапфир». Он находится в центре города. Ты не знаешь, что ли? Восьмой троллейбус останавливается прямо напротив или вон третий трамвай. У кондуктора спросишь, когда выходить.

— А вы… — тихо и несмело начала Олеся, но остановилась и низко опустила голову.

— Что?

— Вы не могли бы… — нет, никак не хватало духу попросить денег. — Я попала, понимаете, в такую ситуацию… Ну… В общем, вы не могли бы дать мне полтора рубля на проезд?

Олеся подняла голову и посмотрела на свою собеседницу через пелену слез. Ей было невыносимо стыдно.

— Именно полтора? — улыбнулась женщина.

— Да! Мне только на проезд! — горячо закивала Олеся.

Женщина сунула руку в карман невесомого пиджачка и достала горсть монет.

— Ну, держи свои полтора рубля, — усмехнулась она.

— Спасибо вам! Огромное!

Олеся порывисто вздохнула, схватила две разнокалиберные монеты и бросилась через дорогу — к подошедшему трамваю номер три.

У Вадима упало сердце. Он стоял посреди комнаты с банкой пива в руках и тупо озирался. Квартира была скудно обставлена и прятаться было некуда. Ребенок исчез бесследно.

За секунду до начала паники Вадим услышал знакомое кряхтение и похрюкивание. Старая оконная штора задвигалась и натянулась. В узком пространстве между диванным боком и стеной сидел в углу Валерка и задумчиво жевал занавеску. Облегченно вздохнув, Вадим извлек его из импровизированного убежища.

— Ох и напугал же ты меня! — радостно доложил он. — У, Балда Ивановна! Зачем туда полез?

Младенец основательно запылился, как бутылка старинного бургундского. Он пытался откусить свой грязный кулачок.

Вадим и не ожидал от себя подобных эмоций — он в самом деле был безумно рад вновь увидеть едва не утраченного пленника.

— Напугал мамочку! — укоризненно сказал он. — Ну-ка, быстро вынь руку изо рта!

Валерка вытащил мокрый кулак и ткнул им в губы Вадиму, предлагая попробовать. Они оба повернули головы в сторону телефона — тот звонил.

— Как дела? — раздался голос связного Антона.

— Нормально, — ответил Вадим. — Долго мне еще тут сидеть?

— Потерпи. Скоро начнутся боевые действия.

— Какие боевые действия?

— Узнаешь. Жди дальнейших распоряжений. Просьбы есть?

— Пива ящик! — попросил Вадим. — Жарко.

— Ты нас разоришь.

— Если ты имеешь в виду своего босса, то его разорить трудно.

— Ладно. Будет тебе пиво. Что еще?

— Фруктовое пюре. Да, еще мясное, — вспомнил Вадим.

Телефонная трубка обескураженно замолчала.

— У тебя что, проблемы с пищеводом? — спросил наконец Антон.

— Не мне, ребенку, — объяснил Вадим. Чтение методического пособия по уходу за грудными детьми давало свои плоды. — Ну, ты чё опять замолчал? Детское питание в баночках мне привезите.

— Я плачу, — всхлипнул Антон и следом загоготал. — Это все так трогательно! Ладно, жди. Привезем пиво тебе, жратву ребенку.

— Слышал? — спросил Вадим у Валерки. — Я заказал тебе хавку. Врачи рекомендуют с шести месяцев, помимо зерновых продуктов, использовать также овощи, мясо, желток яйца или фрукты, — наставительно процитировал киллер надпись на банке с молочной смесью. — А ты готов хлестать свое молоко литрами, алкаш юный. Тяжелый ты, однако!

Валера брыкал в воздухе толстыми ножками и счастливо и безмятежно улыбался своему охраннику. У него сегодня, судя по всем признакам, было чудесное настроение.

Глава 23

Шлимовская барахолка — огромная, шумная, беспорядочная, многолюдная никогда не попадала в траекторию Олесиных перемещений по городу. Одежду, обувь и косметику она приобретала исключительно в фирменных магазинах, предложение купить что-нибудь из изысканного польско-турецкого ассортимента вызвало бы у нее только удивление. Но если бы она иногда заезжала на барахолку, то вспомнила бы сейчас о табличках, выставленных у некоторых продавцов, с краткой надписью: «Куплю». Куплю доллары или золото. Несомненно, валомеевские торговцы могли обрадовать ее такими же табличками.

Вместо этого Олеся настойчиво двигалась в сторону магазина «Сапфир», полагая обнаружить там заветное окошко скупки ювелирных изделий и золотого лома. Разумеется, окошко отсутствовало, никто не жаждал купить по сходной цене чудесное Олесино кольцо.

— Ой, красивая, молодая, а такая грустная, — запели вокруг нее цветастые цыганки с длинными свалявшимися косичками, когда расстроенная Олеся вышла на просторное мраморное крыльцо магазина. — Дай погадаю!

Одна из цыганок буравила девушку быстрыми темными глазами и хватала за руки. Остальные, увидев, что клиентка уже пристроена, набросились на другого посетителя магазина.

— Дай погадаю, родимая, всю правду расскажу, как на духу, ничего не утаю, судьбу предскажу! — Цыганка вцепилась в Олесину руку и не отпускала. — Вижу печаль-тоску в твоих глазах, красавица дорогая, но это временно! Ребенок у тебя есть, — тарахтела гадалка, не давая опомниться.

Олеся остановилась.

— И что он сейчас делает? — с неподдельным интересом и надеждой спросила она.

— В квартире сидит, соску сосет, — без промедления ответила цыганка.

— Да? — Это было похоже на правду.

— Соску сосет, глазами круглыми смотрит. Так я погадаю?

— Да нет же, нет! — опомнилась Олеся. — У меня ни копейки денег! Или вы хотите бесплатно мне погадать?

— Зачем бесплатно, — обиделась цыганка. — Аи, красавица родимая, неправду говоришь! Всю насквозь тебя вижу, знаю, неправду мне говоришь! Раз денег нет, зачем в магазин ходила?

— Я кольцо хотела продать, — объяснила Олеся. — А там не принимают.

— Не принимают! А какое колечко? Может быть, красавица моя, я куплю?

Олеся с превеликим сомнением посмотрела на цыганку. Та, конечно, делала свой бизнес, но что-то не верилось в ее блестящие финансовые возможности.

— Вы не купите, для вас это дорого!

С детства Олеся знала, что с уличными цыганками-гадалками и их детьми-попрошайками нельзя вступать в контакт ни под каким предлогом мгновенно обворуют, обчистят, изрежут сумку, стибрят кошелек. Но сейчас у нее не было кошелька, а единственная драгоценность — кольцо — плотно сидело на пальце.

— Аи, красавица, не суди людей по одежде! Дай посмотрю! Красивое колечко, дорогое, с фионитом…

— Это не фионит, бриллиант! — поправила Олеся.

— Бриллиант! И сколько же ты хотела за него получить?

— В магазине такое стоит тысячу восемьсот. Ну, хотя бы полторы тысячи.

— Ой, да что же ты говоришь! Полторы тысячи! Много просишь, родненькая! Ну, сними-то с пальца, на свет посмотрю, пробу посмотрю, там, глядишь, и договоримся.

— Нет, так смотрите, не буду снимать, — проявила хоть какие-то признаки рассудительности Олеся.

— Аи, красивое колечко! Давай за пять сотен куплю! — пропела цыганка, почти отрывая Олесе безымянный палец.

— Вы что! — возмутилась было Олеся, но тут же вспомнила, что ей надо любой ценой добраться до Шлимовска. За пятьсот рублей она могла бы или сколь угодно долго висеть на международном телефоне, названивая Игорю, или купить автобусный билет до города. — Давайте хотя бы за тысячу!

Цыганка внезапно утратила к ней интерес. Она отвернулась и собралась уходить.

— Стойте! Ну хорошо, хорошо! Ладно! Пусть будет пятьсот!

Олеся сняла с пальца кольцо, не дожидаясь денег. Цыганка воспрянула духом. Драгоценность молниеносно перекочевала в ее цепкие руки и скрылась в складках просторной одежды. Оттуда же на свет появилась тугая пачка пятирублевок.

— Такими мелкими? — удивилась Олеся. — А крупнее у вас нет?

— Ой, да что ты такая привередливая? — неожиданно грубо оборвала цыганка. — Какая тебе разница?

Олеся умолкла, сообразив, что кольца она уже лишилась, а денег еще не получила и находится сейчас в довольно зависимом положении.

— Хорошо, — согласилась она. — Давайте пятерками.

— Смотри внимательно, я буду считать!

Купюры замелькали в пальцах гадалки сначала медленно, а потом все быстрей и быстрей. Олеся особо не напрягалась, так как решила: даже если ее и обманут на десяток-другой рублей — а разве уличная цыганка может не обмануть? — то все равно хватит на дорогу домой. Конечно, немножко было жаль кольца.

— На. — Тугая пачка, перетянутая крест-накрест двумя резинками голубого цвета, была отдана Олесе. Она схватила ее и молча пошла прочь.

— Хоть бы спасибо сказала! — донесся следом голос цыганки-вымогательницы. — Эй, родимая, я бы у тебя еще лифчик купила! Как раз мой размер! Красивый какой! За двадцатку!

«Никогда больше не надену эту прозрачную кофту! — обиженно подумала Олеся, устраиваясь за пластмассовым белым столиком в большом зале кафе. Кондиционированный воздух холодил кожу. — И шорты не надену! Спасибо, наслушалась комплиментов».

Она решила отправиться на вокзал, сесть в автобус Валомей-Шлимовск и по отличной трассе за каких-нибудь семь-восемь часов спокойно, без эксцессов доехать до родного города. Без предупредительного звонка, сюрпризом. Как все удивятся и обрадуются! Но сначала необходимо подкрепиться, так как со вчерашнего вечера у нее не побывало ни единой, самой ничтожной крошки.

Посмотрев меню — листок под полиэтиленом — Олеся заказала себе картофельный салат, борщ, мясо по-французски, бутерброд с красной икрой, кофе и заварное пирожное. Маленький бутерброд стоил пятнадцать рублей, и это было, по мнению Олеси, настоящее свинство. Чтобы прийти к такому заключению, ей понадобилось переместиться из мира огромных денег в условия абсолютной нищеты.

Здоровый аппетит и энергия, с которой она растерзала принесенный официантом заказ, восхитили бы любого пациента гастроэнтеролога. Все было изумительно вкусным, горячим и только что приготовленным. Так показалось Олесе. Она взяла еще один кофе и другое пирожное — ромовый бисквит.

— Посчитаем, — доверительно сообщил молодой парень (официант), извлекая из кармана оранжевого передника калькулятор. — Итак, один салатик — семь рублей, борщ — девять, мясо — семнадцать, бутербродик — пятнадцать, два кофе — шесть, два пирожных — пять. С вас пятьдесят девять рублей, пожалуйста!

Олеся взяла то, что совсем недавно было обручальным кольцом, — деньги лежали около ее бедра на пластмассовом сиденье кресла, в карман обтягивающих шорт плотная пачка не помещалась, — и сняла голубые резинки.

Она отсчитала три пятирублевки и застыла в недоумении. Купюры кончились. Началась аккуратно нарезанная газетная бумага. Официант наблюдал с интересом за манипуляциями, достойными Амаяка Акопяна. Не в силах поверить, что ее обманули, Олеся перевернула пачку и осторожно сняла одну, вторую, третью купюру. И опять показалась бумага.

— Нет! — в отчаянии прошептала она.

— «Куклу» подсунули? — посочувствовал юноша.

— Как же так! — У Олеси в руках было всего тридцать рублей. Именно за столько она продала свое бриллиантовое кольцо. Она не шевелилась, постепенно осознавая весь ужас потери.

— Девушка, — тактично напомнил официант. — Вы платить-то будете?

— Платить? — тихим эхом отозвалась Олеся.

— Да. С вас пятьдесят девять рублей.

Олеся молча смотрела вниз и медленно приобретала цвет яркого пионерского знамени.

Глава 24

Фотография юной жены в обнимку с чудесным малышом всегда стояла на тумбочке у рабочего стола Игоря Шведова, рядом с телефонами и аппаратом внутренней связи. Снимок напоминал идиллическую рекламную картинку — и молодая мать, и сын были прелестны.

Сейчас в глазах Шведова сияло пронзительное горе, а небритая физиономия свидетельствовала об исчерпанности всех нравственных ресурсов. Пальцы побелели, сжимая рамку фотографии. Игорь откровенно страдал, словно Прометей на скале, и его безбрежное горе было видно всем.

— Никаких новостей? — сочувственно спросила секретарша Элла Михайловна. Ее шеф — любимчик судьбы, удачливый бизнесмен, первоклассный строитель — был сейчас растрепанным, жалким мальчишкой, в одно мгновение потерявшим все, что он любил.

— Никаких, — тихо ответил Игорь, не сводя глаз с Олесиного лица.

Элла Михайловна вздохнула. И хотелось узнать подробности, и страшно было возить наждачной бумагой вопросов по открытой ране любимого начальника. Поэтому Элла Михайловна робко перелистнула заготовленные бумаги и начала отчет:

— Сейчас опять будет звонить Мамалыгин из департамента строительства…

— Достал, — вяло отреагировал Игорь.

— Но ссориться с областной администрацией не резонно. Соединю вас с ним?

— Валяйте.

— Вот последняя сводка, цифры, я положу вам на стол, используйте в разговоре.

— Угу.

— Не забудьте пригласить его на торжественную сдачу дома, что на Комсомольском проспекте. И прикажите Суздальцеву не выражаться хотя бы при областном начальстве.

— Не забуду.

Диалог постепенно обретал привычный ритм. Элла Михайловна протянула деморализованному шефу спасительный канат повседневных забот, вытаскивая начальника из разверстой бездны горя.

— Уволенный вами имиджмейкер Хайбуллин неистовствует, Игорь Палыч.

— Да? — удивился Шведов. — А чем он недоволен?

— Считает, мы ему недоплатили за оказанные услуги.

— Вот мерзавец! Я два месяца безропотно сносил все его ресторанные счета и детские путевки в Италию!

— Выставить вон нахала?

— Да, — кивнул Игорь, но тут же о чем-то задумался. — Или нет…

Именно сейчас ему не хотелось злить кого бы то ни было. Сейчас Игорь был так уязвим! Кто знает, насколько глубоко вклинился в его судьбу пройдоха Анвар Хайбуллин.

— Сколько он хочет? — поднял глаза на Эллу Михайловну Шведов.

— Еще три тысячи долларов.

— Хам какой. Сколько по курсу?

— Если приблизительно, скажем, тысяч двадцать.

— Приблизительно, Элла Михайловна, я и сам знаю. Я думал, вы мне назовете точную цифру, — резко сказал Игорь.

— Я непременно выясню, какой сегодня курс.

— Мне ведь надо дать указание главному бухгалтеру, — более мягко объяснил Игорь, как бы извиняясь за свою резкость. — Ладно, сами распорядитесь насчет денег. Пусть он подавится, Элла Михайловна.

— Я тоже так считаю. Пусть от нас отстанет. С его взрывным темпераментом! Имиджмейкер к тому же какой-никакой. Лучше заплатить, чем в разгар предвыборной кампании обзавестись таким врагом. Грязь развезет, как в весеннюю распутицу.

— Но чтобы я больше его не видел!

— Кстати, о выборах. Шлимовское авиапредприятие приглашает на встречу. Ваш электорат.

— Ну надо же! Меня любят летчики? А за что?

— А не помните разве ту нашу пятиэтажку на Театральной? Три года назад?

— Все вспомнил. И все понял. Ясно.

Но Элле Михайловне хотелось расшифровать приятный момент из биографии начальника.

— Тогда на улице Связи обвалился старый кирпичный дом, — продолжала она, — ведомственное жилье авиаторов. Были жертвы. И вы отдали новую пятиэтажку для переселения летчиков. Они этого не забыли.

— Но я, Элла Михайловна, отдал дом не от широты душевной. И не из чувства сострадания. Вы знаете. Тогда авиапредприятие возглавлял Наварников, мой хороший знакомый, и он обещал эту пятиэтажку доблестно отработать. Обманул, конечно, подлое животное.

— Но летчики-то все равно будут голосовать за вас.

— Какой интересный поворот судьбы, — грустно вздохнул Игорь. — Вполне возможно, их голоса мне скоро будут ни к чему.

— Ни к чему?

— Да. Мне кажется, Элла Михайловна, похищение Олеси и малыша результат грязной предвыборной возни. Меня хотят вычеркнуть из списка претендентов.

— Тогда и Валерия Александровича тоже? — сообразила тут же умная секретарша.

— Наверное. Не знаю. Не знаю, что и думать. Но нервы у меня на пределе.

— Ах, Игорь Палыч! Все мы переживаем за вас. Весь коллектив. Только бы обошлось с Олесей и ребенком.

— Только бы, — уныло отозвался Игорь. И взял трубку зазвонившего телефона. — Да. Алло.

— Как настроение? — тепло спросил голос в трубке.

— С кем я говорю?

— Все мечешь икру? На высокий пост рвешься?

— Кто это?!

— Смотри, — с противным смешком сказал голос, от которого Игорь вмиг стал бледным, как таблетка парацетамола, — особо не суетись. А то своей девчонки и заморыша обратно не дождешься!

— Подождите, не вешайте трубку! — закричал Игорь, но было поздно. Связь прервалась.

— Что?! — заволновалась Элла Михайловна. — Что случилось?!

— Они звонили, — ответил Игорь, вскакивая с места, опускаясь обратно, хватая в руки маркер и швыряя его на стол. — Те, кто украл Олесю!

— Как это нет денег? Как это? Нет, так не бывает, — возмущенно взмахивал руками собственник кафе, низенький и лысоватый толстячок. Словно каждый человек непременно рождается с валютным счетом в банке.

— Ей подсунули «куклу» у ювелирного магазина, — терпеливо объяснил официант, доставивший несчастную Олесю в кабинет к начальнику. — А больше денег с собой нет.

— Хорошо, девочка, я тебе поверю, — согласился владелец. Он выглядел скорей расстроенным, чем разозленным. — Сейчас же дуй домой и привези… Сколько там она должна?

— Не хватает двадцати девяти рублей, — подсказал парень.

— Привези двадцать девять рублей. Давай быстренько. Только оставь в залог сумочку, или сережки, или еще что там у тебя есть ценного…

— У меня ничего с собой нет, — убито прошептала Олеся. Самое ценное, что у нее было, — она сама. — И я живу в Шлимовске. Я продала кольцо, хотела на эти деньги купить билет на автобус, чтобы вернуться домой, понимаете, а меня обманули.

Официант, который сначала вроде бы симпатизировал Олесе, теперь недовольно от нее отвернулся и смотрел в окно. На его лице было написано презрение: «Что только не придумают люди, чтобы поесть на дармовщинку».

— Как ничего с собой нет? — опять возмутился директор. — Так не бывает! Так не бывает! Сумка есть?

— Нет!

— Сережки… Да, действительно, тоже нет…

Мужчины в четыре глаза оглядывали несчастную девицу, прикидывая, что с нее можно снять для залога. Но снять с Олеси, не нанеся при этом урон нравственности воламейцев, можно было только туфли. Туфли в качестве залога владельца не вдохновили.

— Я в Шлимовске живу, — опять завела свою песню налопавшаяся вкусностей бедняжка. — Отпустите меня, пожалуйста, у меня и так проблем хватает. А можно я от вас позвоню?

— Точно! Звони! — обрадовался толстяк. — Пусть тебе подвезут тридцатник.

— Да нет же, — объяснила честная Олеся. — Я позвоню мужу в Шлимовск, и он за мной приедет. Нет, ну и деньги вам, конечно, отдаст. Хоть сотню. Хоть две. Мы не бедные.

— Оно и заметно, — хмыкнул официант. — Я думаю, ты просто над нами издеваешься.

— Ладно, сдадим ее в милицию, — вздохнул владелец кафе. — Пусть там разбираются, откуда она. Воровать, между прочим, нехорошо! А ты нас обокрала!

О милиции Олеся сохранила самые радужные воспоминания.

— Не надо! — взмолилась она. — Ну, отпустите же! Что вам стоит!

— Так, это уже ближе к теме, — обрадовался толстяк. — В милицию ты определенно не хочешь.

— Не хочу! — замотала головой Олеся.

— У Аси аппендицит, — вспомнил почему-то официант.

— Да? Ну хорошо, — вздохнул директор. — Так и быть, пожалеем тебя. Скажи спасибо маме, что ты такая кошечка.

Олеся нерешительно улыбнулась и двинулась к дверям, внутренне поблагодарив незнакомку Асю за то, что ее аппендицит каким-то загадочным образом влияет на настроение лысого толстяка.

— Куда? — удивился владелец кафе. — Куда собралась?!

— Вы ведь меня отпускаете! — не поняла Олеся.

— Отпускаем? Да с какой стати? Будешь драить пол и убирать со столов. У нас одна из уборщиц в больнице с аппендицитом — слышала?

— Драить пол? — не поверила своему счастью Олеся. Всю жизнь она только об этом и мечтала — помыть в свое удовольствие полы в общественном месте.

— И помни: чтобы отработать свой долг, ты должна, по идее, пять дней у нас пахать. Но мы тебя, за красивые глазки, пожалеем. До вечера поработаешь, потом отпустим. Топайте, друзья!

— Легко отделалась, — сказал парень Олесе, конвоируя девушку обратно в зал. — Могли бы и в милицию сдать. Но шеф у нас добрый. Смилостивился.

Олесю быстренько экипировали шваброй, ведром, тряпкой, оранжевым передником и пустили в автономное плавание. Целый день она трудилась, как никогда в жизни, доблестно отрабатывая съеденные пирожные и мясо по-французски — она была честной девочкой. Ее своеобразные взаимоотношения с ведром и шваброй (вручить Олесе швабру было то же самое, что посадить ее за пульт космического корабля), а также умопомрачительный «вид сзади», когда прелестная уборщица наклонялась к ведру, спровоцировали удивительную закономерность — многие клиенты кафе (мужчины) сидели и сидели за своими столиками, делали новые заказы и не хотели уходить. Выручка кафе в этот день в два раза перекрыла обычную планку.

Глава 25

Необходимость участвовать в выборах, что-то предпринимать в этом направлении, комбинировать, суетиться, рекламировать сверх меры себя и свои заслуги — все это вызывало у мэра Суворина чувство некоторого раздражения. Он добросовестно работал, не воровал, не грабил городские внебюджетные фонды, не брал взяток (деньгами уж точно), а если и пользовался преимуществами своего положения, то лишь самую малость, только затем, чтобы подстраховать финансами будущее любимой дочки и внука. Не зарывался, конечно, знал меру. Зачем были нужны июньские выборы, если, по мнению Суворина, он безупречно соответствовал занимаемому посту, засыпал с мыслями о благополучии шлимовцев, делал все, чтобы в их домах не кончалась горячая вода, чтобы не закрывались детские сады и функционировали бесплатные столовые. «Разве найдешь мэра лучше?» — искренне думал Валерий Александрович. Однако устав города отменить было нельзя, и каждые четыре года полагалось проводить выборы.

Но оцепенение, ужас и страх, охватившие Суворина после исчезновения Олеси и Валерки, не шли ни в какое сравнение с чувством легкого раздражения, которое мешало ему стопроцентно отдаться увлекательной предвыборной борьбе.

Теперь он не мог думать не только об агитационной кампании, он с трудом справлялся даже с повседневными делами. Он смотрел в пространство остановившимся взглядом и беспрестанно прокручивал в голове варианты развязки. Он теперь даже, как и Шведов, стал подозревать в организации похищения своих конкурентов в борьбе за пост мэра, все время перед глазами плавали в воздухе лица злобного полковника Валентина Куки-шева, или раскатистого Ивана Елесенко, или импозантного Леонида Фелька, или, наконец, улыбчивого Николая Самарского, и несчастный Суворин представлял себе, как они дают указание наемному исполнителю схватить Олесю. У него болело сердце.

— Валерий Александрович, — осторожно спросил суворинский имиджмейкер Андрей Юрьев, который уже битых десять минут ждал возвращения босса из печальной командировки в мир страшных фантазий, догадок, предположений, так вы выделите денег?

Деньги нужны были для оплаты услуг маленькой типографии, владевшей финским оборудованием и печатавшей продукцию непревзойденного качества и дизайна.

— Да, — согласился наконец-то Валерий Александрович. — Ты иди, пожалуй, Андрюша.

Взять Андрея к себе в команду убедили упирающегося Суворина заинтересованные в его победе доброжелатели — бизнесмены, коммерсанты, директора заводов. Сейчас такое время, сказали они, что невозможно удачно высморкаться без рекламного агента, не то что победить на выборах. Пришлось согласиться. Хотя Суворин считал, что он хорош и без всяких рекламных трюков и ухищрений.

— Да, вспомнил, Андрей. Тут какой-то тип ко мне рвался. Директор имиджмейкерской фирмы «Кредо». Как его, — Валерий Александрович полистал настольный календарь, — Анвар Хайбуллин. Пел, что он крутой специалист, гений агитации, и прочая болтовня. Предлагал свои услуги. Что за тип? Что-то я о нем уже вроде бы слышал…

— А вы не знаете? — удивился Андрей, поднимаясь со стула. — Он ведь сотрудничал с вашим зятем Игорем, пока его с позором не выгнали. Он, Валерий Александрович, абсолютный ноль в рекламном деле, уж поверьте.

Предполагалось, что Андрей в рекламном деле звезда первой величины.

— Да, точно! — воскликнул Суворин и устало потер ладонями глаза. Ведь Игорь мне говорил о нем. А я забыл. Что с памятью? Никогда не жаловался. Ну, иди, иди.

Один из телефонов взорвался требовательным звоном.

— Валерий Александрович, — услышал Суворин голос зятя, — вы только не волнуйтесь!

— Что?! — Острая игла вонзилась в сердце, не давая вздохнуть.

— Только не волнуйтесь! — предупредил Игорь, хотя у него самого срывался голос. — Мне позвонили!

Отправляя в отставку Анвара Хайбуллина, Шведов явно недооценивал его творческий потенциал и способности к внушению. Шеф имиджмейкерской фирмы «Кредо» не долго мучился от сиротства, он быстро нашел новую кормушку в лице полковника Кукишева, предводителя регионального отделения «Союза русских патриотов».

Да, полковник в качестве исходного материала был гораздо менее привлекателен, чем Игорь Шведов, симпатичный, обаятельный, с отличной репутацией в городе. Полковник Кукишев имел зверскую рожу, воинственные усы и держимордовские манеры. Располагая такими начальными данными, другой опустил бы руки и вовсе не взялся бы делать из Кукиша конфетку. Но деятельный и энергичный Хайбуллин, грея себя мыслью о крупном гонораре, не испытывал и тени сомнения. А может, испытывал, только клиенту не показывал. Кроме того, обладая способностями к быстрому профессиональному росту, он учел свои ошибки в работе с Игорем Шведовым и больше их не повторял. Не следовало, например, говорить с подопечным в назидательном тоне, как с маленьким учеником. Шведов этого не вынес, а уж неистовый полковник и подавно дал бы резвому имиджмейкеру в холеное рыло. Поэтому Анвар сменил тактику. Трели соловья не звучали так нежно, как его голос.

Он поглядывал в свои бумаги, на золотую печатку на мизинце, на своего нового покровителя.

— Ах, Валентин Николаевич, и все-таки вы бы пореже надевали форму, мягко сказал Анвар.

— А что моя форма?! — рявкнул полковник. Тихо разговаривать он совсем не умел.

— Нет, нет, вам очень к лицу, — замахал руками Анвар. — Просто военный френч немного пугает избирателей.

По мнению Хайбуллина, военная форма, приплюсованная к грозной физиономии Кукиша и его широко известным антисемитским высказываниям, навевала мысль о том, что, если полковника выберут мэром, Шлимовск неминуемо превратится в концентрационный лагерь. Имиджмейкер хотел тут же сообщить это Кукишеву, но передумал.

— Почему пугает?! — крикнул полковник.

— Люди у нас, понимаете ли, такие… Боятся крепкой руки. Хотят, но боятся. И ваш чрезвычайно мужественный облик их шокирует.

И, не дав полковнику вставить слово, Анвар быстро затарахтел:

— Вот я взял на телевидении кассету с программой Ники Серебровой. Где вы устроили небольшой пикничок на даче для всей съемочной группы. Цыплят жарили. Гениально! Гениальный ход, Валентин Николаевич! Вот в таком имидже — да, крепкий мужик, да, бывалый вояка, но каким он может быть добрым и заботливым — и заключается ваша сила. Сочетание внешней мужественности и внутренней мягкости — вот что нам нужно. Избиратели хотят видеть на посту мэра строгого, но доброго отца. А ваше личное обаяние…

— Да что там обаяние, блин, — махнул рукой Кукишев. — Не замаскируешься. Меня в городе и области хорошо знают. Какой я тигр. Кто поверит-то?

— Поверят! — убежденно воскликнул Анвар. — Надо только немного подкорректировать ваш образ. А как много значат мелочи! Вас увидит электорат в незнакомом имидже за неделю до выборов — более спокойного, более предсказуемого — и это может сработать.

— Ладно. Понял. Учту, — кивнул Кукишев. — Что еще?

— Еще? — Анвар заметно приободрился. Полковник-зверь вроде бы начинал прислушиваться к его советам. Дело двигалось. — Хватит сражаться с евреями!

— Так ведь Россию губят, — неожиданно тихо и проникновенно ответил полковник. — А я русский патриот!

— Ну и пожалуйста. Ничего с вашей Россией не случится, — авторитетно заявил Хайбуллин. — Кто ее только не губит, и практически никакого результата. Поэтому с сегодняшнего дня, очень вас прошу, воздержитесь от резких высказываний.

— Не обещаю, — с долей самокритичности заметил Кукишев. — У меня не получится.

— Надо стараться. Согласен, ваша экспрессия, напор, горячность могут сыграть положительную роль. Тут от метода непосредственного внушения мы можем перейти к методу заражения. Вы, конечно, не знаете, но существуют четыре метода пропагандистской работы — убеждение, внушение, заражение, подражание. Вы способны заразить аудиторию своим настроением, чувствами и эмоциями, это очевидный плюс. Но, повторяю, хватит говорить гадости в мегафон, Хватит!

Анвар опять сбивался на менторский тон. И Кукишев вскоре должен был возмутиться.

— Я вам объясню одну вещь, она вас заинтересует. Понимаете ли, принятие сознанием внушающего воздействия оказывается вероятным, если его содержание согласуется с нормами группы, которой адресуется информация.

— Чего? — удивился полковник.

— Ну, если на пальцах, своими яростными речами вы отсекаете ту часть избирателей, которые вам бы симпатизировали, если бы их не пугали ваши жуткие публичные заявления.

— Не понял! А что же они мне не симпатизируют?

— Из-за ваших жутких публичных заявлений, — терпеливо повторил Анвар.

Но полковник не был так прост, макароны на его уши укладывались с трудом.

— Ладно, не гони, — грубо сказал он, — Послушал я тебя немного, и хватит. Даже если я завтра начну исполнять па-де-труа в белых колготках или на свои деньги приглашу в Шлимовск Пугачеву — поклонников у меня не прибавится. А тебя я нанял не для того, чтобы ты мне тут заливал рыбу майонезом и стекла полировал. Всякая твоя пропагандистская дурь ничего не значит. Здесь надо действовать тоньше. Я от тебя хочу услышать не всякую расплывчатую ерунду про имиджи-образы, внушение-подражание, а цифры сколько голосов ты мне можешь конкретно купить.

— Купить? — задумался Анвар.

— Ну, купить. Голоса — тот же товар. Вот сиди и думай, как и каким образом. Насчет солдатиков я уже договорился — строем придут. Сюда добавить малообеспеченные слои населения — многие за десятку согласятся со всеми моими мегафонными гадостями, как ты говоришь. Вот топай в собес и пенсионный фонд и наводи мосты, пусть предоставят адреса и фамилии. Видишь, тебе и думать не надо, я уже все за тебя придумал. Ну и мутной водицей залить все вокруг — чтоб ни один мой соперник не выплыл, чтоб дерьмом захлебнулись… И город станет моим!

Анвар молчал, потрясенный безбрежным океаном работы, раскинувшимся перед ним.

— Да… — неуверенно сказал он наконец, — но все-таки надо бы… Ваш имидж базируется… То есть… В общем, Суворин — очень сильный соперник.

— Суворин? — нехорошо усмехнулся Кукишев. — Суворин мне…

Хайбуллин вспыхнул, как юная дворянка. Полковник, конечно, всегда изумлял лексической неординарностью, но о существовании подобного выражения Анвар и не догадывался. Было от чего покраснеть.

Глава 26

Родной Шлимовск и милая сердцу квартира на Солнечной улице оставались недосягаемы. В десять часов, перемыв шваброй в совокупности гектар площади, обессиленная стахановка Олеся выползла из кафе на вечернюю улицу чуждого ей Валомея и с тоской огляделась.

Идти было некуда, а город стремительно пустел. Многоэтажки всасывали в себя добропорядочных граждан, приглашая их к телевизором, на мягкие диваны, за кухонные столы. Темнота спускалась на тротуары, и начиналась ночная жизнь, которая таила бездну специфических опасностей для несчастной, полураздетой, потерявшейся девчонки.

Должен ведь быть какой-то выход, упрямо твердила себе Олеся, шарахаясь в сторону от подозрительных личностей и стараясь держаться наиболее оживленных улиц. Какой-то выход есть всегда. Безвыходное положение бывает только в гробу. «Но мне нельзя умирать! — мысленно воскликнула Олеся. — У меня ребенок. Я так ему нужна!»

О том, что жизнь — категория временная, хрупкая, недолговечная и подверженная зависимости от миллиона случайностей, напоминали Олесе неприятные взгляды встречных мужчин. Она была сейчас беззащитна под этими быстрыми, колкими взглядами и мечтала забиться в укромный уголок крошечной личинкой, спрятаться в землю, притаиться на березовом листочке — только бы не попасть в жадные руки какого-нибудь озабоченного сексманьяка. Или серийного убийцы.

Сзади раздалось прерывистое дыхание. Олеся прибавила шагу. Уже совсем стемнело, и длинная Олесина тень на тротуаре, желтом от света уличного фонаря, торопливо бежала рядом.

— Эй, малышка! — услышала Олеся мужской голос. Игривые интонации не оставляли надежды на благополучный исход возможной встречи. Если ее сейчас поймают — целой и невредимой явно не отпустят.

Олеся не обернулась. Она пустилась наутек — который раз за последние сутки. «Если так будет продолжаться, — успела подумать она, мчась диким галопом по темной улице, — попытаюсь сдать на разряд».

— Стой! А ну, стой!

Дыхание из прерывистого стало тяжелым — за Олесей бежали. Но кем бы ни был ее преследователь и какие бы он ни вынашивал планы — стабильная дыхалка и длинные ноги у него, несомненно, отсутствовали. Потому что он отказался от мысли догнать шуструю девчонку, будущего кандидата в мастера спорта, уже через каких-то сто метров.

Олеся устало привалилась к стволу разлапистого клена, не в силах отдышаться. Напротив высилась шестнадцатиэтажка-свечка, ее окна приветливо светились яркими огнями, сквозь стекла виднелись разноцветные абажуры, занавески, шторы. Подъезды в количестве двух штук оборонялись массивными железными дверьми с кнопками кодового замка.

Повинуясь внезапному порыву, Олеся выскочила из-под кроны дерева и через секунду, шумно сопя, стояла на крыльце, возле удивленной дамы с хозяйственной сумкой. Та вот-вот собиралась набрать код и открыть дверь.

— Ох, напугала! — схватилась за сердце женщина. — Ты откуда вывалилась?

— Можно я с вами зайду? — робко спросила Олеся.

— А ты в какую квартиру? — поинтересовалась дама. Из сумки у нее торчала дубинка полукопченой колбасы и просматривались помидорные очертания.

Олеся с удовольствием оттяпала бы сейчас, как уличная собачка, излишки колбасы, не уместившиеся в прокрустово ложе хозяйственной сумки, — после трудового дня она очень хотела есть, ее желудок давно расстался с приятными воспоминаниями о мясе по-французски и картофельном салате.

— Я… Я в гости пришла. Мне сказали, что код — 3890, а дверь не открывается!

— Странно, код совсем другой.

Женщина критически оглядывала Олесю, но, кроме претензий к ее экономичному одеянию, вероятно, ничего не имела против — изящная девушка совсем не подходила на роль грабителя, взломщика квартир.

— А в какую квартиру? — на всякий случай спросила она.

— В сто пятнадцатую, — уверенно ответила Олеся, в точном соответствии с надписью над подъездной дверью.

— Ладно, заходи.

Внутри было чисто, холодно, гулко и сидела в стеклянной кабинке вахтерша.

— Девочка в сто пятнадцатую, — кивнула ей дама.

На каком-то из этажей Олеся покинула лифт и прошлась по коридору. В закутке у мусоропровода, кишечник которого усиленно, с грохотом и треском перерабатывал отходы жизнедеятельности квартирантов, стояло несколько больших картонных коробок. Их содержимое раньше, судя по надписям, составляли стиральная машина «Индезит», телевизор «Дэу» и холодильник «Самсунг».

«Хоть что-то!» — грустно подумала Олеся, вызывая в памяти чудное видение шведовской супружеской кровати — гигантской, мягкой, гостеприимной.

Ледяной бетонный пол подъезда травмировал нежные бока Олеси сквозь хлипкий картонный матрас. Но несмотря на все неудобства, сон все же развернул войска и пошел в наступление несокрушимой древнеримской фалангой.

«Это мне наказание, — бормотала Олеся, засыпая. — Наказание. Я ведь ждала, что когда-то буду наказана за свое гадкое поведение. За каждым преступлением следует наказание. Раскаяние и катарсис. Я сама во всем виновата. Но я исправлюсь. Только бы вернуться домой…»

Случайный свидетель подобной сцены мог заподозрить, что девушка, свернувшаяся клубком на груде пыльного картона, повинна в страшных земных грехах. На самом деле Олеся всего лишь вспоминала и все никак не могла простить себе своего раскованного поведения на свадьбе Тани Птичкиной. Блистательный кастаньетный танец на столе, битье посуды, пьяные горячие объятия поклонника Димы, — по мнению Олеси, это все было безобразно, чудовищно, безнравственно. И долгие месяцы после той памятной февральской гулянки Олеся подспудно ждала возмездия. И вот оно грянуло.

Лес, лес, лес. Бесконечный лес! Третьи сутки Таня блуждала в лесу.

Свободные от одежды территории были плотно усеяны комариными укусами мерзкие насекомые воспринимали Таню как ходячий ресторан. Ее ноги были изрезаны острой травой, а руки — поцарапаны ветками деревьев, на ладонях засохли красные пятна земляничного сока, губы потрескались, волосы падали на лоб грязными сосульками, а все кости ныли от ночевок на твердой земле. Она уже не задумывалась, куда идет, в какую сторону и соответствует ли ее маршрут цели — найти человеческое поселение, она просто тупо брела вперед, механически передвигая ноги и яростно прихлопывая зловредных комаров. За стакан воды и куриную ножку она согласилась бы на лишние три километра пути. Страшное подозрение, что она движется по замкнутому кругу, Таня тщательно отметала в сторону.

Так же ушла куда-то мысль о похищенном Валерке. Его наверняка давно уже избавили от неприятного общества. Единственное страстное желание заполняло теперь всю Татьяну и сияло над ее головой космическим нимбом выжить!

Земляничные полянки встречались на ее пути с издевательской периодичностью — на завтрак, обед и ужин. Или это было несколько одних и тех же полян? К землянике Татьяна воспылала стойкой ненавистью — несмотря на то, что скромные невзрачные ягодки хоть как-то спасали ее от голода и жажды.

Не менее яростные чувства испытывала теперь лесная странница и к сотовой связи. Телефон, который, по идее, должен был давно выручить ее из беды, упорно безмолвствовал. По закону подлости, он, думала Таня, оживет и настойчиво затрезвонит в самый неподходящий момент — когда она, например, будет прятаться от медведя, маскируясь под пятилетнюю елочку.

— А если у меня начнутся критические дни? — с паническим ужасом спросила Татьяна у сосен и елей. — Критические дни! Надо же, какое милое придумано название для этой-неприятности. Только этого мне и не хватало. А по графику — самое время. Что же я тогда буду делать? Вертеть тампакс из мха, как это делали женщины на заре цивилизации?

От одного животрепещущего вопроса по короткой ассоциативной цепочке (критические дни — беременность — секс — муж) мысли кочевали к следующему: знает ли Алексей о ее исчезновении? Мчится ли домой из командировки спасать любимую жену?

— Не знает, — уныло констатировала Таня, продолжая лесной монолог. Откуда? Вряд ли он будет звонить, мы же договорились не тратить деньги на недешевые телефонные звонки, чтобы сказать друг другу то, о чем и так прекрасно знаем, — о взаимной любви. А если и позвонит, нарвется на длинные гудки, Я ведь не дома. Я здесь. С этой чертовой «соткой», которая не работает. А если позвонят родители из Екатеринбурга? Раньше воскресенья точно не позвонят, будут ждать льготного тарифа. А до воскресенья я пять раз успею погибнуть от жажды, страха и горя.

Последнюю фразу Татьяна добавила исключительно ради плавного завершения выраженной вслух мысли. Погибать она не собиралась ни за какие коврижки. Бывшая спортсменка, дзюдоистка, Таня была готова плутать по лесу еще неделю, да хоть две, но все-таки выбраться к людям. Впрочем, ей оставалось путешествовать по шлимовским джунглям вовсе не две недели, а пять дней.

Наградой за стойкость духа ей был маленький и холодный лесной ручеек, журчание которого показалось Тане таким же чудесным и мелодичным, как серебристые переливы арфы.

Вчерашняя поездка из аэропорта в город, в квартиру московского друга Лео Хантера, увенчалась закономерным финалом.

Развязная манера Маши себя вести, июньский зной, автобусная толчея привели к тому, что, доехав до места, Лео, парень молодой, здоровый, спортивный, был так же готов к сексуальному подвигу, как сдерживаемый доллар к скачку. А Маша была готова круглосуточно.

Абсолютное совпадение желаний Лео и Маши требовало решительных действий. Лимонное бюстье жалобно треснуло и порвалось по шву уже в прихожей. Три метра до комнаты стоили Маше юбки, а Лео утратил футболку и джинсы.

— Я бояться СПИДа, — признался он постфактум под струями прохладного душа.

— А я стригущего лишая, — простодушно ответила Мария. — Тоже гадость, знаешь ли. У меня в детстве был.

— У тебя ведь нет СПИДа? — с трогательной надеждой спросил Лео.

— Ха-ха! Заволновался! Раньше надо было думать! Если бы дело происходило где-нибудь в Европе или дома, в Америке, рациональный и педантичный Лео конечно же не забыл бы о необходимости презерватива, да и партнерша непременно проводила бы его настойчивым взглядом, требуя безопасности и гигиеничности. Но в России, где все было, по мнению Лео, перевернуто с ног на голову, где привычное благоразумие казалось скучной, нудной и даже постыдной чертой характера, нагловатая и веселая Маша не дала ему опомниться. Подаренное случайной знакомой наслаждение было больше, чем Лео мог себе представить. Он и не думал, что такое возможно. Или все дело было не в Машиной виртуозности, а именно в том, что он забыл укрепить боезаряд латексной прокладкой?

В общем, через два часа после знакомства в аэропорту московская журналистка Маша Майская обзавелась новым преданным рабом. Теперь Лео смотрел на нее как на божество и готов был самозабвенно любить ее. Вплоть до окончания его российской экспедиции…

— Квартирка так себе, — сообщила Маша, осматривая кухню. — Всего две комнаты, ремонта сто лет не было. Но телевизор, к счастью, работает. Я уже проверила.

О том, что можно было бы одеться, она и не подумала. Холодный кран привлек ее на целых три минуты, Маша жадно глотала хлорированную воду, а Лео, уже нацепивший свежую футболку и шорты, обессиленно сидел на табуретке и рассматривал свое приобретение. Через три минуты, когда Маша оторвалась от крана, он вновь бросился в атаку, плюнув на все меры предосторожности и контрацепции. Гулять так гулять!

На вторые сутки они все-таки вспомнили, что приехали в Шлимовск не только для встречи друг с другом и планомерной порчи мебели в квартире (у кровати уже что-то отвалилось внизу), но и для работы.

— Пойду на разведку, — сказала Маша и вытащила из сумки абрикосовое мини-платье. — Оранжевый оттеняет загар, правда?

Лео хотел сказать, что ей все идет, что ее загар бесподобен, что в таком коротком платье ее «разведка» неминуемо закончится каким-нибудь происшествием, но его природная молчаливость сейчас подпитывалась еще и лингвистическими трудностями, и он только кивнул. Он тоже начал одеваться.

— Начну, наверное, с мэра. — Маша заглянула в свой блокнот, исписанный благодаря Леониду Артуровичу Фельку от корки до корки. — Предполагаю, мужик интересный.

— Мужик интересный? — с подозрением и ревностью спросил Лео. — Тогда не ходи.

Он немного проник в суть Машиного мировоззрения и теперь не сомневался, что любой интересный мужик, появившись, не сойдет так просто с Машиной орбиты. Пока не будет раскочегарен прелестной амазонкой на все мыслимые и немыслимые удовольствия. Лео ощутил первый укол ревности. Пока не очень болезненный.

— Конечно, «не ходи»! А статья? А работа?

— Хорошо. Я молчать, — покорно согласился Лео.

— Вот именно. Не дорос еще мною командовать. Через полчаса они вдвоем вышли из подъезда и направились каждый по своим делам.

Глава 27

— Девушка, вы куда?

Молодой милиционер за стеклянной дверью мэрии смотрел выжидательно. Маша собралась было опустить руку в сумку и достать свою «корочку» несомненно, удостоверение московской журналистки, да еще и сотрудницы скандально известной газеты «М-Репортер», произвело бы впечатление. Но Маше хотелось веселья и мистификаций.

— К Валерию Александровичу, — ответила она. Маша подвинулась поближе к милиционеру, чтобы он почувствовал цветочный аромат ее духов и подробнее разглядел содержимое глубокого выреза. — У нас встреча, — добавила она с многозначительным придыханием.

— Вы по личному вопросу? — Голос милиционера уже не звучал так официально.

— Да.

— Но прием по личным вопросам по вторникам и четвергам, с трех до шести. А сегодня среда, между прочим.

— Между прочим, мне назначено персонально. Мой вопрос животрепещущ.

— Неужели? — Парень улыбнулся.

— Да, — с бесконечным доверием в голосе сообщила Маша. — Я, видите ли, мать-героиня. Шестеро детей. А квартира однокомнатная. Нет условий для занятий сексом.

Милиционер буквально отпрянул и вынул глаза из Машиного выреза.

— Шестеро? У вас? — с тихим ужасом спросил он.

— Это не предел, — беспечно заверила Маша.

— Если б у меня было шестеро, я бы…

— Надевал презерватив еще и на голову, — подсказала Маша.

— …Повесился, — закончил милиционер. — Вы не похожи на мать-героиню. Проходите. Второй этаж налево по коридору. Удачи!

Секретарша имела отлично развитую челюсть людоеда. Маленькие недобрые глазки дополняли неприглядную картину (внешность явно не была тем параметром, по которому ее отбирали для работы в приемной). Секретарша с гримасой недовольства и презрения осмотрела все обнаженные места Машиного тела:

— Что вам, девушка?

Нельзя быть такой ослепительной, летней и голой, очевидно, подумала она.

Маша наконец показала удостоверение.

— И что?

— Хочу взять интервью у вашего мэра.

— Он занят, — буркнула женщина.

— Я подожду, — ответила Маша, отошла к стене и удобно пристроилась на стуле. — Доложите обо мне.

Команду надо было выполнять, хотя она и исходила от крайне неприятной, наглой девицы. Секретарша скрылась за дверью, причем ее спина, плечи и кончики ушей выражали крайнюю степень недовольства. Из кабинета она вернулась уже вместе с мэром города.

Маша порозовела от удовольствия: господин Суворин вышел самолично встретить московскую звезду. Мэр был высок, породист, шевелюрист и сосредоточен. Лучистые глаза почему-то полыхали, как показалось Маше, тревогой и страхом. Она с улыбкой вскочила со стула и двумя руками дернула вниз оранжевый подол.

Но Суворин стремительно пролетел мимо и даже не повернул головы в сторону Маши. Мужчины обычно так не делали. Маша удивленно открыла рот и посмотрела вслед главе города.

— Я предупреждала, он занят, — с торжеством сказала секретарша. — Ему не до всяких там газетных писак.

— Вы очень любезны, — заметила Маша.

— А вы думаете, что если вы пресса — то и все двери открыты? Да время сейчас другое. Вас, журналистов, развелось как тараканов в коммуналке. Пруд пруди. На всех и рабочего дня не хватит.

— Я понимаю, почему вы такая озлобленная, — ласково и мило сказала Маша. — С такой рожей, конечно, трудно сохранять добродушие. Вы не отметите мне командировочное удостоверение? Печать поставите?

Секретарша задохнулась и лихорадочно завращала глазами.

— Ясно. Не поставите, — поняла Маша. — Вы валерьянку-то пейте, дамочка. А то глаза потеряете. Упадут на бюст. Ах, да у вас и бюста, впрочем, нет.

Что случилось дальше с бедной секретаршей, Маша не узнала, она быстро вымелась из приемной и звонко зацокала шпильками вниз по лестнице.

— Валерий Александрович, Валерий Александрович! — дико заорала она на улице, увидев мэра у служебной «Волги».

Хмурый Суворин удивленно обернулся и придержал дверцу автомобиля.

— Валерий Александрович, здравствуйте! — завопила Мария, едва не бросаясь на грудь мэра. — Вы меня не заметили?

— А мы знакомы?

— Я Маша Майская. Читаете «М-Репортер»?

— Иногда читаю.

— Я приехала из Москвы, чтобы написать о ваших выборах!

— А… — вспомнил Суворин. И вымученно улыбнулся. — Припоминаю. Фельк что-то говорил о вас. Маша, дорогая, у меня сейчас совершенно нет времени. Мне надо ехать.

— Возьмите меня с собой! — предложила Маша. — Нет.

Суворин ехал к Игорю Шведову, чтобы вместе с ним полноценно предаться горю. Игорю звонили, но никаких требований не выдвинули, кроме расплывчатого пожелания не сильно суетиться в преддверии выборов. И присутствие глазастой столичной журналистки было совсем некстати.

— Вот моя карточка, Маша. Позвоните, я назначу время. Встретимся.

«Волга» сорвалась с места. Валерий Александрович бросил на журналистку прощальный взгляд сквозь открытое окно. Она стояла на тротуаре такая беспечная, такая веселая и лучезарная в своем ярком платьишке — совсем из другого мира. И не подозревала, какая тьма сейчас окутывает душу Суворина.

Вадим не переставал себя удивлять. Он прислушивался к своему голосу и не понимал, откуда в нем взялись эти идиотские интонации.

— Давай, давай посмотрим, что нам дядя принес, — сюсюкал он, как кретин, откупоривая баночку с яблочным пюре и показывая ее Валере. — Ох и вкуснотища, наверное! Хочешь, да?

У Валерки обильно потекли слюни. Он не сводил с баночки глаз и шамкал розовыми влажными губками. В глазах светились преданность и любовь к кормильцу.

— Ну-ка, ну-ка! Одна ложечка…

Валерка уверенно заглотнул пюре — без сомнения, он уже был с ним знаком — и чавкает.

— Нравится, — удовлетворенно заметил Вадим. — Ты мой толстячок!

Сам того не подозревая, он использовал для обозначения Валерки то же выражение, каким пользовались его мама и папа.

— Ты мой толстячок!

Толстячок, надо заметить, был в последнее время идеален. Наверное, чувствовал, что он не дома. После памятного концерта в первые, сутки знакомства, когда Вадим едва не оглох и был на грани помешательства, подобные истерики больше не случались. Валерка уничтожал молочную смесь, мылся под краном, спал на балконе, беспрепятственно ползал по грязному полу и облизывал все, что попадалось на пути (Никитишну хватил бы удар), играл с немытыми банками и был вполне доволен жизнью. Иногда он начинал вякать и тянуть ласты в сторону няньки, и тогда Вадим брал его на руки. Ребенок крепко цеплялся за шею киллера, и тот ощущал в груди незнакомое приятное чувство. К тому же младенец был удивительно хорош собой — стопроцентный киношный малютка.

Последняя ложка, вероятно, не пошла впрок. Валерка громко и радостно сказал «Бу!», и остатки яблочного пюре обрели покой на физиономии Вадима.

— Подлец! — возмутился он, утираясь полотенцем. — Слушай, сколько же нам еще тут сидеть?

Вадим вытер полотенцем и ребенка, поднял Валеру на руки и отправился на балкон. Они стояли и смотрели вниз, обдуваемые восхитительным вечерним ветерком. С детской площадки доносились жизнерадостные вопли, солнце пряталось за китайскую стену одинаковых шестнадцатиэтажек.

— Здрасьте, можно Леонида Артуровича?

Маша рассматривала свои ногти и слушала однообразную музыку в телефонной трубке. Ее не соединяли минут пять.

— Хэлло! С вами говорит Маша Майская! — объявила в конце концов она.

— Здравствуйте, Маша! — обрадованно ответил Леонид Артурович. — Откуда звоните? Из гостиницы? Из какой? Как устроились?

— Я не из гостиницы. — Маша вытянула ноги на кровати, застеленной старым покрывалом. — Я из квартиры. У подруги остановилась.

— У подруги? Не знал, что у вас есть подруга в Шлимовске.

— Ах, дорогой Леонид Артурович, вы и не осознаете всю глубину своего незнания, когда дело касается моей персоны.

— Готов ликвидировать пробел. Давайте будем вас изучать, — весело предложил Фельк.

— В плане физиономии?

— Нет, психологии.

— Это скучнее. В моей психологии один только подвальный этаж, сознательность отсутствует полностью, сплошные дебри подсознания. Но как вам угодно, мой дорогой Зигмунд. Где? Когда?

— Сегодня же. В ресторане «Чемпион».

— «Чемпион»? — удивилась Маша. — Любимое место спортсменов, что ли? Будем жрать оладьи с протеином?

— Отнюдь, — засмеялся Леонид Артурович. — Просто рестораном владеет бывший чемпион страны по каратэ. Как насчет суфле из осьминога?

— Обожаю осьминогов. Ах, если бы мужчины имели такое же количество конечностей, представляете, во сколько бы раз возросло качество секса?

— Надо же, Мария, я заезжал в «Чемпион» и ел осьминоговое суфле бессчетное число раз, но подобная мысль никогда не приходила мне в голову. Вы такая…

— Развратная? Озабоченная? Пошлая? — спросила Маша.

— …Неординарно мыслящая, — отрезал Фельк. — Конечно, метафоры — ваш хлеб.

— Мой хлеб — скандалы и всякие гадости, — трезво заметила Маша. — А когда пойдем обсасывать морское чудище?

— Через полтора часа я освобожусь. И могу заехать за вами. Успеете собраться?

— Успею.

— Тогда говорите адрес подруги.

— Лучше я приеду на такси прямо к «Чемпиону», а вы умиротворите таксиста, — нагло предложила Маша, вспоминая специфическую внешность своей «подруги».

— Согласен, — не возмутился Фельк. — Почему бы нет?

— Надеюсь, вы документики прихватите?

— Какие?

— Всякие разные. Мы ведь не только осьминога терзать будем, но и делом заниматься. Возьму попутно у вас интервью. Что бы вы конкретно хотели мне сообщить? И пару сводок с фронта социологических опросов.

— Понял. Прихвачу.

— Как с вами легко, Леонид Артурович! — Маша увидела Лео, который появился в дверях комнаты, и прикрыла трубку рукой.

— Живенько мне водички принеси попить! — скомандовала она тоном Кутузова.

— Что значит «живенько»? — спросил Лео, но скрылся.

«Фелька тоже можно называть Лео, — подумала Маша. — Какое совпадение! Первые двое мужчин, подцепленных в командировке, носят практически одинаковые имена».

— А с вами, Маша, интересно, — признался Леонид Артурович. — Жду вас через полтора часа на крыльце ресторана.

— Я подъеду!..

Стакан воды Лео поставил прямо на живот Маше.

— Уезжаешь? — грустно спросил он. — А я думать, мы разок окупимся.

— Чего-чего? — не поняла Маша, поднимая стакан.

— Ну, окупимся. Значит сделать половой акт. Синоним — заняться любовью. Я знаю много слов.

— Совокупимся! — поняла Маша и захохотала. — Языковед! Следующий раз говори «трахнемся».

— Такое слово я не знаю. Я запишу.

— Запиши, запиши.

— А как, если по-английски?

— Fuck, — ответила Маша. — У нас двадцать прелестных выражений — у вас один единственный убогий «fuck».

— Такое я говорить не буду. — Лео закрыл блокнот, так и не записав новое слово. — Я говорить чистым литературным языком.

— Рада за тебя. Хотя твоим чистым литературным можно сваи заколачивать. Впрочем, не грусти, он мне очень нравится…

Маша бросила на Лео особенный взгляд, глянула на часы и перевернула над головой нового друга неполный стакан. Одна из капель воды повисла на носу Лео. Уговаривать долго не пришлось. Если бы он и формы глаголов зубрил с такой же яростью, с какай набросился сейчас на хохочущую Машу, то через пару месяцев стал бы академиком Лихачевым…

— А куда ты идешь?

Маша смотрела в зеркало и усердно мастерила «дульку» из своих белых волос. Чтобы не вспотеть от затраченных усилий (парикмахером Маша была никаким), она не надевала пока приготовленное платье. Зеленое, узкое, блестящее, оно лежало на кровати рядом с парой невесомых прозрачных чулок с кружевными резинками. При мысли, что придется в такую жару натягивать чулки, Маша покрывалась испариной. Но заявиться вечером в ресторан с голыми ногами могла только деревенщина.

— Опять встреча? — не унимался настойчивый Лео.

— Да, встреча у меня. С другим претендентом.

— А мэр тебя принять?

— Принять. Но у него не было времени на болтовню со мной.

— Я знаю почему, — неожиданно удивил Лео.

— Почему? О, черт! — Машина «дулька» рассыпалась в очередной раз.

— Я тебе помогать, — предложил Лео и взял в руки расческу. — Я получать много информации в городе, собрать неимоверное количество листовок, газет и все там про выборы. Есть газета «Уральский новь», интересный взгляд на всех претендентов, все есть скотины, по мнению журналистов, я уже прочитать несколько статей. Но главное, не газета, а слухи, сплетни, беседы, разговоры. Я обращаться в факультет журналистики, в институт социальных исследований, мне сказали, в городе ходить слухи, у мэра города украли дочь и внука. Поэтому мэр тебя не принимает, он жестоко страдать и беспокоиться за судьбу близких.

— Лео! И ты молчал?! И ты ничего мне не говорил? А листовки и газеты почему не показал?

— Но я думал…

— Ты не думай в следующий раз, Лео! Ты незамедлительно рассказывай мне все, что нарыл.

— Нарыл?

— Откопал.

— Откопал?

— Да. Откопал саперной лопаткой. — Видимо, Маша поставила себе целью окончательно запутать Лео.

Манипуляции с Машиной головой закончились. Результат был далек от первоначального замысла, но тем не менее радовал.

— Ну, ты молодец, Лео! — восхитилась Маша, разглядывая свое отражение. Потом она осторожно влезла в платье. От сочетания с цветом ткани ее зеленые глаза засияли еще пронзительнее.

— А до утра вернешься? — с тоской спросил Лео. — Утром я уходить.

— Вернусь, не плачь.

— Я ревновать.

— Что-то рано ты занялся этим непродуктивизмом. Ну, как я выгляжу?

Маша повертелась перед Лео пару секунд, быстро поцеловала в щеку и шмыгнула в дверь.

Грустный Лео отправился в одиночестве разбирать материал.

Глава 28

Такси дышало бензиновым жаром и увлеченно било копытом — так на таксиста подействовало Машино желание достичь ресторана в рекордно короткие сроки. Пять кварталов до «Чемпиона» автомобиль рычал, словно гоночный «макларен» на монакской трассе. Машу бросало из стороны в сторону, а шоферу было даже некогда взглянуть на пассажирку.

— С вас двадцать рублей, — сказал таксист, и Маша достала деньги из маленькой сумочки цвета весенней травы. Сумма была незначительна, вот сотню она с Фелька содрать не постеснялась бы.

Леонид Артурович уже распахивал перед ней дверцу и заглядывал в салон.

— Сколько я должен? — спросил он у водителя.

— Девушка расплатилась, — ответил таксист. Ресторан «Чемпион», видно, пользовался популярностью. Почти все столики были заняты.

— Нам сюда, — указал Фельк, поворачивая Машу в сторону интимной альковной ниши в глубине зала. Стульев здесь не было, каждому столику сопутствовал полукруглый диван в фиолетовом кожаном обмундировании, способный вместить человек пять. Маленькие лампы с желтыми абажурами в форме луковиц интимно светились.

Маша подумала, что для такого освещения она могла накраситься и поярче, использовать, например, блестящие тени цвета «пепельная фиалка» и перламутровую помаду, но тут же забыла о своей внешности (беспокойство по поводу собственной физиономии было ей непривычно, так как она всегда выглядела хорошо) и принялась разглядывать публику. Они с Леонидом Артуровичем уселись не друг против друга, а рядышком в центре дивана, и теперь их взгляды были направлены параллельно, в одну сторону.

— Заведеньице-то дорогое, — заметила наблюдательная Маша.

Уровень «Чемпиона» был вполне столичный — начиная с сервировки и униформы официанток и заканчивая подвесным потолком, все было продумано, богато, роскошно.

Но с осьминогами вышел облом.

— Извините, сегодня мы не сможем порадовать вас этим блюдом, — мило улыбнулась юная официанточка. То ли ноги у нее были чересчур длинны, то ли юбка бессовестно коротка, но край столика находился на одном уровне с ее голыми бедрами.

Маша посмотрела на Леонида Артуровича, который в этот момент глядел на ноги ресторанного бойскаута.

— Вот, блин, незадача! Ну что за хренотень? — обиделась журналистка, как всегда конкретно выражая свои чувства. — А я-то раскатала губу. Размечталась.

— Попробуйте «Башенку лангуста», — посоветовала официантка. Она смотрела на клиентов влюбленно, так, словно накормить их чем-нибудь вкусным являлось первой задачей ее жизни. И в этом тоже отражался класс ресторана. — Там соус из сливок с черной икрой и шафраном. Правда, на пятьдесят рублей дороже осьминога.

— Попробуем? — спросил Леонид Артурович.

— А вы осилите? В смысле, финансово? — засомневалась Маша.

— Ну, если мне хватает на агитационную кампанию, то на лангуста уж как-нибудь соберу, — улыбнулся Леонид Артурович.

— Хорошо, милочка, неси, — царственно кивнула Маша официантке.

«Башенка лангуста» представляла собой куски розового мяса, завернутые в салатные листья. Кремовый соус с капельками черной икры стекал на тарелку. Маша плотоядно облизнулась и взялась за вилку. Леонид Артурович держал в руке бокал с вином.

— Итак, мой первый вопрос, — сказала Маша с набитым ртом.

— А мы не выпьем? За знакомство? — перебил Фельк.

— Угу, — с трудом согласилась корреспондентка и подняла свой бокал. Отпив, она опять набросилась на лангуста, словно не ела три дня.

— Машенька, да вы голодны! — удивился Леонид Артурович, поглядывая на свою спутницу.

Маша уже открыла рот, чтобы сообщить, что после секса она всегда страшно голодная, но передумала и вместо этого откусила новый кусок. Половинка салатного рулетика рухнула с вилки обратно в тарелку, и брызги соуса разлетелись во все стороны. Часть оказалась в области Машиного декольте, часть — на носу Леонида Артуровича.

— О Боже мой! — воскликнул он. — Маша!!! Маша, давясь смехом, взяла салфетку и вытерла себя и Фелька.

— Маша, какая вы… — привычно начал Леонид Артурович.

— Дурная? Безрукая? Неуклюжая?

— …Очаровательная, — вздохнул Фельк. — С вами не соскучишься.

— Это уж точно, — согласилась Маша. — Я всегда что-нибудь отчубучу. А вам жена не накостыляет?

— За что?

— За ресторанный визит в обнимку с фантастически красивой девицей?

— Вы же берете у меня интервью. Какой, кстати, там у вас был первый вопрос?

— О господине Суворине. У него что, дочь похитили? Леонид Артурович замер в настороженном молчании.

— Откуда вам это известно? — наконец спросил он.

— Слухи собираю, как малину в корзинку.

— И много уже у вас малины?

— Килограмм.

— А конкретнее? Что вам известно?

— Что это вы так забеспокоились, мой дорогой Леонид Артурович?

— Просто, насколько я знаю, Валерий Александрович хотел максимально уменьшить количество персон, осведомленных о несчастье.

— Значит, ему это не удалось. Я без году неделя в Шлимовске, а уже обо всем пронюхала. Так вы мне ничего не расскажете?

— Ну…

— Пожалуйста! — взмолилась Маша. — Я умру от любопытства.

— У вас любопытство, а у людей горе.

— Конечно горе, — согласилась Маша. — Но я-то в нем не повинна.

— Я могу вам только сказать, что восьмого июня Олеся с ребенком уехала гулять в парк около Шлимовского водохранилища, и вот уже три дня о ней ничего не известно. Исчезла.

— Почему же говорят, что она похищена?

— Это первое, что приходит в голову.

— А выкупа еще не требовали?

— Я не знаю, — недовольно и резко ответил Фельк. Ему явно хотелось побыстрее отвязаться и не муссировать эту тему.

— Да ладно, не нервничайте! — успокоила Маша. — Давайте тогда о другом, более вам приятном. Скажите, вы наверняка проводили какой-нибудь опрос. За кого собираются голосовать шлимовцы?

Проценты, места, графики, диаграммы — эта гавань была для шефа рейтинговой службы уютной и спокойной. Он приободрился и взял с фиолетового дивана свою папку.

— Каждую неделю мы проводим голосование в телевизионной передаче. Учитывая природную или приобретенную активность уральцев, ведь наш регион называют «ядерной свалкой Европы», не мудрено стать избыточно активным, сидя на контейнере с ядерными отходами, — так вот, учитывая этот фактор, можно предположить, что телефонное голосование в прямом эфире дает достаточно достоверную картину настроений в городе. То есть я уверен, что, едва с экрана раздается призыв проголосовать своим телефонным звонком, к телефонам, сметая мебель, несутся не одни только коммунисты, чтобы поддержать своего драгоценного Ивана Елесенко, но и сторонники других претендентов тоже. И вот, Машенька, посмотрите на график. Здесь все видно. В принципе проценты собранных голосов у каждого претендента колеблются вокруг одной цифры, нет резких скачков. Все остается практически в том же состоянии, как и прежде. Я вам рассказывал в самолете. Лидирует, без сомнений, нынешний мэр города Суворин. Он фаворит. С небольшим отрывом, обдавая жарким дыханием круп Суворина, скачет опытная лошадка Иван Елесенко. Стабильно хорошие показатели у молодого мустанга Игоря Шведова. Если бы не Елесенко, то он смог бы посоперничать с тестем. Четвертое место держит Колька Самарский — и у него есть свои поклонники. Знакомый вам товарищ Фельк и полковник Кукишев плетутся в хвосте, у первого, как я говорил, нет поддержки, сильной двигающей руки за спиной, второй проигрывает, потому что в нашем городе, слава Богу, нацистские замашки Кукишева вызывают у людей чувство здорового отвращения.

— А если Суворин снимет свою кандидатуру?

— Почему?

— Обменяет свои хорошие проценты на дочку и внука. Если его будут шантажировать.

— Да. Ну, тогда вперед выходят Елесенко и Игорь Шведов.

— Но и Шведов, вероятно, тоже тогда снимет свою кандидатуру, да? Ведь Олеся у Суворина и Шведова одна на двоих?

— Конечно.

— Значит, два приличных кандидата вылетают из игры, как битые пиковые валет и туз. И что тогда?

— Тогда свистопляска. Шансы нового лидера Ивана Елесенко и шансы остальных кандидатов уравниваются — победить может любой из четырех. Потому что все, кто не любит КПРФ, обрушат лавину своих голосов на оставшиеся графы кандидатского списка. Кто-то отдаст предпочтение Самарскому, кто-то мне, а кто-нибудь, ради черного юмора, проголосует и за Кукишева. А к чему вы клоните, Маша?

— Пытаюсь вычислить, кто из вас четверых устроил подобное свинство.

— Какое?

— Похищение женщины с ребенком…

На десерт был вафельный торт с коньячной начинкой.

— Ты так долго! — укоризненно сказал Лео, грустный, как элегия Овидия, открывая дверь Маше. Та была пьяна и тонко хихикала. Она переступила порог и свалилась на руки своего американского любовника.

— Фу, пахнуть алкоголь! — заметил пуританин Лео.

— Да говори ты, блин, по-английски! — возмутилась Маша. — Припарил со своими инфинитивами!

Лео, который провел вечер и часть ночи в праведных трудах над горой периодики, собрался обидеться на грубый тон, да не успел, так как Маша попросила снять с нее туфли, а заодно и чулки. И расстегнуть «молнию» на платье. Лео выполнил все просьбы и даже отнес пьяную девицу в ванную.

— У нас нет холодного шампанского?! — орала Маша из ванной, сражаясь голосом с шумом воды. — Я хочу! Я не добрала в ресторане!

Когда она вышла из душа, шлепая мокрыми ногами, на диване перед включенным телевизором ее ждали Лео, ледяная, в испарине, пузатая бутылка с золотисто-черной этикеткой и большое блюдо с виноградом.

— О!!! — восхитилась голая Маша. — Как здорово! Капли воды катились с нее, словно она стояла под дождем.

— Не хочешь поработать полотенцем?

Два раза предлагать не пришлось. Потом Маша заметила, что в комнате появился видеомагнитофон.

— Где ты взял? — удивилась она.

— Раздобыл, — ответил Лео на чистом английском языке.

Маша заставляла его отказываться от своих принципов. Сначала она похоронила его привычку быть всегда осмотрительным и не рисковать (вопрос безопасного секса), теперь — правило говорить в стране пребывания на языке аборигенов.

— Посмотрим какую-нибудь порнуху? — тут же предложила Маша.

— Это для работы, — объяснил Лео. — Я буду записывать на кассеты все передачи, касающиеся выборов. Одну уже записал.

— И что там?

— Знакомство с претендентами на пост мэра. Претендент в кругу семьи, среди диванных подушек, домочадцев и аквариумных рыбок. Ведет такая симпатичная журналистка.

— И с кем была передача?

— Э… Как там? Директор института социологических исследований Леонид Фельк.

— Вот это номер! — восторженно закричала Маша. — Давай посмотрим! Я только что брала у него интервью.

— Я так и думал, — кивнул Лео. — Если хочешь, можем прокрутить.

Он неслышно открыл бутылку ледяного шампанского и разлил вино в две керамические кружки. У одной была отбита ручка.

Передача с Леонидом Артуровичем в главной роли шла целый час. Из нее можно было уяснить следующее: 1) Леонид Артурович настолько бесподобен, настолько умен, образован, интеллигентен, незауряден, остроумен… Какой там Шлимовск! Ему надо баллотироваться в президенты США; 2) живет господин Фельк богато. Интерьеры особняка, где снималась программа, блистали роскошью и утонченным вкусом: самым дешевым предметом в гостиной был настенный эстамп долларов этак за триста; 3) у Леонида Артуровича очаровательный пятилетний сын; 4) жена Леонида Артуровича хороша собой, несмотря на годы, спокойна и невозмутима, как море в полный штиль.

О программе претендента Фелька упоминалось вскользь, мимоходом.

Некоторый смысловой и визуальный акцент падал и на телеведущую. Она обладала приятным голосом, милой манерой слушать, ослепительной улыбкой и двумя рядами безупречных белоснежных зубов.

«Ну звезда, что и говорить! — подумала Маша. — Красотка, елки-палки. Как ее зовут?»

— Ведущая — Ника Сереброва, — прочитала она титр. — И имечко тоже красивое. Наверное, псевдоним. Как и у меня. О! Оператор Сергей Будник! Надо же! У нас в школе учился Сергей Будник…

Мечтательная улыбка, последовавшая за этим, говорила о том, что с именем Будника у Маши связан целый ряд очень нежных воспоминаний. Она и уснула с этой ускользающей улыбкой на губах прямо на тесном диване, под боком у Лео.

Лео осторожно сполз вниз, на палас, потом поднялся, принес из комнаты простыню и заботливо укрыл Машу.

Глава 29

Уговаривая свою начальницу Нику Сереброву отпустить его на пару дней развлечься на кипрском курорте, видеооператор Сергей Будник взывал к ее милосердию и, улыбаясь, жаловался, что страдает от остеохондроза. На самом деле остеохондроз был так же мало знаком бравому оператору, как вкус авокадо детдомовцу. Просто очень хотелось расслабиться вдали от жаркого летнего Шлимовска.

На Кипре, правда, тоже было жарковато, но тут царила праздность, и рубашка не липла к телу после трехчасовой съемки с тяжелой видеокамерой на плече.

Подруга Сергея, Шушу, за чей счет они и рванули на Кипр по экспресс-путевке, была очень привлекательна. Она лежала в шезлонге, смотрела сквозь темные стекла очков на воду бассейна и время от времени тихо вздыхала от удовольствия — Сергей тыкал пальцем в ее голень, изображая массаж.

— Всего два дня — и бездна кайфа, правда, Шушу?

Когда-то давно, посмотрев кинофильм с Брижит Бардо в главной роли и увидев в своей подруге прямое сходство с экранной звездой, Сергей вознаградил девушку прозвищем Шушу (так звали героиню фильма). Подруга не сопротивлялась. Она не могла противостоять напористому Буднику и в других, более принципиальных вопросах, что тогда говорить об утрате привычного имени?

Девушка расслабленно шевельнула плечом и не ответила. Ей было хорошо.

Они остановились в отличном отеле.

Мимо шезлонгов по кромке бассейна прошли огромный негр и белокожая, почти голая девица с рыжими волосами. Девица смеялась и висла на черном гиганте и казалась взбитыми сливками на шоколадной поверхности торта. Шушу посмотрела на них с отвращением. Картинка напомнила ей о чем-то.

— Ты сделал из меня проститутку! — резко сказала она Сергею, вероятно возвращаясь к теме, которую они обсуждали не раз.

— Шушу! — воскликнул Будник, оставил правую ногу девушки и взялся за левую. — Ну, перестань!

— Да! — обиженно поджала пухлые губки Шушу. — Проститутку!

— Ты не очень-то сопротивлялась, — напомнил Сергей.

— Ты соблазнил крупными деньгами. Я не устояла.

— И теперь страдаешь, что ли?

— Да, страдаю!

Учитывая тон, которым это все произносилось, девушке следовало бы вырвать свою ногу из сильных пальцев Сергея и гордо удалиться. Но Шушу продолжала лежать в шезлонге и получать удовольствие от массажа, солнца, близости воды.

— Хочешь, я принесу чего-нибудь холодного выпить? — заботливо предложил Сергей.

— Принеси! — обиженно согласилась подруга. Через пару минут они уже держали в руках ледяные бутылки.

— Но ты только подумай, какую сумму мы содрали с последнего клиента! напомнил Сергей.

Шоколадный негр и рыжеволосая красотка расположились в шезлонгах неподалеку.

Шушу улыбнулась и мечтательно подняла глаза к ясному синему небу.

— Да, правда…

— Ну! Сколько бы месяцев тебе пришлось пахать в конторе, чтобы получить такие деньги!

— Ой, и не представляю, — согласилась Шушу. Да, несомненно, Сергей имел над ней власть.

— Ты лапуська, — сюсюкнул Будник, выпячивая губы, и в этом тоне звучала неподдельная нежность. То, что он подкладывал Шушу под выгодных клиентов, никак не отражалось на его отношении к ней. — Вот, Кипр посетили. Потом, если хочешь, поедем в Америку.

— Лучше давай купим квартиру. А то родители скоро вернутся из командировки, и тогда где мы будем?

Предки Шушу, мастодонты медиевистики, прочно засели с лекциями в Западной Европе.

— На квартиру не хватит, — прикинул Сергей. — Пять тысяч надо на шубу, которая тебе понравилась в торговом центре.

Маленький семейный бизнес процветал, но, однако, на исполнение всех без исключения желаний пока не хватало. Надо было выбирать. Воспоминание о длинной молочно-белой шубе из натурального меха, происхождение которого так и не удалось достоверно выяснить («Горностай!» — уверенно сказала продавщица отдела), вызвало новую улыбку на лице девушки.

— Мне она пойдет, — сказал Шушу.

— Тебе все идет! — горячо заверил Сергей. — Ты ведь красавица!

Он окинул взглядом территорию бассейна, заметил не менее десятка хорошеньких дельфинок, но его Шушу была вне конкуренции — так Сергей искренне полагал.

— Вернемся, еще больше заработаем! Я присмотрел одного типа, денег куры не клюют, печатает их, что ли, по ночам. Зовут Олегом. Будем брать!

— А он не страшный? — проявила специфический интерес Шушу и состроила рожицу.

Сергей работал с деньгами, а она — с телом, поэтому хотелось, чтобы клиент, по крайней мере, не вызывал отвращения.

— Симпатяга. Натуральный Делон, — убедительно сказал Сергей. — Смотри не потеряй голову.

— Не потеряю.

— Да уж постарайся. А то, когда я смотрел последнюю пленку, меня бросало и в жар, и в холод.

— Сам просил побольше откровенных сцен. Выполняла твое требование.

— Я было подумал, что тебе с ним понравилось, — не удержался от ревнивого замечания Сергей.

— Опять! — взвилась Шушу. Она выскочила из шезлонга и топнула босой ногой. Негр неподалеку обернулся и теперь смотрел на девушку с одобрением. В гневе Шушу была еще более привлекательна. — Какая подлость! — возмущалась она. — Ты сначала отправляешь меня на заработки, потом терзаешь своей ревностью!

— Ну, все, все, успокойся. Забыли.

— Не забыли! Мне надоело!

— Ладно, не скандаль. Я пошутил.

— Ты не пошутил! Ты используешь меня и к тому же пилишь!

— Шушу, ну как же я тебя использую! — расстроился Сергей. — Я хоть одну копейку на себя истратил без твоего ведома? Я так тебя люблю!

Шушу нечего было возразить, она опустилась обратно в шезлонг. Да, он действительно мало тратил на свои нужды. И вроде бы и вправду ее любил. О том, что Сергей мог бы зарабатывать деньги самостоятельно, не используя сексапильность своей подруги, Шушу и не вспомнила.

— Пойдем в ресторан, Шушу? — миролюбиво спросил Сергей. — Время.

— Пойдем.

Шушу поднялась, обернула вокруг бедер тонкий разноцветный платок и завязала его узлом на боку. Негр не сводил с нее глаз. Сергей забрал пустые бутылки, полотенца, и они направились в сторону гостиницы.

Жестоко ошибается тот, кто полагает, будто Маша провалялась на диване до одиннадцати утра следующего дня. Ничего подобного! Еще не появилось над горизонтом утреннее солнце, а журналистка уже весело стучала клавишами старенького ноутбука, извлеченного из спортивной сумки (компьютер — подарок одного майора ФСБ, кратковременный роман с которым уложился в полторы недели).

Жестоко ошибается тот, кто полагает, будто Машино эссе изобиловало пошлостями и выражениями типа «блин» и «на фиг». Ничего подобного! Машин стиль отличался легкостью, юмором, эрудированностью и богатством языка. Ее развязность и непосредственность совсем не влияли на текст. Маша писала умно, красиво, интересно, приправляя статью, как перцем, некоторой язвительностью для улучшения читабельности.

Здесь она была профессионалом и добилась значительных высот в управлении словами и предложениями.

В семь утра панорамная статья была готова, и, позавтракав остатками винограда, Маша отправилась на телеграф.

Когда факс был передан, она набрала по автомату домашний номер редактора газеты «М-Репортер». Арка-ша Гилерман уже не спал.

— Привет! — нежно мурлыкала в тяжелую черную трубку Маша. — Как здоровье моего Бублика?

— Лучше спроси, как мое здоровье, — почему-то зло огрызнулся Гилерман.

— Что случилось, Аркадий? Звоню сообщить, что отправила по факсу первую статью. В редакции ее получили. Бегло знакомлю с претендентами на пост мэра и даю зарисовки шлимовской жизни. Бодренько и живенько. Ну, как там мой Бублик?

— Слушай, а он у тебя не голубой? — с подозрением тихо спросил Аркаша.

— Почему голубой? — удивилась Маша. — Он серый!

— Нет, мне кажется, голубой. Он с меня не слазит. Влюбился, что ли?

— А-а… Ну, не знаю! Чем-то ты его, наверно, очаровал, Аркаша. А тут, в Шлимовске, кстати, вовсе не плохо.

— Безумно за тебя рад.

— И что я так сопротивлялась? Не хотела ехать. Вот глупая. Люди здесь отзывчивые и добрые.

— Да неужели? — ехидно спросил Аркадий. — Смотри, чтобы их доброта не довела тебя до вендиспансера.

— Фу, какой ты пошлый! А вчера я ела «Башенку лангуста».

— Это так теперь называется? А ну, брысь, тварь! — закричал мимо трубки редактор.

— Бублик, Бублик! — позвала Маша. — Ну, он ведь хочет со мной поговорить! Не прогоняй его!

— Да не с тобой он хочет поговорить, — зло ответил Аркаша, — а в ухо меня поцеловать. Всего обслюнявил, зараза пушистая.

— Хоть привет от меня передай. Да, Аркаша, какой-то ты стал нервный. Грубый. А раньше был таким мягким, добрым.

— С твоим котом вообще в психушку можно загреметь.

Маша улыбнулась:

— Ну, покедова, старичок! Пойду пошныряю по городу. Глядишь, и на вторую статью наберу материала. Тут, правда, уже и так завязалась шикарная интрига, но дело носит криминальный оттенок, поэтому в моем первом опусе я не стала особо распространяться.

— Что за интрига? — оживился Аркадий.

— Да вот такая интрига. Пока не буду раскрывать карты.

Желание сделать раскаленным гвоздем статьи похищение суворинской дочки было очень велико, но Маша сдержалась. Не была уверена, что потом не последует карательных мер от главы Шлимовска Суворина и его зятя Игоря Шведова вплоть до депортации. Появление в столичной прессе информации об исчезновении Олеси Шведовой было бы для шлимовцев подобно взрыву шаровой молнии. Да и Валерий Александрович понравился ей с первого взгляда, не хотелось вредить.

— Ах ты, сволочь!!! — заорал вдруг Аркадий.

— Ты что?! — возмутилась Маша, но тут же поняла, что слово «сволочь» относится вовсе не к ней, а к ее драгоценному Бублику. — Опять проблемы?

— Вся моя жизнь теперь — одна сплошная проблема! — с горечью отозвался Аркаша. — Из-за твоего гадкого кота! И зачем я послал тебя в командировку?

— Ладно, у меня монетки кончаются. Пока. Еще позвоню.

Когда Маша покидала здание почты и телеграфа, на ее губах играла вредная улыбка. Бублик воплотил в жизнь замысел Маши — заставил Гилермана раскаяться в содеянном. Теперь редактор «М-Репортера» с нетерпением ждет возвращения Маши из Шлимовска, считает дни и страдает от милых шалостей очаровательного Бублика.

А редактор страдал гораздо больше, чем могла себе представить коварная корреспондентка Мария Майская. Последним в списке бубликовских преступлений значилась подлость, совершенная мерзким животным прямо минувшей ночью.

Ночная жизнь Аркадия Гилермана била ключом. Писатель Эдуард Тополь, воспевший в своих произведениях могучий сексуальный магнетизм мужчин еврейской национальности, плакал бы от восторга, увидев тучные стада светловолосых славянок, которые набегами появлялись в квартире Аркаши и вытаптывали острыми каблучками пушистый фуксиевый ковер в его спальне.

И вот, вчерашним вечером, плавно переходящим в летнюю бахчисарайскую ночь, очередное вполне прелестное создание пало жертвой неспокойных черных глаз Аркаши.

— О, как у тебя красиво! — воскликнуло создание, заглядывая первым делом в спальню.

Аркадий настороженно оглядывался: Бублика почему-то нигде не было видно. Обычно он (уже приобрел новую привычку за несколько дней жизни у Гилермана, негодяй!) подлетал к вошедшему Аркадию с воем сирены и бросался к нему на грудь.

— Тебя что-то беспокоит? — спросила девушка. Она потрясла сначала одной, потом другой ногой, сбрасывая туфли на ковер в прихожей — не менее красивый, чем в спальне, — пшенично-коричневый.

— Да так… — неуверенно промямлил Аркаша. Бублик не появился, и Аркаша даже ощутил слабое приятное волнение в груди — надежду, что отвратительный котяра выскользнул утром в дверь и его разорвали на улице собаки. (К слову сказать, Бублик давал собакам по морде — запросто, без долгих раздумий, не церемонясь. Хамству и безапелляционности он учился у своей хозяйки.)

События между тем разворачивались по отработанному сценарию, и особенно приятно редактору было то, что его подопечная обладала светло-русыми волосами, а ее серые глаза имели все же некоторый зеленый оттенок. Конечно, в девушке не было и десятой доли жуткой наглости и самоуверенности, свойственных Маше.

В каждой своей партнерше Аркадий с грустью искал незабываемые Машины черты, пытаясь удовлетвориться копией ввиду зловредности оригинала.

И вот, когда Аркаша, как космический челнок к орбитальной станции, уже подруливал к объекту, полный томительного восторга и предвкушения, откуда-то сверху, с люстры или шкафа, прямо на спину Гилерману свалился, истошно подвывая, пыльный лохматый мешок. Да, это был Бублик, именно он.

От удара в спину, от неожиданности и победоносного кошачьего визга Аркадий покрылся липким потом. В комнате упал не только Бублик, бесславно обрушились также авторитет Аркадия, его вера в себя и уважение. Последствия бубликовской провокации были плачевны и, увы, неисправимы.

— Ну, что ты, — пыталась успокоить редактора, близкого к припадку, добрая девица. — Подумаешь, котик свалился! Посмотри на ситуацию с присущим тебе юмором!

Но и она с сомнением оглядывала стыковочный аппарат Аркадия, подозревая, что тут уже вряд ли что-либо можно придумать в ближайшие несколько часов. Со вздохами, провожаемая расстроенным взглядом Аркаши, светловолосая мадемуазель вынырнула из кровати и стала одеваться.

— Может, останешься? — неуверенно спросил редактор, в душе понимая, что это ни к чему. Настроение у него испортилось, и никого не хотелось видеть.

— А зачем? — пожала плечами красотка.

Она пришла в эту квартиру с конкретной целью и, не получив желаемого, не видела причин оставаться.

У входной двери она на секунду задержалась, надеясь, что Аркадий даст денег на такси, но тот, очевидно, был настолько обескуражен, что и не вспомнил о подобной мелочи. Девушка грустно, не без сочувствия, вздохнула и удалилась. Мысль о том, как она будет шептаться с подружками, рассказывая о провале редактора, окончательно убила Аркашу.

— Бублик! — свирепо заорал он, поворачиваясь спиной к двери и бросаясь в глубь квартиры. — Только покажись, скотина, я тебя!

Интеллигентность и добросердечность вмиг покинули разъяренного редактора. Он метался по квартире, выискивая противника. Но Бублик, конечно, не был дураком. Воплотив в жизнь коварный замысел, дисквалифицировав бедного журналиста и в одночасье лишив его звания сексгения, кошак забился в узкую щель между стеной и шкафом и сверкал оттуда ясным зеленым взглядом.

— А ну, вылазь, чудовище! — рявкнул Гилерман и засунул руку в щель.

Бублик клацнул зубами, противясь изъятию.

— Я сказал, вылазь!

Бублик зарычал, как цепной пес.

— Хуже будет! — неистовствовал Аркаша. Никогда прежде он так не кричал.

Бублик забился еще глубже. Аркадий пошел за шваброй, но вспомнил, что швабры у него никогда в доме не было. Тогда он взял теннисную ракетку и сунул ее за шкаф. Через минуту возни, взвизгиваний и шуршания Аркадий достал истерзанный инструмент — одна струна была порвана.

— Ты знаешь, сколько она стоит! — крикнул Гилерман. К подвигам Бублика добавился еще один — изувеченная ракетка. В отчаянии Аркаша бросил ее на пол. — Ладно, сиди! Пока не сдохнешь от голода! — крикнул он.

Несмотря на поздний час, редактор отправился на кухню, достал из холодильника казанок с жареной печенкой и поставил его на огонь. Вскоре квартира наполнилась запахами. Аркаша сидел на белом стуле с круглой «венской» спинкой и хмуро поглядывал на дверь кухни, ожидая появления Бублика. В руках он держал ремень, которым надеялся придушить вредное животное.

Вместо самого Бублика из комнаты донесся его жалобный вой. Кот не явился на запах жареной печенки — что-то тут было не так. Аркаша вновь заглянул в простенок и увидел, как барахтается застрявший Бублик, пытаясь вырваться из плена и бежать, бежать, бежать к плите.

— Ага! Доигрался! — позлорадствовал Аркаша. — Застрял!

Бублик нервно мяукал и как бы предлагал версию, что на спину редактору он прыгнул исключительно в приступе обуявшей его любви. Кот молил о помощи, ему надо было мчаться на кухню, а он не мог выбраться из-за шкафа. Его вопли разбудили бы мертвого. Руку Аркадия, вновь просунутую вглубь, он теперь не укусил, а быстро облизал. И опять вернулся к своему паническому крику.

Аркаша попытался вытянуть Бублика за лапу или хвост, но было ясно, что сделать это не удастся, не оторвав заодно какую-нибудь часть кошачьего организма. Кот плотно застрял в проеме.

— Да перестань же вопить! — крикнул Аркадий. — Из-за твоих воплей я ничего не соображаю.

Бублик притих, но только на секунду. Через секунду он опять принялся орать.

Аркаша понял, что нужно отодвигать шкаф. Но без посторонней помощи не обойтись.

— Ты что, сдурел? — покрутил пальцем у виска сосед Витя. Он был в семейных трусах с рисунком «ромашковое поле». — Какой шкаф? Ты знаешь, который час?

— Знаю, — уныло кивнул Аркаша, поглядывая на соседа снизу вверх. — У меня кот застрял.

— Кот? — изумился Витя и сладко зевнул. — А я думал, ты все благоустраиваешься. Никак не уймешься.

Витя прислушался.

— Это кот так орет? — удивился он.

— Да, — кивнул Аркаша. — Пойдем подвинем, а?

— Ну и глотка! — восхитился Витя. Он вытащил ключи из замка и закрыл дверь снаружи. — Пойдем.

Предчувствуя близость освобождения, Бублик замолчал. Шкаф нехотя сдвинулся с места. И вдруг… Что-то скрежетнуло наверху, покачнулось, поехало, дверца верхнего отделения распахнулась, и пишущая машинка в сером футляре плавно выкатилась и грохнулась вниз. По пути она задела Аркашину скулу, потом плечо и приземлилась на ногу. Аркаша взвыл не хуже Бублика.

— Ох ты бедный! — посочувствовал Витя, разглядывая ободранную скулу. Потом опустил взгляд ниже. — Хорошо, не оторвало хоть…

Если бы машинка зацепила и то, что имел в виду Витя, то Аркадию можно было бы сразу отправляться на кладбище. Жизнь утратила бы смысл.

Они поставили шкаф на место.

Когда, хромая и не смея пошевелить травмированным плечом, изуродованный Аркадий полз из туалета в спальню, с кухни донеслось аппетитное чавканье. На плите сидел Бублик и, отодвинув, как сумел, тяжелую крышку казанка, увлеченно жрал еще теплую печенку.

Глава 30

Голоса на лестничной площадке разбудили Олесю. Она с трудом поднялась со своего импровизированного ложа, измученная неудобствами прошедшей ночи твердым полом и отсутствием подушки, — и выглянула из-за угла. Кто-то громко ссорился.

— Проваливай! — неслось из открытой двери квартиры.

— Хорошо, я не вернусь! — кричал в ответ молодой мужчина, продвигаясь к лифту и затягивая на ходу узел галстука. Он взял под мышку свою черную папку и нашарил в кармане брюк носовой платок. Нервно промокнул лоб, сказал себе под нос «идиотка!» и скрылся в гостеприимно открывшемся лифте.

Олеся увидела на полу сложенную вдвое десятку — вывалилась из кармана, уцепившись за носовой платок. Олеся вызвала грузовой лифт, надеясь догнать мужчину и вручить ему утраченный дензнак, но, пока она ехала вниз, желание выступить в роли юной тимуровки постепенно угасло. К моменту приземления на первом этаже оно и вовсе испарилось.

«Что для него десятка! — подумала Олеся. — Не деньги. А для меня целое состояние!»

Услышал бы эти слова Игорь Шведов! Он несказанно удивился бы метаморфозе, произошедшей с его принцессой. Беспечная транжирка, Олеся не считала деньгами не только десятки, но и сотни рублей.

Случайно приобретенной суммой Олеся распорядилась рачительно. Чтобы не замечать выставленных в витринах коммерческих киосков бутылок с минеральной водой, понадобилось усилие воли. У хлебного магазина с грохотом разгружали грузовик, и аромат свежих батонов и саек заставил сердце Олеси затрепетать, желудок — болезненно съежиться, а ладонь с зажатой в ней десятирублевкой дрогнуть. «Нет, потом, — мужественно решила Олеся. — Вдруг не хватит».

За полтора рубля она доехала до почтамта — в ранний час здание было полупустым. Пришлось заказывать переговоры у телефонистки и платить за три минуты разговора восемь двадцать, так как попытка дозвониться на сотовый Игоря по автомату бесславно провалилась.

— Шлимовск, третья кабина! — объявил электронный голос из динамика, и Олеся, замирая от радостного предчувствия, метнулась к телефону.

— Игорь! — закричала она в трубку, придерживая за собой дверь с цифрой три на матовом стекле. — Игорь, это я!

— Привет, — ответил любимый муж, но как-то без особого энтузиазма.

«Не врубился еще», — поняла Олеся.

— Игорь, это я, Олеся!

— Олеся?

— Да! Не узнал?

Качество связи было вовсе не блестящим, голос мужа казался Олесе каким-то чужим и отстраненным.

— По правде говоря, нет. Не сказала бы, я сам и точно не узнал бы.

— Это же я! Ты что, за рулем? — Ну.

Не раз Олеся, позвонив на сотовый и пытаясь вкратце, минут за тридцать, описать какое-нибудь свое приключение или приобретение, нарывалась на чересчур сдержанную реакцию мужа. В этот момент он вел машину, а так как семьдесят процентов шлимовских автолюбителей отличались разухабистой манерой вождения, привычка небрежно говорить по телефону во время езды могла обернуться бесплатным абонементом в морг.

Но сейчас, по мнению Олеси, Игорь должен был остановить машину, впиться губами в трубку и вопить от восторга — что нашлась пропавшая жена. Но Игорь был холоден.

— Я в Южном Валомее, — сказала Олеся.

— Что ты там забыла?

— Ой, по телефону я тебе ведь не буду объяснять.

— Олесь, перезвони через пару часиков, а? У меня наклевывается важная встреча, некогда.

Олеся не поверила своим ушам.

— Ты что, с ума сошел! — крикнула она в трубку. — Как это перезвони?

— Ладно, не бесись!

— Я тебе говорю, я в Южном Валомее! Ты что, не понимаешь?!

Игорь явно потерял терпение.

— А ты не понимаешь, что я сейчас не могу говорить! Совсем сдурела! Вчера в два ночи наяривала битых десять минут, когда у меня жена в кровати под боком, сегодня в Валомей укатила! У меня твои выверты вот где!

— Какая жена? — упавшим голосом спросила Олеся. — Ведь я твоя жена, Игорь?

Ей показалось, что мир вокруг расплылся и наполнился пронзительным звоном. Все было нереально, словно она вошла в картину Сальвадора Дали и осталась там, по ту сторону рамы.

— Ты мне пока что только любовница, — отрезал Игорь. — И знай свое место.

И бросил трубку.

Придавленным дождевым червячком Олеся подползла к телефонистке.

— Вы не тот номер набрали, — сказала она в окошко.

— Как не тот? — возмутилась телефонная барышня. — Шлимовск? Вот, смотрите. Шлимовск, три минуты. Вы сами написали.

И она прочитала номер. Только там, где Олеся изобразила цифру три, по мнению телефонистки, была восьмерка.

— Это тройка, — убито шепнула Олеся.

— Тройка? — удивилась девушка. — Ой, ну писать надо разборчивее. Мне некогда ваши каракули расшифровывать!

— Что же теперь делать?

— Заказывайте снова.

— У меня больше нет денег, — со слезами прошептала Олеся.

Телефонистка не поверила:

— Что, даже десятки нет?

— Нет, — покачала головой Олеся.

— Ну, тогда я не знаю…

И барышня обратила взгляд на следующего клиента, дав Олесе понять, что ее время истекло.

Солнце припекало и грело сухой асфальт. Олеся опять оказалась на улице, и у нее в кармане было всего тридцать копеек. Наполеоновские планы в отношении подаренной судьбою десятирублевки бесславно рухнули. Наполеон вряд ли так рыдал после своего Ватерлоо, как Олеся после своего. Во-первых, он был мужчиной, а мужчины не плачут, во-вторых, на нервной почве наверняка лишился аппетита. А Олеся плакала навзрыд, всхлипывая и шмыгая носом, десятка была истрачена на редкость бездарно, и обидно было даже не из-за того, что не состоялся разговор с мужем, а из-за того, что она не купила на эти деньги банку лимонада и пиццу. Олеся умирала от голода и жажды. Кое-кто на нее посматривал, оборачивался, но все молча проходили мимо. Мало ли какое горе может обуревать заплаканную красотку.

Оказалось, все вокруг что-то жуют. Мальчик на роликах проехал мимо и уронил около Олеси обертку эскимо. Женщина с блестящей синей челкой (тушь для волос, поняла Олеся) ела булочку с маком и кофейной помадкой. Двухлетний малыш мучился с апельсином, липкий оранжевый сок уже неузнаваемо изменил его внешность — мама будет в шоке. Парень ел сосиску в тесте. Продавщица семечек грызла красное яблоко. Маленькая девочка прицеливалась к развернутой шоколадке.

«Марк Твен, — вспомнила Олеся. — Рассказ „Билет в один миллион фунтов стерлингов“». Герой рассказа испытывал такие же муки голода, как и Олеся, и стеснялся поднять из канавы сочную грушу. Не иметь денег — это было мучительно, унизительно, жалко.

Ноги сами привели ее туда, где еда концентрировалась в огромном количестве, — в роскошный просторный супермаркет. Надписи на рекламных афишах гласили, что магазин-великан открылся совсем недавно.

Олеся взяла у входа легкую металлическую корзину (зачем?) и внедрилась в бесконечные ряды полок, контейнеров, холодильников. Только кетчупами и соусами был занят целый «квартал» супермаркета. Оливки и маслины предлагались в емкостях от баночек-малюток до семилитровых канистр. В грибном ряду мог бы писать диссертацию специалист-миколог. Орехи были представлены во всем природном разнообразии — от пекана до фундука. Шоколадные конфеты лежали под пленкой в одноразовых пластмассовых контейнерах по сто — двести граммов. Длинная стеклянная витрина с колбасой, сосисками и сардельками сразила Олесю наповал, фруктовый лоток вызвал приступ ишемии. Как резво наполняла она свою корзину в шлимовских супермаркетах! Как уверенно ориентировалась в ценах и сортах! Находиться здесь с тридцатью копейками в кармане было невыносимо. Олеся вдруг поняла, какими глазами следят за манипуляциями Андрея Макаревича в программе «Смак» голодные дети из бедной семьи. На полки с едой она сейчас смотрела точно так же.

Девушка в красном халате провезла мимо тележку и начала выгружать ее содержимое невдалеке на высокую стойку. На белые салфетки она укладывала, как свидетельствовали этикетки, рогалики с джемом, арахисовые булочки, ватрушки, медовые слойки и прочие фантастические вещи. Олеся стояла рядом, не в силах оторвать взгляд от пышного сдобно-слоеного великолепия.

— Берите! — приветливо сказала девушка. — Не пожалеете! У нас своя пекарня. Только что испекли, еще горячие!

И она отчалила с пустой тележкой. Олеся, не в силах больше бороться, протянула руку и, мало понимая, что делает, схватила горячий рогалик. Он стоил два десять, но если кто-то подумал, что Олеся аккуратно откусила седьмую его часть — ровно на тридцать копеек — и положила рогалик обратно, то он здорово ошибся. В два счета голодная девица расправилась с хрустящим круассаном, едва не обляпалась повидлом и замерла в ужасе. Она не могла поверить, что совершила воровство. Она, честная, порядочная девочка из интеллигентной семьи!

Олеся медленно повернула голову налево, в страхе ожидая увидеть в просвете между рядами нечаянного свидетеля. Но там никого не было. Олеся повернула голову направо — тоже никого. Вздохнув, она схватила ореховую булочку и проделала с ней тот же фокус, что и с рогаликом. Говорят, японцы знают названия ста двенадцати оттенков красного цвета. Или около того. Они смогли бы назвать цвет, в который сейчас окрасились щеки Олеси. Это был цвет рыдающей совести.

Голова пошла кругом, но глаза алчно заблестели — Олесю захватила волна азарта. У полок с конфетами она уже подняла руку, чтобы подцепить острым ногтем пленку и быстро вытащить из маленького контейнера несколько «Мишек косолапых», но остановилась. «Ты что, с ума сошла! Воровка!» — мысленно крикнула она себе и стала еще на несколько единиц пунцовее, чем была. Олеся отдернула руку, словно обожглась и быстро направилась к выходу. Кассирша посмотрела на нее удивленно:

— Ничего не купили?

— Я… — Олеся громыхнула пустой корзиной. — Я, оказывается, забыла дома кошелек. И пришлось все обратно выгружать.

Ложь, к удивлению, прозвучала естественно и непринужденно, а яркий румянец как бы подтверждал, какой казус приключился с обладательницей красных щечек.

— Ясно. Ну, приходите к нам снова. С кошельком, — улыбнулась кассирша.

— Девушка, стойте! — раздался громкий крик из глубины супермаркета.

Олеся обернулась и увидела, что к кассе приближается девушка в красном халате — та, которая раскладывала булки.

— Стойте, подождите! Галя, задержи эту девушку! На Олесю не надо было набрасывать рыболовную сеть или надевать наручники. Она и сама приморозилась к месту, не в силах сдвинуться.

Глава 31

Надо отдать должное Сергею Буднику. Выбирая кандидатов для очередной провокации, он отсеивал тех, кто, по его мнению, был бы противен Шушу или мог причинить ей физический вред. О моральном вреде он как-то не задумывался, полагая, что деньги все компенсируют. Шушу радовалась как ребенок, получив в руки толстую пачку денег, и ее периодические сокрушенные вздохи, что из нее «сделали проститутку», давно уже звучали неубедительно.

Несчастный, отобранный на роль жертвы, имел в данный момент деловой обед в кафе, и Шушу терпеливо поджидала, когда появится клиент. Она успела хорошо его рассмотреть через стекло. Сергею, несомненно, пришлось наступить на горло самолюбию, отправляя любовницу-приманку в объятия такого интересного юноши. У него были голубые глаза Делона и фигура Бельмондо. О душевных качествах оставалось догадываться.

Удастся ли его закадрить, думала Шушу, неторопливо прохаживаясь в тени деревьев. То, что ее шансы убедительно велики, доказывалось жадными взглядами мужчин, проходивших мимо кафе. Не заметить Шушу было трудно только если очень постараться. Кроме кукольной внешности, яркого макияжа и смелого наряда, она, выбираясь на задание, вся наполнялась особым сексуальным свечением. Мужчины это видели и чувствовали.

Сквозь стекло краем глаза Шушу заметила, что объект закончил обед и оплачивает счет. Его спутник, к счастью, вышел из дверей первым и направился к своей машине, освободив клиента для домогательств шикарной девицы. Шушу быстро отошла на несколько метров от входа в кафе и заняла положение на старте. Точно рассчитав секунды, она с разбегу врезалась в своего желанного, когда парень, ничего не подозревая, появился на крыльце.

— О!!!

Из сумочки Шушу — предусмотрительно расстегнутой — посыпалась косметика. Темно-синяя с золотом пудреница лежала на асфальте, навсегда испорченная соприкосновением с ним (чтобы расколотить пустой футляр, Шушу использовала дома молоток, а роль начинки исполняла дешевая польская пудра).

— О, мой Кристиан Диор! — запричитала девушка, наклоняясь вниз. Она держала в руках осколки бесценной пудреницы и собиралась заплакать. — Вы знаете, сколько она стоила? — с гневом посмотрела Шушу на ни в чем неповинного мужчину.

— Знаю, — ответил он, — жене покупал такую.

— Мало того что вы неуклюжи, как бегемот, так у вас еще и жена есть! бросила красивая кукла, застегнула сумку и стремительно двинулась прочь.

— Эй, постойте! — воскликнул голубоглазый Делон. — А как же компенсация?

— Какая компенсация?

— За пудру?

— Да бросьте, мужчина, что вы надо мной издеваетесь! — расстроенно сказала Шушу. Но все же остановилась. — Или вы мне денег хотите дать? На покупку новой пудреницы?

— Хочу, — признался парень. — Только не прямо сейчас, а где-нибудь вечером.

Он смотрел на Шушу откровенно и предельно ясно. Она сбавила децибелы, нерешительно улыбнулась и стрельнула глазами.

— Вот как?

— Только моя территория оккупирована наблюдателями ООН. Вы понимаете, о чем я.

Парень подошел поближе и смотрел теперь на ее шею — там у девушки красовалась темная родинка. Шушу тоже пристально разглядывала оппонента, словно прикидывая, на какие подвиги и художества он способен.

— Ну, тогда я могла бы взять у подружки ключи, — тихо сказала девица. Она теперь призывно улыбалась и соблазнительно играла вишневыми губками.

— Я в восторге от подруг, у которых можно взять ключи от квартиры.

— Квартира — единственное ее достоинство, — пренебрежительно пожала плечами Шушу. — Или вы хотите познакомиться с ней, а не со мной?

— Нет-нет, с вами!

— Тогда запоминайте адрес…

— А вы даже не поинтересовались, как меня зовут.

— А вы — как меня.

— Олег.

— Шушу.

— Так и в паспорте записано? — удивился Олег.

— Ну, так и записано. Шушу Порфирьевна, — хмыкнула Шушу. — Смешной вы. Такие вопросы задаете.

— Надеюсь, сегодня вечером я и мой друг не покажемся вам смешными, — с плохо скрываемой гордостью и самодовольством пообещал Олег.

— Посмотрим. Не будем забегать вперед, — сухо сказала Шушу. — Итак, жду вас. Приходите часиков в десять. Что скажете верной жене?

— Что ночевал у друга.

— Отличная версия! — восхитилась Шушу. — Главное — фантастически оригинальная. А вы собирались даже и на всю ночь остаться?

— А вы не приглашаете?

— Вроде бы нет. Так, на пару часиков.

— Жаль. Тогда скажу жене, что конкуренты замуровали меня в железном сейфе и я три часа пилил дверь булавкой для галстука.

— Договорились!

И эффектная девица повернулась к Олегу спиной. Тот некоторое время смотрел ей вслед, потом направился к автомобилю.

Девушка из пекарни быстро приближалась к кассе. Олеся убито ждала неминуемого разоблачения, позора, карательных мер.

— Вот, вы обронили! — сказала, запыхавшись, девушка и вручила Олесе бумажку. — Тут телефон. Наверное, он вам нужен!

Олеся тупо смотрела на клочок бумаги, заполненный на переговорном пункте. И не могла поверить, что ее отпускают.

— Спасибо, — выдохнула все же она спустя три минуты…

Муки совести были бы намного сильнее, если бы не дикая жажда, которая одолевала бедную Олесю. Мысль о глотке ледяной воды заполняла все клеточки мозга, не оставляя практически операционного поля для мучительных раздумий о грехопадении. Раскаленный асфальт грел как адская сковородка, Олеся медленно плавилась на солнце и облизывала сухим языком пересохшие губы. Она решилась было подставить ладонь под струю фонтана, но в резервуаре плавали водоросли и сильно пахло рыбой.

Она села в кресло под полосатым навесом у киоска. Даже стакан люминесцентно-желтой отравы под названием «морс» стоил рубль. Таких огромных сумм у Олеси не водилось.

Парень у соседнего столика медленно тянул минералку. Он поймал жадный Олесин взгляд и жестом предложил выпить с ним. Олеся неуверенно улыбнулась краешком рта. Парень тут же подхватил бутылку и переместился поближе к девушке:

— Привет! Будешь? Ледяная.

Новый знакомый одобрительно проследил, как девица с пересохшими губами присосалась к горлышку — натуральная пиявка!

— Я, конечно, понимаю, что выпитая незнакомой девушкой бутылка воды отнюдь не является поводом для контакта, но все же давай знакомиться. Юра.

«Только Юр мне не хватало для полного счастья», — подумала Олеся.

— А тебя как зовут?

— Олеся.

— Чудесное имя. И очень тебе идет.

Парень выглядел представительно — этакий молодой бизнесмен, отлично одетый, с красивой кожаной папкой — она лежала рядом на столе, — присевший на минуту отдохнуть. Очки в дорогой оправе делали его взгляд исключительно умным и серьезным. Никакого намека на пошлый интерес к Олесиной персоне этот взгляд не содержал.

— Я понял, ты медленно умираешь от жажды?

Олеся кивнула, приятно удивленная подобной проницательностью. Юра не подкачал. Он направился к киоску и вскоре вернулся с грузом. Литровая бутылка холодной минералки появилась перед Олесей.

— Спасибо, — улыбнулась она. — Вы так добры.

— С тобой что-то произошло? — продолжал удивлять сообразительностью Юрий. — Давай рассказывай. И говори мне «ты»…

Олеся вспомнила, что те, кто путешествует автостопом, обязаны развлекать интересными историями, байками, шутками, прибаутками подобравших их водителей всю дорогу до пункта назначения. И ей тоже, наверное, полагалось отработать литр воды.

К моменту, когда последние капли перекочевали из прозрачной бутылки в белый одноразовый стаканчик, парниша уже был в курсе всех Олесиных несчастий. И он оказался на удивление отзывчивым и добрым.

— Поехали! — решительно сказал Юра, поднимаясь.

— Куда? — отпрянула от неожиданности Олеся.

— Как куда? Звонить! Мужу. Олеся не поверила своему счастью.

— Правда? Вы, то есть ты заплатишь за переговоры?

— Да это ведь копейки! Поехали. Я теперь не успокоюсь, пока не верну тебя в Шлимовск.

— О! — восхищенно улыбнулась Олеся. — Спасибо.

— Так, — на мгновение задумался деятельный молодой человек. — На переговорный?

Олеся энергично закивала.

— Только сначала… — Юрий усмехнулся. — Вон мой дом, видишь? Я забегу на секунду, ладно? Ну ты понимаешь…

— Конечно-конечно!

— Подождешь?

— А мне тоже надо, — смущаясь, вымолвила Олеся. Юра засмеялся:

— Да… Хочешь подняться ко мне?

— Я не знаю, — растерялась Олеся. Посещение квартир незнакомых мужчин чревато последствиями. Но организм надрывался от избытка жидкости.

— Смотри, — предупредил Юра. — Я тебя к себе не зову. Не хочу пугать подозрительной настойчивостью. Но если ты все-таки решила ко мне подняться, то оттуда и позвонишь. Никуда не придется ехать. Но если сомневаешься, то жди тут. Я мигом. И поедем на переговорный.

Он смотрел спокойно и дружелюбно. Олеся решилась.

Квартира вполне соответствовала внешности владельца. Туалет сверкал кафелем, унитаз очаровывал бездонной синевой. В большой и квадратной ванной комнате с аквамариновыми стенами и потолком Олеся не смогла справиться с искушением, быстро разделась и встала под душ.

Стоять под теплыми струями воды было приятно, а натягивать на себя несвежую одежду — нет. Короткие мокрые волосы Олеся расчесала массажной щеткой, а потом немного прилохматила. Туалетная вода с запахом белой лилии — «Плежерс» от Эсте Лаудер — была использована по назначению. Несколько тюбиков-карандашей дорогой губной помады валялось на полочке. Олеся взяла один — просто ради интереса, посмотреть цвет тона (она, конечно, никогда бы не стала пользоваться чужой косметикой) — и обнаружила, что тюбик совершенно новый, а оттенок принадлежит гамме цветов, любимых ею. И Олеся, вздохнув, накрасила губы.

Когда она покинула в конце концов кафельно-сантехнический рай, кроме Юры, ее поджидал еще один парень. Размерами тела, волосяным покровом и строением челюсти он напоминал кинг-конга.

— Хорошенькая, — кивнул он другу, рассматривая вмиг похолодевшую Олесю с пристальным интересом вивисектора. — А что ж ты оделась? Все равно ведь опять снимать.

Незнакомец, невесть откуда взявшийся, двинулся в сторону девушки. Олеся испуганно моргала, сопела, пятилась, пока не уперлась спиной в стену. Юноша деловито и по-хозяйски расстегнул на ней шорты, отодвигая Олесины руки мохнатыми лапищами. Олеся изворачивалась, пиналась, царапалась. Но подавить сопротивление красотки не составляло для кинг-конга никакого труда. Шорты в одно мгновение улетели куда-то за диван. Настал черед прозрачной блузки. Юра наблюдал за действиями друга с гадкой ухмылкой.

Глава 32

Плюшевые зайцы и медведи смотрели на Валерия Александровича сочувственно и с унынием. Но разве они могли осознать глубину его горя!

Комната Олеси осталась нетронутой с тех пор, когда несколько лет назад маленькая птичка выпорхнула из родительского гнезда. В стенном шкафу висели ее старые платья и свитера. Пианино отзывалось на громкие звуки гортанным эхом. Расплывчатый акварельный рисунок с преобладанием лимонно-желтых и медных тонов изображал осенний Париж. В ящиках письменного стола лежали школьные дневники со множеством красных пятерок и присутствовала коллекция любовных записок — Дима Павлов объяснял десятикласснице Олесе, насколько она неповторима, необыкновенна, прекрасна.

Теперь Суворин проводил в дочкиной спальне все свободное время.

Небритый и расхристанный Шведов появился часов в одиннадцать. Невооруженным глазом было видно, как ему плохо. Убитый горем Суворин, возраст которого в полтора раза превышал возраст Игоря, и тот выглядел не так жалко и растерзанно.

— Что-то ты, брат, совсем, — заметил Валерий Александрович. — Надо все-таки держать себя в руках. Больше не звонили?

Игорь тоскливо покачал головой, обнял голубого крокодила и обессиленно свалился на кружевную Олесину кровать. Но стадия неподвижности длилась у Шведова ровно секунду. Он шумно задышал, запыхтел и оторвал от покрывала измученное лицо:

— Олеськой пахнет.

— Да, — вздохнул Суворин. — Ее духи. Никитишна еще жива?

— Рыдает.

— Она хоть может порыдать. А нам что делать?

— Выпить.

— Опять корвалолу?

— Водки.

Игорь спрыгнул с постели, пристроил голубого крокодила в углу и ушел на кухню.

— Давайте напьемся, Валерий Александрович, — сказал он, разливая водку. Стопки он выбрал не самые маленькие и бутылку тоже — литровую. — Все же разрядка.

— Ну, не знаю. У меня завтра пятнадцать встреч запланировано.

— И у меня не меньше.

— Только работой, Игорь, и спасаюсь. Если бы не работа — давно бы в больницу загремел.

— А я ничем не спасаюсь. Живу на автопилоте. Третий год.

— Четыре дня прошло, как они исчезли, — напомнил Суворин.

— Мне кажется — столетие!

Игорь стукнул горлышком бутылки о стопку.

— Я знаете о чем теперь мечтаю? Чтобы мне позвонили и сказали: твоя жена и ребенок у нас. Вернем, если заплатишь миллион долларов.

— Миллион мы не соберем, — вздохнул Суворин.

— Но хоть что-то прояснится! Игорь снова наполнил емкости.

— Но я понимаю, что это только мои мечты. Думаю, до конца выборов мы так и не получим конкретных требований, Валерий Александрович.

— Да?

— Да. Редкие звонки с туманными угрозами — чтобы измотать меня и вас окончательно. И вывести из игры. Чтобы мы якобы добровольно сняли свои кандидатуры.

— Возможно.

— Фельк прислал с курьером распечатку последнего опроса. Елесенко отстает от вас всего на три процента. Секретарша мне сказала, от его морды уже телевизор вспух. Вещает по два часа кряду.

— Деньги есть — ума не надо, — презрительно шевельнул бровью Суворин. — Клонишь к тому, что это Елесенко все организовал?

— Ага.

— Сначала валил на Кукишева.

— Теперь на Елесенко. А что мне еще делать?

— Хотелось бы думать, что это действительно Елесенко. Он, по крайней мере, физического вреда Олесе и ребенку не причинит. Не совсем ведь из ума выжил. Вернет нам после выборов в целости и сохранности. И денег не возьмет.

— У него, наверное, и без нас хватает.

— Конечно хватает.

— И откуда у него такие средства на предвыборную кампанию?

— Ясно откуда. Из Москвы. Центральный комитет партии поддерживает своего кандидата.

— Мягкая экспансия красной чумы. Скоро коммунисты все приберут к рукам.

— Коммунисты, демократы, какая разница? Бывает, один активный демократ причиняет стране вреда больше, чем пять вялых коммунистов. Я и не посмотрел бы на политическую ориентацию Елесенко, да и на сексуальную тоже, лишь бы он делом занимался, приносил городу пользу. Но Елесенко добивается поста мэра совсем не для того, чтобы ночами не спать и думать, как выкрутиться с бюджетниками и детскими пособиями. Хочет к городской казне присосаться. Это ведь только для бюджетников трудно деньги найти. А на все другое — мигом отыщет резервы. Как подумаю, что он займет мое место, сердце кровью обливается. Все ведь развалит! Будет круглосуточно разглагольствовать по телевизору, строить новую виллу и рыскать по бабам.

— Женщины его слабость.

— Кстати, вчера я познакомился с московской журналисткой. Мария Майская.

— Мария Майская? Знаю, знаю. Читал ее статьи. В газете «М-Репортер». Веселенькая такая газетка. Боевая. А что представляет собой Мария Майская?

— Милая такая девочка, — слабо улыбнулся Валерий Александрович, вспомнив яркую, красивую журналистку у дверцы своего служебного автомобиля. Ее светлые волосы блестели на солнце, абрикосовое платье подчеркивало загар. Знал бы Валерий Александрович, как он ошибается. Мария Майская никогда в своей жизни не была милой девочкой. Она была стервой.

— Старше Олеси?

— Конечно, постарше. И зачем «М-Репортеру» понадобился наш Шлимовск? Именно в этот момент?

— Выборы! — объяснил Игорь.

— Ну, выборы. Эка невидаль.

— Я думаю, для них Шлимовск как город Глупов.

— Салтыкова-Щедрина?

— Да. Это я еще в школе читал. Город, как квинтэссенция российской действительности. Россия в миниатюре.

— Ясно. Когда Маша доберется до Елесенко, тот будет в экстазе.

— Почему?

— Она хороша собой. Блондинка. И вчера, когда она догнала меня на улице у мэрии, на ней было платье размером с носовой платок.

— Вот пусть Елесенко и оттянет на себя всю журналистскую страстность Марии. Чтобы она не слишком интересовалась нашими личными проблемами. Хотя…

— Что?

— Судя по статьям, эту девицу легче убить, чем заставить изменить курс. Настырная, вездесущая, язвительная.

— Так, только этого нам и не хватало! Местную прессу мы можем удержать от трескотни по поводу исчезновения Олеси и ребенка, а как бороться с любопытством москвички?

— Никак.

Игорь снова взялся за бутылку.

— Хватит! — отрезал Суворин. — Заканчиваем попойку.

— Мы же и не начинали, — удивился Игорь, но поставил бутыль на место.

— И все-таки ты распустился, зять. Держи себя в руках.

Игорь покаянно опустил голову.

— Страдаю, — напомнил он.

— Но я ведь тоже! — горько сказал Суворин.

— Ваша тактика подавления эмоций, Валерий Александрович, чревата саморазрушением.

— Разве?

— Конечно. Надо выпускать зверей на свободу, иначе они изгрызут вам все внутренности.

— Точно, грызут. Такая тоска меня гложет, Игорь! Если Олеся и Валерка не найдутся, то не знаю, как мне дальше жить.

— Я тоже. Столько лет ждал ребенка! И вот…

Суворин и Шведов погрузились в свои невеселые думы, как в бассейн с водой. Но если Валерий Александрович, оптимист по натуре, время от времени всплывал наверх и хватал ртом воздух надежды, то Игорь, с максимализмом молодости, опускался на самое дно отчаяния.

Сказать, что Олеся была абсолютно голой, нельзя — на ее лице все же оставалась губная помада. Туманная поволока, застилавшая взгляды парней, и их разинутые от вожделения рты свидетельствовали, что в последующие минуты биография Олеси пополнится еще одним приключением, вспоминать о котором ей будет и больно, и стыдно. Она вжалась в стену около кадки с развесистой искусственной пальмой, наивно пытаясь замаскироваться под кокосовый орешек. Не вышло! Гориллообразный соратник подлого Юры и сам Юра медленно подбирались к обнаженной модели, и остановить насилие мог, наверное, только спор между друзьями — кто будет первым. Но они и не пытались спорить на эту тему. Очевидно, роли в предстоящей забаве были давно распределены.

Три молниеносных мысли со звоном пронеслись в Олесиной голове — «Какая же я дура!», «Лучше умереть!», «Умирать нельзя, дома ждет Валерка!» сверкнули и погасли и сменились безразличием.

Заключительные па мужского стриптиза были приостановлены поворотом ключа в замке входной двери. Кинг-конг и Юра замерли, удивленно выпучив глаза, и перебросились вопросительными взглядами.

Дамы, которые появились в комнате в следующий момент, были очень выразительны. Хрупкая миниатюрная шатенка тихо светилась белой яростью, от брюнетки с выпуклыми формами можно было прикуривать. Электрические разряды наполнили гостиную, слышались отдаленные залпы артиллерии и треск миномета.

— Вика! — искренне удивился Юра. — Ты ведь на работе!

— Ты, я смотрю, тоже! — с ненавистью ответила рельефная брюнетка. Жаркий взгляд, который она метнула в Олесю, испепелял, кокосовая пальма рядом с голой путешественницей задымилась. Непонятно, в чем были виноваты Олеся и пальма, гром и молнии надо было посылать в сторону изобретательного мужа. Юра суетливо вертелся в поисках своих брюк.

Маленькая шатенка пока не говорила ничего. Но кинг-конг вдруг ощутимо уменьшился в размерах. Даже убийственно густая черная шерсть на его плечах, груди и ляжках как-то внезапно поредела, лишилась своей радостной лохматости.

— Ты только посмотри на них, Арина! — язвительно сказала Вика. Яда в ее голосе хватило бы на добрый килограмм лекарственных препаратов. — Наши преданные мужья! Уединились, негодяи, сняли девицу на пару часов! А ты, дрянь, хоть бы постыдилась! Да оденься же ты, мерзавка!

— Ну и хамка, — открыла наконец рот Арина. — Вик, она еще и улыбается!

Олеся на самом деле сияла белозубой улыбкой, не в силах бороться со своими чувствами. Она была готова целовать раздраженных мадам. Вот они удивились бы!

Олесе, конечно, и самой хотелось нацепить обратно свою одежду, но это было сопряжено с определенными трудностями: шорты, и блузка, и остальные детали валялись по всей комнате, а ползать по комнате, собирая предметы гардероба и сверкать незагорелыми частями тела перед разгоряченной публикой было как-то неудобно. Поэтому Олеся скромно пряталась за кадку.

— Ариша, — жалобно начал кинг-конг, которого уже надо было разыскивать с лупой на участке ковра между креслом и диваном и поднимать оттуда пинцетом, — ты только не подумай, что…

— Закрой рот, — металлическим голосом отрезала крошка Арина. — Я тебя пока ни о чем не спрашиваю.

Чувствовалось, что, когда Арина примется за допрос, ее мужу грозит знакомство с неповторимыми ощущениями — теми, что испытывали в инквизиторских подземельях упорные еретики и в гестаповских застенках молчаливые коммунисты.

Юра все же встретился со своими брюками.

— Вы за нами следили, что ли? — с гримасой обманутого в лучших побуждениях интеллигента спросил он. — Вика, ты опустилась до подобного?

— А ты? — гневно тряхнула головой и бюстом Вика. — Я не понимаю, она что, так и будет тут стоять в таком виде?

Вид, надо отметить, был совершенно прелестный. Организаторы пип-шоу или стриптиз-бара с радостью предложили бы Олесе ангажемент.

Арина с брезгливым выражением подняла с пола двумя пальцами грязновато-белую кофточку и шорты и швырнула их Олесе. Предметы нижнего белья она подцепила носком туфли — не рискнула, вероятно, к ним прикасаться руками, опасаясь заразы.

— Что, на менее грязную девицу денег не хватило? — едко осведомилась Вика.

— Думаю, вши — это самое безобидное, что от нее можно ждать, — криво усмехнулась Арина.

— Наверное, выбрали самую дешевую, герои.

— А что, Вика, они ведь молодцы, берегут семейную копейку.

— Какой запах. Она, полагаю, не подозревает о существовании дезодоранта.

— И шампуня.

— И на какой помойке, Арин, они ее нашли?

Несправедливые замечания не достигали слуха Олеси — она была слишком счастлива в данный момент, чтобы обижаться на своих случайных спасительниц. Спасибо, что не побили. Беспрепятственно она прошмыгнула в прихожую и хлопнула дверью.

Глава 33

— Неплохо живет твоя подруга! — сказал Олег.

Он принес розы, шампанское и торт и так откровенно радовался знакомству с Шушу, что она почувствовала некоторую жалость. Знал бы, с кем связался.

— А куда она сама делась?

— Кто? — не поняла Шушу. Букет роз она небрежно бросила на кухонный стол, торт поставила в холодильник.

— Подруга.

— Моя подруга не дает тебе покоя? — Девушка улыбнулась и обвила руками шею Олега. — Пойдем. Я заставлю забыть о ней.

— Так сразу? — удивился Олег, но послушно отправился за Шушу в спальню.

Кровать ждала и явно изнывала от своей пустоты.

— Ты не против света?

Люстра на потолке и парочка матовых плафонов на стене ослепительно сияли.

— А может, создадим некоторый интим? — предложил Олег и потянулся к выключателю. — Слишком ярко.

— Ну пусть, — капризно попросила девушка. — Я так люблю. Стесняешься?

— Вот еще! — возмутился Олег. Он прилег на кровать. — А шампанского? Не хочешь сначала?

— В допинге не нуждаюсь, — отрезала Шушу.

— Нет, я тоже, — заволновался Олег. — Просто думал, отметим факт нашей встречи.

— Вот сейчас и отметим, — пообещала Шушу. Она уже включила камеру и теперь должна была максимально эффективно использовать время кассеты.

— А классный интерьерчик. — Олег разглядывал себя в дверце шкафа. Он не догадывался, что смотрит сейчас прямо в объектив.

Два зеркальных шкафа занимали пространство по бокам окна, избавленного от тюля и портьер. Только короткая занавеска из нейлона болталась под самым потолком и шевелилась от легкого ветра. Полгода назад мастер на все руки Сергей максимально выгодно использовал случайно попавший к нему кусок тонированного стекла. Он трудился целый уик-энд, выпиливая дверь шкафа, превратил ее в раму и вставил туда стекло. Списанная профессиональная видеокамера, которая благодаря доброте и уступчивости Ники Серебровой стала собственностью Будника — неделю Сергей уговаривал Нику Львовну посодействовать перед начальством в приобретении некондиционной аппаратуры и добился-таки своего, — была подремонтирована и сейчас стояла на полке за ненастоящим зеркалом.

— Странно как-то без штор, — сказал Олег. — Нас никто не увидит?

— Высоко ведь, — пожала плечами Шушу. — Иди сюда. Сколько можно ждать.

Олег вернулся к кровати, где уже в позе свежеиспеченного круассана поджидала его красивая девушка, и поцеловал ее в родинку на шее.

Американка, немка и шведка, которые составляли послужной список Лео Хантера и отняли у него соответственно шесть, три и восемь месяцев жизни, были рациональны, прагматичны, предсказуемы. Каждая считала своим долгом экономить зубную пасту, каждая имела одно умопомрачительное вечернее платье для праздничного случая, а в будни обходилась бесформенными кофтами и потрепанными кедами, каждая скрупулезно высчитывала, сколько с нее причитается за съеденный вдвоем с Лео обед в ресторане. Они были отвратительны — Лео понял это только сейчас.

Маша Понтыкина вывернула добропорядочного американца наизнанку, как хирург резиновую перчатку, заставила отказаться от многих убеждений, измучила, но и подарила небывалый восторг. Она была наглой и нежной, очаровательной и яростной, взбалмошной, непоследовательной, несдержанной в оценках и высказываниях, грубой, сумасбродной, задумчивой, веселой. Ее настроение менялось каждые две минуты, и она скорее бы застрелилась, чем надела к костюму кроссовки — хотя любая американка или немка сказала бы ей, что кроссовки гораздо практичнее шпилек. Зато на ночную дискотеку Маша могла запросто нацепить майку с надписью «Bitch» на груди. За несколько дней тесной дружбы Лео превратился из человека, знакомого только с сандвичами и чизбургерами, в тонкого гурмана и ценителя. Роль изысканной закуски, а также горячего блюда и напитков выполняла бесподобная русская девушка Маша.

— Некоторые кандидаты в мэры Шлимовска совершенно не понимают, какую убийственную роль может сыграть в их предвыборной кампании телевидение, на отличной американской жвачке произнес Лео. От мысли натренироваться в русском языке за время шлимовской командировки он, видимо, отказался совсем.

— А что? Реклама — двигатель торговли. Кто себя хорошо рекламирует, того и купят избиратели.

Маша лежала на диване и читала газету «Уральская новь». Лео смотрел по телевизору пламенное выступление Ивана Елесенко. За десять минут коммунист Елесенко успел наобещать электорату столько всего чудесного, сколько не обещает юной девственнице опытный жиголо.

— Колоритный мужчина, — заметила Маша, бросив взгляд на экран. — А голосище! А ручищи! А косая сажень в плечах! С такими параметрами у мартена вкалывать или лес валить.

— Вот именно!

— Что — именно?

— Чем чаще будет он появляться на экране, тем быстрее будут таять ряды его поклонников.

— Лео, ты спятил! Кто контролирует прессу, тот и побеждает на выборах.

— Прессу — да, но не конкретно телевидение. Телевидение — слишком опасная материя. Команда профессионалов может сделать из претендента конфетку, но достаточно одной его ошибки, неверного жеста, фальшивой ноты и образ рушится на глазах. Позволь, я приведу несколько цифр…

— О, Лео, не надо! — заныла Маша. — Ну какие цифры, скучно, лучше намажь мне спинку йогуртом.

— Зачем? — простодушно удивился Лео.

— Вот глупый. Потом оближешь.

— А… Но я все-таки приведу некоторые факты…

Видели бы наставники молодого стажера в Институте исследования СМИ, в каких специфических условиях Лео читает свою короткую лекцию. Под розоватым вишневым йогуртом проявлялась загорелая Машина спина.

— Мониторинги средств, массовой информации в пост-коммунистических странах привели к парадоксальному результату: между количеством времени, использованным на рекламу той или иной партии, и количеством собранных голосов существует не прямая, а обратная зависимость. Например, на парламентских выборах в Венгрии правящая партия рекламировалась прямо и косвенно на телевидении сто двадцать пять минут чистого времени и получила тридцать семь мест в парламенте. Оппозиционная партия — двадцать две минуты рекламы и двести девять мест.

— Обалдеть! Под правой лопаткой, пожалуйста.

— Такая картина наблюдается и в других государствах. Вообще-то я не люблю йогурт!

Лео зарычал и укусил Машу за шейный позвонок. Маша взвизгнула.

— Так что же, — спросила она, — на телевидение вообще не соваться? Скажи это какому-нибудь сенатору в своей Америке.

— Результат парадоксален, я и говорю.

— Все это ерунда. Лучше подумай, милый, не осилишь ли ты второй стаканчик йогурта?

— Нет.

— Ну ладно, тогда его съем я.

Теперь в роли тарелки выступил Лео. Он лежал на диване и думал о том, что ему совсем не хочется уезжать из Шлимовска, да и вообще из России.

Отдавая кассету, Шушу не смотрела на Сергея. Больше всего она боялась, что он захочет остаться у нее. Постоянный любовник в дополнение к случайному, и оба в одну ночь — это было слишком. Сергей расценил холодность и отчужденность подруги совсем иначе. Он решил, что спектакль, разыгранный Шушу и Олегом в спальне перед видеокамерой, побил все рекорды раскрепощенности и теперь самодеятельная актриса испытывает неловкость.

— Хорошо получилось?

— Что ты имеешь в виду? — скованно спросила Шушу.

— Ну, ракурсы, планы… Будет из чего выбрать? — Сергея интересовал исключительно профессиональный момент. Удачной ли оказалась эта ночь для голубоглазого красавчика Олега, его, конечно, не волновало. Пусть Олегу сегодня покорилась Джомолунгма наслаждения, в любом случае материальный результат горячей встречи с эффектной девицей доставит ему массу волнений и переживаний.

— Да, я старалась… Ногами впихивала его в кадр.

Мысль о том, как он будет сейчас просматривать отснятую пленку, привела Сергея в состояние повышенной боевой готовности. Он сделал попытку притянуть к себе подругу, но Шушу ловко выскользнула.

— Знаешь, у меня голова что-то разболелась, — подбросила девушка дежурное объяснение. Без косметики она и в самом деле была бледна. — И на работу ведь. Спать осталось всего ничего.

— Понял, — вздохнул Сергей. — Тогда поеду. Сделаю снимки и завтра же в гости к нашей заблудшей овечке. Посмотрим, какие у него нервы.

— Надеюсь, не очень крепкие. Сколько, как ты думаешь, нам удастся из него вытрясти?

Едва речь зашла о деньгах, внешние признаки нездоровья покинули лицо Шушу, ее щеки порозовели, а глаза засверкали алчно и жадно.

— Три тысячи минимум, — прикинул Сергей. Он с удовольствием поддержал разговор на приятную тему.

— Да? Мальчик не бедный?

— У него своя фирма. Пусть делится.

— А он не натравит на нас кого-нибудь?

— Не волнуйся. Раскошелится. Мы ведь не сто тысяч у него будем просить, так, копейки.

— Все равно, мне всегда страшно.

— Думай о приятном. Как потратишь честно заработанные средства.

Сергей снова сделал попытку обнять приободрившуюся Шушу, но та тут же вспомнила, что у нее болит голова, и быстренько сделала несчастную физиономию. Опять разочарованно вздохнув, Будник удовлетворился товарищеским поцелуем в щеку.

Глава 34

Фруктовое пюре пользовалось неизменным успехом. Едва увидев баночку, Валерка активно зашевелился, оставил в покое свои ноги, с которыми он сражался последние десять минут, сел в корзине и открыл рот.

— Вкусное яблочное пюре! — торжественно объявил Вадим и постучал ложкой по стеклу банки. — Премируется товарищ Валера за хорошее поведение.

Ребенку трудно сегодня было быть плохим. Он всю ночь просидел на коленях у своего охранника, пялясь в телевизор: по какому-то каналу гоняли разнузданное порно. И теперь весь день прикладывался к корзинному матрасику — сон одолевал дитя, прошедшее ускоренный курс полового воспитания.

— Только не плюй на меня, договорились? — предупредил Вадим и скормил младенцу первую ложечку.

Через пару минут, когда они вдвоем уже основательно вымазались в пюре и украсили яблочными пятнами борта корзины, позвонил Антон. Он всегда ухитрялся звонить в неподходящее время — или когда Вадим орошал водой в ванной толстую попку ребенка, или когда в бутылочке оставались последние тридцать миллилитров молока, или когда киллер удобно размещался в туалете, надеясь пять минут побыть в одиночестве. И тогда раздавался телефонный звонок.

— Слушай, у него есть волосы? — сразу же спросил Антон.

— У ребенка, что ли?

— Конечно у него! Я не про Клинтона ведь спрашиваю, — усмехнулся Антон.

— Немного есть. А что? — ревниво спросил Вадим.

— Давай настриги килограммчик в газетку.

— Ты сдурел! — возмутился Вадим. — Килограмма у меня самого на голове не наберется.

— Вот ты, слушай, тупой! Совсем без юмора. Я ведь образно сказал. Эту употребил, как ее там… гиперболу.

— Ты употребляй пиво и девиц, — посоветовал Вадим. — А всякие вычурности оставь в покое. Ладно, настригу. Сколько смогу. А чем стричь-то?

— Ножницами, естественно. Не газонокосилкой ведь.

— У меня нет ни того ни другого.

— Ладно. Ножницы сейчас пришлю. И опять же пива.

— И гамбургеров каких-нибудь, что ли, бутербродов.

— О'кей. Жди.

…Посыльный добрался до явки молниеносно — Вадим даже не успел еще ликвидировать все последствия фруктового завтрака.

— Вот ножницы, — сказал парень размером с «Титаник». — И конверт. Я подожду.

Он ввалился в квартиру и занял собой все пространство прихожей.

— Сейчас, — кивнул Вадим. Валерка сонно улыбнулся ему. Он опять клевал носом. — Давай причесочку соорудим. Ну-ка, замри. Не шевелись. Не шевелись, дурачок, а то ухо отрежу.

— А давай ухо, — крикнул из прихожей курьер. — Тоже подойдет, наверно.

Вадим замер. Он не ожидал, но глухая, горячая ярость наполнила его. Предложение показалось ему кощунственным.

— А тебе ничего не отрезать? — с угрозой крикнул он в ответ.

— Я пошутил.

— Все сегодня шутят, — недовольно сказал Вадим. — Шутники.

У него получился целый конверт пушистых, светлых волос.

— На, забери, — сунул он конверт парню.

— Тут тебе еще и пакет со всякой жратвой.

— Давай.

Вадим захлопнул дверь и вернулся в зал. Валера посмотрел на личного парикмахера изумленными глазами и вернулся к интересному занятию: он завладел оставленными ножницами и теперь увлеченно колотил ими по краю корзины.

— Отдай! — завопил Вадим. — Зарежешься!

Валерка расстался с игрушкой очень неохотно. Остатки шевелюры клочками топорщились на круглой голове и смотрелись жалко. Вадим вздохнул. У него почему-то испортилось настроение.

— Оля, с твоими ногами носить такие длинные юбки — безнравственно, сказала Ника Сереброва своей ассистентке.

Оля Щеткина покосилась в сторону зеркала.

— Ах, Ника Львовна, если я еще буду злоупотреблять мини, то мне вообще мужчины проходу не дадут! — без ложной скромности призналась она. — К тому же у меня здесь разрез, вот, вам не видно. Так, я сбегаю в монтажную, возьму оригиналы.

Оставшись одна в кабинете, Ника набрала номер Валерия Александровича Суворина. Противная секретарша мэра, как всегда, заставила ее ждать минут пятнадцать у трубки.

— Это Ника Сереброва, — сказала она коротко и по-деловому. Обычно в телефонных переговорах с мэром использовался другой голос — нежный, сексуальный, и тон — слегка кокетливый и фамильярный. Но Ника тонко чувствовала настроение момента. С Сувориным приключилось несчастье, и журналистка понимала, что надо временно оставить свою привычку очаровывать всех и вся.

— Валерий Александрович, как у вас дела? В личном плане?

— Никак, — довольно резко ответил Суворин. — Вы по какому-то вопросу звоните?

И Валерий Александрович никогда прежде не разговаривал с телезнаменитостью Шлимовска столь грубо и официально. Он всегда разговаривал с Никой так, как говорит мужчина в возрасте, наделенный властью и силой, с молодой, хорошенькой женщиной.

Сереброва не обиделась.

— Да, конечно. Хотела выяснить, состоится ли наш «Час мэра» в понедельник, как обычно.

— Что, уже в следующий понедельник?

— Да, Валерий Александрович. Мы ведь запланировали. Но если вы не можете, давайте перенесем. Хотя передача уже стоит в программе.

— Тогда не будем переносить, — безрадостно сказал Суворин. Перспектива представить многотысячной телевизионной аудитории свою перекошенную от горя физиономию мало вдохновляла мэра. Но жизнь, независимо от сердечных страданий Суворина, шла своим чередом, город жил, выборы надвигались, зрители ждали — кто американский боевик по ОРТ, а кто и очередной «Час мэра» по местному каналу.

— И еще один вопрос, Валерий Александрович. Как насчет прямой связи? Будем давать?

— А почему бы нет?

— Я подумала, вдруг кто-то спросит вас о…

— Вряд ли, — перебил Суворин. — А без прямой связи передача потеряет лицо.

За сорок минут экранного времени обычно поступало по многоканальному телефону около двух сотен звонков от горожан. Дальше жалоб на отсутствие горячей воды или просьб об улучшении жилищных условий фантазия шлимовцев не распространялась. Никто не пытался выяснить мнение мэра по поводу иракского кризиса или глобализации финансовых рынков, никто не пытался задавать ему личных вопросов — возможность связаться с главой города использовалась сугубо утилитарно.

— Значит, мы все оставляем как всегда?

— Да, Ника. В понедельник буду. Как обычно.

— До свидания, Валерий Александрович. Держитесь! Я верю, все кончится хорошо. Я имею в виду…

— Я понял, — отрезал Суворин. — Спасибо. И положил трубку.

— М-да… — сказала сама себе Ника. — Если дорогой Валерий Александрович разговаривает со мной таким тоном, значит, дела у него совсем плохи.

Развить данную тему телевизионная красавица не успела, так как в кабинет шумно ввалился господин Елесенко Иван Степанович собственной персоной. Странно, что он не надел на шею дверной косяк — при его размерах и страсти казаться еще крупнее, значительнее и громче, чем он есть на самом деле, — это было бы естественно.

— Не смог отказать себе в удовольствии повидать вас! — бархатисто зарокотал Елесенко. Он выхватил у Ники ее руку и поцеловал. Стекла звенели, кассеты на столе плавились.

— Ах, Иван Степанович, вы снова здесь? — с улыбкой спросила Ника, оставляя свою руку в распоряжении Елесенко. Она имела прекрасные отношения и с мэром города, и с его главным оппонентом и противником. Пусть Суворин и Елесенко грызлись между собой, как собаки, Ника пользовалась благосклонностью и того и этого.

— Я тружусь! — с пафосом объявил Иван Степанович. — Я делаю все, чтобы у вас появился достойный мэр!

— Конечно, вы великий труженик, все знают, — без тени иронии, наоборот, преданно и восхищенно сказала Ника.

— Только что записал новое выступление, пойдет завтра.

— Завтра? Вот это оперативность!

— Плачу живыми деньгами, — объяснил Елесенко.

— Предвыборная кампания влетит вам в копеечку, — искренне посочувствовала Ника, словно деньги на рекламу доблестный коммунист отрывал у своей голодной семьи.

— Справимся! — подмигнул Иван Степанович. — Главное, чтоб результат был.

— И каковы ваши шансы победить?

— Сто процентов! — громыхнул Иван Степанович.

— Да неужели?

— А то! И когда я займу пост, мы с вами после каждой передачи «Час мэра» будем закатываться в ресторан.

— Вы шутите!

— Нет, не шучу! Эх, Ника, Ника, — покачал головой Елесенко и посмотрел на тележурналистку так пронзительно, что она ощутила себя беззащитной устрицей на тарелке ярого гурмана.

Нет, она предпочла бы и дальше иметь собеседником в «Часе мэра» интеллигентного, ответственного Суворина, а не грубоватого и громогласного мужлана Елесенко, который уже пару раз пытался прижать ее к стене в студийном коридоре. Что за детсадовское поведение! И сейчас он тоже полыхал огнем и страстью и раскалял воздух в кабинете.

— Все забрала! — объявила ассистентка Оля, появляясь у двери. Здравствуйте, Иван Степанович.

— Здравствуйте, — с удивлением обернулся Елесенко. Кажется, он недоумевал, как же не заметил раньше эту чудесную барбивидную малышку.

Олина нога мелькнула в разрезе длинной юбки, и направление ударной волны мгновенно изменилось. Ника заметила, что ей стало немного прохладнее, а жаркий взгляд Ивана Степановича переместился с нее на Олю. А когда опытный грешник окончательно развернулся лицом к ассистентке, Ника с горечью поняла, что, увы, какой бы интересной, умной, обворожительной женщиной она ни являлась, все ее сорокалетние достоинства меркнут на фоне бушующей Олиной молодости. Елесенко замер.

А Оля села за стол и равнодушно уткнулась в бумаги. Крупный чиновник областной администрации, претендент на пост мэра был нужен ей так же мало, как парашют водолазу.

— Ольга Максимовна у нас девушка строгая, — заметила Ника. Она опасалась, что Елесенко так и не вспомнит о необходимости дышать.

Оля оторвала взгляд от бумаг, формально улыбнулась начальнице, гостю и снова погрузилась в чтение.

«Старость, старость, — с отчаянием думала Ника, ковыряя зубочисткой в своей раскрытой ране. — Мои нечеловеческие усилия выглядеть хорошо, все эти диеты, тренажеры, гимнастика, маски, массаж идут прахом, лишь появится на горизонте смазливая соплюшка типа Оленьки. А Он не понимает! Еще пару лет, пару бесценных лет, которые мы могли бы провести вместе, и я стану Ему не нужна…»

— Иван Степанович, — бесцветно сказала Ника, — давайте я вас провожу.

— Да что вы! — повелительно взмахнул рукой Елесенко. — Работайте, работайте, не беспокойтесь! Вот Оленька, то есть Ольга Максимовна пусть меня проводит.

Оля бросила на Сереброву вопросительный взгляд и, получив утвердительный кивок, отправилась вместе с пышущим жаром Степановичем. Телевизионный центр не был дремучим лесом, он вполне мог бы выбраться на улицу самостоятельно.

Через полчаса Иван Елесенко, подобно Зевсу, гремел, рокотал, ухал, как филин, в редакции газеты «Уральская новь». Редакция занимала две небольшие комнатки в Шлимовском политехническом институте, плотно набитые столами, компьютерами, сотрудниками. Вдоль стен высились пачки бумаг и газет, трещали телефоны, висело марево сигаретного дыма, витал запах пота и дезодоранта.

Мизерность занимаемой территории не соответствовала широкомасштабности злобных инсинуаций и обвинений, которые несла на своих страницах бойкая газетка. Журналисты «Уральской нови» специализировались в основном в жанре пасквиля. За это их и ценили. Еще задолго до начала предвыборной гонки на страницах издания публиковались нелестные факты из жизни елесенковских соперников. Преданные хозяину газетчики опрокинули над головой конкурентов не один экскаваторный ковш липкой грязи. Но Иван Степанович оставался недоволен. Ему все казалось мало. Вообще, с чувством меры у господина Елесенко вышла накладка. Он был энергичен, жизнелюбив, сообразителен, но никогда не замечал линии, за которой начинается перебор.

Редактор «Уральской нови», ушлый и пронырливый двадцатилетний юноша Матвей Комиссаров, инвалид первой группы с диагнозом «патологическая атрофия совести», с подобострастием взирал на Ивана Степановича и внимал каждому его слову. Елесенко воспринимался редактором в образе огромного кошелька, бездонного банковского счета, и поэтому нелицеприятные выражения, ругань и мат не достигали преданных журналистских ушей. Краснознаменный коммунист мечтал закопать конкурентов еще глубже и заасфальтировать братскую могилу. Матвей все же решился возразить, рискуя при этом получить по голове лазерным принтером.

— Нам кукишевские молодчики уже два раза громили редакцию, хотя мы полковника-то и не особенно задели.

— А я про Кукишева ничего и не говорю. Пусть себе. Он меня не волнует со своими нацистскими замашками. Вот Самарский рвется в облака. Почему не развили тему его судимости?

— Так, Иван Степанович! Ему народ еще и сочувствовать будет. Как безвинно пострадавшему. Отсидел четыре года ни за что. Подумаешь, валютой торговал!

— Но ведь можно и иначе подать! Тебя ли учить, Мотя? Сидел? Сидел. За незаконные операции с валютой. А может, еще и за распространение порнографии? И за содержание притона? Ты тему-то развей и вдумчиво с ней поработай, дай волю художественному воображению, кто тебя ограничивает?

— Хорошо, я вот Самарского Свете поручил.

Бойкая Света с капельками пота на носу и ртом в экстравагантно-черной губной помаде тут же подкатилась к содержателю газеты.

— Ты все слышала? — строго спросил ее Матвей.

— Ага, — кивнула Света.

Елесенко с неодобрением посмотрел на ее черный рот.

— Мне еще один документик по его заводу обещали, нецелевое использование кредита, то да се, может, получится? А хотела еще пару-тройку возмущенных возгласов из рабочей среды, но не удалось. Не хотят говорить. Отказываются.

— Кто? Что? — не понял Елесенко и раздраженно дернул плечом. Света ему явно не нравилась.

— Рабочие у Самарского зарплату три века не получают, думала, сочно и ярко обрисуют свое к нему отношение. Глас народный, vox populi, это важно.

— Ты мне факты, факты давай! Эти эмоции, литературные красоты и прочая журналистская дребедень никому не нужны. Сколько денег. Истратил, как сумел присосаться к бюджету, схемка, дебет-кредит, вот что нужно!

— Где ж я это возьму? — возмутилась Света, а Матвей уже толкал ее в плечо:

— Иди, иди, работай. Все сделаем, Иван Степанович, не беспокойтесь!

— Уж сделайте, постарайтесь. Зря я вас, что ли, кормлю? Сконцентрируйтесь сейчас на Самарском и Фельке. Кукишев сам себя похоронит под фашистским флагом.

— А Суворин и Шведов?

— Эти? — пренебрежительно усмехнулся Иван Степанович. — Эти мне уже не конкуренты.

«Однако в редакции подванивает, — подумал он в автомобиле, с удовольствием вдохнув полную грудь холодного кондиционированного воздуха, не моются они, что ль?»

Даже если бы сотрудники «Уральской нови» принимали душ каждые пять минут, неприятный запах вряд ли испарился бы из комнат. Кроме потных, взмокших тел, амбре источал сам продукт редакционного производства газета, полная гадостей, вымышленных фактов и непристойных намеков.

Иван Степанович тут же вспомнил, как вкусно пахла девочка в длинной юбке с разрезом до бедра, ассистентка Ники, и непроизвольно облизнулся.

Картонные коробки около мусоропровода вновь приютили Олесю на ночь. На следующий день она вышла из подъезда — измученная борьбой с неудобствами в утренний холодок двора, под деревья с мокрыми листьями. Ночью шел дождь.

Двор оглашался воплями респектабельной мадам в серебряном парике.

— Тузик! — орала она. — Быстро домой!

Ранний час не смущал голосистую даму, она была уверена в своем праве распоряжаться сладким утренним сном многочисленных обитателей высотного дома. Ее жуткие, пронзительные крики разносились на всю округу.

— Тузик!!!

Через секунду Олеся увидела пресловутого Тузика. Крошечная собачонка размером с пипетку выкатилась к ногам Олеси, бойко тявкнула и взглянула на девушку из-под длинной коричневой челки. Шерсть на макушке у Тузика была собрана резинкой в хвостик.

— Девочка, — неожиданно тихо окликнула Олесю дама в парике. — Возьми его, пожалуйста.

— Взять? — переспросила Олеся.

— Хватай. Хватай, — едва шевеля губами, сказала дама и фальшиво улыбнулась Тузику, который сидел у голых ног незнакомки и не подозревал, откуда теперь исходит опасность. Но едва Олеся сделала движение в сторону маленькой собачки, та отпрыгнула и быстренько слиняла за дерево.

— Стой! — изумилась такой оперативности Олеся и бросилась в погоню.

Серебряная женщина держала правый фланг, контролируя три квадратных метра, но в подвижности явно проигрывала Тузику. И Олеся, метавшаяся по двору длинноногой ланью, тоже не успевала за перемещениями хитрого животного. Тузик воспринял гонки как милое утреннее развлечение. Он позволял девочкам приблизиться, но едва расстояние сокращалось до дециметра, со счастливым лаем пускался наутек. Но у всех бывают в жизни поражения — собака на какое-то мгновение замешкалась в детской песочнице, и этой секунды было достаточно для шустрой Олеси. Она свалилась на дичь сверху, прямо в мокрый песок, совсем забыв о том, что ей недоступны кран с горячей водой и мыло. Азарт погони овладел ею полностью.

Сердце Тузика бешено колотилось рядом с сердцем Олеси.

— Какой плохой мальчик! — погрозила пальцем мадам в парике, забирая веселое существо у победительницы соревнования. — Спасибо, что помогла. Тебе теперь придется пойти помыться.

Олеся обескураженно смотрела на свои грязные, в песке, руки и коленки.

— И вы каждую прогулку так носитесь?

— Почти, — вздохнула дама. — На вот.

Олеся не поверила глазам — женщина протягивала ей две десятки.

— Это мне?

— Ну конечно. Бери.

Щедрая мадам в обнимку с довольным Тузиком скрылась за дверью подъезда. Олеся прикидывала, как лучше использовать двадцать нечаянных рублей.

Глава 35

С подслеповатыми телефонистками Олеся больше не связывалась. Мужественно отодвинув в сторону мысль о восхитительном горячем пирожке с капустой и кофе из автомата (такое гастрономическое безумство продавали в холле почтамта), она купила пластиковую телефонную карточку, собираясь звонить и звонить на мобильник Игоря до тех пор, пока не отвалятся пальцы или не взорвется аппарат.

После семнадцати неудачных попыток Олеся сникла: проклятый сотовый не отвечал. Забрав карточку из прорези, Олеся вышла из зала переговорного пункта. Ноги сами привели ее к столику продавщицы. Несколько минут голодная Олеся безвольно стояла рядом, напряженно вздыхая и не в силах оторвать глаз от горы золотистых, жаренных в масле пирожков, рубль двадцать штука.

— Покупайте! — предложила женщина.

Олеся механически улыбнулась в ответ и отошла в сторону. На лотке с книгами красовался справочник «Желтые страницы Шлимовска».

— Можно посмотреть?

— Смотрите, — согласился продавец книг, мужчина в панамке, присутствие которой под сводами каменного почтамта было неоправданно. — Восемнадцать рублей.

Олеся быстро нашла телефоны шлимовской мэрии и, призвав на помощь все свои умственные способности, запомнила номер приемной. Он отличался от того номера, по которому Олеся иногда звонила отцу на работу — там присутствовали две тройки, она точно помнила. С цифрами, к несчастью, у нее были более напряженные отношения, чем с акварельными красками или клавишами фортепиано.

Пластиковая карточка опять плавно въехала в прорезь телефона-автомата. Через три гудка в трубке раздался вежливый женский голос:

— Да, я вас слушаю!

— Алло, можно поговорить с Сувориным? — Олеся волновалась, яростно давила в ладонях тяжелую телефонную трубку и даже забыла поздороваться. Она представила, как обрадуется сейчас отец.

— С Валерием Александровичем?

— Да, да! — громко крикнула Олеся.

— Девушка, знаете, это департамент социального развития. А вам, наверное, нужен телефон приемной?

— Социального развития, — упавшим голосом повторила Олеся. — Да, да, приемной! Вы мне скажете?

Она рефлекторно оглянулась в поисках карандаша и бумаги — запомнить с лету и на слух шесть цифр было практически непосильной задачей.

— Минуту, я найду, — предупредительно сказала девушка. Было слышно, как она обратилась к кому-то в комнате: — Где листок с телефонами? Кто опять спер? В приемную кто-нибудь помнит как звонить? Минуточку подождите, — снова попросила она Олесю.

Олеся в бессилии смотрела на маленькое электронное табло: возможности телефонной карточки таяли на глазах. Если девушка из департамента задержится еще немного, время разговора кончится.

Осталось пять минут. Олеся нервно сжимала трубку. Оттуда раздавались шорохи и негромкие пререкания.

Три минуты. Время кончалось.

Две.

— Вот, нашла, — обрадовала наконец девушка. — Записывайте!

Одна.

— Я запомню, — торопливо ответила Олеся. — Говорите же скорее!

— Шестьдесят четыре…

— А-а-ах! — задохнулась Олеся. Она попыталась пальцами удержать последнюю красную цифру на экране телефона, не давая последней минуте ускользнуть в никуда.

Связь оборвалась.

«Как я сразу об этом не подумала?! — удивилась Олеся идее, пришедшей в голову. Мысль была естественна и разумна, и странно, что она проделала столь долгий путь, прежде чем отразилась в глазах Олеси радостным светом найденного решения. — Телеграмма! Как просто! Я отправлю Игорю телеграмму! Я не помню телефонных номеров, но свой домашний адрес пока еще не забыла! Почему я с самого начала не подумала об этом?»

Дело оставалось за малым — раздобыть деньги на телеграмму. «Интересно, сколько она может стоить. Предположим, рублей тридцать». Близость спасения так воодушевила Олесю, что вопрос тридцати рублей не показался ей неразрешимым. Заработала ведь она сегодня утром двадцатку ценой некоторого физического усилия (спринтерские бега с очаровательным Тузиком). «Если за поимку беглой домашней живности мне заплатили двадцать рублей, то что надо сделать, чтобы получить в полтора раза больше?»

Олеся размышляла, спрятавшись от солнца в тень, отбрасываемую высоким зданием почтамта. А тем временем прелестную задумчивую деву в грязной прозрачной майке рассматривали с интересом. Мужчина средних лет в солнцезащитных очках сидел за рулем белой «мазды», выставив ногу на асфальт. Из динамиков неслась музыка. «Вишня, вишня! Зимняя вишня!» — пела Анжелика Варум. Мужчина, с его нескромным, пусть и очень дружелюбным взглядом, мог бы незамедлительно объяснить Олесе, как ей заработать тридцать, и пятьдесят, и даже сто рублей. Он сам готов был расстаться с такой суммой в обмен на некоторые телодвижения неопрятной, чумазой (умывалась у фонтана, замечая удивленные взоры прохожих), но симпатичной девчонки. Одежда на ней была, кстати, хотя и несвежая, но явно дорогая.

Владелец «мазды» отрывисто посигналил, привлекая внимание девушки, и приветливо помахал рукой. Он подзывал ее к себе, как бездомную собачонку.

Но в биографии Олеси теперь, кроме серенад влюбленных в нее мужчин, их восхищения и заботы, присутствовал и печальный опыт — за несколько дней путешествия ее не раз пытались изнасиловать. Поэтому призывный жест незнакомца привел к обратному результату. Вместо того чтобы подойти поближе и завязать игривую беседу, закваску предстоящей стремительной интрижки, Олеся испуганно оглянулась и быстро двинулась прочь от почтамта.

«Как я могу заработать тридцать рублей? — вернулась она к раздумьям. Что я умею?»

— Уже научилась мыть полы, — сказала она вслух, вспоминая оранжевое кафе и себя с ведром и шваброй в зубах. — Могу поменять кому-нибудь колесо. Да.

Олеся, конечно, не практиковалась в смене колес у своего джипа во-первых, не хватило бы сил, во-вторых, еще ни разу не прокалывала. Но до джипа у нее были «Жигули»-«десятка», и Олеся основательно поднаторела в обращении с внутренностями и запчастями автомобиля. У нее неплохо получалось, и, возможно, мелкие неполадки в машине — это было единственным пунктом реальной жизни, с которым Олеся справлялась самостоятельно. Все другие вопросы за нее решали муж, отец и совокупная мощь их банковских счетов.

Слева по борту внезапно раздалась английская речь. Олеся остановилась как вкопанная и с любопытством посмотрела на парочку иностранцев. Разноцветные старички, пригревшись на солнце, мирно отдыхали на скамейке и ели мороженое. Чужеземный Валомей был для них более гостеприимен, чем для бедной Олеси. Она робко присела рядом, на краешек. Характерное звучание языка подсказывало, что перед ней не американцы, а англичане, и кроме того — шотландцы. Как их занесло в Южный Валомей? Или тут таились неведомые Олесе исторические достопримечательности?

— Вы из Шотландии! — беспардонно вмешалась в диалог путешественников Олеся. Старики, улыбаясь, посмотрели на англоязычного воробышка, прилетевшего на их скамью. — А я была в Эдинбурге!

Следующие три минуты Олеся упоенно распространялась о суровой природной красоте Шотландии. Встретить в небольшом провинциальном городе девочку с таким отличным английским языком, и к тому же влюбленную в живописные шотландские пейзажи и архитектуру Эдинбурга, было, без сомнения, приятно путешественникам. Они кивали, поддакивали и слушали вдохновенную Олесину лекцию о фантастических видах залива Ферт-оф-Форт, о бесценных сокровищах Национального музея древностей, об устремленном в небо готическом соборе Сент-Джайлс и дворце Холируд…

— А вы не могли бы дать мне немного денег, — вдруг бесславно закончила Олеся свое выступление. Она покраснела. Слова вырвались у нее случайно.

Старички переглянулись, маска благожелательности мгновенно слетела с их лиц. «В этой России одни попрошайки», — уловила Олеся мотив безмолвного взгляда, которым обменялись иностранцы. Но девочка все же им понравилась.

— Извините! — вспыхнула Олеся, как спичка, и вскочила со скамейки. А старушка уже протягивала ей десять долларов: Сумма огромная, если рассматривать ее с позиций западноевропейской прижимистости. «Гроши!» пожала бы плечом та, предыдущая Олеся, из доваломеевского периода.

А эта Олеся схватила купюру как бесценную реликвию и, не давая себе окончательно расплавиться в огне стыда, стремительно покинула сердобольных старичков.

— Паспорт! — бросила в окошко кассир обменного пункта.

Олеся растерялась:

— А у меня нет.

Десятидолларовая купюра приехала обратно в передвижном ящике. Олеся забрала деньги и оглянулась. Пристальный взор валютного барыги сверлил электродрелью ее затылок.

— Возьмете? — показала она нарушителю закона свой капитал.

Тот неспешно взял банкнот, посмотрел на него так и этак и бросил сквозь зубы:

— По шесть возьму.

— По шесть? — удивилась Олеся. — Но ведь…

Это было даже меньше официального курса покупки. А делец, по идее, должен был дать больше.

— Ладно, давайте.

Шесть новеньких бумажек оказалось в распоряжении Олеси. Никогда еще шестьдесят деноминированных рублей не согревали ее сердце таким приятным теплом.

«А не хватит ли на автобус или поезд? — подумала она. — Нет, конечно не хватит. Как просто и легко я добралась до Валомея и как трудно мне его покинуть!»

Свою бессознательную поездку по трассе Шлимовск- Валомей Олеся вспоминала с ужасом. Что мог бы сделать с ней, сонной и пьяной, водитель грузовика «вольво», окажись он менее порядочным человеком.

«Тогда — телеграмма. Решено!»

Возвращение на почтамт, заполнение бланка и отправка заняли не больше часа. «Оказалась Южном Валомее жду центральном вокзале зпт справочная тчк твоя Олеся», — гласило послание. Неуклюжий текст не мог выразить всю страсть, огонь, любовь и жажду спасения, испытываемые несчастной Олесей.

Бланк с неровными строчками переместился в руки телеграфистки. «Двадцать шесть рублей тридцать копеек», — сказала она.

Удачно приведя в действие задуманный план, довольная Олеся первым делом метнулась в холл здания к продавщице и купила четыре последних пирожка с капустой и два стаканчика кофе.

За три рубля она посетила платный туалет. Можно было, конечно, выкрутиться и с помощью зарослей шиповника или найти заведение с входной платой в один рубль, но там в распоряжение Олеси не предоставили бы туалетную бумагу и мыло.

В крошечной парикмахерской, занимавшей комнату жилого дома и с кривой вывеской, написанной неумелой рукой, ей за пятерку помыли голову шампунем. Вызвались также «сделать укладку», но Олесино мышление уже приобрело некоторую рациональность, и она безапелляционно отвергла притязания хитрой парикмахерши. Сейчас ей не нужна была укладка, тем более сделанная мастером не самой высокой категории.

Четыре семьдесят стоила шоколадка с изюмом. За трояк Олеся на двух автобусах добралась до вокзала. Справочная служба на втором этаже функционировала исправно. Покрутившись у окошка и представив, как через несколько часов она будет здесь лить слезы радости на плече сурового и бледного от счастья Шведова, Олеся истратила последние деньги на газеты «Известия» и «М-Репортер», две банки «Фанты» и мороженое-батончик «Марс» и, отыскав место, с которого территория перед справочной хорошо просматривалась, принялась ждать. Теперь ей надо было только ждать. В кармане оставалось десять копеек, а в груди плескались волны нетерпения они окатывали замирающее сердце холодным душем каждый раз, когда на второй этаж поднимался какой-нибудь молодой мужчина. Все парни сейчас казались Олесе Игорем, первый абзац статьи в «Известиях» она прочитала раз пятнадцать.

Нестандартность краснокирпичного дома по улице Солнечной бросалась в глаза. Квадратные балконы, пластиковые окна, башенки на верхнем этаже стоимость апартаментов здесь в три раза превышала уровень цен на жилье в обычных многоэтажках.

Юлины родители были совсем не бедными людьми, раз смогли купить квартиру в элитном доме, и им ничего не стоило выложить еще несколько тысяч долларов ради поступления дочери на платное отделение шлимовского иняза. Но наивная Юля твердо заявила, что никаких денег тратить не надо, она сдаст экзамены на общих основаниях и будет учиться в бесплатной группе. Родители вздохнули, но согласились. Вздохнули, так как теперь вместо того, чтобы законно и официально подлить баксов на счет института, им нужно было устанавливать контакт с приемной комиссией и опять же отдавать ту или иную сумму, но уже в руки конкретных преподавателей. А согласились, потому что оберегали искреннюю дочкину веру в собственные силы и справедливость земного устройства.

Покончив с немецкими отделяемыми приставками, Юля собралась взяться за сочинительные союзы, но вспомнила, что наступило время телевизионных новостей. На собеседовании необходимо было проявить себя человеком подкованным, эрудированным, осведомленным — ну, хотя бы знать фамилию действующего премьер-министра. Кириенко, проверила себя Юля, сняла очки с толстыми стеклами и нажала кнопку пульта.

Подборка новостей была ужасна. Юная абитуриентка сжималась в кресле до размеров абрикосового ядра и закрывала глаза при демонстрации особо жутких сцен. Юля была впечатлительной девочкой и могла расплакаться от одного вида обугленных трупов на асфальте — где-то что-то взорвалось, полыхнуло, погибло пять случайных прохожих, и телекамера долго и с упоением елозила по обгоревшим телам, пока ведущая информационного выпуска разъясняла ситуацию. Следующий сюжет повествовал о заказном убийстве и тоже сопровождался умиротворенной картинкой. Юля решила вообще не открывать глаз. Если бы она еще и заткнула уши — это было бы оптимальным вариантом, но как тогда расширять кругозор?

Потом сообщили о крушении поезда, потом — о стихийном бедствии в Венесуэле. Получив свою дозу адреналина, Юлька поползла обратно к учебникам и наверняка через час активной зубрежки вытеснила бы из памяти жестокие и живописные сцены телевизионного экрана, но в дверь позвонили.

«Грабители! Маньяки! Киллеры!» — вздрогнула натерпевшаяся страху Юлька.

Это была почтальонша.

— Здравствуйте, вы телеграммку не примете? — спросила она. — Для соседей. Их дома нет.

— Приму, — согласилась Юля и подумала, что в немецком языке имперфект конъюнктива слабых глаголов полностью совпадает с имперфектом индикатива. Как здорово!

— Вот, распишитесь здесь.

Юлька нацепила на нос свои тяжелые очки и старательно расписалась замызганной шариковой ручкой, которую дала почтальонша.

— Вы передайте, а я им вечером еще позвоню на всякий случай, — сказала женщина.

— Ага, — кивнула Юля. — Auf viedersehen!

Захлопнув дверь, она положила узкую полоску бумаги на комод. Так. В самостоятельных предложениях презенс конъюнктив служит для… для чего? Для выражения реальной возможности! Как же они смогут позвонить соседям, если телефоны пока так и не включили? А имперфект, плюсквамперфект конъюнктив и оба кондиционалиса служат для выражения нереальной возможности.

Вскоре домой вернулась красивая Юлькина мама.

— Боже! Боже мой! — воскликнула она нежно и мелодично, оглядываясь, какой у нас бардак! Юлька, ты бы хоть немножко прибрала!

— Мама, я ведь учу!

— Ах да. Ну хорошо, я сама сейчас быстренько. Ты что-нибудь ела?

— Мама, ну, не мешай!

— Хорошо, хорошо, котенок, учись, я тебя не трогаю.

Через пять минут у Юлькиного локтя вкрадчиво пристроилась тарелка с горячим супом, а из соседней комнаты донеслись завывания пылесоса.

— Какой бардак! — не переставала сокрушаться мама, решительно сметая с комода в прихожей груду пакетов, рекламных газеток, яблочных огрызков, засохшей мандариновой кожуры, бумажек. — И когда это все успевает накопиться?

В три часа ночи Юля все-таки рассталась с учебниками и легла в кровать, заботливо расправленную мамой. Засыпая, она чувствовала какую-то непонятную тревогу. Что-то еще она должна была сделать. Что-то важное. Что?

«Я не повторила сравнительные обороты! — сообразила наконец Юлька. Вот дубина. Ведь планировала. Ладно, завтра…» И она уснула.

Глава 36

С замирающим сердцем Игорь распечатал конверт, найденный рано утром в почтовом ящике. Таинственное послание не было отмечено какими-либо опознавательными знаками. Внутри конверта лежало несколько светлых пушистых прядок. «Валеркины», — понял Игорь и прислонился к стене подъезда.

Ни для Шведова, ни для Суворина суббота не являлась выходным днем. Валерий Александрович не успел даже побриться, как из машины, круглосуточно караулившей подъезд его дома, охранник доложил о посетителе.

Посетителем являлся бледный потрясенный зять. От одного его вида останавливалось сердце. Но сердце Суворина выдержало, чтобы принять новый удар. Шелковистый пушок в конверте заставил и его побледнеть и дико завращать глазами по примеру Игоря.

— Волосы Валерки, — выдохнул мэр, оседая в кресло.

Рядом на диване уже лежало охладевшее тело Шведова.

Три минуты понадобились Суворину, чтобы прийти в себя.

— Откуда?

— Конверт лежал в почтовом ящике, — глухо отозвался поверженный горем Шведов.

— Сейчас я вызову Сашу.

Александр Бородин, начальник городского УВД, с самого начала трагической истории принимал деятельное участие в розыске пропавших людей. Деятельное и абсолютно безрезультатное.

— А толку-то? — убито пробубнил Игорь. — Что он нам скажет?

— Ну что, что, что?! — метался Суворин вокруг дивана, на котором валялся обессиленный зять, и щелкал кнопками телефона. — Что-нибудь ведь скажет!

— Нет. Все как и прежде.

— Но почему?

— А что изменилось? Конверт подбросили. А до этого был телефонный звонок. И все. Лучше бы я, идиот, вам этот конверт и не показывал. Сберег бы хоть немного здоровья.

— Ну как бы ты мне его не показал, Игорь?!

— Так. Спрятал бы, и все.

— Нет, ну так ведь нельзя. Я тоже заинтересованная сторона в этом конфликте с непонятно кем.

— Да, Валерий Александрович. Честно, один я бы давно уже не выдержал. Повесился бы, наверное. Если бы оказался под этим жутким прессом один, без вас.

— Но что же Саша не отвечает? У него все время занято.

— Да бросьте вы этот телефон. Бесполезно. Ничего утешительного Бородин нам сказать не сможет. Ну, волосы прислали. Опять же ничего конкретного из этого не вытекает. Ни требований, ни новогодних пожеланий…

— Чего-то ведь они хотят от нас, а? Если конверт подкинули с Валеркиными кудряшками…

— А если над нами просто глумятся?

— ?

— Просто издеваются, Валерий Александрович. Душу вынимают. А я вчера в больнице был. Парни, которые разбились на Олесином джипе, так и валяются, пристегнутые к аппаратам жизнеобеспечения.

— Знаю, звонил. Слушай, Игорь, а почему конверт подбросили тебе, а не мне?

— А почему должны были вам?

— Ты ведь говоришь, что похищение Олеси — способ вычеркнуть меня из конкурентной борьбы за пост мэра. А вдруг выборы вообще не имеют к этому никакого отношения? Ты кому-то неугоден, кому-то насолил, с тобой разбираются, хотят прижать к ногтю, а мы думаем, что все дело в выборах.

— Подобное я от вас уже слышал. А если наоборот? Ваши конкуренты маскируются под моих бизнес-врагов? Якобы я кому-то перешел дорогу. А результат один: у меня инфаркт, но и у вас ведь тоже. Сердце-то не прыгает?

— Еще как!

— Вот этого они и добиваются.

— И все равно я вызову Бородина, — упрямо сказал Суворин. Он в двадцатый раз нажал кнопку автоматического набора.

— Да, конечно! — согласился Игорь. — Только лучше давайте сами поедем к нему. Если его номер все время занят.

— Я только мигом побреюсь.

— Подожду вас внизу…

Подтянутый, стремительный Суворин быстро вышел из подъезда. С трудом, но преодолев страх и боль, испытанные при самом первом известии об исчезновении Олеси и Валерки, он сумел взять себя в руки и сейчас выглядел привычно респектабельно. О том, что в данный момент он пребывает в состоянии катастрофического стресса, можно было только догадываться по скорбным морщинкам у рта и потемневшему взгляду.

Но в машине Игоря мэр сразу же протянул руку к аптечке:

— Есть валидол?

— Вы в порядке? — заволновался зять.

— Езжай, езжай, — успокоил Суворин. Он удобно пристроил под языком таблетку и откинулся на сиденье.

Игорь подумал и тоже быстро нырнул в аптечку за сердечной пилюлей.

— Игорь Палыч, что-то вы сегодня поздно! — удивилась преданная секретарша Элла Михайловна. Так как секретарш ее квалификации и уровня во всей стране насчитывалось не более пяти штук, она могла иногда позволить себе подобное замечание в отношении босса. — Доброе утро!

— Совсем не доброе. В управление заезжал… — хмуро объяснил Шведов. Внутренних дел.

— Что-то произошло? — заволновалась Элла Михайловна. — В смысле, в дополнение к тому, что уже произошло раньше? Дело сдвинулось с мертвой точки?

— У-у, — отрицательно мотнул головой Шведов. Элла Михайловна спустя минуту заглянула в кабинет Шведова. Тот сидел за своим столом, опустив голову на переплетенные руки. Поза светилась отчаянием.

— Игорь Палыч, — осторожно позвала секретарша, — из детского дома звонили.

Строительная компания «Триумвират» курировала шлимовский детский дом номер пятнадцать. Игорь не знал еще, какой отвратительный инцидент произошел там вчера, в пятницу, связанный причем с именем Шведова.

Утром директору детского дома позвонили: «Встречайте машину с подарками от шефов!» Радостная новость разлетелась по спальням и игровым комнатам — Игорь Шведов хотя и не заглядывал к подопечным самолично ввиду дикой занятости, но всегда присылал щедрые презенты. Грузовик подъехал через час, водитель с помощью возбужденных воспитателей быстро освободил чрево автомобиля. Дети прыгали от нетерпения, разглядывая большие красочные коробки, выставленные на ковер в танцевальном зале. Прошлый раз все обитатели детского дома заработали младенческий диатез, объедаясь шоколадом, конфетами и марокканскими апельсинами. Кроме того, каждому достался письменный набор с карандашами, фломастерами, альбомами и что-то из одежды.

Картонные коробки вскрывала исполинским ножом повариха Надя. Малыши и подростки нетерпеливо толпились рядом и заглядывали ей под локоть. В первой коробке оказались двухкилограммовые пакеты с суповым концентратом американского производства. С этим продуктом детдомовцы уже были знакомы получали как-то раз, но не от Шведова, а по линии гуманитарной помощи (усилиями старшеклассников переведя текст с английского на русский, выяснили, что концентрат используется для приготовления «куриного» супа в бесплатных американских столовых — это во-первых, а во-вторых — «в некоторых исключительных случаях пищевая добавка, использованная в данном продукте, вызывала канцерогенные процессы у животных». Честные американцы!).

— А суп-то просроченный! — заметил кто-то. И точно, срок годности концентрата истек в давно забытом девяносто пятом году.

Счастливое волнение постепенно угасло, радостный гам сменился настороженным молчанием. На свет показалось непонятное месиво спрессованные в один ком джинсы, платья, рубашки, трусы. Все было мятым, старым, рваным и обдавало резким химическим запахом. Сквозь настороженное молчание начали пробиваться первые ростки обиды.

В следующей коробке плотно теснились пачки манной крупы. Повариха Надя отпрянула — облако мелких чернокрылых насекомых, обожравшихся дармовой манки, воспарило к потолку зала, едва она взрезала скотч.

Последняя надежда — яркие разноцветные кульки. Они сразу разошлись по рукам. И через секунду раздался первый всхлип. Пятилетняя, стриженная «под ноль» Вера держала на весу руки, измазанные гнилым мандарином, и не знала, обо что их вытереть. Яблоки с мокрыми коричневыми пятнами, обломки печенья, окаменевшие баранки, апельсины в бело-зеленом налете плесени — танцевальный зал наполнился обиженным плачем, воплями и рыданиями. Старшие дети брезгливо морщились и переглядывались, малыши полностью отдались своему безграничному горю. В довершение всего из коробок были извлечены листовки с фотографией улыбающегося Игоря Шведова — претендента на пост мэра…

Эту милую зарисовку изобразила несчастному претенденту директор детского дома. Еще она сказала, что не успели они оправиться от удара, как на пороге детдома возникла некая улыбчивая и потная от жары журналисточка с диктофоном в зубах и твердым намерением настрочить статейку о доблестном поступке Шведова, молодец, строитель, окружает обездоленных детишек трогательной заботой. Директор, женщина неглупая, не стала рассказывать представительнице прессы, как страшно их обидели…

Игорь в ярости швырнул трубку телефона. Конечно, сами воспитатели понимали, что Шведова жестоко подставили, но детям было до лампочки, кто кого подставил, их не касалась конкурентная предвыборная борьба, они привычно ждали от Игоря подарков.

— Какой кошмар! — возмутилась Элла Михайловна. Игорь кратко пересказал ей телефонное выступление директрисы. — Надо исправлять положение. Дети не виноваты, что Анвар Хайбуллин такой моральный урод.

— Вы тоже думаете, это его проделки?

— А как же!

— Он успел получить те двадцать тысяч рублей, о которых мечтал?

— Нет еще.

— Почему?

— То названивал каждый день, а теперь исчез. Деньги приготовлены в бухгалтерии, но я не смогла до него дозвониться.

— Все. Не отдавайте. Обойдется. Я сам его найду и превращу в лангет.

— Вряд ли вам это удастся, Игорь Палыч. Я слышала, Анвар Хайбуллин теперь подвизается у полковника Кукишева.

— Да? Интересно. К полковнику, значит, прибился, подлец. Они нашли друг друга. И как я сразу не понял, что за дерьмо этот Хайбуллин.

— И он наверняка формировал посылки для детдома не на собственные деньги.

— Кукиш финансировал, ясно.

— А превратить в лангет полковника и вовсе нереально, Игорь Палыч. У него же целая армия молодых придурков.

— Ладно, оставим. Тем более мне сейчас не до этого. Олесю бы вернуть. Придумайте что-нибудь для детского дома, хорошо? Используйте приготовленные для Хайбуллина двадцать тысяч. И сегодня же, договорились? И объясните как-нибудь, что я не виноват. Так не хочется выглядеть скотиной в глазах детей, Элла Михайловна.

— Я все сделаю, Игорь Палыч. Не переживайте.

— Я знаю, что могу вам полностью доверять.

Элла Михайловна отправилась в приемную — думать, как плодотворнее истратить хайбуллинские тысячи для умиротворения обиженных малюток. Оставшись в одиночестве, Игорь дал волю чувствам. Схватил со стола подставку для авторучек и с размаху швырнул ее на пол. Учиненный погром, треск, грохот вновь привлекли в кабинет обеспокоенную Эллу Михайловну.

— С вами все в порядке?

— И зачем я влез в это болото?! — с горечью спросил у секретарши Игорь. — Зачем мне это нужно? Зачем поперся в эти дебри, Сусанин, блин!

Элла Михайловна сочувственно вздохнула и удалилась. На языке вертелась торжествующая фраза «Я же вам говорила!», но секретарша деликатно промолчала.

Глава 37

Передача «Час мэра», назначенная на понедельник, так беспокоила Нику Сереброву, что она уже в субботу погрузилась в нервозность и суетливость, ей совсем не свойственные. Обычно передачи с Сувориным проходили без сучка и задоринки, прибавляя Нике шарма, а Валерию Александровичу — любви горожан. Он четко отвечал на многочисленные хозяйственные вопросы, демонстрировал отличную память на цифры и адреса, оживлял беседу щедрыми комплиментами Нике и посылал в ее сторону выразительные взгляды. За этими комплиментами и взглядами абсолютно ничего не таилось, но зрители приободрялись, начинали фантазировать, искать клубничку там, где ее не было, и рейтинг «Часа» неуклонно рос. Суворин и Ника интуитивно овладели и теперь с детской непосредственностью пользовались «эффектом слияния», как это делают эстрадные звезды: тандем Мурат Насыров — Алена Апина, например, способен собрать гораздо большую аудиторию, чем каждый из певцов в отдельности. Некоторый отсвет фривольности, излучаемый Сувориным и обольстительной Никой, превращал «Час мэра» для простых зрителей — особенно зрительниц — в увлекательный сериал.

Но в понедельник Валерию Александровичу будет не до комплиментов и не до своего привычного возгласа «ого-го!». Спасибо, если вообще вспомнит, зачем они собрались в студии, встревоженно думала Ника, в третий раз набирая домашний номер Оли Щеткиной.

— Оленька, это опять я, — с просительными интонациями сказала Ника. Извини, я забыла тебя спросить, ты забрала из мэрии выборку по результатам прошлой передачи? Чтобы отчитаться?

— Ну конечно, Ника Львовна! — недовольно отозвалась ассистентка. Беспокойная начальница ее уже затромбила. — Что вы так переживаете?

— Боюсь за Суворина. Как он себя поведет? Вдруг неадекватно? У него сейчас такой трудный период.

— Справится, Ника Львовна, перестаньте дрожать. Что вы как девочка!

Сесть под пристальное око видеокамеры и провести передачу казалось Ольге таким же элементарным делом, как почистить зубы. Она, несомненно, спокойно выдержала бы прямой эфир, поболтала бы с Сувориным часок без всякой подготовки и без написанного текста — как это и делают многие современные ведущие, пусть немного дремучие и косноязычные, но зато такие веселые, игривые, непринужденные.

— Ах, Оля, я тебе не сказала…

— Что еще? — устало спросила Оля.

— Иван Степанович, тот, который Елесенко, вымучил у меня твой домашний адрес.

— Как?! — поразилась Ольга.

— Ты уж прости, но я не смогла противостоять такому буйному напору. Он сошел немного с ума. Твой разрез на юбке и твои пышные волосы его потрясли, очевидно.

— И что мне теперь делать, Ника Львовна?

— Ну, не с пулеметом же он к тебе придет, если вздумает. С цветами, я полагаю. Просто знай, что он в курсе, где ты живешь.

— Обрадовали вы меня, Ника Львовна, ничего не скажешь! На мою голову только этого старого козла и не хватало.

— Прости, золотце, так получилось!

— Сказал Герасим Муму, — вздохнула Оля. — Ладно, справлюсь. Опыт есть. Я могу вернуться в ванну, Ника Львовна?

— Я вытащила тебя из ванны?

— Да. И с моих пышных, а в данный момент мокрых волос капает на пол.

— Беги, беги! Извини, Оля!

— Ничего страшного, Ника Львовна.

Ника забралась с ногами в кресло. Усилием воли заставила себя отвлечься от неприятных мыслей о передаче и потенциально опасном состоянии главного участника — мэра Суворина. И сразу в голове зазвучали слова, разговор последней встречи с ее возлюбленным. Они встретились, как всегда, конспиративно, опасаясь разоблачения.

— Я так тебя люблю.

— Тогда разводись. Будем вместе и днем, и ночью.

— Днем я работаю.

Ника промолчала. Мужчины умело игнорируют главное, цепляясь к малозначительным частностям: в предложении Ники основную нагрузку нес глагол «разводись», а не обстоятельство «днем и ночью». Она прекрасно знала, что днем он работает.

— Когда-нибудь я разведусь, — пообещал он наконец.

Когда-нибудь! Когда ей стукнет пятьдесят? До круглой даты осталось всего девять лет. По темпам развития их взаимоотношений он как раз и созреет к ее торжественному юбилею.

В очередной раз Нике не удалось исторгнуть из него конкретных обещаний, хотя страсть переполняла ее возлюбленного, он сжимал ее в объятиях крепко, почти яростно, и не хотел отрываться от ее губ.

Ника в нерешительности посмотрела на телефон. Как хочется поговорить! Медленно она набрала номер.

— Алло! Самарский у телефона, — тут же ответил Николай.

— Привет, — улыбнулась Ника. — Как дела?

— Ничего хорошего. Мои шансы победить на выборах медленно, но настойчиво тают.

— Только это тебя и волнует?

— Угу.

— Жена дома?

— Нет, — неожиданно признался Коля.

— Как? — удивилась Ника.

— Так. Отправил Алку с ребенком в путешествие. Пусть отдохнут от меня.

— Когда?

— Еще во вторник.

— Когда мы записывали «круглый стол»?

— Да.

— И ты ничего мне не сказал? — с обидой спросила Ника.

— Не сказал, — признался Самарский. — Но ты ведь меня простишь?..

О своей исключительной привлекательности для представителей сильного пола Оля Щеткина узнала еще в младенчестве. Ни от кого так настойчиво не требовал безупречного выполнения гимнастического этюда на бревне учитель физкультуры в школе, как от Олечки. Преподаватели-мужчины московского института, где Оля заочно училась на звукорежиссера, превратили три года учебы в пытку: ни один зачет или экзамен у нее не хотели принимать прежде, чем она не ознакомится с интерьером дачи экзаменатора. Теперь на ее голову свалился еще и господин Елесенко с его широкоизвестной любвеобильностью.

Спасибо, Ника Львовна предупредила подчиненную о страсти, внезапно овладевшей Иваном Степановичем. Конечно, адрес она рассекретила совсем зря, не стоило этого делать. Но хоть призналась. А то Ольга совсем бы растерялась, увидев в дверном глазке радостную физиономию Елесенко в зарослях красных роз.

— Добрый день, Оленька! — звучно провозгласил Иван Степанович, с трудом умещаясь в пространстве под косяком. Он влюбленно оглядел ее крошечный халатик без пуговиц и остался чрезвычайно доволен. — Удивлена?

— Не без того, — холодно ответила Ольга. Она не спешила притронуться к громадному букету роз, который ей настойчиво пытался всучить Иван Степанович. — Зачем пожаловали?

— Я тоже удивлен. Каким образом тебе удалось так долго скрываться в недрах телецентра? Почему я раньше тебя не видел? Я ведь днюю и ночую сейчас на телевидении.

— Мы заметили, — хмуро отозвалась Ольга. После ванны она успела надеть один только халат и сейчас чувствовала себя неловко. — Где вы взяли мой адрес?

— Ника подсказала.

— А зачем?

— Я хочу пригласить тебя на обед. Знаю одно уединенное и живописное местечко в лесу за городом. Давай устроим пикничок.

— Вот здорово! — язвительно воскликнула Оля. — Как вы вообще себе это представляете? Вы, известный человек в городе, отец семейства, конкурент мэра, ярый коммунист, в самый разгар избирательной кампании отправитесь веселиться за город в обществе девицы, чей возраст в два с половиной раза меньше вашего. Как расценят такой поступок партийные товарищи и избиратели? Вас не беспокоит вопрос чистой репутации?

— Так мы же не будем останавливаться на каждом перекрестке и кричать о нашем чудесном романе, — убедительно успокоил Елесенко. Конспиративненько. Как революционеры. Владимир Ильич нас бы понял.

— О каком романе вы говорите? — возмутилась Оля. Наглость громогласного и широкоформатного коммуняки не знала пределов. — Я вам ничего не обещала.

Она подумала о том, как трудно ей будет избавиться от этого нового поклонника, престарелого, но очень влиятельного.

— Это подразумевается, котенок. Куда ты денешься?

Ах, правда, куда она денется? Кто сможет ее защитить от любвеобильного Елесенко? Родители? Их сейчас нет. Ника? Та никогда ни с кем не ссорится, не захочет перечить и большому чиновнику обладминистрации.

— Проваливайте, — решительно сказала Оля и подтолкнула Елесенко к двери. — Никаких пикничков. Никаких чудесных романов. Идите, вас ждет осиротевший электорат. Вот станете мэром, тогда я подумаю об уединенном местечке за городом.

— Стану, — без тени сомнения кивнул Елесенко. — Но я не мальчик, чтобы мне выдвигали условия.

— Вы совсем не мальчик, — согласилась Оленька. — Но не собираетесь же вы меня насиловать?

Перспектива, наверное, показалась Ивану Степановичу столь чарующей, что его взор слегка затуманился.

— Конечно нет, — со вздохом разочарования ответил он. — Но очень хочется. Так. Хорошо. — Елесенко посмотрел на часы. — Проболтал тут с тобой, когда могли бы уже давно быть на месте и предаваться милым забавам на траве.

В чем нельзя было отказать кандидату Елесенко, так это в честности и откровенности.

Оля ждала, всем своим видом давая понять — лучшее, что мог сейчас предпринять Иван Степанович, — мирно удалиться. И, несмотря на циклопические размеры и грубоватость, он чувствовал обертоны настроения. Понимал чаяния молодежи.

— И все-таки имей меня в виду, — попросил Елесенко, лаская взглядом строптивую пионерку. — Я очень удачный спонсор.

— Спасибо, не нуждаюсь, — отрезала Ольга. И открыла входную дверь.

Из окна кухни она наблюдала торжественное отбытие Ивана Степановича со двора. Он нацепил на нос черные очки, но все равно был исключительно узнаваем — колоритная внешность плюс пагубная привычка по поводу и без оного лезть на экран телевизора делали раскатистого коммуниста неподвластным маскировке. Владимир Ильич конспирировался лучше. К тому же у Ленина не было такого шикарного пятисотого «мерса» антрацитового оттенка.

Глава 38

Штатный кардиолог долго и напряженно уговаривал Суворина полноценно расслабиться. Препирательства с врачами еще больше приблизили Валерия Александровича к фатальной черте. Но глава Шлимовска все же не дал уложить себя в больницу, только согласился провести дома остатки уик-энда. Он надеялся на свое радиоактивное уральское здоровье, которое раньше никогда не подводило, и понимал, что сейчас он не может болеть. Надо найти Олесю и надо отстоять свои права на пост мэра.

Отвратительный запах лекарств витал в квартире. Суворин пребывал в непривычном состоянии бездействия. Игорь Шведов по телефону порадовал последними известиями — рассказал об инциденте с подарками. Зять уже готов был мчаться в избирком и трубить на весь город о своем отказе участвовать в выборах — спасибо, натерпелся. Жену и ребенка украли, в глазах детей и работников подшефного детдома выставили каким-то чудовищем. Несколько ударов охладили его пыл, желание сражаться с конкурентами угасло. «Я об одном мечтаю, Валерий Александрович, — сказал он тестю, жалобно и расстроенно, — восстановить статус-кво. Пусть все вернется в прежнее состояние. Олеська будет сидеть дома с ребенком, я — ругаться с прорабами и месить бетон, а политика пусть останется за бортом. Не нужна она мне».

— Не торопись, Игорь, — посоветовал тесть. — Как говорят? До миллиона долларов — экономика, после одного миллиона — политика. Экономические рамки тебе уже тесны. Пора выходить в чистое поле. Вдруг все закончится для тебя гораздо счастливее, чем ты можешь представить?

Суворин часто оказывался прав, но сейчас, и не подозревая, бил в самое яблочко.

— Вам ничего не надо привезти? А? — вздохнул Шведов. — А то я привезу.

— Если только Олесю и Валерку, — горько промолвил Суворин и положил правую ладонь на сердце. Сердце постанывало, возилось в груди и причиняло неудобства.

После телефонного звонка Игоря не прошло и пяти минут, а к мэру нагрянул нежданный посетитель. Дима Павлов, поклонник, отвергнутый Олесей, но не утративший оптимистического взгляда на вопрос, свирепо атаковал подъезд дома, и охрана его пропустила.

С Димой были связаны воспоминания о том периоде, когда Олеся пребывала в чудесном тинейджеровском возрасте, ходила в школу и после школы возвращалась домой к папе, а не в свою квартиру, то есть еще не была заграбастана в плен цепким Шведовым. Была маленькой девочкой, капелькой, зайчонком, ягодкой, а не женщиной, женой, мамой. Поэтому при виде Димы Суворин испытал однозначно приятные чувства.

— Валерий Александрович, что случилось? Ползут какие-то слухи, наподобие немецких диверсантов. Где Олеся?

Значит, несмотря на принятые меры, весть об исчезновении суворинской дочки продолжала распространяться по городу.

— Пропала.

Сердце извернулось, встало как-то боком, неловко, неприятно.

— Вас шантажируют? — предположил Дима.

— Да, что-то вроде того, — измученно выдавил Суворин. — Но, Дима, я не буду обсуждать с тобой эту тему. Никаких разговоров и подробностей, прости уж.

— Я понимаю, — покладисто согласился Олесин поклонник. — В интересах следствия. Конечно. Только знайте, я очень беспокоюсь. Я все так и продолжаю ее любить.

— Да? Не теряешь надежды? — улыбнулся Суворин, и его улыбка была похожа на неясный и слабый луч осеннего солнца.

— Не теряю, — энергично дернул плечом Дима. — Когда-нибудь Олеське надоест ее строитель, и она вспомнит, как счастливы мы были в обществе друг друга.

— Если к тому времени твоя настойчивость и упорное желание завладеть Олесей не превратят ее доброе к тебе отношение в сдержанную ненависть.

— Почему?! — изумился Дмитрий.

— А ты не знаешь? У Пушкина читал, в школе, на- верное, проходили: «Чем меньше женщину мы любим…»

— Я не могу любить Олесю меньше, — сказал упрямец Дима, — и потом, разве женщины не ценят преданность, надежность и постоянство? Я такой постоянный! Стальная константа.

— А она жаловалась. Ты игнорируешь факт ее замужества, ведешь себя так, словно Олеся все еще свободная девчонка. Парочку разбирательств с ревнивым супругом ты уже спровоцировал.

— Какой он! — с отвращением сказал Дима. — Раз такой ревнивый, попытался бы набить мне морду. Зачем цепляться к Олесе?

— Имеет право. Муж.

— Что она в нем нашла, вот скажите, Валерий Александрович, не понимаю.

Суворину было приятно разговаривать о дочке, создавая иллюзию, что ничего не случилось. Словно Олеся сейчас находилась у себя дома или пошла в магазин, а он, отец, муштрует настырного преследователя.

— Игорь хороший парень.

— А я ведь тоже хороший. Почему она выбрала его? Дима сидел напротив мэра, крупный, плечистый, чем-то похожий на теленка — упрямого и твердолобого, и задавал такие детские вопросы. Если бы Олеся четыре года назад выбрала его, а не Шведова, то Суворин и Диму с радостью принял бы в качестве зятя, со всеми вытекающими последствиями, какая ему разница — лишь бы дочка была счастлива в браке. Но в активе Игоря были уже четыре года мирного сосуществования с Олесей плюс произведенное на свет очаровательное создание — Валерка. А Дима так и остался в звании брошенного возлюбленного.

— Лучше ты расскажи, как живешь, какие у тебя изменения в жизни?

— Вот, в Америку приглашают, — без энтузиазма ответил Дмитрий. — Вы знаете, я работаю программистом в «Шлимовском» и на полставки преподаю в универе…

Суворин подбадривающе кивнул.

— …И когда в университет приезжали американцы, один тип заинтересовался моими разработками по… ну, не важно. Такое заковыристое название. Оказалось, этот мужик работает в крупной компьютерной компании, доложил начальству о шлимовском открытии, обо мне, значит, и на днях я получил приглашение. Контракт на год. Зарплата сначала средняя, по их меркам, потом, смотря по эффективности моего труда, будет больше. Готовы предоставить двухэтажный особняк для семьи. А семьи-то у меня и нет.

— И что же? Не поедешь?

— И целый год не увижу Олесю?! — воскликнул Дима. — Нет! Я так не смогу.

— Глупый ты, — вздохнул Валерий Александрович. — Тебе карьеру надо делать, а у тебя все дурь в голове. Много на свете прекрасных девочек и кроме Олеси.

Мужчины не успели развить тему, так как новый визитер постучал в дверь. Смерть от одиночества явно не грозила Суворину.

Это была Маша Майская.

— Хэлло, мальчуганы! — сказала Маша, появляясь в комнате. — Не приглашаете, Валерий Александрович, а я сама пришла, — добавила она. Тон предполагал, что а) Суворин безмерно счастлив ее видеть, б) Маша знакома с мэром Шлимовска по крайней мере пятнадцать лет.

Потрясенный Дима, который ходил в прихожую открывать дверь, вернулся следом за Марией. Он во все глаза пялился на загорелую блондинку, появившуюся словно иллюстрация к последней фразе Суворина о «прекрасных девочках».

И Маша, надо отметить, пристальнее рассматривала фактурного юношу в гостиной мэра, чем самого хозяина квартиры. Уверенно она добралась до кресла, плюхнулась в него. Закинула ногу на ногу и достала из сумки блокнот, ручку, диктофон. В радиусе пяти метров от Маши распространялось напряженное биополе, оно, как зонтом, накрыло мужчин, заставив Суворина ощутить некоторый прилив жизненных сил. Здоровый и молодой Дима и вовсе забился в радостной лихорадке.

— Как насчет интервью? — деловито осведомилась Маша и уставилась на главу города наглым зеленым взором.

— Маша, понимаете, я сегодня не расположен к…

— Нет! — перебила мэра журналистка. — Нет, нет, нет, нет и еще раз нет! Валерий Александрович, я уже знаю о вас столько всего хорошего, что вы просто не имеете права так жестоко со мной поступать!

— Да я…

— Отказом вы меня убьете. Вникните, пожалуйста, в суть вопроса. Я в командировке. При исполнении. И если завтра я по факсу не отправлю статью в Москву, вы даже и не представляете, что сделает со мной кровожадный редактор газеты.

— Маша, я…

— Да мне просто и в столицу нельзя будет вернуться! Вы не знаете, каков мой редактор! В гневе он страшен! Он распнет меня, голую, на двери кабинета в качестве мишени и будет упражняться в искусстве метания дротиков. Вы этого хотите?

Слышал бы бедный Аркаша Гилерман, что говорит о нем лживая красотка Мария Майская! А Суворин и Дима, очевидно, тут же представили, как будет смотреться голая Маша на двери кабинета. Если бы кардиолог Валерия Александровича знал, отпуская мэра домой, какой дьявольский раздражитель ждет его там, то он прибинтовал бы Суворина к электрокардиографу и никуда не отпустил.

— Поэтому жду с нетерпением вашего рассказа о свершениях и подвигах. О стабильных выплатах учителям. О сокращении аппарата управления. О бесплатном проезде на общественном транспорте. О строительстве дорог. О детских пособиях. И о всей остальной фантастике.

— Маша, я сегодня…

— Сердечко пошаливает? Мне сказали. Ничего, копыта не отбросите. В вашем-то юном возрасте.

— Да нет, я хотел…

— Но самый главный вопрос — об Олесе. Какие новости?

Суворин молниеносно подобрался, в его взгляде проскользнуло выражение крайнего неудовольствия.

— Вы и об этом знаете?

— Да, — призналась Маша. — И искренне вам сочувствую…

Когда через два часа журналистка покинула апартаменты мэра, на улице ее ждал высокий, немного квадратный и темноглазый Дима. Она и не мечтала, что случайно встреченный в суворинской гостиной сексапильный мальчик дождется ее освобождения, и откровенно выразила свою радость.

— Взяли интервью? — почтительно спросил Дима. Он смотрел на Машу сверху вниз. Учитывая, что в дополнение к шикарному росту провинциал обладал выразительным, симпатичным лицом, а ежедневные упражнения с гирями и гантелями приближали его характеристики к шварценеггеровским параметрам, ясно, почему Маша, любительница мужчин, тут же ухватила юношу под ручку и бросила на него свой самый чувственный и обворожительный взгляд. Будь Дима фруктом, яблоком например, в застойные времена его непременно отправили бы на Выставку достижений народного хозяйства — таким отборным, выдающимся продуктом природы он являлся. Несокрушимое здоровье сквозило из всех щелей. Даже годы, проведенные перед компьютерным монитором, не испортили Димино зрение и не искривили его позвоночник. Как же Маша могла пропустить сей фантастический экземпляр? Она страстно и беспощадно обрушилась на парня всей силой своего обаяния.

Но Дима держал Машину руку на своем локте как-то скованно и напряженно. Особого энтузиазма он не излучал. Он только надеялся выведать у столичной журналистки какие-нибудь известия об Олесе — вдруг Суворин оказался с Машей более откровенен, чем с ним?

— Что он вам сказал?

— Неужели мы будем на «вы», мой ангел? — удивилась Маша. — Брось. Куда пойдем?

Дима вообще-то никуда не планировал идти с этой провокационной девушкой. Он только хотел выяснить у нее…

— Посидим вон там, возле магазина? — Маша, миниатюрная на фоне своего спутника (а обычно — не такая уж и маленькая), увлекла Диму в сторону синих зонтов. Летний город был переполнен такими импровизированными уличными «кафе» — пластмассовые столики и стулья стояли на асфальте. — Ну и жара!

Маша удобно устроилась за столом, посмотрела направо, посмотрела налево, наткнулась, конечно, на несколько воспаленных мужских взглядов.

— Наверное, я возьму чего-нибудь холодного? — спросил разрешения Дима.

— Пива купи, беби.

В стеклянном магазинчике Дима купил три бутылки «Балтики».

— Так что вам сказал Валерий Александрович? — добрался он наконец до главной своей цели.

— Ой, чего он мне только не говорил! — булькнула пивом Маша.

— Я имею в виду — про Олесю, — пояснил Дмитрий.

— А… Ничего не сказал. Тема закрыта. Ты с ней спишь? С Олесей?

Реакция на заданный вопрос была потрясающей. Наверное, если бы Диме сказали, что он выиграл в лотерею живого крокодила, и то он воспринял бы сообщение не так близко к сердцу.

— Я?!! — вскричал Дима.

— Ну не я же. Я предельно гетеросексульна. И вообще не знакома с очаровательной малышкой, которую ищут, сбиваясь с ног, и никак не могут найти.

— И еще ребенка, — напомнил Дима.

— Что?

— Ребенка тоже не могут найти. Они вдвоем исчезли.

— А… Ну да. А я уж подумала, что ты официальный Олесин любовник. Раз так запросто сидишь в квартире у ее обеспокоенного родителя.

— Нет, — уныло опустил голову Дима.

— Но перспектива манящая, правда?

— Правда.

— Конечно, дочка мэра — это механизм с секретом. Конфета с начинкой. Вроде берешь в жены элементарную девочку, а потом на тебя сваливается такое количество земных благ.

— Зачем так меркантильно? — удивился Дима. — Когда мы были вместе и пока она не встретила своего проклятого Шведова, Валерий Александрович еще не был мэром города. Конечно, он и тогда являлся крупной шишкой, но мне-то какое дело? В материальном плане для жизни у меня есть все. Для полного счастья не хватает только Олеси.

— Она, наверное, обалденная девчонка.

— Конечно! — горячо подтвердил Дима. Его глаза сверкнули. Речь шла о предмете, волнующем его сердце последние восемь лет. Он даже оторвался от своего пива.

— Красивая?

— Очень.

— Нежная? Добрая? Мягкая?

— Да!

— А глаза у нее, случайно, не голубые? — издевалась Маша.

— Голубые.

— И умеет играть на пианино. — Да.

— И еще знает английский язык.

— Знает.

— Все понятно. Налицо катастрофическое отсутствие индивидуальности. Мало того что красивая, так еще и добрая, и голубоглазая, и образованная. Ну как такую не полюбить? Вот если б ты сказал, что Олеся носит ковбойские сапоги и шпоры-звездочки, нюхает табак, не знакома со словами «куртуазный» и «ратификация», обожает тараканьи бега и ругается матом — вот тогда бы я восхитилась твоим выбором. Но все равно я мечтаю познакомиться с девушкой, которая заставляет мужчину в тридцатиградусный зной забыть о бутылке ледяного пива.

Дима немного помолчал. Ему плевать было, что восхищает, а что не восхищает Машу. Он предпочитал Олесю в естественном ее виде.

— Значит, ты отставной любовник? — безжалостно сформулировала Маша. И тебе ничего не светит?

Дима слегка, но различимо для внешнего наблюдения поежился. Более деликатный собеседник понял бы, что вести диалог в подобном разнузданном ключе — бестактно. Но Маша была натурой цельной и последовательной: сказав гадость или совершив подлость, она не спешила извиняться и бурно раскаиваться.

— Да, отставной любовник, — кисло признался Дима. Он хотел встать и уйти, но не знал, как распрощаться с назойливой, пусть даже и очень симпатичной девицей. В отличие от Маши, ему не были свойственны наглость и хамство.

— Ну а в тот период, когда ты был в фаворе, вы с Олесей, конечно, познали всю прелесть «мэйк лав»? — продолжала допытываться красотка. Она отодвинула от себя пустую коричневую бутылку с золотисто-фиолетовой этикеткой. Покупая пиво, Дима наивно рассчитывал, что две бутылки выпьет он, мужчина, и одну — девушка (Олеся, к примеру, совсем не любила пиво). Вышло в точности наоборот.

— Почему ты зациклилась на этом вопросе? Какая разница, спал ли я когда-то с Олесей или нет?

— Интересно же! — искренне объяснила Маша.

— И немного улавливая магистральное направление твоих мыслей, могу предположить, что на ответ «да, спал» последует очередной вопрос — «как, каким образом, в каком интерьере и в какой позе». Я прав?

— А что в этом такого? Словесное видео. Тебе приятно вспомнить, мне занятно послушать. Я тоже, если хочешь, могу рассказать, как я вчера бойко оседлала одного американского жеребчика и…

— Не хочу, — перебил Дима. — У меня, в отличие от тебя, кровяное давление при слове «секс» повышается не на сто единиц, а на десять.

Наконец-то юноша решился добавить едкости в свой тон. Правильно! Именно так и надо было разговаривать с бессовестной, праздно-любопытной девчонкой.

Но Маша, конечно, на одиночный выстрел отвечала шквальным огнем.

— Однако это симптом, мой милый, — без промедления поставила она диагноз. — Рановато для твоего возраста, голубчик. Ты при слове «секс» должен вставать на дыбы и рвать в клочья изоляционное покрытие на партнерше. Так, глядишь, к тридцати годкам совсем скапустишься.

— Не твое дело! — рявкнул Дима. Он в конце концов рассердился.

Маша подарила возмущенному парню свою самую нежную улыбку. Она ведь собиралась оперативно задружиться с темноглазым мальчуганом, напроситься в гости и там, в приятном уединении, превратить Лео Хантера в единорога. Приделать ему на лоб такой выгнутый, увесистый рогалик. А что получилось в итоге? Рассерженный Дима не то что в гости приглашать, и смотреть не хотел на Машу. На Машу! На которую мужчины всегда взирали пронзительно и откровенно.

— Обиделся? Да ну, пупсик, перестань! Простая игра слов.

— Я не пупсик.

— Ты не пупсик. Ты шмупсик-дрюпсик. А чем вообще занимаешься по жизни? Кроме охоты за высокопоставленными девицами?

— Программирую.

— Количество сперматозоидов?

— О Боже! — Дима подскочил с места. — Все, до свидания, я пошел, мне некогда. Спасибо за приятную беседу!

— Нет!!! — завопила Маша и тоже вскочила. Пластмассовое кресло при этом с грохотом упало на асфальт, пивная бутылка скатилась со столика и только чудом не разбилась. Все головы под синими зонтами повернулись в сторону Маши — о, яркий миг удачи! Как она любила подобные моменты! К тому же Машина юбочка после получаса, проведенного в тесных рамках пластмассового кресла, как-то уменьшилась в размерах, скукожилась и теперь совсем уехала куда-то вверх. Безупречные ноги сияли гладкой загорелой кожей, и ни один мужчина с территории, прилегающей к стеклянному магазинчику, не сказал бы сейчас, что излишняя обнаженность — асексуальна.

Маша схватила Диму за руку.

— Постой! Ты куда? Домой? Можно мне от тебя позвонить?

Но общество настырной Маши, видно, окончательно опротивело программисту. Он вырвал руку и двинулся прочь.

— Нервный, — подытожила Мария. — Эх, не повезло! Обожаю программистов. А как хорош! Эта крепкая шея, подпирающая голову словно парфенонская колонна, сводит меня с ума!

Что только не сводило Машу с ума! Справедливости ради надо заметить, что, кроме программистов, она обожала также летчиков, предпринимателей, военных, бульдозеристов, учителей физкультуры, экономистов, художников, метеорологов, коммивояжеров, автослесарей, терапевтов, геодезистов и стеклодувов. Не пылала страстью только к редактору газеты «М-Репортер». Почему-то. Но этот пробел вполне можно было заполнить.

Глава 39

Пока озабоченная поиском удовольствий корреспондентка прохлаждалась, Лео Хантер трудился в поте лица. Он, конечно, срывал свою виноградную гроздь наслаждений в виде той же Маши, но и мониторингу шлимовской прессы отдавался с диким энтузиазмом.

С Машей он говорил по-английски, не в силах терпеть замечаний по поводу его плохого произношения и проблем согласования. Но со всеми остальными гражданами объяснялся на бойком русском и за каких-то пять дней значительно пополнил свой лексикон, обогатив его выражениями «реструктуризация долгов» и «едрена мать». Лео, оперируя картой города, уже свободно ориентировался в главных проспектах Шлимовска.

— Я иду на митинг, — сказал он Маше. — А ты? Пойдешь?

— Что за митинг? — спросила Мария. Она стащила с себя одежду прямо в прихожей, сбросила туфли и прошлепала босыми ногами в ванную. — О, ну и пекло на улице! А-а-а-а!!!

Лео бросился следом, испугавшись пронзительного крика. В ванной его ждала раритетная картинка — бескомпромиссно голая Маша стояла под холодным душем и визжала от ужаса и восторга. Струи ледяной воды разбивались о ее плечи фонтанчиками брызг.

Лео быстро вышел, притворив за собой дверь. Он подумал, что еще немного, и поход на митинг будет сорван.

— Что за митинг? — повторила Маша. Она появилась из ванной в махровом желтом полотенце, и только это и спасло ее от изнасилования.

— Полковник Кукишев собирает единомышленников. Хочу проследить, как отреагируют на подобную акцию городские средства массовой информации. Ты пойдешь со мной?

— Ну непременно! Только губы накрашу.

Маша быстро затянула мокрые белые волосы в плотный узел на затылке (когда она подняла руки, желтое полотенце свалилось к ее ногам).

— И оденешься, да? — с непонятной разочарованно-просительной интонацией сказал Лео. Он и хотел видеть Машу такой вот, неодетой, и понимал, что это вредит делу.

Теперь девушка облачилась в короткий топ и длинную юбку с множеством разрезов.

— Я готова, — сообщила Маша. Она проверила батарейки в диктофоне, повесила на плечо сумку и, улыбаясь, кивнула Лео: — Пойдем!

Митинг должен был состояться в городском парке. Сосновый парк простирался в юго-западной части Шлимовска, узким клином подбирался к центральным улицам и заканчивался неподалеку от здания мэрии. Здесь-то и тусовались приверженцы воинственного полковника.

Сразу бросалось в глаза единообразие публики — в основном это была молодежь, аккуратно одетые и подстриженные парни. Оказавшись в таком тесном месиве молодых, тренированных тел, в другой момент Маша возликовала бы, оживилась и начала взволнованно оглядываться. Но сейчас ей совсем не хотелось раздаривать кокетливые улыбки. Это стадо молодых бычков ее скорее пугало, чем манило. Взгляды юношей были озарены значительным светом идеи. Маша почувствовала себя разведчицей в самом центре фашистского логова и непроизвольно прижалась к Лео. Или вполне осознанно прижалась.

— Ну и морды! — тихо сказала она. — И вроде не тупые, вполне интеллигентные, но все с печатью какой-то сумасшедшей убежденности. Им брось клич — сметут, уничтожат, растопчут. Ими можно управлять, и это страшно. Лео, сваливаем отсюда.

Одобрительный гул пронесся по толпе. Появился кумир агрессивной молодежи, полковник Кукишев. Серебристые усы топорщились, глаза грозно сияли, военная форма смотрелась на нем эффектно. По правую и левую руку от полководца виднелись здоровенные качки-телохранители со свирепыми мордами пит-бультерьеров — с такими лицами только газ в камере включать. Кукиш взгромоздился на трибуну и с места в карьер пошел крыть неприятными словами все, что попадалось на язык. Особенно досталось, ясное дело, демократам и евреям. Его речь, явно неподготовленная заранее, строилась по принципу «что вижу, то пою», он перескакивал с предмета на предмет, как циркач, повторялся, не жалел острых приправ, злоупотреблял риторическими вопросами и широкомасштабными обвинениями. Он орал громче, чем орут ведущие развлекательных телепередач. Он ненавидел всех, кроме себя. Толпа отвечала восхищенным безмолвием.

— Фашизм базируется на социальном фундаменте, — тоном учителя истории объяснил Лео. У себя в Америке он видел множество демонстраций. Манифестации устраивали нацисты, пацифисты, феминистки, транссексуалы, жертвы сегрегации, кактусоводы, безработные шахтеры, хиппи, поэтому собрание неофашистов не вызывало у Лео отвращения. Он наблюдал за происходящим со спокойным интересом исследователя. Америка своей разношерстностью и спасалась, а в России с ее упоенностью идеями и способностью любой маразм довести до логического завершения подобные ритуальные пляски вселяли ужас пополам с брезгливостью. — Известный факт, например: когда в южных американских штатах падал урожай хлопка, сразу же увеличивалось число линчеваний. У белых дела шли хуже, они начинали бить негров — словно негры отвечают за плодородие почвы, дождь, энергичность насекомых-вредителей. Вот и у вас. Жизнь становится все хуже и хуже, и начинается поиск виновных.

— Во-первых, я бы не сказала, что жизнь становится все хуже, мой ученый кролик. Во-вторых, скажи мне, пожалуйста, какое общественное явление не базируется на социальном фундаменте?

Яростный полковник продолжал излагать свои планы спасения России от всякой заразы.

— Именно в таком возрасте мужики и начинают беситься, — задумчиво сказала Маша и сунула в рот жвачку. — Если у них не стоит. Желания — море, но барьер в сорок градусов непреодолим. Что тогда остается? Сублимировать и искать виноватых в среде оппонентов. А при чем тут оппоненты? Что они могут? Плечо подставить?

Взяв за основу гипотетичную и, возможно, неверную предпосылку, Маша соорудила целую конструкцию и к концу своей речи уже нисколько не сомневалась, что Кукишев — несчастная жертва полового бессилия. То есть Маша использовала прием того самого словесного жонглирования, которым в данный момент увлекался на трибуне полковник.

Наверное, она высказалась чересчур громко. Несколько парней оглянулись и хмуро обшарили Машу взглядом. Та удивленно замерла с надутым резиновым пузырем на губах — да, конечно, иногда мужчины смотрели на нее яростно. Но не пять человек одновременно.

— Ну-ка, сваливайте отсюда! — прошипел один из юношей. Его тон предполагал, что сейчас он достанет из-за пояса кольт и изрешетит журналистку и ее спутника.

— А почему? — возмутился Лео. — Мне нужно смотреть до конца и наблюдать, затем смотреть на правдивое освещение подобный факт в средствах информации.

— Нерусский, что ли? — спросил другой кукишевский приверженец.

— Я американец, — гордо ответил Лео.

— Ребята, а что вы так дергаетесь? — забеспокоилась Мария. — Что вам от нас надо? Эй, руки-то убери! Я, между прочим, в ваш чертов Шлимовск из столицы приехала и тоже должна осветить…

Несколько твердых фраз заставили Машин рот захлопнуться. Она вцепилась в Лео в поисках защиты.

Они как-то незаметно оказались зажатыми в плотном кольце. Машу и Лео плавно вытеснили из объятий толпы и отвели в сторону, под высокие сосны. Маша неудачно наступила на сосновую шишку и едва не рухнула на конвоира. А захватчики только и ждали какого-нибудь резкого движения. Один из парней вмиг утопил кулак в животе Лео Хантера, не дав ему сконцентрироваться и защититься накачанным прессом. Лео хрипло охнул. Следующий удар заставил его осесть на сухую землю, всю в зеленых иголках и ветках. Силы были явно неравны — пять «шкафов» на одного-единственного очкастого стажера и стройную московскую журналистку. Машу, видимо, берегли на десерт.

— Эй, вы что! — заорала она, выкручиваясь. — Перестаньте! Да что же это такое?!!

Она тоже получила по очаровательной физиономии и улетела под юную сосенку. Беднягу Лео пнули еще несколько раз и оставили в покое.

Растерзанные любовники со вздохами и стонами, опираясь друг на друга, поднялись с земли.

— Лучше бы мы остались дома! — зло бросила Маша. — А ты — митинг, митинг! Дался он тебе. Лежали бы сейчас на диване, радовали друг друга.

— Почему они нас избили?

— Потому что ты мордой не вышел.

— Я? Мордой? Значит, я во всем виноват?

— Естественно.

Лео надолго задумался над особенностями своей внешности, так не угодившей резвым паренькам. Маша усердно замазывала темно-вишневой помадой разбитую губу.

На самом деле ребятам, взбодренным трубным ревом полковника, нужно было просто выпустить пар. И под руку попалась белобрысая болтливая красотка и ее спутник.

У Лео внутри что-то отрывалось и падало, отрывалось и падало, но он стойко переносил неприятные последствия митинга. Валялся на диване с мокрым полотенцем на груди — там, где виднелись два ярких кровоподтека. Маша сидела рядом и смотрела видеозапись передачи с участием полковника Кукишева.

— Тебе нравится эта старушка? — спросила она у Лео.

Лео бросил взгляд на экран. Ослепительная Ника Сереброва мило беседовала с полковником о том о сем.

— Она не старушка, — трезво оценил он шлимовскую звезду. — Совсем.

— Не люблю этих мармеладных дамочек, сделавших себе имя на кокетстве и сладеньких беседах с крутыми мужиками.

Лео ничего не ответил. Ему было абсолютно все равно, на чем сделала себе имя в границах Шлимовска Ника Сереброва, да хоть на торговле ананасами. У него болели все внутренности. К тому же, на его американский взгляд, журналистка очень правильно подавала себя, не забывала о саморекламе и умело пользовалась своими природными данными. Эти данные Лео мысленно оценил как великолепные, но Маше ничего не сказал.

— Кстати, — заметил он, разворачивая газету с телепрограммой, — по телевизору сейчас идет передача с Игорем Шведовым. Давай лучше ее посмотрим. Что и вызывает у меня теперь отрицательные эмоции, так это лицо господина Кукишева.

Маша тут же переключилась на российский канал, на частотах которого вещало шлимовское ТВ. Ей было интересно посмотреть на Игоря Шведова и на его жену Олесю — после разговора о них с отвергнутым любовником Дмитрием Павловым. Что представляет собой Олеся, которая всем так нужна, и каков господин Шведов, виртуозно отбивший девочку у красавца программиста?

В этой передаче, как и в остальных, Ника, ни капли не смущаясь присутствием жены, привычно заигрывала с подопытным материалом. «Так и надо, — одобрительно кивнула Маша. — Нечего с женами церемониться». Сама она никогда не церемонилась и поэтому один раз даже была вовлечена в кулачный поединок с взвинченной — ну и зачем так нервничать? — супругой какого-то своего любовника.

Наблюдая за экранной мизансценой, Маша думала о том, что внешне строительный гигант Игорь Шведов и в подметки не годится суперпривлекательному Диме. Да, неплох, но и только. Над программистом природа трудилась с мольбертом и этюдником часов пять, Шведову уделила от силы десять минут. Но что-то в нем было, особенно с точки зрения Маши, которая любого мужчину оценивала с самых доброжелательных позиций. «Выбрала-то Олеся Шведова. Ну, ясное дело! Напористый. Шустрый и энергичный. Наверняка в постели бесподобен», — нашла самое понятное и близкое для себя объяснение Мария.

А Олеся заставила ее разочарованно сморщить нос. Маша воображала, что достоинства шведовской жены ограничиваются одним пунктом — «дочь мэра», а все остальное — плод фантазии сдуревшего от любви Димы. АН нет, Олеся была хороша и в отрыве от папиных заслуг и капиталов — просто сама по себе. Она чудесно улыбалась, с приятным достоинством ответила на несколько вопросов Ники Серебровой и выглядела чрезвычайно свежо и молодо. Ее скромность (а скромность, по мнению Маши, являлась одной из самых отвратительных и порочных черт) была милой, а непосредственность — очаровательной.

Маша привалилась к Лео и механически теребила его коленку, не задумываясь, к чему это может привести.

— А девчонка тебе нравится? — ревниво спросила она.

— Хорошенькая, — честно признался Лео.

— Глупости!

«А не переехать ли мне в Шлимовск на постоянное место жительства? глубоко задумалась Маша, разглядывая листовки с фотографиями кандидатов. Город наводнен колоритными мужиками, есть где порезвиться. Москву я уже всю перелопатила, нетронутым остался один Аркаша. А здесь! Мэр — душечка, несмотря на отчаяние и то, что сердечко пошаливает. Джентльмен. Его зять Игорь не лишен шарма, не первая ракетка мира, конечно, по части мужской красоты, но гораздо симпатичнее обезьяны. А взгляд его так много обещает! Интересно, законтачился ли он с престарелой тележурналисткой или ему хватает Олеси? Так, кто дальше? Леонид Артурович Фельк. Импозантен, респектабелен и накормил „Башенкой лангуста“. Гениталии омара — на очереди. Хотя дальше любезностей у него явно дело не идет. После ресторана вполне могли бы прокатиться куда-нибудь вдвоем, в место дислокации двуспальной кровати. Но не предложил. Коммунист Елесенко. Видели, видели и с ним передачку. Подпирает потолок гипоталамусом. Ручищи волосатые, глазищи нахальные. Такой как зажмет, превратит в картофельное пюре. Шикарное одноклеточное. Инфузория в экспортном варианте. Николай Самарский. Неуловимая улыбка чеширского котяры. Как там мой Бублик поживает? У психопата Гилермана? Не прибил ли его еще Аркаша? Если прибил, то, наверное, заслуженно. Бублик такой же подлец, как и я. Значит, Самарский. Эх, познакомлюсь! Интуиция подсказывает, поле не вспахано, ждет трудолюбивой сохи. Внесу свой вклад в разорение машзавода номер три. И наконец, полковник Кукишев, зараза этакая! Тоже хорош, голубь! Если бы не его нацистские замашки, поставила бы его усы на первое место в моем мини-рейтинге мужской привлекательности. А я люблю военных, красивых, здоровенных! Молодец, Ника Сереброва. Хорошо устроилась. На широкой, основательной груди городского истеблишмента. Надо познакомиться с дамочкой, перенять опыт жизненного обустройства».

Манипуляции с коленом американца привели к плачевному результату. Лео, не в силах больше выносить мануального издевательства, набросился на Марию, но не рассчитал траекторию (подпортили все-таки ему в парке основные микросхемы). Клубок из двух тел скатился на пол, Маша въехала лбом в ножку дивана, Хантер с размаху впечатался в палас. К тому же, падая, Лео задел ногой утлый журнальный столик, да так неудачно, что тот перевернулся на спину Маше вместе со стопкой газет, бокалами и начатой двухлитровкой пепси. Наверное, так кричат раненые бегемоты.

— Спасибочки, — прохрипела мокрая и сладкая от пролитой пепси-колы Маша из-под Лео и столика. — Ну ты виртуоз! Незабываемые ощущения.

Глава 40

У Олеси не было наручных часов, а стрелки больших настенных — в зале ожидания — упорно показывали пятнадцать минут третьего. Два этих факта сделали Олесю персоной, чрезвычайно неудобной для окружающих. Она цеплялась ко всем с одним и тем же вопросом: «Сколько времени?»

По ее подсчетам, Игорь должен был прилететь на крыльях любви в Южный Валомей через три с половиной часа. Дорога была отличная, почти немецкий автобан, а желание Игоря увидеть любимую жену — грандиозным. И все-таки ни через три с половиной, ни через, четыре, ни через пять часов Игорь Шведов не появился у окошка справочной службы. «Предположим, телеграмма дошла за час. Никитишна получила ее и стала названивать Игорю. Или папе. И ни того ни другого не оказалось на месте. Значит, Игорь узнает о моем паническом послании, только вернувшись вечером домой…»

Поправки множились. Олеся сделала скидку на медлительность телеграфа и почтальона, на сердечный приступ Никитишны, на колесо, спустившее в дороге, на злодеев гаишников, чинивших препятствия на пути Игоря в Валомей. Когда причин для опоздания уже не осталось, страшная мысль посетила Олесю. Ее взволнованный Шведов не справился с управлением и теперь лежит в кювете колесами кверху и истекает кровью. А вокруг толпятся случайные люди и дисциплинированно не прикасаются к нему прежде, чем прибудут «скорая помощь» и госавтоинспекция.

Чудовищная картина заставила глаза Олеси наполниться слезами. В подобных размышлениях она провела остаток вечера. Ночной вокзал, даже несмотря на платный вход в здание и усиленные наряды милиции, малоподходящее место для девочки с голыми ногами и лифчиком, откровенно сверкающим из-под прозрачной грязно-серой майки. Если эта девочка не проститутка, конечно.

Так как Олеся и в кошмарном сне не могла причислить себя к касте любовных утешительниц, по мере приближения часовой стрелки к цифре двенадцать на циферблате, она чувствовала себя все более и более неуютно. Она сходила к расписанию и выяснила, что билет до Шлимовска стоит сто шестьдесят семь рублей и нет никаких шансов уменьшить эту сумму до десятки — уж десять рублей Олеся как-нибудь раздобыла бы. Она с грустью постояла около буфета, рассматривая бутерброды с ветчиной и сыром, золотисто-коричневые половинки жареных цыплят, заливное мясо на одноразовых тарелках и вдыхая запах дешевого кофе. Олесе снова хотелось есть.

«Игорь, Игорь, — обиженно подумала она. — Не любишь! Любил бы, примчался, несмотря ни на какие препятствия. Вот Дима бы уже давно был здесь…»

Верность Димы Павлова не знала границ и сомнений, он точно бы снес своим твердым лбом все шлагбаумы и заграждения, развил максимально возможную скорость, с радостью заключил в объятия свой нежный и хрупкий цветок и без промедления купил бы Олесе два бутерброда.

В укромном уголке сердца Олеся все четыре года сравнивала мужа с брошенным возлюбленным. Какова была бы ее жизнь, если бы четыре года назад она сделала выбор в пользу Димы? Приехав с горнолыжного курорта вся во власти чар Шведова, такого неутомимого, быстрого, славного, Олеся скоропалительно отвергла преданного Диму. Шведов привозил ей букеты и корзины цветов, катал на белом «мерседесе» и бросал к стройным ногам разнообразные текстильные и меховые изделия. И дело даже не в том, что Дима не мог позволить себе подобной роскоши, просто восемнадцатилетней Олесе льстили внимание и любовь зрелого мужчины. Она не выдержала стремительно-то штурма и сдалась, как крепость Измаил. После церемонии бракосочетания корзины роз и комплименты уже не украшали Олесину жизнь так густо, что давало ей повод не раз надуть губки и обратиться мысленным взором к Диме Павлову. «А вот Дима бы…» Ее не волновало, что Шведов работает как вол, чтобы обеспечить все ее прихоти, а его некоторая сдержанность вполне оправдана перегрузками. Она хотела всего, всего, всего: и чудесной свободы, которую дают деньги трудолюбца Шведова, и его горячего восхищения, и романтики неувядающей любви. И чтобы на заднем плане маячил Дима и постоянно напоминал, какая Олеся прекрасная, неповторимая, уникальная.

Ей стало страшно. Она чувствовала на себе липкие взгляды, а спрятаться было некуда. Один тип буквально терроризировал ее своим пристальным вниманием. Он поднимался с места, когда вставала Олеся, и шел за ней, сохраняя дистанцию в несколько метров. У газетного киоска с красочными журналами на витрине мужик подошел совсем близко. Олеся сжалась в комок.

— Смотри, что у меня есть, — сказал он.

Олеся пристально рассматривала обложку «Космополитэна» и не оборачивалась.

Тип подошел вплотную и сунул прямо под нос девушке веер из трех десятирублевок.

— Пойдешь со мной, киска?

«Вот первые тридцать рублей из суммы в сто шестьдесят семь. Начнем зарабатывать?» — не без иронии подумала Олеся. На самом деле ей было не до шуток. Омерзительный мужик схватил ее за тонкое запястье.

— Что, деньги не нужны?

Олеся вырвала руку, но он тут же поймал ее снова — теперь за локоть и больно сжал.

— Отпустите! — дернулась Олеся.

— Не отпущу! — рыкнул тип. Его небритая морда была совсем рядом. Запах крутого перегара и лука сбил бы с ног лошадь!

Олеся трепыхалась в цепких и сильных лапах крошечной килькой. За борьбой из-за стекла киоска наблюдали с равнодушными улыбками Клаудиа, Синди, Наоми и Кристи. Наряд милиции, как и положено наряду милиции в момент самой настоятельной в нем необходимости, исчез из виду. Мужик упорно тянул Олесю в тыл шеренги коммерческих киосков, туда, где виднелся темный коридор. «В свое логово!» — поняла Олеся и слабо вскрикнула:

— Помогите!

Несколько полусонных пассажиров удивленно обернулись в ее сторону, как бы приглядываясь: действительно ли надо кого-то спасать или девчонка шутит? А может быть, она и вовсе пьяна?

Уверовав в безнаказанность, мужик без лишних слов сграбастал Олесю в охапку и поволок ее по полу, как чемодан с колесиками.

— Помогите!! — заорала Олеся уже громче.

И почувствовала, что ее разинутый в крике рот властно прикрыла грубая шершавая ладонь.

— Пригласите, пожалуйста, к телефону Бублика! — сказала Маша. Теперь мокрое полотенце переместилось с груди Лео на ее лоб.

— А творожную запеканку не пригласить? — злобно отозвался Аркаша. Мария Понтыкина, ты представляешь себе, который час?

— Что ты сделал с моим котом?! — заволновалась Маша. — Позови сейчас же Бублика, пусть мяукнет!

— Я тебе сам мяукну. И гавкну, если хочешь, — отрезал Гилерман. Какой-то он стал резкий, неуступчивый. Где прежние деликатность и мягкость?

«Неужели Бублик так сработал, — удивилась Маша. — Довел беднягу». Она знала, что Бублик может довести кого угодно. Сама не раз тихим словом вспоминала его мать, снимая с ноги тостер или приводя в чувство одеревеневшего от ужаса партнера (возникнуть в комнате в самый ответственный момент с жуткими воплями — это было для Бублика любимым видом спорта).

— Аркадий, я доверила тебе кота. Изволь отчитаться о его здоровье, официально заявила Маша. На лбу, под мокрым полотенцем, у нее выросла синяя шишка. Поясница, поцеловавшаяся с журнальным столиком, противно ныла. Единственная радость оставалась — пообщаться с дорогим котом. А Гилерман чинил препятствия.

— Когда возвращаешься? Скоро? — с надеждой спросил редактор. — Я так тебя жду!

Сегодня Аркаша лишился бесценного кожаного портмоне, приобретенного им в крутом магазинчике «Балли Капитал» на Банхофштрассе в Цюрихе. Мягкая кожа пришлась очень по вкусу коту-вредителю. Обсасывая отделение для крупных купюр и пимпочку на золотом замке, он коротал часы до возвращения с работы нового хозяина. Ранее в расход пошли портфель от Маурицио Ригини, сиреневые жалюзи в зале и блюдо из веджвудского сервиза. Все было бесповоротно испорчено Бубликом.

Но по сравнению с моральным ущербом, нанесенным редактору «М-Репортера», такие мелочи уже не брались в расчет. Теперь при мысли о лохматом Бублике либидо Аркадия, прежде полноводное и стремительное, как Волга, превращалось в жалкий ручеек. И если пребывание милого котика в квартире Аркаши обещало затянуться, то вполне возможно, на месте Волги скоро бы образовалась чилийская пустыня Атакама — самая засушливая пустыня планеты.

Ясное дело, возвращения Марии Майской из шлимовской экспедиции, куда редактор самолично направил свою литработницу, он ждал как счастливого спасения.

— Жди, жди, — буркнула Маша. — Вернусь, если выживу.

— Какие-то проблемы?

Проблем, окромя избыточности мужского материала, в Шлимовске для Маши не существовало. Но она набивала себе цену.

— Да конечно! Вот сегодня была на митинге одного из кандидатов, ну ты помнишь, Кукишева, и получила по морде.

— За что?

— Просто мой фэйс не понравился.

— Как твое лицо может не понравиться?

— А вечером печатала материал и на меня упал журнальный столик.

— Ты что, на полу сидела?

— Почему на полу? На диване.

— А столик откуда на тебя упал? С потолка? Или он на тебя запрыгнул?

— Запрыгнул, скажешь тоже, — удивилась Маша, — все мысли у тебя, Аркадий, специфические.

— Ну так когда возвращаешься?

— Через неделю? — предположила Маша.

Аркадий прикинул в уме, сможет ли он продержаться неделю. Перспектива спать с Бубликом еще целых семь дней не радовала.

— Премию выпишу, — со вздохом намекнул Аркаша, — пропади он пропадом этот Шлимовск, здоровье важнее.

«Ну, Бублик дает! — изумилась Мария. — До чего довел редактора!»

— Ладно, посмотрю, что можно придумать.

Маша положила трубку на рычаг, сняла со лба полотенце и пошла на кухню. Там на кухонном столе сиял экраном ноутбук.

…Аркаша повернулся на другой бок и уперся носом в кошачью морду. «Тьфу, черт!» — выругался он. Сегодня он планировал увидеть рядом с собой в кровати кого-нибудь менее волосатого и усатого, чем Бублик, и уже закинул удочку в отделе рекламы, где работали самые шикарные девицы, но в последний момент передумал. Настроения не было.

Проехав добрых пять метров по каменному полу, Олеся вдруг почувствовала, что хватка мужика ослабла. Причина, почему зверь выпустил добычу из когтей, оказалась внешне весьма несерьезной — на типа налетела девчушка лет семнадцати и такого же ничтожного веса, как Олеся, но гораздо более воинственная.

— Быстро ее оставил! — рявкнула она, с разбегу врезаясь в бок мужика. — Щас как дам коленкой!

Олеся, почувствовав себя гораздо более уверенно, оставила пассивную роль мешка с картошкой и начала энергично брыкаться.

— Милицию позову! — пригрозила девчонка. Мужик понял, что обставить дельце максимально тихо не удастся, и бросил Олесю. Та рухнула на пол.

— Вставай, кулема, — сказала девушка, протягивая руку. — Расселась! Пойдем!

Не задавая лишних вопросов, Олеся устремилась вслед за своей избавительницей. Они помчались по каким-то коридорам, лестницам, спустились вниз, куда-то в подвал («Да пойдем, пойдем!» — подбадривала девчушка и настойчиво тянула спутницу за собой), целых пять минут преодолевали катакомбы с влажной землей, мельканием серых теней под ногами («Крысы!» поняла Олеся и на секунду лишилась чувств), переплетением бесконечных труб и туманными отсветами ламп в железной решетчатой скорлупе.

Наконец, когда Олеся уже начала паниковать и ругать себя за глупость и доверчивость, они достигли финиша. Целью путешествия являлся каменный закуток с картонными коробками, газетами на полу. У стены стояли два топчана, и болтался самодельный гамак из бельевых веревок и одеяла. Если бы не тусклый свет фонарика, то великолепные апартаменты погрузились бы в кромешную тьму.

— Добро пожаловать в отель «Хилтон», — сказала девчонка. — Ма, к ней мужик пристал, а я ее спасла, — обратилась она к женщине, сидевшей на топчане и поглощавшей, невзирая на поздний час, гастритно-язвенный китайский суп из пластмассового стакана.

— Ты хлеба-то принесла, Варька?

— Ну да. Вот.

Варвара вытащила откуда-то две булки.

— В буфете купила. А как тебя зовут?

— Олеся, — ответила Олеся, гипнотизируя булку преданным взглядом, который прошил темноту, как трассирующая пуля.

Женщина сорвала с батона хрустящую корочку.

— А меня Елизавета Федоровна. А дочку Варвара.

— Ты есть, что ли, хочешь, Олеся? — догадалась Варя. — На, ешь.

Олеся, мило смущаясь, тут же вонзила зубы в поджаренный булочный бок.

— Ляжешь вон там, у стенки, — кивнула Елизавета Федоровна. — Давайте, девочки, по кроваткам. Детское время давно вышло. И я тоже сейчас лягу. Только схожу умоюсь.

И женщина, и Варя совсем не были похожи на постоянных вокзальных обитателей — бомжей, попрошаек, нищих. Самые обычные женщина и девочка.

— Да мы без квартиры остались, — объяснила шепотом Варя, ворочаясь на соседнем топчане. — Приехали из Таджикистана, как вынужденные переселенцы, все деньги истратили на покупку однокомнатной. А потом оказалось, что в квартире еще были прописаны старушка и ребенок, а мы ничего не знали. Ну, нам вернули деньги и выселили на улицу. Только мы заплатили пять тысяч долларов, а назад получили копейки. В договоре купли-продажи указали маленькую сумму, чтобы налог скостить. Вот и выгадали. Надо было на оставшиеся деньги быстро хватать комнату в коммуналке, а мы не сориентировались, все не могли представить, как это будем жить с какими-то алкашами по соседству и пользоваться общим туалетом. Снимали квартиру. Ну и деньги кончились. Занять не у кого, в Южном Валомее у нас ни знакомых, ни друзей. Теперь на вокзале обитаем. Уже пять месяцев. — Было понятно, что свою историю Варвара рассказывает не впервые. — Мамуля пороги обивает, помощи просит, нам бы хоть в какой-нибудь барак въехать.

— Как же вы тут живете? — с неприкрытым ужасом спросила Олеся. Она куталась в предоставленное покрывало, так как из вентиляционных отверстий под потолком тянуло холодом и техническим запахом. После ночевок в подъезде и жесткая лежанка казалась ей пуховой периной.

— Так и живем. Привыкли. Вещи по камерам хранения, умываемся под краном, тут кран врезали в трубу, спускаем потихоньку государственную водичку. По воскресеньям ходим в баню. Мама работает уборщицей в трех местах. У нее, конечно, образование есть, но приличной работы не найти. Я школу закончу, тоже работать пойду.

— Неужели вы не можете найти денег на какую-нибудь комнатушку? удивилась Олеся. — Разве так дорого?

— Ну ты что, не въезжаешь? Я же рассказываю! Мы вот смотрели недавно комнату в коммуналке. Грязь, соседи дикие, собака, два кота, кухня на трех хозяев — крошечная! И десять тысяч владельцы просят.

— Долларов?

Варя посмотрела на Олесю как на ненормальную. Та еще никак не могла избавиться от привычных категорий.

— Рублей, дунечка! Рублей! Десять тысяч! Попробуй-ка заработай! Мама за беготню со шваброй получает в целом триста. И все на еду уходит, на баню, на жетоны для камеры хранения. Мне, конечно, не раз предлагали десять долларов скосить по-быстрому. Но извините. То, что мы сейчас бомжуем, — это временные трудности. А если со всякой мерзостью за деньги спать — это уже необратимый процесс. Потом не отмоешься.

— Да, — вздохнула Олеся. — У меня сейчас тоже временные трудности. И мне тоже предлагали быстро заработать.

— А как мы жили в Душанбе! — вернулась к своей теме Варвара. — До войны. Какой город был! Тепло, красиво, фрукты, розы. Старички в стеганых халатах, девчонки в шароварах. У нас была огромная трехкомнатная в центре, у цирка. Последние годы, конечно, жили практически в подполье. Боялись выйти на улицу, чтобы камнями не закидали, как русских. Но у папы была классная работа, все не хотел уезжать, тянул. Ну и дотянул. Попал в уличную перестрелку случайно, и его убили.

— Убили! — воскликнула Олеся.

— Да, — просто ответила Варвара. — Убили. А мы все бросили и драпанули с мамой в Россию. И все сбережения вбухали в эту чертову квартиру. Будь она неладна. Ну а ты как дошла до жизни такой?

— Девочки, хватит тарахтеть! — беззлобно прошипела из гамака Елизавета Федоровна. — Вот болтушки собрались!

— Мы спим, спим, мамуль, — откликнулась Варвара. — Ладно, Олеська, спи. Завтра расскажешь свою историю.

Олеся безропотно уткнулась в серую наволочку, натянула на плечи рваное покрывало, все в грязных пятнах, и, послушав несколько минут звуки и шумы подвала — за стеной кто-то возился, сопел, очевидно, подземелье было заполнено такими же несчастными, как Елизавета Федоровна и Варя, — и уснула. Ей почему-то приснились Елисейские Поля. Проспект, стороны которого обрамляли деревья в гирляндах ярких бриллиантово-золотых огней, упирался в величественную Триумфальную арку.

Глава 41

Валерка ползал быстро, но нетехнично. Вадим, с высоты своего опыта, делился с малышом ноу-хау.

— Нет, глупец, сначала правая нога и левая рука, вот так, ты знаешь, где левая рука?

Валерка не знал. Из всего богатства человеческих знаний он овладел одной лишь истиной: бутылочка — это еда, баночка — это тоже еда.

— Мам-ма, — сказал он Вадиму и быстро пополз в спальню.

— Да, хотел бы я знать, где твоя мама, — задумался киллер. По телефону ему говорили, что ни одна ни другая девчонка до сих пор не найдены. Канал Шлимовского ТВ упорно игнорировал факт исчезновения Олеси. Шведовой, дочки градоначальника.

Воскресный звонок Антона, невидимого куратора, содержал конкретные указания.

— Здравствуй, папаша, — радостно сказал он. — Еще жив?

— А почему бы мне не быть живым? — пробубнил Вадим.

Младенец подполз к нему и сейчас бил погремушкой по голой ступне.

— Босс Платон Викторович шлет искренний привет. Интересуется твоим здоровьем.

— И ты его поинтересуйся.

— Всенепременно. Как справляешься с приятными заботами? Молоко не кончилось? Обязательно сцеживай, а то пойдет на убыль.

— Заткнись, блин! — возмутился Вадим. Последний раз он тренировал свое чувство юмора года два назад, в поезде, когда случайный попутчик рассказал ему простенький анекдот про Штирлица. Вот тогда Вадим поржал от души, как лошадь. А сейчас он не видел никакого повода для шуток. — Пришли мне кого-нибудь пол помыть.

Запылившийся вид Валерки говорил о том, что пол протереть действительно необходимо.

— Сам, что ли, не можешь?

— Что я вам, еще и уборщицей нанимался? Достаточно того, что с ребенком сижу! — возмутился Вадим.

— Да ладно, не горячись. Ведь совсем не трудно. Я объясню. Берешь мокрую тряпочку и начинаешь…

Антон разговаривал с Вадимом так, как это делал специалист по нештатным ситуациям с двумя киллерами-ослами в «Криминальном чтиве». Ослом Вадим себя никогда не считал.

— Понятно, — отрезал он. — Тогда пришли хотя бы пива. И газет.

— Бездонный ты какой, — восхитился Антон. — Хорошо. Будет пиво. Теперь слушай внимательно. Сначала запиши номер. — Антон продиктовал номер. Записал? Завтра в восемь вечера садишься к телефону и начинаешь планомерно крутить диск. Пока не дозвонишься. Возможно, тебе скажут немного подождать. Подожди. А когда услышишь «Алло, вы в прямом эфире, говорите» или что-то в этом роде, то бери за шкирку детеныша и пусть он поорет в трубку. Все понял?

— В прямом эфире? — повторил Вадим. — Это что ж, в телевизоре, что ли?

Несколько секунд Антон потрясенно молчал.

— Ну, ты, брат, Ньютон, — сказал он наконец восхищенно. — Сразу сообразил. Молодец. Только обязательно дозвонись, хорошо?

— Хорошо.

— Что передать от тебя Платону?

— Дырку от бублика.

— Оригинально. Ну, дока. Жди, скоро подвезут очередной контейнер пива…

Вадим оставил телефон и пошел искать своего пленника. Дите сидело уже на кухне у газовой плиты и упоенно обсасывало крышку от бутылки. Увидев наставника, малыш чуть не поперхнулся от радости.

— Стой, подавишься! — подскочил к ребенку Вадим и выковырнул из него крышку. — Горе мое!

Горе сегодня ночью замерзло и, решив, что умирает, огласило всю округу пронзительными воплями. Пришлось взять крошку к себе на диван и провести остаток ночи в трогательном единении.

Олесина история вызвала у Варвары гораздо меньше удивления, чем Варварина у Олеси.

— Чего только в жизни не бывает! — пожала она плечами и, кажется, не очень поверила занимательному рассказу. — И что ты намерена делать?

Утром Олеся уже успела сбегать к справочной и выяснить, что ее никто не искал. Игорь так и не приехал. Спасения ждать было неоткуда.

— Не знаю. Я думаю, а что, если заработать денег на поезд? Билет стоит сто шестьдесят семь рублей.

— А паспорт-то у тебя есть?

Про необходимость паспорта Олеся совсем забыла.

— Нет, — обескураженно ответила она.

— В принципе и без паспорта можно. В кассе покажешь мой, у меня уже есть, а проводники и не всегда смотрят. Вот только где ты возьмешь сто шестьдесят семь рублей?

Олеся промолчала. Она втайне надеялась занять денег у своих новых знакомых, Елизавета Федоровна хотя тоже не очень-то поверила в ее басни, но проявила сочувствие и накормила нехитрым завтраком. А потом, вернувшись в Шлимовск, Олеся щедро отблагодарила бы случайных спасителей. Она рисовала себе счастливые лица Шведова и валомеевских страдалиц — муж вручает им ключи от квартиры в новеньком доме, те плачут от восторга и радости.

Но Олеся так и не решилась попросить сто шестьдесят семь рублей у женщины, которая получала в месяц триста, вкалывая от рассвета до заката.

— Наверное, как-нибудь заработаю, — неконкретно объяснила она.

— Ну-ну, — скептически заметила Варя. — Давай трудись. Смотри только, чтобы мне не пришлось опять вытаскивать тебя из лап насильника. Ты так соблазнительно и доступно смотришься.

— На вот, — сказала Елизавета Федоровна, которая прислушивалась к диалогу девочек, и бросила на колени Олесе синюю футболку, чистую, но неглаженую.

— Я тебе еще лосины дам, — пообещала Варя. — Все приличнее, чем твой наряд.

Ну и настрадалась же Олеся из-за своей экипировки!

— Пойдешь с нами в баню?

В баню, восхитилась Олеся. Там горячая вода, мыло и цинковые тазики здорово! Никакая пенистая душистая ванна, джакузи и гидромассаж не могли сейчас сравниться с грязноватой общественной баней — Олеся думала о ней с вожделением и страстью.

— А сколько стоит? — спросила она.

— Пять рублей.

Олеся не сдержала разочарованного вздоха. Точно так она бы вздохнула, если бы ей ответили «пять копеек».

— У тебя что, совсем нет денег? — удивилась Елизавета Федоровна.

— Совсем, — подтвердила Олеся.

— Хорошо. Мы за тебя заплатим. Если ты решила заработать на билет до Шлимовска, то пятерку как-нибудь отдашь.

— А ночевать будешь у нас, — распорядилась Варвара. — Все три месяца.

— Почему три месяца? — изумилась Олеся.

— А быстрее ты и не заработаешь! Ты ведь не воровать собираешься, а честно трудиться. В поте лица.

— Ладно, не пугай девочку, — остановила дочь Елизавета Федоровна. Три месяца или один — как повезет. А может, она за две недели соберет деньги? И уедет в свой Шлимовск. Правда, Олеся?

«Две недели!» Не могло быть и речи о том, чтобы торчать в проклятом Валомее еще две недели. «Только два дня! — четко сказала себе Олеся, — два дня на решение финансовой проблемы. Ни минутой больше. Хватит ныть. Бог не помогает в том, что человек должен сделать сам». Она поставила перед собой цель и сразу ощутила прилив энергии.

В зеркальной витрине магазина Олеся увидела отражение худой взъерошенной девчонки в мятой синей футболке и черных леггинсах. Старые леггинсы были несколько раз заштопаны хэбэшными нитками по внутреннему шву.

«А что, совсем не плохо, — подумала Олеся. — На десять лет помолодела в этом прикиде».

Она бросила вызов судьбе, решилась встать поперек течения и изменить ход событий. Несмотря на все опасности, она доберется до Шлимовска живой и невредимой. Вернется в свой мир, к драгоценным Валерке, Игорю и папе.

Глава 42

Город наводнили агитационные листовки, стилистика которых безоговорочно указывала осведомленным читателям на автора-исполнителя пламенных опусов. Анвар Хайбуллин, собственник имиджмейкерской фирмы «Кредо», засадил своих служащих за писательскую работу, а сам твердой рукой корректировал готовые тексты.

Досталось всем. Конкуренты полковника Кукишева в предвыборной борьбе должны были трепетать. После прочтения хайбуллинских литературных перлов оставалось ощущение гадливости, словно от вида раздавленного таракана.

«Леонид Фельк — наша сила и надежда!» — заливались соловьем фиолетовые бумажки на стенах домов и в пятнадцати абзацах сообщали, какими чудесными человеческими качествами обладает депутат городской думы Фельк и как расцветет Шлимовск под его патронажем. К концу агитсочинения голова шла кругом от буйства эпитетов и восторженных оценок, а от самодовольства господина Фелька начинало тошнить.

«Голосуйте за Николая Самарского. Энергия молодости, помноженная на опыт и деловую хватку». Учитывая, что работники машзавода номер три не получали зарплату со времен Октябрьской революции и сей печальный факт давно был достоянием гласности, весть о хватке Самарского воспринималась предельно оптимистично. «Обязуюсь вложить в социальные программы города три миллиона деноминированных рублей, — якобы обещал Николай Фомич. С одной оговоркой: — После того как стану мэром Шлимовска».

Но больше всех пострадал гендиректор строительной компании «Триумвират». «Игорь Шведов — наш кандидат!» — вопила восторженная писулька. И подпись в конце — «Шлимовское общество трансвеститов».

Избирком стойко отмалчивался и не торопился пресечь грязную возню.

— Молодец, молодец, — похвалил Кукиш своего недавно приобретенного горластого пуделя. — Стараешься. Я ничего не забываю.

— А вы, Валентин Николаевич, совсем не молодец. К чему вы устроили свалку в городском парке? Вчера?

— Так получилось, — шевельнул роскошными усами и потупил взгляд полковник.

— Мы же договорились, что вы будете более легитимны? Ваша импульсивность и непредсказуемость путает карты.

— Ничего не путает, — упрямо ответил Кукишев.

— Возбуждено дело об административном правонарушении.

— Ерунда. Спустим на тормозах.

— Несколько человек избито вашими молодыми кентаврами.

— Частный случай. Они сами будут отвечать за свои действия.

— Пресса негодует.

— Журналисты всегда дерут глотку, пока их не подкормишь. Вот и подкорми. Ясно?

— Ясно. Денег дадите на эти цели?

— Дам. Но отчитаешься. А на всякую белиберду, что ты мне понаписал в блокноте, — забудь. Рестораны, лимузины! Размечтался! На «Волге» будешь ездить, не барин. Раскатал губу на мой предвыборный фонд. Что сник, как не хочу говорить что? Смотри веселей. Кругом марш! И за работу.

Властный полковник умел поставить на место, даже не словом — тоном и взглядом. Анвар вздохнул и с некоторой грустью вспомнил о своем прежнем нанимателе Игоре Шведове, таком щедром и легко вовлекаемом в дискуссию. С Кукишевым разговор был короткий — получи приказ и отжимайся.

Шанс подзаработать выпал сразу же. На привокзальной площади у киоска с дешевым пивом толпилась солидная очередь умирающих мужчин. А подлая продавщица целебного напитка увлеченно махала веником, подметая территорию вокруг своей лавочки.

— Да отпусти же ты нас! — взмолился один из страждущих. По соседству в изобилии торговали бутылочным и баночным пивом, но в два-три раза дороже. Мужчин у киоска, очевидно, волновало не качество, а количество. И молниеносность достижения цели. А бессовестная продавщица и не собиралась расставаться с метлой.

— Не умрете! — высказала она трезвую мысль. — А мне санэпидстанция сделала замечание. Они два раза повторять не будут. Сами ведь бросаете всякую гадость мимо урны, сами! Вот и ждите, пока я уберусь.

Мужики коллективно, с надрывом вздохнули и понуро принялись ждать, наблюдая за неспешными манипуляциями женщины.

— Давайте я помогу, — подлетела к властительнице дум Олеся. И буквально вырвала веник из рук продавщицы.

— Помоги, — согласилась женщина. — А то тут некоторые помрут сейчас.

Она вернулась в киоск и принялась за дело. Вскоре очередь рассосалась.

— Пива хочешь? — спросила продавщица у Олеси, принимая обратно веник. Та вылизала асфальтовые окрестности киоска до зеркального блеска.

— Нет, — выжидательно посмотрела на женщину Олеся.

— На, возьми.

И протянула юной дворничихе два рубля. Олеся вообще-то рассчитывала на пятерку. А оптимально — на десять рублей. Но продавщица оценила ее физические затраты на уборку территории по-своему.

И Олеся двинулась по киоскам, предлагая всем свои услуги. Видели бы Игорь Шведов и мэр Суворин, чем занимается их изнеженная, влюбленная в комфорт девочка.

При всей любви к солнцу и лету выходить на улицу не хотелось. Градусник зашкаливало, оконные стекла оплывали от жары. Но неутомимый Лео умчался по своим делам, и Маша тоже вышла, нацепив джинсовые шорты и крошечную майку. Шишку на лбу она замазала тональным кремом и спрятала под челкой. В сумке у нее лежало бескрайнее полотенце — Маша вознамерилась осчастливить своим визитом городской пляж. Учитывая, что ее купальник представлял собой конструкцию из веревочек толщиной в микрон и весил от силы два грамма, посетителям пляжа (совсем не нудистского!) грозило незабываемое зрелище.

Но не успела смелая журналистка выйти из подъезда, как около нее плавно притормозил новенький «форд». Дама, с улыбкой выглянувшая из автомобиля, была явно знакома Маше. Это была Ника Сереброва.

— Мария Майская? — спросила она.

— А вы — Ника Сереброва.

— Точно!

Ника выпорхнула из авто. Женщины быстро и незаметно произвели сравнение военных арсеналов. Преимуществом Маши являлись ее молодость и нагота. Но Ника выглядела не менее свежо, а на фоне ее ослепительного белого костюма Машины шорты «Вранглер» смотрелись старой тряпкой.

Можно было удивиться пируэту судьбы, столкнувшей двух журналисток в одном дворе, но в этом не было ничего загадочного. Просто Суворин попросил Нику «приглядеть» за бойкой девицей и по возможности нейтрализовать ее, полагая, что коллеги быстро найдут общий язык. Адрес, где остановилась московская гостья, сообщили Суворину компетентные органы. А ради мэра Ника Сереброва была готова снести все, даже общество женщины, почти в два раза ее моложе, к тому же блондинки, к тому же с зелеными глазами.

— Я заезжала здесь к знакомой, — объяснила Ника. — И смотрю — вы!

— А откуда вы меня знаете? Откуда я вас знаю — понятно, по телевизору видела. А вы меня?

— Слышала от Валерия Александровича Суворина. Он сказал мне, что к нам из Москвы приехала молодая журналистка совершенно невероятной красоты. Загорелая, зеленоглазая, светловолосая.

— Прямо так и сказал? — усмехнулась Мария. Она не была настолько глупа, чтобы объяснить факт узнавания своей неземной красотой.

— А во-вторых, я видела ваше фото в утренней газете. Вот, смотрите.

Ника взяла с сиденья автомобиля газету «Уральская новь». На первой полосе был фоторепортаж о митинге «Союза русских патриотов» под предводительством полковника Кукишева. Не последнее по величине место занимал снимок Маши — с редкостно кислой рожей она стояла рядом с Лео Хантером. Подпись под фото гласила: «Московская журналистка Мария Майская и ее спутник резко отрицательно оценивают деятельность СРП».

— Дела! — изумилась Маша, пытаясь узнать себя в косоглазой страшилке на фотографии. — Какая оперативность! Ведь сборище состоялось только вчера. И потом… Я, конечно, и вправду не в восторге от фашистов, но меня ведь никто не спрашивал, как я оцениваю деятельность СРП.

— Журналисты, — вздохнула Ника. — Сами знаете, как все это делается. Вы куда-то направлялись?

— На пляж. — Маша все еще с неудовольствием рассматривала газету.

— Хотите, я вас подвезу?

— Было бы здорово!

В «форде» работал кондиционер. Погрузившись в приятную прохладу, Маша подумала о том, что на пляж ей уже не хочется.

— Я регулярно читаю «М-Репортер». Как ловко вы орудуете пером. Давайте где-нибудь позавтракаем? Выпьем кофе в одном отличном и недорогом ресторанчике? Я обычно там обедаю, — предложила Ника. Она отлично справлялась с тормозами и сцеплением. Маша так не умела. Когда она садилась за руль, то сразу становилась опасной и кровожадной, как гигантская анаконда. Коробка передач не поспевала за ее темпераментом. Маша была искренне уверена, что правила дорожного движения придуманы исключительно для того, чтобы досадить ей. Слава Богу, последнее время она была лишена колес.

— Давайте, — согласилась Маша, подзабыв, в каком она виде. Идти в ресторан в шортах было дурным тоном.

— А по пути покажу вам город.

— Буду безумно счастлива.

— Сейчас мы пересечем Центральную площадь Шлимовска, избежав, надеюсь, пробки. Под ней располагаются торговые ряды, построенные Игорем Шведовым. Он один из претендентов на пост мэра.

— В курсе, — кивнула Маша. Она достала из сумки жвачку и теперь активно работала челюстями, как корова. — Видела вашу передачу с ним. Вчера вечером. Не хотите пожевать?

— Хочу. Но лучше что-нибудь в ресторане. А сейчас слева вы увидите машзавод номер три. Директором на нем — Николай Самарский.

— Тоже припоминаю! — обрадовалась Маша. — Смотрела, смотрела! Такой обаятельный улыбчивый юноша.

— Ну, не совсем юноша.

— И жена у него эффектная особа, надо признать. Как ее? Забыла имя.

— Алла. Что-то я никогда не считала ее особенно эффектной особой.

— До нас с вами ей, конечно, далеко.

«Форд» остановился на перекрестке. Сиял красный свет.

— Посмотрите направо. Мой любимый бутик «Паллада». Я там одеваюсь. Все новинки Европы.

— Обалдеть! — Маша надула из жвачки пузырь. — Этот костюмчик оттуда?

— Оттуда.

— Клево. А можем мы заглянуть в сей чудесный магазинчик?

— Давайте заглянем.

Бутик напоминал интерьером магазин Биаджотти на виа Боргоньона в Риме. Нике напоминал, не Маше. Маша в Италии не бывала. Такие же огромные раздвижные шкафы, заполненные одеждой, просторные кресла цвета капуччино и сливочно-белый стеклянный потолок в узорах.

Девушка-продавщица радостно улыбнулась Нике, завсегдатаю бутика, и с некоторым удивлением посмотрела на Машу. Лохматые Машины шорты ее несколько смутили. А столичная журналистка уверенно прошлепала в сторону вешалок с летним трикотажем и стала рыться в дорогих тряпках.

— Чудесно, не правда ли? — спросила ее Ника.

— М-да. Вот только цены…

— Цены убийственные, — согласилась шлимовская телезвезда. Она, однако, не призналась, что ей магазин делает скидку, продавая наряды без огромной торговой накрутки.

Маленькое летнее платье, все в обсидиановых полосах, пришлось очень по душе Марии. Четыреста пятьдесят у. е. — было написано на ценнике. «Спасибо, я лучше голышом», — подумала Маша и втиснула платье обратно в плотный ряд костюмов.

— Не хотите примерить? — прохладно осведомилась продавщица.

— Не хочу.

— Едем дальше? — посмотрела на Машу Ника.

— Угу.

«Недорогой» ресторан, выбранный Никой для завтрака, тоже говорил о том, что телевизионная знаменитость живет на широкую ногу. «Наверное, у нее муж крутой», — подумала Маша, изучая меню. Хорошо, что они закатились сюда для скромного завтрака, а не на весь вечер. Иначе Машин командировочный бюджет треснул бы по швам. Мысль о том, что провинциальная журналистка может зарабатывать в несколько раз больше ее, как-то неприятно корябала самолюбие. В утренний час зал ресторана был пустым.

— А чем, Ника, занимается ваш муж? — забросила удочку Маша.

— Ничем. Я не замужем.

— Фантастическое совпадение. Я тоже.

Им принесли кофе и вазу, наполненную маленькими пирожными. Маша сразу схватила одно из них, сунула в рот, а по дороге, конечно, обляпалась кремом.

— Вот свинья! — воскликнула она. — Свинка, — добавила она через секунду.

— Вы, Маша, не замужем пока. А я не пока, а бесповоротно и окончательно.

— Почему это? — удивилась корреспондентка.

— Видно, судьба. Не могу встретить своего мужчину.

— Глупости, — отрезала Маша. — Не можете встретить своего, берите чужого.

Ника едва не вздрогнула. Так созвучно ее мыслям было Машино предложение.

— Ага! Догадываюсь, что у вас на примете уже кто-то есть. А вы мне мозги сахарной пудрой засыпаете.

Ника понимала: обсуждать с залетной и развязной журналисткой свои любовные переживания и кандидатуру будущего мужа крайне неосмотрительно. Она и ее возлюбленный маскировали факт адюльтера, как пираты клад на необитаемом острове, — разоблачение принесло бы множество проблем. Но ей так хотелось с кем-нибудь поговорить о своем чувстве!

— Быстренько признавайтесь! — с трудом прошамкала набитым ртом Мария.

— Он женат, — с похоронным видом ответила Ника. Она вяло расправлялась с чашечкой кофе, а к пирожным и не притронулась.

— Так мы с вами коллеги не только в области журналистского мастерства, — обрадовала спутницу Маша. — Я тоже без ума от женатых мужчин. Только вы, полагаю, чересчур серьезно относитесь к вопросу.

— А как же?

— Да проще надо быть. Нравится? Хватайте и скорее в пампасы целоваться и тра… заниматься любовью.

— А если дети?

— Ну и что? Плевать, — пренебрежительно пожала плечом коварная искусительница Мария. — Выживут.

— Вы на самом деле так думаете?

— Да. А пока вы будете деликатно моргать и смотреть в сторону законной жены с благоговением и ужасом, вам грянет годков этак семьдесят. Тогда уж точно — окончательно и бесповоротно.

Ника и не ожидала, что их беседа примет такой оборот. «Вот стерва», подумала она. Но как же ей хотелось обладать Машиной безапелляционной уверенностью в собственной правоте!

— Верьте мне, Никочка, я крупный специалист. На моей черной совести не менее трех десятков разводов.

— Не менее трех десятков! Так почему же вы до сих пор не замужем?

— Зачем? — удивилась Мария. — Куда мне, юной и беспечной! Это у вас время поджимает, возраст. Ребенка небось хочется. А я еще погуляю по трупам жен в свое удовольствие.

— Понятно, — сухо кивнула Ника. Напоминание о ее возрасте звучало очень по-женски. — Вы, надеюсь, наелись? Или заказать еще вазочку?

— Да нет, спасибо.

Маша поставила на колени сумку и вытащила из нее огромное пляжное полотенце.

— Где-то здесь лежал мой кошелек. Ага, вот он!

— Не надо, я заплачу. Я ведь пригласила вас.

— Да глупости! Вы и крошки не склевали, а собираетесь нести финансовые потери из-за моего обжорства.

Счет за пирожные был в три раза больше, чем предполагала Маша. Цены в любимом ресторане Ники Серебровой были разорительны. Маша молча достала деньги.

— Отвезите меня теперь на какой-нибудь переговорный пункт. Позвоню в Москву, — попросила она в автомобиле.

— А пляж?

— Расхотелось.

— Кстати, Маша, я могу организовать вам встречу с Николаем Самарским. Надо?

Маша ядовито улыбнулась. Если бы кобра умела улыбаться, она бы улыбалась именно такой улыбкой.

— Можно. Только я обычно не нуждаюсь в посредниках.

— Ну, дело ваше.

Выгрузив Марию Майскую у почтамта, Ника поехала домой.

— Надеюсь, мы еще с вами встретимся, — сказала она на прощанье Маше. Сказала из чувства долга перед мэром Сувориным, а не потому, что испытывала горячее желание.

— Надеюсь. Спасибо за чудесный завтрак и экскурсию.

— А вам — за лекцию о методах разрушения семьи.

— Не стоит благодарности.

Двадцатилетняя Люся из отдела экономики лежала пузом на столе Аркадия Гилермана и объясняла редактору свое видение новой рекламной кампании. В воскресенье журналисты «М-Репортера» были не менее активны, чем в будни. Девушка рисовала стрелочки на бумажном листке, а редактор сидел, откинувшись в кожаном кресле, смотрел на Люсю и о чем-то думал.

На сотруднице было глухое длинное платье, правда без рукавов, цвета кетчупа. Но Аркаша отлично знал, какие несметные богатства хранит Люся под платьем.

— Придешь ко мне сегодня? — спросил он, диссонансом вклиниваясь в журчание Люсиного монолога.

— Приду, — сразу согласилась девушка.

— Вот и договорились. Алло? Звонила из Шлимовска Маша.

— Здравствуй, Мария Понтыкина. Что-то ты стала баловать меня своим вниманием. Ведь накануне звонила.

Люся энергична замахала голыми руками.

— Вот Людмила из экономики передает тебе привет. Все скучают. Я — в первую очередь.

Люся игриво нахмурила бровки.

— Я соскучился по тебе больше всех, — твердо повторил Аркадий. Статью? Поставили в номер на среду. Покупай и читай. А? Ладно. Хорошо. Понял. Тогда до свидания, Мария. Веди себя скромно… Нет, привет твоему Бублику я передавать не буду!

Последнюю фразу Гилерман буквально проорал. А затем зло швырнул трубку телефона. Таким яростным Люся его еще не видела.

— Какие-то проблемы? — осторожно попыталась выяснить она ситуацию.

Аркаша насупился и хранил молчание. Когда пауза стала совсем невыносимой, удивленная Люся попыталась разрядить обстановку.

— Говорят, Машка оставила тебе на время командировки своего кота? весело улыбнулась она. — У нее такой славный котяра. Ты, наверное, любишь животных, а, Аркашик?

Взгляд, который подарил в ответ Аркашик, был скорее свирепым, чем радостным.

— Так мы встречаемся сегодня? — вздохнула Люся.

— Да, наверное, не стоит, — зло буркнул Аркадий. — Я вспомнил, у меня дела.

— Ну, как знаешь, — разочарованно сказала Люся. Она собрала свои бумаги и гордо прошествовала к двери. — Чао!

Аркадий вздрогнул всем телом и покрылся липким потом. Ему почудилось, что Люся сказала «мяу».

Глава 43

Если Игорь Шведов пробился в любимчики фортуны благодаря своему напряженному труду и упорству, то Николай Самарский был любимцем судьбы потому, что таким родился. Особенно не напрягаясь, он получал все. Деньги, красивые женщины, известность сами шли в его руки. Даже бездарное руководство третьим машзаводом не подкосило его авторитета в городе. Черная дыра засосала некогда прибыльное производство, Самарский спокойно все валил на проблемы неплатежей, износ оборудования, высокую себестоимость продукции и выходил сухим из воды. Хотя нет, таланты его кончались только там, где речь шла об общественной выгоде. А с зарплатой рабочих, например, он обращался так же, как Малер с нотами, — виртуозно, прокручивая деньги не единожды. Пока подвластные ему труженики подсчитывали в уме, сколько задолжал им завод, жена Самарского ездила в Европу за покупками, сын путешествовал с молодежными тургруппами то по Австралии, то по Аргентине, а сам Николай Фомич с честными глазами и обаятельнейшей улыбкой вещал по телевизору. Пользуясь выгодными связями и отработанными схемами, он умело выкачивал кредиты из городского, областного и федерального бюджетов и практически стал этакой жирненькой кредитной пиявкой. И все ему сходило с рук. Он даже умудрился обзавестись крепким тылом для участия в предстоящих выборах. Кто-то упорно двигал его в мэры, как шашку в дамки…

Видеокассету внезапно заклинило. На экране застыло удивленное лицо Ники Серебровой — Николай смотрел запись памятного «круглого стола». Тогда, в телевизионной студии, все шесть участников отличились, слетели с катушек. Самарский усмехался, вспоминая, как схватились сначала Суворин и Елесенко, а потом и остальные подскочили к костру со своими поленцами — горячая получилась передача, нестандартная, нервная. Бедная Ника! Досталось ей. Самарский не спешил вытаскивать кассету и устранять неполадки в видеомагнитофоне, он пристально рассматривал Нику. Она не была холодной красавицей, ее глаза всегда блестели, на щеках играли ямочки. «Хороша!» привычно подумал Самарский. Он удобно устраивался в кресле перед телевизором всякий раз, когда шла передача Серебровой, и жена Алла, заметив оценивающий взгляд мужа, шутливо грозила разводом. Хотя ей нечего было бояться — она тоже была очень интересной женщиной. А развод не входил в ближайшие планы Николая Самарского.

Кассета плотно сидела в магнитофонном окопе и не желала появляться. Самарский поковырял видеотехнику карандашом, пожал плечами и оставил в покое. У него было два часа до запланированной встречи с избирателями. Николай раскрыл газету «Уральская новь». На второй полосе его персоне была посвящена пространная статья. Какая-то журналистка увлеченно рассказывала о выдающихся достоинствах директора машзавода номер три. Хотелось повеситься сразу после второго абзаца. Самарский погрузился в чтение, и на его губах играла улыбка — легкая, ироничная, ускользающая.

— Ника Львовна, как вы меня подставили! Голос ассистентки звучал обиженно.

Ника переложила трубку в левую руку, чтобы правой листать журнал «Эль». В огромном зеркале шкафа-купе виднелась лежавшая на кровати полуголая Ника в невесомой кружевной комбинашке. Некоторые особо рьяные поклонники журналистки Серебровой на многое бы согласились, лишь бы увидеть свою богиню в подобном виде.

— Что случилось, Оля?

— Зачем вы дали мой адрес этому старому козлу Елесенко?

— Он так просил…

— А вы не могли отказать?

— А что конкретно случилось, Оленька?

— То! Он второй день стоит лагерем под окнами моей квартиры.

— Правда?

— Я ведь не вру! Вчера приперся, сегодня. Сколько можно! У меня своя жизнь. Зачем мне престарелый буйвол, набивающийся в любовники? Вы меня знаете, у меня принципы. Я не какая-нибудь безмозглая девица, которая дает всем подряд. Мое отношение к сексу старомодно. Несовременно!

— Я знаю, Оля, как серьезно ты относишься к этому вопросу…

— Я и так, Ника Львовна, постоянно страдаю из-за своей внешности. То есть из-за того, что моя внешность не соответствует моральным принципам. Мужики просто не могут смотреть на меня спокойно. А тут еще и вы мне свинью подложили!

— Но, Оля! Зная твое умение твердо давать от ворот поворот нежеланным ухажерам, я думала, ты запросто разделаешься с Иваном Степановичем.

— Ага! Ну вы даете! Он ведь не какой-то ничтожный оператор Сергей Будник, он шишка в обладминистрации, да еще и реальный кандидат в мэры!

— Зачем ты так о Сереже?

— Да не про Сергея мы говорим, про Елесенко! Он давит на меня. Практически угрожает!

— Господи!

— Да! Еще пару деньков, и он ворвется ко мне в квартиру и изнасилует. Кто меня защитит?

— Он что, совсем сошел с ума от страсти? Да, помню, как он смотрел на тебя в нашем кабинете.

— Вот-вот. Он гарцует от нетерпения, Ника Львовна, он до пяток в слюнях. А я не хочу, не хочу с ним спать!

— Так, но что же делать? Как его утихомирить? Хочешь, я поговорю с ним, Оля?

— Да ладно, Ника Львовна, знаю, как вы поговорите! «Дорогой Иван Степанович, сю-сю-сю, вы бы не могли… Ах, она вам очень нравится… Понятно. Это все меняет. Конечно, конечно, вы такой страстный мужчина, вам трудно удержаться…» — сладким голоском передразнила начальницу Ольга.

— Оля!

— Да! Вы ведь такая мягкая, деликатная, уступчивая. Ничего вы ему не скажете. Не рявкнете ведь: скотина, а ну убери свои мерзкие лапы от моей ассистентки!

— Конечно нет!

— Ну, я и говорю. Просто не надо было давать ему мой адрес.

— Да он бы тебя и без адреса выследил, Оль. Что ты такая наивная!

— А… Но все равно. Может, я бы конспирировалась?

— Слушай, — в замешательстве начала Ника, — а он тебе совсем-совсем не нравится?

— Ника Львовна! — с возмущением проорала в трубку Оля.

— Такой шикарный мужик, надо признать. А подарками тебя завалит, как Везувий Помпею.

— Какая вы жестокая, Ника Львовна!

— Ах да, ты ведь девушка строгих правил, — с некоторой иронией заметила Ника. Сама она несколько месяцев подряд отвергала притязания Елесенко, а свою ассистентку отдала бы в руки сексуального маньяка не задумываясь, будучи твердо уверена, что ничего плохого Иван Степанович высоконравственной красотке не сделает. Еще и автомобиль подарит. Или квартиру.

— Понятно, Ника Львовна. Вы тоже мне не союзник. Ладно, буду сражаться одна.

— Оля, — поморщилась Ника, — не накручивай. Все уладится как-нибудь.

— До свидания! — Ассистентка швырнула трубку.

— До свидания, — ответила Ника уже гудкам.

Она покачала головой, подумала, что все вышло очень неловко, и снова вернулась к интересному журналу. Ее привлек материал под названием «Развод: катастрофа или спасение?».

К вечеру у Олеси набралось пятьдесят шесть рублей. Апофеозом трудовых упражнений стало перетаскивание багажа одной замшелой, но очень обеспеченной матроны. Надменная старуха уезжала из Валомея в Москву, и ее почему-то никто не провожал. Функции любящих родственников взяла на себя Олеся. Кроме двух неподъемных чемоданов и парочки сумок, у старухи была большая плетеная корзина. В корзине среди атласных подушек копошилась вредная собачонка. Олеся бегала в справочную выяснять номер платформы, надрываясь, тащила на себе сумки, мчалась за минералкой и детективом в дорогу, кормила горячей сосиской псину, и та норовила вместе с сосиской прихватить Олесин палец. Устроив в конце концов привередливую старушонку в купе, разместив весь ее багаж и заправив постель, заботливая девочка получила в награду пятидесятирублевую купюру.

— Позвони, когда я вернусь из Москвы, — повелительно сказала старуха уже через открытое окно вагона. Счастливая Олеся стояла на перроне и собиралась помахать ей вслед, когда поезд тронется. — 3-15-68. Ты мне понравилась. Я возьму тебя к себе жить. Ты, случаем, не умеешь делать массаж?

— Спасибо, вы очень добры, — смиренно ответила Олеся и крепче сжала в кулаке деньги. — Буду с нетерпением ждать вашего возвращения. Я умею бесподобно делать массаж, ставить внутривенные уколы, выносить судно и бальзамировать трупы. Я обязательно вам позвоню.

Вечером, прежде чем отправиться в подземный бункер, Олеся надолго приникла к витрине круглосуточного экспресс-кафе. Она являлась владелицей фантастического состояния и боролась с желанием спустить все до копейки, предавшись разнузданному чревоугодию.

Со стороны кухни появилась женщина в грязно-белом фартуке. Она нырнула под руку раздатчице и по-хозяйски налила себе соку из пакета.

— Ой, девочки, не знаю, что и делать. Катя отпросилась, а листы-то все грязные. Мы не успеваем чистить.

— Котлет еще давай. Улетают, — ответила продавщица.

— А давайте я почищу, — тут же возникла с предложением девочка в синей футболке.

— Ты?

— Я!

— Давай! — без промедления ответила женщина. — Пойдем.

Олеся и не догадывалась, во что ввязалась. В ее распоряжение с огромным удовольствием и облегчением предоставили восемь громадных жаровен, залитых жиром, плюс четыре кастрюли и котел. В таких котлах дезинфицируют грешников в аду.

Полночи Олеся драила листы и кастрюли, сказав грустное прости своим красивым ногтям и нежной коже рук. Зато в три часа утра получила от благодарных работников кухни (сбросились по рябчику-другому) пятнадцать рублей и полиэтиленовый мешок «нестандарта» — несколько кособоких или непропеченных плетенок с маком и корицей…

— А мы уж подумали, ты не вернешься, — сказала сонная Варя. — Ну, как успехи? Заработала что-нибудь?

— Заработала, — гордо ответила Олеся. — Хочешь сдобную булочку?

Летние ночи были невыносимо длинными. Ника курсировала между подушками на кровати, накидывала и сбрасывала простыню, садилась, снова ложилась, короче — маялась. Ее страдания были вполне объяснимы — сорок лет плюс одиночество плюс осознание того, что ее возлюбленного отделяют от нее какие-то несчастные десять-двенадцать километров ночного Шлимовска. Ника, которая вслед за Мэрилин использовала в качестве ночной рубашки каплю дорогих духов, металась и страдала, смотрела в темный потолок и мечтала о встрече с любимым. Атласная кожа соперничала в нежности с шелковым постельным бельем, волосы рассыпались по подушке, глаза блестели — как была готова Ника к этой встрече! Но, увы, друг ее сердца и тела не спешил преодолеть злосчастные десять километров, оценить ее блистательную наготу и высокотехнично зажечь олимпийский огонь. Горячие волны поднимались от ступней к коленям, катились выше, достигали гладкого живота и терзали грудь. Ника пыталась ладонями защититься от настойчивого прилива, но руки были такими же раскаленными, как и все тело. Спасение было в мужчине, мужчина отсутствовал.

— Да что же это такое! — сказала в темноту Ника и оставила кровать. Несчастная, она двинулась в ванную, полминуты не могла открыть глаз от яркого света и встала под душ.

«Надо, надо, надо уснуть, — внушала она себе. — Как я буду выглядеть завтра после бессонной ночи?»

Завтра должен был состояться «Час мэра» с Сувориным и полноценный восьмичасовой сон являлся залогом здорового цвета лица. Но сон никак не шел.

«А он, наверное, тоже не спит, — почувствовала Ника. — Думает обо мне? Или нет? Что я вообще для него? Страсть, игрушка, инструмент для поднятия самооценки? Любовница. Всего лишь любовница. Эта девчонка, Маша, как у нее все просто! Хочешь — бери не раздумывая. Но как быть? Он сам исчезнет с горизонта, если я попытаюсь надавить. Скорее жена промолчит и подаст на развод, чем он согласится стать марионеткой и позволит мне дергать за нитки. Ах, если бы она сама ему изменила! Он ни за что бы не простил. И вмиг расстался бы с бессовестной предательницей. Но она хуже Пенелопы. Не дает повода для сомнений. Наши отношения скоро приобретут пошлый привкус мексиканского сериала. Надо что-то делать. Что-то решать».

Третий раз за вечер вымазавшись кремом, Ника вернулась в спальню и рухнула на жаркое, мучительно пустое ложе. И вновь погрузилась в горячий океан, волны которого захлестывали ее с головой и изводили своей томительной безрезультатностью.

«Черт!» — измученно прошептала Ника и нашарила в тумбочке таблетку снотворного.

Глава 44

Девица, появившаяся в здании строительной компании «Триумвират», заставила Эллу Михайловну восхищенно вздохнуть. Посетительница была очень хороша собой. Зеленые глаза сияли из-под светлой челки весело и жизнерадостно, на щеках пылал естественный румянец.

Пять секунд ушло на установление личности, и вскоре Элла Михайловна возникла перед своим несчастным боссом Игорем Шведовым.

— К вам московская журналистка Мария Майская, — сообщила она. — Хочет взять интервью.

Олеся с ребенком отсутствовала уже ровно неделю, и Шведов вроде как бы и привык ощущать холодное лезвие под левой лопаткой. Замечания тестя не были проигнорированы. Игорь вновь стал тщательно бриться и завязывать по утрам галстук. Но с глазами его ничего нельзя было поделать. В них застыло горе.

В кабинете появилась Маша, терпения которой хватило лишь на то, чтобы проводить взглядом внушительный зад Эллы Михайловны. Она ринулась следом, не дожидаясь возвращения секретарши.

— Я Мария Майская из газеты «М-Репортер», — отрекомендовалась шикарная блондинка, поедая взглядом Игоря Шведова. Ей хотелось сравнить, насколько его экранный образ соответствует оригиналу: Но в передаче, отснятой за день до исчезновения Олеси, гендиректор «Триумвирата» светился оптимизмом и счастьем. А здесь Маша увидела трагическую фигуру, полную отчаяния.

— Здравствуйте, Мария.

Игорь кивнул Элле Михайловне, отпуская ее, и встал из-за стола навстречу гостье. А гостья, наоборот, без приглашения бухнулась в кресло.

— Кофе будете? — спросил Игорь.

— Пусть тащит, — согласилась Маша. — Да и от чего-нибудь более калорийного я бы не отказалась.

Элла Михайловна получила по интеркому приказ принести кофе и «еще что-нибудь более калорийное». Пока она суетилась в приемной, в кабинете директора висела пауза. Игорь и Маша придирчиво, но доброжелательно разглядывали друг друга. Шведов уже знал от Валерия Александровича, что Маша в курсе их семейной трагедии. Маша думала о том, что именно такие, не очень приметные внешне мужики и умеют доставить самое крутое наслаждение.

— Пожалуйста! — улыбнулась журналистке Элла Михайловна и поставила перед ней поднос. Кроме красной с золотым ободком кружки «Нескафе», наполненной кипящим кофе, Машу поджидал солидный сандвич. Открытая коробка шоколадных конфет легла на стол. — Пойдет?

— Конечно пойдет! — благодарно воскликнула Маша. Они с Лео вели такую напряженную жизнь, что забывали о провианте. Сегодня утром Маша обнаружила в холодильнике одну плесневелую сливу, по дороге в «Триумвират» ей не захотелось тормозить и обогащать торговку хот-догами, поэтому сейчас она испытывала яростное и невыносимое чувство голода. — Спасибо…

— Элла Михайловна, — подсказали одновременно Игорь и секретарша.

— …Элла Михайловна, — закончила Маша. Она не привыкла к такой заботе со стороны женщины. Женщины обычно реагировали на нее резко отрицательно.

— А может, коньяку? — предложил Игорь, когда секретарша вышла. — Или сухого вина? Хотите?

Он нравился Маше все больше и больше.

— Хочу, — ответила она с придыханием. И посмотрела на Шведова как на живую мишень. В окуляр оптического прицела.

— Вы к нам вообще как? Надолго? — Игорь достал из хорошо укомплектованного бара высокую нераспечатанную бутылку вина и два хрустальных фужера.

— Скоро отчалю, — промычала Маша. Она грызла бутерброд. — Статейку состряпаю и айда восвояси.

— Будем знакомы, — поднял бокал Игорь. — За удачную статейку.

Он выпил и снова быстро наполнил емкости.

— Понравился Шлимовск-то?

— У вас совсем неплохо. Экология, читала, конечно, как в Хиросиме через день после взрыва, но где сейчас чисто? Внешне ничего не заметно. Лес, птички, цветы. Правда, очень жарко.

— Так и в Москве сейчас жарко. Лето такое.

— Угу.

— О чем будете писать в статье?

— О выборах главы города. У вас тут выборы намечаются. В курсе?

— Да, — слабо улыбнулся Игорь. — Что-то об этом слышал.

Бутылки хватило всего на шесть бокалов — по три на каждого.

— Коньяк? — предложил Шведов. Он слегка оживился.

— Не откажусь.

Напиваться утром, да и в разгар работы было, наверное, неправильно. Но Игорю явно становилось легче, а добрая Маша всячески содействовала успокоению.

Перешли на коньяк.

— Как вас угораздило попасть в список кандидатов? А, Игорь?

— А что?

— Драгоценного тестя решили оставить без работы?

— Я ему не конкурент.

— То есть в свою победу на выборах не верите?

— И не надеюсь.

— А зачем же тогда баллотируетесь?

— Странная вы, Маша, — пожал плечами Игорь. — Словно и не журналистка. Вот в двухтысячном году на президентских выборах сколько всякой шушеры себя выдвинет, что ж, все стопроцентно уверены в победе?

— Да я не странная, — воспротивилась Маша. — Знаю, каков ваш план. В последний момент снимете свою кандидатуру в пользу действующего мэра. Родственник все же.

— Посмотрим.

— Давайте на брудершафт, — предложила Мария. Игорь не возражал. Выпили на брудершафт. Внушительная коньячная бутыль опустела наполовину.

— У тебя классная сек… секре… тарша, — сказала Маша. — Не вредная. А я такая вредная, ха-ха!

— Пока не заметил, — успокоил Игорь. Он уже почти пришел в норму если не повеселел, то хотя бы приободрился.

— Правда вредная! Какой чудесный фартук! — хихикнула Маша.

— Чего? Какой такой фартук? — Игорь недоуменно огляделся.

— Я говорю — галстук, дубина! Ты пьян, Игорь!

— Это ты пьяна!

Шведов рассмеялся. Он вышел из-за стола и опустился в соседнее кресло, рядом с косой журналисткой.

Маша резво опустошила фужер, не дождавшись тоста, набила рот шоколадом и положила свою руку на руку Игоря. Тот сжал ее пальцы.

— С тобой так весело… — сказал он. — Обо всем забываешь.

— Ну, — кивнула Маша, не отпуская ладонь Игоря. Она притянула ее к своей пылающей щеке. — Смотри, я вся горю.

— Еще бы! Столько выпить за полчаса!

На то, что Игорь тоже не совсем трезв, указывало лишь выражение его глаз — не горестное и страдальческое, а вполне жизнеутверждающее. Он пристально смотрел на Машу, наблюдал за ее манипуляциями с его рукой.

— Эмма Михеевна не имеет привычки появляться без… без… вызова? спросила журналистка. Она уткнулась носом в ладонь Игоря и, как щенок, лизнула ее.

— Элла Михайловна, — поправил Игорь и с трудом сфокусировал взгляд на переносице Маши.

— А я и сказала Эмма Михайловна.

— Элла.

— Да. Элла. Вот пристал! Какая разница? Главное, чтобы она… чтобы она сейчас сюда не ввалилась…

— Почему?

Ответа не последовало, но и так все было ясно: Маша перелезла в соседнее кресло на колени к Игорю, обвила руками его шею и стала целовать. Шведов сделал слабую попытку отстраниться, но об этом надо было думать раньше. Соблазнительница уже терзала рубашку на его груди и бессовестно лезла туда, где Шведов хранил свои стратегические вооружения.

— Подожди, подожди, — опомнился он, хватая Машу за плечи и пытаясь остановить ее. С таким же успехом можно было схватить за дуло танк «Т-34». Она упорно шла к своей цели. — Маша, не надо, что ты! Маша…

Слабое сопротивление было с блеском подавлено сексуальной экстремисткой. Игорь закрыл глаза, чтобы не видеть дверь, которая в любой момент могла распахнуться. Заявись сейчас Элла Михайловна в кабинет с донесением, она, мягко говоря, немного бы удивилась.

Днем Шушу забежала домой пообедать и переодеться. Город изнывал в жарких объятиях лета, сине-белое платье совсем промокло на спине.

Обед Щушу состоял из бутылки ледяной «Фанты» и куска сырокопченой колбасы. Девушка кидала в бокал кубики льда и разбавляла «Фанту» минералкой — чтобы не было так сладко. Она сидела на кухне голышом после душа и подсыхала. На столе лежал маленький калькулятор, и этот простой прибор очень радовал Шушу. Она занималась удивительно приятным делом — переводила доллары в рубли. Конечно, занятие не было бы столь приятно, если б доллары являлись отвлеченной субстанцией и существовали только в воображении Шушу. Но целлофановый сверток с зелеными купюрами находился в соседней комнате, и девушка могла расходовать всю сумму по собственному усмотрению. Ясно, почему у нее было такое приподнятое настроение.

…Несколько часов, проведенных с симпатичным голубоглазым Олегом, вылились в плачевный для него результат. На следующий же день, еще не выветрились из памяти фантастические воспоминания о вчерашнем вечере и об очаровательной девчонке, некий юноша подкатил к владельцу посреднической фирмы с предложением побеседовать где-нибудь в сторонке. Олег удивился, но кивнул. И получил в зубы фотографию, и еще одну, и еще целую пачку. На жизнерадостных снимках изображался он, отец двоих детей, в несколько раскованных позах — герой самого сочного порнофильма умер бы от зависти. Дав Олегу возможность насладиться видом его голого тела, парень спросил:

— Ну, так что будем делать?

— А что ты хочешь? Конкретно?

— Три тысячи баксов.

— Совсем сдурел. У меня нет таких денег.

— Очень жаль. Фотографии можешь оставить себе. Сергей повернулся к жертве спиной и явно собрался уйти.

— Эй, постой. Куда ломанулся? Давай искать компромисс.

Будник с готовностью обратил ясный взор на Олега. Ему понравилось, что клиент не устраивает истерики, не хватает за грудки и не пытается дать в морду. Поиск компромисса мог оказаться весьма плодотворным…

— А если я откажусь платить? — спросил Олег.

— Тогда мы размножим твою кассету и пустим ее в свободную продажу. В красочной обложке. Под видом лицензионного продукта. Твои знакомые наверняка частенько покупают подобные видеоизделия.

— Что, еще и кассета есть?

— Да. Теперь понимаешь, что три тысячи — это предел. Учитывая твою фотогеничность, дешевле никак нельзя.

Олег снова посмотрел на снимки, сделанные с видеопленки. Не согласиться с вымогателем было трудно — по Олегу плакал «Оскар». Номинация «Мужская роль второго плана». Приз за главную роль справедливо присуждалась детородному органу Олега.

— Хотя бы две с половиной, — предложил он. — И не сейчас, а через неделю.

— Три, — покачал головой Будник.

— А если я тебе все рыло разворочу?

— Давай, начинай. Это не решит твоей проблемы. Только усугубит ее.

— Или прикончу тебя?

— Ага, прямо здесь. Я-то при чем? Мне сказали деньги взять. И только. В обмен на кассету.

— А где гарантия, что у вас через два дня снова не разыграется аппетит?

— Под честное слово.

— Твое, что ли? — скептически усмехнулся Олег.

— Выбора у тебя ведь нет. Мое. И потом, мы не изверги. Итак, три тысячи.

— Что, прямо сейчас нести?

— Можно и сейчас.

— Я должен подумать. Хотя бы несколько дней. Сергей отрицательно мотнул головой.

— У меня нет такого нала, — убедительно признался Олег. — Понимаешь?

— Понимаю. Зато у твоей жены наверняка есть в тумбочке. Поехали к ней, обменяем на кассету и снимки.

Подобное предложение почему-то вдохновило Олега так же, как вид гильотины приговоренного.

— Ладно, — кисло сказал он. — Давай кассету.

В его бумажнике было многим больше трех тысяч долларов.

— И чтобы я тебя больше не видел…

…Три тысячи теперь лежали на диване в квартире Шушу, завернутые в целлофановый пакет. А собственница денег высчитывала на калькуляторе, что она сможет купить на эту сумму.

Шушу отправилась в спальню, включила маленький телевизор, укрепленный на стене, чтобы заполнить паузу, и нырнула в платяной шкаф. На полке за псевдозеркалом стояла видеокамера-кормилица.

— Вот это подойдет, — сказала себе Шушу, вытягивая на свет тонкую шифоновую разлетайку на бретельках. К платью полагалось совершенно замечательное французское белье, так как разлетайка была прозрачной и упархивала ввысь при малейшем дуновении ветра. — Все упадут. Ах нет! Что это я! На работу нельзя в таком виде. Ладно.

В результате на Шушу оказалась строгая юбка оригинального кроя и ярко-белая блузка с золотыми пуговицами.

По телевизору шел анонс передач местного канала. «А в восемь часов вас ждет очередная встреча с мэром города Валерием Александровичем Сувориным. Как обычно, вы сможете задать мэру свои вопросы…»

— У тебя есть вопросы к мэру? — спросила сама себя Шушу. Вопросов не было. — Ну и отлично!

Девушка повесила на плечо маленькую сумочку и направилась к выходу. В последний момент она быстро пробежала в комнату, схватила с дивана сверток и сунула его в стенку, туда, где лежали стопки отглаженных простыней и наволочек.

Глава 45

Передача с градоначальником Сувориным «Час мэра» подходила к концу. Нику слегка потряхивало от напряжения, Валерий Александрович, несмотря на проблемы со здоровьем, держался молодцом.

— Дорогие телезрители, — сказала Ника, — ваши заявки, жалобы, претензии, поступившие по многоканальному телефону, Валерий Александрович рассмотрит и в следующей нашей программе отчитается о проделанной работе.

— Даже если вы меня и не выберете снова мэром, — вставил Суворин.

— Ах, Валерий Александрович! — коротко и мелодично засмеялась ведущая, игриво посмотрела на собеседника, потом в объектив камеры. В ее смехе слышалась безграничная уверенность, что Суворина обязательно выберут на второй срок.

— Нет, ну все может быть, — с легким отсветом страдания улыбнулся мэр и тоже посмотрел в глаза телезрителей, как бы призывая их разуверить его в возможности подобного развития событий.

— А теперь давайте парочку вопросов. Так, у нас есть кто-нибудь на линии? Алло? Мы вас слушаем. Говорите.

Ника и Валерий Александрович запрокинули головы и, прислушиваясь, устремили взгляды под потолок, усеянный пронумерованными софитами. В динамиках что-то зашкварчало, гавкнуло, и в студию ворвался мужской голос.

— Говорите, вы в прямом эфире, — подбадривая, сказала Ника.

— Здравствуйте!

— Здравствуйте! — отозвались телеведущая и мэр.

— Говорит Михаил Семенович Сорокин. Валерий Александрович, ответьте, пожалуйста, вот почему мы с женой, два малообеспеченных человека, платим за квартиру треть своих доходов? А жить-то на что?

Ника и Суворин заметно расслабились. Они боялись вопроса об исчезновении Олеси и Валерки.

— Согласно областному законодательству, плата за коммунальные услуги не должна превышать шестнадцати процентов совокупного дохода семьи. Остальное компенсируется из бюджета. Интересно, что в прошлом году за компенсацией обратились только два процента тех, кому она положена по закону. Почему не обращаетесь за компенсацией?

— Давайте следующий вопрос! — потребовала Ника. — Алло, говорите!

— Алло, алло, здравствуйте, — взволнованно заговорил женский голос. Это Елена Тимофеевна, пенсионерка.

— Добрый вечер, Елена Тимофеевна.

— Валерий Александрович, мы вас так любим и голосовать пойдем обязательно за вас!

— Весьма польщен.

— Вот у нас в Шлимовске пенсии приносят вовремя. Но скажите, когда же они побольше-то станут?

— Дорогая Елена Тимофеевна. Если б я мог повлиять на величину пенсий, то баллотировался бы сразу в президенты России, правда? Сколько бы у меня прибавилось сторонников, представляете? Ого-го! Но, к сожалению, в этом вопросе я бессилен. Это от меня не зависит. А вот чтобы и дальше пенсии выплачивались вовремя — тут я буду биться до последнего: Тоже, знаете ли, нелегкое дело.

— Алло, есть еще кто-то? Мы внимательно слушаем. Говорите!

Под сводами студии опять зашуршало, квакнуло, и повисла пауза.

— Говорите! — настойчиво повторила Ника. — Так, кажется, наши зрители исчерпали запас вопросов, Валерий Александрович, — с явным облегчением добавила она.

Но динамик снова зашипел эфирным шумом. Ника и Суворин переглянулись.

— Да? — напрягся Валерий Александрович.

С того момента, как началась передача, Вадим принялся накручивать диск. Это было не так-то просто, потому что на колене у него сидел Валерка и настойчиво пытался посодействовать. Он хватал телефонный шнур, дергал диск, норовил нажать «отбой». К тому же линия была постоянно занята.

— Ну-ка, убери волосатые ручонки! — прикрикнул Вадим. — Ух, балбес!

Балбес задрал голову и посмотрел на няньку. Его рот растянулся в счастливую, глупую улыбку.

— Что пялишься, негодяй? — ласково спросил Вадим и снова набрал номер. — Эй, отпусти, отпусти!

Валерка схватил его за ухо и с естествоиспытательским интересом попытался его оторвать.

— Здравствуйте, — наконец-то ответили Вадиму. — Телевидение.

На экране телевизора ведущая передачи и мэр Шлимовска вели оживленный диалог.

— Еле дозвонился, — признался Вадим. — Можно задать вопрос мэру?

— Можно. Только вам придется подождать минут десять. Трубку не кладите. Когда услышите, что вас спрашивают, — отвечайте.

Телефон замолчал, но гудков не было. Вадим принялся ждать, каждые пять секунд отражая покушения младенца на разъединительную клавишу.

— Смирно сиди, — приказал он.

Валерка извернулся и начал теребить край киллерских трусов — было жарко, и Вадим сидел перед телевизором в боксерских панталонах. И вдруг мертвую тишину в трубке нарушил приятный женский голос. Это говорила ведущая передачи:

— Алло, есть еще кто-то? Мы внимательно слушаем. Говорите!

Вадим придвинул трубку к лицу Валерки и встряхнул младенца. Детеныш, обычно такой разговорчивый, молчал. Вадим тряхнул малыша сильнее. Тот вздохнул и посмотрел на мучителя влюбленными голубыми глазами.

— Говорите! — повторила ведущая. — Так, кажется, наши зрители исчерпали запас вопросов, Валерий Александрович.

«Ах ты, черт!» — беззвучно выругался Вадим и ущипнул Валерку за мягкое плечо. В глазах младенца тут же отразились боль, разочарование, непонимание, обида, лицо побагровело, уголки губ съехали вниз, и дитя полноценно отдалось своему горю.

— Да? — напрягся Валерий Александрович.

И тут по студии пронесся детский вопль, одновременно жалобный и негодующий.

Операторы, режиссеры, ассистенты — все застыли в удивлении и замешательстве. Ника вздрогнула, Суворин дернулся и окаменел.

Режиссер на пульте сработал молниеносно. Пронзительный крик ребенка смолк так же внезапно, как и раздался. Ника увидела на одном из мониторов, установленных в студии, рекламную заставку, которая сразу сменилась разноцветным мельканием. Пошла реклама магазина бытовой техники.

— Скорее вызовите «скорую», — закричала Ника, поймав остановившийся, стеклянный взгляд Суворина. Тот беззвучно шевелил белыми губами.

— Ника, через две минуты — ты в кадре. «Скорую» уже вызвали, — донесся сверху, из стеклянной кабины, голос режиссера.

Около Валерия Александровича уже суетилась целая армия — его помощник и работники телевидения.

— Вы можете идти?!

— Валерий Александрович, вы…

— Валидол, у кого-нибудь есть валидол?

— Расстегните ворот, ослабьте галстук!

Суворин не реагировал на манипуляции спасателей.

— До прямого эфира осталось тридцать секунд, — предупредил режиссер. Или не будем давать концовку?

Ника обессиленно смотрела на толпу, в глубине которой мелькало застывшее лицо мэра. Она сжала мокрые ладони. Оператор Сергей Будник сделал «цаезд» камерой.

— Придется давать крупняк, Ника Львовна, — сказал он, — а то все окажутся в кадре.

Ника посмотрела прямо в объектив и улыбнулась. Шум в студии утих ровно на минуту, все ждали ее слов. Зажглось табло с красными буквами «Микрофон включен!», и на экране возникло лицо ведущей.

— Дорогие телезрители, — очень естественно и непринужденно, почти весело сказала Ника, — к сожалению, наша передача подошла к концу. Надеюсь, через месяц мы вновь встретимся с Валерием Александровичем Сувориным, а вы, мои дорогие, не променяете очередной «Час мэра» на один из многочисленных телесериалов. Договорились? Тогда — до свидания!

Фирменная заставка программы вскоре сменилась физиономией популярного певца. Томно закатывая глаза, он запел о своей невыносимой любви.

Ника почувствовала, что по ее спине бежит капля пота. А в огромном зале телецентра уже появились люди в белых халатах и с чемоданчиками — это была бригада «Скорой помощи», вызванная по 03, и врачи, наблюдавшие работников мэрии и лично Суворина, — им позвонил по сотовому телефону помощник мэра.

— Ну, прости, прости меня, подлеца, — сказал Вадим, прижимая к себе малыша. Горе и обида были бескрайни. Валерка заливался слезами, рыдал и отталкивал руки Вадима.

По телевизору пошла рекламная пауза.

— Сволочи, что придумали, — зло бросил киллер в пространство. Издеваются над лялькой!

Он поцеловал младенца в пухлую, соленую щеку и стал качать его на груди.

— Ну, все, все, я больше не буду! — приговаривал он. — Прости меня, старого идиота, хорошо? Ну, не плачь. Не реви, я кому сказал!

Валерка пару раз с подвыванием всхлипнул и вроде бы успокоился.

— Подумаешь, ущипнул разок! Ребенок укоризненно вздохнул.

— Обидно, да? — понял Вадим. — Ну, что же я поделаю, браток? Приказ есть приказ. Его надо выполнять. Все, ты больше не будешь орать, да?

Валерка вывернулся, оказался пузом на коленях киллера и схватил пульт телевизора.

— Помирились? — спросил Вадим. Он поднял ребенка и посмотрел ему в глаза.

Чудесный малыш хохотнул и заехал киллеру пультом в нос.

— Кажется, там что-то случилось! — сказал Лео Маше, оторвавшись от экрана телевизора.

— Со звуком что-то? — спросила Маша.

— Вроде ребенок закричал.

— Да нет, не может быть. Просто что-то со звуком.

Маша и обычно-то провоцировала мужчин на необдуманные поступки, а сегодня была совершенно невыносима. Когда Лео вернулся домой, Маша спала, и ее дыхание было скорее алкогольным, чем аквафрешным. Американец ходил вокруг дивана, не решаясь растолкать подругу. Она проснулась только к вечеру, непонятно взбудораженная, растрепанная, ее зеленые глаза излучали дьявольский свет, а тело — цветочный запах, от которого Лео бесился, как кот. Лео вдыхал чудесный аромат, соединенный с коньячными парами, и у него кружилась голова. Ему уже было совершенно безразлично, произошел или нет какой-то инцидент в телестудии во время трансляции передачи «Час мэра», он хотел только одного — обычных действий Маши.

Но Маша не торопилась приступить к ежевечерним упражнениям, она поставила на журнальный столик свой ноутбук и явно вознамерилась подредактировать написанную статью. Этого Лео не мог допустить. Он пристроился на полу, рядом с журнальным столиком, и начал гладить Машину ногу горячими руками.

— Машинка, хватит работать, — намекнул он. Лео плодотворно работал с уменьшительно-ласкательными суффиксами русского языка. Нежность к Маше требовала особенных созвучий. — Машучка, я делать тебе приятно под столом.

И Лео начал колотить ребром ладони по Машиным ступням.

— Ой, щекотно! — засмеялась Маша. Но не оторвалась от компьютера. Доза алкоголя, влитая в Машин желудок днем, к вечеру спровоцировала у девушки какую-то ненормальную деловую активность.

Лео не прекратил домогательств. Он с чудовищным усилием влез по пояс под низкий столик, в пространство, где едва помещались Машины колени.

— Ой, Лео, мне так неудобно! — воскликнула Маша. — Давай вылазь!

— Я не могу, — признался Лео из-под стола. — Я застрял.

Неуклюжий американец попытался встать вместе со столом, но вместо того, чтобы разогнуть спину и выпрямиться, он — дурила! — оперся на руки и поднял поясницу, отчего ноутбук свалился Маше на живот и туда же через секунду съехал и журнальный столик. В довершение всего Лео потерял равновесие и громыхнулся не куда-нибудь вправо или влево, а прямо вдогонку за столиком.

— Да что же это такое?! — заорала Маша. — Опять!!! Сколько можно?!! Кретин!!!

Удивленным гамбургером они застыли на диване. Вскоре придавленная журналистка дала волю языку. Она и в более спокойные минуты не очень-то сдерживала эмоции, а сейчас… Лео не смог бы дать точный перевод всех тех слов, которые он услышал, но основной их смысл он уловил отлично.

Заработанные три тысячи долларов открывали двери в самый дорогой ресторан Шлимовска, но Сергей и Шушу сидели поздно вечером на кухне и ковыряли вилками в своих тарелках. На тарелках лежала самая обыкновенная яичница. Даже без кетчупа или зеленого горошка. Сергей и Шушу вполне могли бы есть сейчас черепаховый суп или мясо аллигатора, что подавалось в некоторых шли-мовских заведениях, но еда не являлась особой страстью шустрой парочки.

— У Суворина наверняка сердечный приступ, — сказал Сергей, возвращаясь к начатой теме.

Но Шушу очень мало волновало здоровье мэра. То есть абсолютно не волновало.

— Знаешь, я кое-что придумала! — сказала она с горящими глазами. Такая идея! Давай положим деньги в банк под проценты? На валютный счет?

— Конечно! — возмутился Сергей. — Еще чего не хватало! Банк прогорит, наши три тысячи испарятся.

— Ну, мы положим не в какой-нибудь, а в надежный. В «Инкомбанк», например. Или в «Менатеп». Его отделение — прямо через дорогу. За процентами ходить близко!

— Лучше купим шубу и будут тебе моральные проценты — что ты такая вся из себя шикарная.

— Сережка, просто почему-то захотелось заняться накопительством.

— Тоже мне старушка процентщица!

— А то мы все тратим, тратим, а о будущем не думаем.

— А на будущее мы всегда заработаем. В непосредственном преддверии этого будущего.

— Не знаю… Я хотела… Банк — это все-таки стабильность, надежность. А мы живем одним днем. — Шушу как-то погрустнела.

— В принципе о чем мы спорим? Ну давай положим на валютный счет в «Менатепе». Если тебе так хочется. Вот еще проблемы!

Девушка сморщила носик, что-то вспоминая.

— А если Суворин умрет в больнице, за кого тогда голосовать? спросила она вдруг.

— Ты и на выборы собралась идти? Ах ты прелесть! — умилился Сергей.

— Конечно. Ты думаешь, меня не волнует судьба города? За гориллу Елесенко я голосовать не буду, — твердо сказала Шушу. — Во-первых, он дурак, а во-вторых, коммунист. Значит, и горячей воды никогда не будет, и электричество станут отключать.

— Почему это?

— Не знаю. Чувствую.

— Тогда голосуй за Шведова. Он тебе и горячую воду обеспечит, и электричество, и кофе в постель по утрам.

— Как? — удивилась Щушу. — Я с ним спать не собираюсь!

— Я образно. В смысле, что такой он деловой парень. Все сумеет, всего добьется.

— А… Понятно. Хорошо. Если Суворин умрет, пойду голосовать за Шведова…

Чтобы проиграть выборы, Суворину совсем не обязательно было умирать. Но юной Шушу мэр города казался таким древним стариком, что она и не сомневалась — он не выживет после инцидента в телестудии. И уже точно решила поставить галочку напротив фамилии Игоря Шведова.

Претенденты на пост, мэра ломали копья, ходили по канату, платили миллионы за рекламу, унижали друг друга, не щадили своего и чужого достоинства. Рядовые избиратели спокойно и отстраненно наблюдали за этой возней, словно за выкрутасами мартышек на арене цирка. Шушу хотя бы намеревалась дойти до избирательного участка в день выборов. А многие граждане и вовсе собирались 27 июня из всего многообразия социально-экономических программ кандидатов отдать предпочтение своей собственной — то есть уехать на дачу.

Глава 46

Целую Неделю Таня провела в лесу. И это было самой длинной неделей в ее жизни. К счастью, из представителей фауны она за все время своего пути напоролась только на зайца и лису. Встреча с волком или медведем свела бы к нулю Танины планы все же выбраться когда-нибудь из леса. Лес сопротивлялся. Он держал пленницу в своих тенистых объятиях, опутывал травой и бил еловыми ветками. По утрам Таня просыпалась от прикосновения чьих-то невесомых крыльев — бабочки или стрекозы. Кроме земляники, ее меню вполне могло бы пополниться и другой ягодой, но она не сильна была в ботанике и не рискнула экспериментировать.

Человек менее стойкий и упорный и не такой тренированный давно бы лег под кустик — помирать. А Таня шла и шла вперед, подбадривая себя мыслями о летчике Мересьеве. «Полз! — говорила она. — Не шел, а полз! И не летом, а зимой! По сугробам! И не ныл. Мой марш-бросок — это просто увеселительная прогулка, выезд на природу, милый земляничный пикничок по сравнению с путешествием Мересьева».

И вот на восьмые сутки пути лес ослабил хватку, деревья раздвинулись и открыли вид на чудесное озеро. Прозрачная темная гладь воды лежала, словно зеркало, в обрамлении сосновых берегов. На противоположной стороне высилось несколько кирпичных замков.

«Уединенное поселение новых русских», — поняла Таня. Наверняка рядом с лесными замками находился не один автомобиль, который мог за небольшой отрезок времени доставить девушку в Шлимовск. Но она не была уверена, что сможет добраться вплавь до противоположного берега.

И вскоре Таня ощутила, как радость вспыхнула в ее груди маленькой шаровой молнией, взорвалась и растеклась по всему телу горячим предчувствием удачи. Еще несколько метров пути, и она уперлась лбом в высокий кирпичный забор. Этот берег тоже оказался обитаем!

Таня огляделась. Глухой кирпичный забор уходил влево и вправо. Зато прямо перед девушкой высился дубок, молодой, но крепкий. Его ветви незаконно вторгались на территорию новорусской крепости.

Таня размышляла совсем недолго. Она ухватилась за нижние ветки, ловко подтянулась и, как кошка или Тарзан в женском обличье, вскарабкалась наверх. Забор был достаточно широк, чтобы на него можно было сесть. Таня и села, свесив ноги и не решаясь спрыгнуть вниз. Потом она почувствовала на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидела черный глаз видеокамеры. Он смотрел прямо на нее. От неожиданности Татьяна рухнула вниз, сорвавшись. И одновременно с этим взвыла сирена сигнализации.

Зазвонил телефон. Элла Михайловна подняла трубку:

— «Триумвират».

— Здравствуйте, Элла Михайловна, — нежно сказал девичий голос, и в памяти секретарши тут же возник образ вчерашней посетительницы. Московская журналистка, стройная, красивая, светловолосая, пришла брать интервью у Шведова. Ее исчезновения из кабинета босса Элла Михайловна не заметила должно быть, выходила с бумагами.

— Доброе утро, Мария, я вас узнала.

— Правда? — обрадовалась Маша. — Скажите, а Игорь… Игорь Павлович на месте?

— Нет, его сейчас нет. Кажется, девушка вздохнула.

— Хотела заехать к вам. Уточнить некоторые детали., Возникли по ходу.

— Я не могу вам помочь? — предложила свои услуги отзывчивая Элла Михайловна. — Я хорошо ориентируюсь в делах Игоря Палыча. Он мне полностью доверяет, — не без гордости сказала она.

— Да нет… А когда он подъедет?

— Даже и не знаю, Маша. Видите ли, он позвонил сегодня утром и сказал, что его весь день не будет.

Столичная красавица и вовсе расстроилась.

— А он мне так нужен! Может, заехать к нему домой? Понимаете, не могу закончить статью без его консультации. И это меня чудовищно деморализует.

— Да, я понимаю. Вы творческий человек. Да. Но вряд ли вы застанете Игоря дома.

В своем утреннем звонке Шведов намекнул преданной секретарше, что у него «семейные неприятности». Или поступили новости об Олесе и ребенке, или что-то стряслось с тестем Сувориным, поняла Элла Михайловна. Она смотрела вчерашнюю передачу «Час мэра» и видела, как плохо выглядит Валерий Александрович.

— Тогда я позвоню завтра. До свидания, — вздохнула Маша и положила трубку.

Ей очень хотелось увидеться с Игорем, и она не понимала, неужели он не испытывает аналогичного желания?

Четыре монитора были темны и безжизненны. Охранник Михаил подошел к пульту, пощелкал кнопками, и экраны вспыхнули черно-белой картинкой. Привычный лесной пейзаж, наблюдаемый день ото дня.

Миша зевнул и потянулся за пакетом с кефиром. Закатив глаза от удовольствия, он долго и с наслаждением булькал, пропустив самое интересное. На верхнем слева мониторе маленькая фигурка возникла на краю забора и сорвалась вниз, в заросли дикой смородины. Зато вопль сирены, пронзивший умиротворенную лесную тишину, заставил Мишу поперхнуться кефиром и вылить его часть себе на грудь.

«Вот зараза!» — подумал Миша и бросился к выходу, размазывая по накачанному торсу полезный кисломолочный продукт.

На крыльце фазенды уже стоял другой охранник и всматривался в живописные дебри огороженного забором участка.

— Проклятые дятлы, — сказал он коллеге. — Опять сигнализацию задели. Фу, какой ты липкий!

— Зато не жарко, — с достоинством ответил Миша. — Думаешь, птичка?

— А кто? Кого принесет в такую глушь?

Михаил пошевелил мозгами, почесал нос и ничего не придумал в ответ. Значит, версия дятла принималась.

— Жрать-то когда будем, Вовчик? — посмотрел на соратника Миша.

Учитывая его профессиональные обязанности, ему следовало бы посмотреть в сторону шиповника — тогда он бы заметил, как вздрогнули и напряглись листочки растения при слове «жрать». За кустом сидела Таня и с трепетом в сердце прислушивалась к диалогу охранников.

Но ни Михаил, ни Вова не заметили огромных ушей, торчащих из зарослей. Они ушли внутрь дома, очевидно завтракать. А Татьяна едва не погибла в своем убежище от приступа голода. Она представила, как Миша открывает холодильник и достает из него великанский кусок мяса. И даже просто кастрюлю с макаронами. О-о-о!

Лесной замок возвышался среди сосен и елей. Это было капитальное трехэтажное строение. Монументальные круглые стены заканчивались вверху зубчатыми выступами, как огромная фигура шахматной ладьи. Окна в глубоких проемах вспыхивали ярким светом, когда сквозь пушистые сосновые ветви к ним пробивались солнечные лучи.

Татьяна просидела в засаде до самого вечера и, только когда стемнело, решилась подойти поближе. За день охранники несколько раз выползали на улицу, потягивались на солнце, зевали, с грустью Смотрели в бетонированную пропасть сухого бассейна.

— Может, наполним? — нерешительно спросил Миша. — Искупаемся!

— Платон приедет, он тебе наполнит, — кивнул Вова.

Таня уяснила, что она единственная компаньонка двух охранников в этом божественном уединенном месте. Но вскоре светское общество должен был осчастливить своим визитом хозяин шикарной виллы. Его приезда парни ждали буквально через пару дней.

«Еще два дня продержусь, — решила Таня. — И как-нибудь договорюсь с владельцем дачи. Чтобы отвез меня в Шлимовск».

Сообщать двум скучающим бычкам-охранникам о своем невидимом присутствии она как-то побаивалась. Известие, что вместе с ними на территории замка находится симпатичная девица, непонятно откуда взявшаяся, наверняка их сильно обрадовало бы. И еще не ясно, во что бы вылилось их неистовое ликование.

Глава 47

Всю ночь, утро, день Игорь провел в больничном коридоре, отлавливая врачей и медсестер и выдавливая из них скупую информацию о мэре. У Суворина был инфаркт миокарда, это ему сообщили сразу, но без подробностей… Валерий Александрович попал, конечно, в руки самых известных в Шлимовске врачей. И Шведов тоже имел вес в городе, однако сейчас он превратился в обычного родственника, дрожащего за дверью реанимационной палаты, и поэтому автоматически утратил все свои отличительные признаки владельца крупной строительной компании, бизнесмена, претендента на пост мэра. Его обходили, как предмет.

Ближе к вечеру, когда сведения стали более утешительными, Игорь рискнул поехать домой — переодеться, побриться и закинуть что-нибудь в желудок. Никитишна, основательно похудевшая и осунувшаяся от горя с момента исчезновения Олеси и Валерки, ждала его вся в тревоге за жизнь Суворина. У нее все валилось из рук, поэтому Игорю пришлось довольствоваться бутербродами.

— Сейчас опять поедешь? — спросила домработница. — Может, бульончика сварить, а? Валерию-то Александровичу. Подкрепиться.

— Какой бульончик, Никитишна, ты что говоришь? Он же глаз не открывает. И весь в проводах, как робот.

— О-хо-хо! Что же нам так не везет? — запричитала женщина.

— Не плачь. Выкрутимся. И Олеся вернется с Валеркой, и тесть оклемается.

— Раньше, Игорь, ты что-то не был таким оптимистом, — подозрительно посмотрела на Шведова домработница.

— А это все, что мне теперь остается, — измученно ответил Игорь. Чтобы самому не сойти с ума.

— Да… Как плохо без Валерочки, — завела шарманку Никитишка. Подобные музыкальные упражнения Игорь теперь слушал ежедневно. — Где же он теперь, моя кровиночка, моя горошинка!

— Прекрати!

— Олесенька, доченька. Куда ты пропала? Как же я по тебе соскучилась!

Игорь собрался было придушить домработницу, чтобы замолчала, но та жалко всхлипнула, и он обнял Никитишну за плечи:

— Ладно, перестань!

— Ведь плохо без Олесечки!

— Конечно плохо.

Шведов вспомнил, что он натворил вчера в своем кабинете, и вспыхнул от стыда и злости. Белобрысая стерва, подумал он, убить бы! Он ненавидел Машу и ненавидел себя.

По дороге в больницу Игорь увидел на стене дома листовку со своей физиономией. Шлимовское общество трансвеститов призывало проголосовать на выборах именно за несравненного Игоря Шведова. В ярости почетный трансвестит города сорвал злополучный листок и, скомкав, бросил его на землю. Никогда еще ему не было так плохо.

Только два окна вспыхнули вечером желтым светом. Одно окно принадлежало кухне, в другом мелькали быстрые тени — работал телевизор. Жалюзи были подняты, и Таня стала свидетелем вечерне-ночной трапезы Вовы и Миши. Она беззвучно стонала и висла на шершавой стене, наблюдая, как режет мраморный окорок Михаил.

В два часа ночи, когда Татьяна обессиленно сидела на траве и мечтала проникнуть внутрь дома, на крыльце возникла черная фигура одного из парней. Он курил.

— Мишка, — крикнул он, — давай выходи. Обойдем танцплощадку да закроем дверь.

Послышался легкий щелчок, и Таня, приглядевшись, увидела что Вова держит в руках пистолет и что-то с ним делает.

Явно не совсем трезвый Миша возник в дверном проеме. Друзья молча отправились на финальный обход территории. Учитывая, что «танцплощадка» была не маленькой, у них должно было уйти на исследовательские работы не менее двадцати минут. Да и то галопом, а не шагом, и пропуская мелкие кустики, где вполне мог кто-то притаиться.

Татьяна посмотрела им вслед, судорожно вздохнула и бесшумно переметнулась на крыльцо.

На кухне, стараясь не отсвечивать в окне, она бросилась к столу, хранившему остатки вечерней трапезы. Половинка цыпленка табака валялась на блюде, счастливо избежав клыков охранников. Таня схватила добычу и бросилась вон из освещенной комнаты. Она увидела в холле винтовую лестницу с широкими ступенями из светлого дерева и в одно мгновение взлетела на второй этаж.

Ей было слышно, как вернулись парни. Но чтобы вникнуть в смысл их слов, ей приходилось останавливать сладострастное чавканье. Цыпленок был бесподобен.

— Эй, я на нее виды имел, — обиженно сказал Вова.

— На кого? — не понял Михаил.

— На курицу.

— Мы же съели.

— Вот именно, но не мы, а ты. Последняя половинка была моей.

— Я не трогал, — неубедительно сказал Миша.

— Ври больше. Что ж она, улетела? На одном-то крыле!

— И к тому же жареная, — задумался Миша. — И правда. Значит, я съел.

— Не подумал о товарище!

— Тебе ведь тоже немало досталось.

— Но последняя половинка была моей.

— Ну прости! Да и куда тебе столько? Жир вон на пузе.

— Что мне, подиум топтать копытами? Ладно, обжора, давай спать.

— А видак не посмотрим?

И они еще целый час пялились в телевизор, с тихим восторгом наблюдая за тем, чего они были напрочь лишены — за голыми красотками. И лишь когда все три этажа дома содрогнулись от двухголосного храпа, Татьяна осмелилась спуститься вниз, на кухню.

Не включая света, она открыла гигантский трехкамерный холодильник. Всего тут было в громадных количествах: напитки — упаковками, колбаса тоннами.

Таня нашарила полиэтиленовый пакет и сложила в него пару груш и гроздь винограда, щедро отрезала сервелата и сыра, прихватила упаковочку карбонада и копченой рыбы плюс к этому бутылку кваса и парочку — лимонада. Сочный холодный ростбиф на тарелке не утаился от ее жадного взгляда. Она не понимала, как мужики могли оставить его почти нетронутым. Очень хотелось горячего чая, но Таня не рискнула включать плиту. Вот была бы картина для Миши, завалившегося на кухню ночью, чтобы сразиться со своей жаждой — сидит у стола незнакомая девица и преспокойненько кипятит себе чайник.

Нагрузившись провиантом, Татьяна отправилась на третий этаж виллы. Бескрайние ковры, брошенные поверх скользкого паркета, скрадывали ее шаги. В одной из спален, минуту поколебавшись, она открыла дверь ванной и зажгла свет. Черный блестящий кафель стен контрастировал с пронзительно-желтой круглой ванной. Таня осторожно повернула сверкающий золотом кран, и первая порция воды с шумом выстрелила в желтую эмалированную поверхность.

«Будь что будет, — подумала девушка, с замиранием погружаясь в горячую воду, — Они ведь спят. Им и в голову не придет шастать ночью по дому…»

Самые известные моющие средства были к ее услугам. Намылив голову шампунем «Вэлла», Таня даже стала тихонько напевать. За дверцами полированного шкафа на стене хранились парикмахерско-маникюрные приспособления. Маленькими кривыми ножницами Татьяна подредактировала свои отросшие за неделю ногти. У нее плыло сознание от кайфа.

Завернувшись в тонкую простыню (всю одежду пришлось постирать конечно же) и помыв в раковине фрукты и овощи, она выскользнула в спальню. Кровать вздыбилась пуховыми подушками. Желание уткнуться носом в хрустящую белизну свежего белья было столь сильным, что Татьяна не съела и половины еды, которую приволокла с собой наверх.

Глава 48

Валерий Александрович выглядел бледно, но вполне пристойно. Он даже сделал попытку улыбнуться зятю.

— Так, микроинфарктишко, — сказал он. — Малюсенький такой. Но болючий, зверь! Ничего. Выкарабкаюсь. У меня здоровье-то ого-го!

— Уже выкарабкались, Валерий Александрович, — отозвалась от окна девчонка-медсестра в зеленых брюках и рубашке. На голове у нее красовался медицинский чепчик на резинке, на шее болталась маска. — И с двумя инфарктами можно жить. И с тремя. Надо только беречься.

Медсестра была очень молода и легко расправлялась с чужими несчастьями.

Игорь сидел у кровати, как призрак, вздыхал и не знал, о чем можно говорить с полумертвым родственником. В их диалогах в последнее время присутствовали только две темы: Олеся и выборы. И та и другая сейчас были запрещены, как особо волнующие. Очень хотелось спросить о детском крике, раздавшемся позавчера в телестудии — действительно ли это был голос Валерки, но выяснять подобное — все равно что предложить сейчас Суворину прокатиться на американских горках.

Но градоначальник сам завел разговор на табуированную тему.

— Я не разобрал, — сказал он.

— Что?

— Валерка кричал или кто другой. Просто детский визг. Разве поймешь? Ты понял?

— Мне по телевизору вообще ничего не слышно было, — хмуро откликнулся Игорь. — Что-то вякнуло, и тут же пошла реклама. Я ничего и не понял.

— Ясно. Как у меня кончился бензин в моторе, значит, не показали?

— Нет.

— И на том спасибо. Проявили гуманность. А то журналисты, ты знаешь… На чем угодно себе пабли-сити делают. Мэр города в обмороке — чудесная картинка. Я, наверное, выглядел очаровательно с фиолетовой мордой.

— Зря вы, Валерий Александрович. Ника Сереброва не способна на такую подлость.

— О двадцать седьмом числе-то не забываешь? Двадцать седьмого июня шлимовцы должны были выбрать мэра.

— Я снимаю свою кандидатуру.

— Ты что?

— Да, — твердо кивнул Игорь. — Снимаю. Хватит.

— Не вздумай этого делать! Уважать тебя перестану.

— Снимаю, — упрямо повторил Игорь.

— Ты что?! Ты что! Решил сдать наш Шлимовск Елесенко?

— Да хоть кому. Мне все равно.

Медсестра неодобрительно посмотрела на Игоря. Больного нельзя было раздражать.

— Постой. Давай обсудим, Игорь!

— Нет, Валерий Александрович, мне надоело. Слишком дорогой ценой я плачу за свое участие в выборах. Зачем?

— Затем, чтобы победить. Игорь недоверчиво усмехнулся.

— Ты не понимаешь, что ли? Теперь, когда я, того гляди, окочурюсь, ты — единственный сильный конкурент Елесенко.

— Вы обещали поправиться.

— Но не прямо сейчас же, шустрый ты какой! Со временем. А пока я буду глотать пилюли и мерить давление, город уплывет в лапы Ивана. Будет тебе тогда и подряд на строительство автобана, и место в центре для элитных домов, и выгодные тендеры.

— А плевать.

Суворин ушел в подушку, на поверхности остался только его нос. И его нос выражал крайнюю степень обиды и недовольства.

Медсестра подошла к Игорю и дернула его за рукав белого халата.

— Вы что, с ума спрыгнули? — прошипела она. — Совести у вас нет. С ним нельзя так разговаривать.

— Со мной нельзя так разговаривать, — подтвердил Суворин. — Я щас как выдам ровную линию вон на том аппарате, будешь знать! — Мэр кивнул в сторону писклявого кардиомонитора, который отражал конвульсии суворинского сердца.

Игорь шумно вздохнул.

— И не вздыхай. Дай честное слово, что выиграешь у Елесенко.

— Как же я вам его дам?! — возмутился Шведов.

— Дай, дай! — как цыганка, привязался Суворин. — Дарю тебе свой электорат. Все мои избиратели станут твоими.

— Вот спасибочки! Но все дело в том, что я больше не хочу участвовать в этой грязной возне.

— Игорь!

— Да, не хочу!

— И снимаешь свою кандидатуру?

— Да, снимаю.

— Все. Не желаю с тобой больше разговаривать. Катись отсюда. А я останусь тихо умирать.

— Сердца у вас нет, молодой человек! — упрекнула зеленая медсестра.

— Зато у меня есть, и оно сейчас остановится, — сказал шантажист Суворин и действительно стал приобретать синюшный оттенок.

— Да хорошо, хорошо! — воскликнул Игорь. — Убедили.

— Будешь участвовать в выборах?

— Буду.

— Вот и умница, — похвалил Суворин. — Я никогда в тебе не сомневался.

Доктор, возникший в палате, сделал удивленные глаза, недоумевая, каким образом к постели реанимационного больного пробрался посетитель.

— Валерий Александрович, — укоризненно покачал он головой, — что же вы, а? Немного отпустило, и вы уже канкан готовы танцевать? А вы, юноша? Игорь Шведов, если не ошибаюсь? Ну-ка, быстренько закрыли дверь с той стороны.

Игорь дотянулся до руки тестя и сжал ее на прощанье.

— Я еще приду, — пообещал он. — Держитесь!

И вышел из палаты.

Глава 49

Ивана Степановича Елесенко вспоминали добрым словом не только в палате кардиологического отделения. Телевизионная труженица Оля Щеткина, изумительная живая Барби, постоянно теперь держала его в мыслях.

— Я звонила в больницу, — обрадованно сообщила Ника Сереброва. — С Валерием Александровичем все в порядке. То есть, конечно, не все, но жить будет. Ну и напугал он нас!

Ольга внимательно осмотрела колени начальницы — короткое платье позволяло сделать это беспрепятственно и подумала, что в таком возрасте щеголять обнаженными мослами — возмутительно.

— Да, напугал, — согласилась она. — Остался Шлимовск без мэра. Признаться, он мне очень нравился. Господин Ого-ого. Квартплату сколько уже не повышали! И телефон давно не дорожал.

— Телефон, я думаю, не его епархия, — вспомнила Ника. — Но, несомненно, Валерий Александрович был шикарным мэром. Такого второго не найдешь. Надеюсь, он поправится.

— Поправится. Однако в выборах участвовать не будет, это однозначно. Представляю, как ликует сейчас старый козел Елесенко, — зло сказала Оля. Он автоматически стал первым номером в списке.

— Он оставил тебя в покое? — как бы мимоходом спросила Ника, не отрывая глаз от сценария передачи. Она ставила на полях галочки, вычеркивала что-то.

— Нет, Ника Львовна, он не оставил меня в покое! — с негодованием воскликнула Оленька. Она все еще злилась на свою начальницу за то, что госпожа Сереброва выдала противнику ее адрес. — И я чувствую, не оставит в ближайшем будущем.

— Что-то Сергей сегодня задерживается, — быстро ушла с темы Елесенко Ника. — А, вот и он!

— Здравствуйте, дамы! — сказал с порога видеооператор Будник. Он тащил на пузе телевизор «Дэу».

— Купил, что ли? — поинтересовалась Ольга.

— Нет. Починил. Марине Генриховне из бухгалтерии.

— Сережа, твои золотые руки эксплуатирует весь телецентр! — заметила Ника.

— С дамами из бухгалтерии лучше поддерживать самый пламенный контакт, — ответил Сергей. Его лоб был мокрым от пота. Он осторожно взгромоздил телевизор на стол Оли.

— Ну, ты молодец! — возмутилась девушка. — Нашел куда поставить!

Сергей нагло приклеился к ложбинке, видневшейся между двумя лацканами Олиного летнего пиджака. Пиджак был надет прямо на голое тело, так, как предлагал этим летом фейшн-канал в Интернете.

— Что пялишься! — одернула видеооператора Оля. — Быстро отвернулся!

— Обожаю тебя, — признался Будник. Он работал с Олей в одной упряжке уже три года. И все это время Ника Сереброва становилась свидетельницей жарких перепалок между оператором и ассистенткой.

— Ребята! Не ссорьтесь! Оля, как ты несправедлива к Сергею!

— Ах, оставьте, Ника Львовна, — презрительно бросила Оленька. — Вечно вы мне кого-то пытаетесь подсунуть. Будника, Елесенко.

Девушка выскочила из-за стола и, громыхая каблуками, ринулась вон из кабинета.

— Какая-то она сегодня странная, — улыбнулся Сергей. — Но хорошенькая! Безгранично.

Потом он вспомнил, что хвалить одну женщину в присутствии другой значит обзавестись если не врагом, то недоброжелателем.

— А вы, Ника Львовна, сегодня вне конкуренции! — молниеносно поправился он. — Мини вам фантастически к лицу. То есть к ногам.

Начальница ничего не ответила. Она не была дурой, чтобы безоговорочно поверить льстецу.

— Как там наш Суворин? Вы не звонили в больницу? Что у него? Инфаркт?

— Да. Но знакомый врач мне сказал, еще лет двадцать Валерий Александрович протянет. Если, конечно, с ним опять кто-нибудь не сыграет подобную шутку. Я имею в виду детский вопль.

— Ну какая собака такое подстроила! — возмутился Сергей. — Наверняка кто-то из конкурентов. Знают ведь, что у Суворина пропали дочь и внук, вот и инсценировали. Ладно, понес телик в бухгалтерию…

…Оля Щеткина стояла на площадке между двумя лестничными пролетами. Около ее ноги виднелась пустая жестянка из-под кофе, забитая до отказа окурками.

«Не отвяжется, — думала она о настырном Иване Степановиче. — Придется проститься с репутацией строгой девушки. Все узнают, что я стала любовницей Елесенко. А вдруг не узнают? Если хорошенько замаскироваться?»

За пару дней преследования знойный старикан завалил ее таким несметным количеством подарков, что уже не вызывал прежнего отвращения у ассистентки. Тут были и золотая цепочка с крошечным бриллиантовым кулоном, и торт из ванильного мороженого, и три премиленьких платьица, купленные в самом дорогом бутике Шлимовска, и колготки стоимостью двадцать долларов. Да и сам Иван Степанович не пугал безобразием и асимметричностью форм — его лицо вполне годилось для нежных поцелуев. Вот только возраст… И Олина привычка играть роль недотроги.

«Он ведь тоже не жаждет, наверное, быть застуканным в кровати с двадцатилетней девчонкой накануне выборов, — подумала Ольга. — Он и так шлимовский секс-символ. Уступлю пару раз. Через недельку найдет себе другую пассию».

Приняв решение, Оля направилась обратно в кабинет. Сердечные проблемы не должны были мешать службе.

Мраморные внутренности банка гостеприимно приняли новых посетителей. По сравнению с уличной жарой здесь была Антарктида.

Видно, летнее затишье основательно повлияло на плотность людского потока. От столика с табличкой «Информация» мгновенно поднялась улыбчивая девица и устремилась к Сергею и его спутнице. Она мечтала увидеть новых посетителей в числе постоянных клиентов банка «Менатеп».

— Желаете открыть счет?

— Валютный, — обрадовала девицу Шушу, прежде. чем Сергей успел произнести слово.

— У нас отличные проценты! — сказала служащая. — Вот, смотрите. — И она кивнула в сторону транспаранта, на котором была представлена информация о всех видах вкладов в шлимовском филиале «Менатепа».

Сергей и Шушу на несколько минут погрузились в чтение, а сама девица тем временем украдкой рассматривала Шушу. На той было короткое шифоновое платье — вверху оно крепилось на тонких завязках, а подол пузырился высоко над коленями. Платье было прозрачным. На шее у оголенной барышни сияла красивая родинка — в четырех сантиметрах от левой бретели.

— А вы не прогорите? — с подозрением посмотрела на работницу банка Шушу. — А то мы все свои деньги вложим, а вы раз — и прогорели.

Девушка улыбнулась тонко, словно услышала очевидную глупость, но воспитание не давало ей открыто намекнуть посетительнице, что та — полная идиотка.

— Мы не прогорим, — с бездной уверенности и апломба ответила она, сделав ударение на слове «мы». — Какую сумму вы хотите доверить нам?

— Десять тысяч, — не без гордости ответила Шушу. — Долларов.

Служащая снова улыбнулась, «какие копейки!» — говорила ее улыбка, а у Сергея поползли вверх брови.

— Как десять? — изумился он. — Ты говорила — три?

— А я все собрала, — тихо ответила Шушу. — Порылась в заначке. А ты разве против?

— Я не думал, что у тебя столько есть!

— Я очень экономная, — хихикнула Шушу.

— Но тогда почему мы до сих пор не купили квартиру?

— Ну, Сережа! Однокомнатную! Ты что!

И деловая Шушу отправилась вслед за девушкой — получать и заполнять бланки. Ошарашенный Будник несколько минут приходил в себя. Он и не подозревал таких накопительных способностей у своей малышки. Да она была лучше банков «Инком», «Менатеп» и «Онексим» — вместе взятых! Сергей-то искренне полагал, что в их совместном чулке лежат пресловутые три тысячи, исторгнутые буквально на днях из голубоглазого Олега.

— Иди сюда! — помахала рукой Шушу. — Что ты там стоишь?

— Иду.

— Нет, с вашей конторой правда ничего не случится? — опять принялась терзать девушку Шушу. — Вы не обижаете вкладчиков?

— Нет же!

— А ваш управляющий не смоется в один прекрасный день в неизвестном направлении с тяжелым мешком денег?

— Да что вы!

— И я смогу беспрепятственно забрать свои доллары, когда пожелаю?

— Само собой! — У банковской труженицы, видимо, лопнуло терпение. Заполняйте скорее, девушка, ну, что вы как маленькая! Такие глупые вопросы задаете!

Шушу замерла и оторвала от листа бумаги авторучку…

Сергей догнал шифоновую красотку уже на улице.

— Ты куда сбежала? — удивился он. — А?

Шушу высокомерно посмотрела в сторону банковской мемориальной таблички.

— Пусть сначала научатся вежливо обслуживать клиентов, — ответила она. — Я передумала.

— Не будем, что ли, вкладывать?

— Не будем.

— А на фига мы сюда приперлись?

Мотивы женского поведения часто становились загадкой для Будника.

— Подумаешь, прогулялись. Какая разница? Поехали по магазинам!

— Ты мой непоследовательный Шушунчик! — сказал Сергей и поцеловал Шушунчика в шею.

Через два месяца, в августе, они не раз вспомнили добрым словом работницу банка, которая сберегла им десять тысяч долларов.

Глава 50

Посмотрев на часы, Таня поняла, что спала почти сутки. Был вечер следующего дня.

Ее вещи в ванной уже высохли. Спускаться вниз по лестнице в условиях отличной видимости она не решилась. Только перебралась с третьего этажа на второй. Снизу доносились непонятные звуки, уханье, стоны, всхлипы. Если бы в замке присутствовала еще одна девушка, кроме Тани, то эти звуки были бы вполне объяснимы. А так… «Голубые!» — с ужасом поняла Татьяна. Она боялась еще одной вещи: сотовый телефон Олеси, такой мертвый и индифферентный к Таниным просьбам в лесу, сейчас мог запросто заверещать на весь дом, ни с того ни с сего вернувшись в чувство.

«Ты, подлец, только попробуй! — с ненавистью смотрела на молчаливую черную трубку Татьяна. — Неделю молчал и теперь не вздумай!» Она с удовольствием грохнула бы мобильник о стену, но дорогая вещица ей не принадлежала. Таня только уменьшила громкость звонка и успокаивала себя надеждой, что сотовый сдох окончательно…

— Кажется, наверху кто-то ходит! — сказал Вова, с трудом приостанавливая свой бег по лабиринтам удовольствия. Весь лоб и нос его были покрыты каплями пота.

— Да брось! — отозвался Михаил. — Не смеши! Продолжай!

Вова страстно захрипел и ринулся в пучину наслаждения.

Любопытство оказалось выше страха. Таня осторожно спустилась на несколько ступенек. Шумные вздохи не прекращались. Вид голого мужика ее не поразил бы, конечно, но вид двух и в зоологической конструкции явно смутил бы. Понимая это, она все равно настойчиво стремилась на первый этаж.

Осторожно выглянув из-за косяка, Таня замерла от неожиданности. Да, она увидела раздетого Вову, бившегося в конвульсиях. Но Миша был вполне одет, сидел в кресле и с одобрением наблюдал за товарищем. Вернее, за товарищем и его подругой. Голова женщины свесилась с дивана и длинные волосы почти подметали пол. «Откуда?!» — изумилась Таня. Но, вспомнив, сколько она продрыхла в уютной постели, поняла, что за это время в лесной замок могли привезти не одну девушку, а целое женское подразделение. Мягкая и гладкая рука выскочила из-под Вовы и выпрямилась как-то странно и неестественно. Таня отпрянула.

— Игорь, там какая-то девушка пришла! — растерянно сообщила Никитишна. — Ходят по ночам всякие.

Но это были не всякие, это была несравненная Мария Майская. Она жаждала развития позавчерашних событий. Наличие в квартире домработницы несколько ломало ее планы. Но Маша не отступала. Она бесцеремонно вломилась в комнату, где в спортивных шароварах и с голым торсом сидел в кресле Игорь. В состоянии легкой прострации он смотрел телевизор. Шли новости по НТВ, и непрерывная цепь сообщений об убийствах, взрывах, крушениях напоминала ему, что не он единственный страдает и мучается на этой планете.

— Маша? — удивился Игорь, выбираясь из кресла.

Никитишна вовсе не ломала на своем пути мебель, убегая из комнаты. Она стояла твердо и монументально, как кариатида, и с подозрением рассматривала вечернюю посетительницу. На девушке был легкий брючный костюм в стиле сафари. Цвет спелых оливок чрезвычайно подходил к ее светлым волосам, но Никитишна осталась недовольна. Ей не понравился наглый зеленый взгляд девчонки. Шведов весь подобрался и начал быстро напяливать на себя футболку.

— Еле-еле раздобыла ваш адрес, Игорь Палыч, — официально начала Мария, уловив квинтэссенцию настроений, витавших в комнате. Она сняла с плеча сумку и достала ворох бумаг.

«Не стоило и суетиться», — зловредно подумала Никитишна. Она настойчиво ждала объяснений.

— Это Мария Майская, журналистка, — сказал Игорь. — Брала у меня интервью.

При слове «интервью» его, непонятно почему, бросило в жар.

— Вот, требуется ваша помощь, Игорь Палыч, — тряхнула бумагами Маша. Некоторые вопросы остались невыясненными. Вы располагаете временем?

— Да ведь одиннадцать вечера! — возмутилась наконец Никитишна. Поздно уже!

— Да? — удивилась Маша. Она словно не подозревала, который час.

— Домработница недовольно хмыкнула и удалилась, возмущенно хлопнув дверью.

Вся официальность вмиг слетела с Маши. Она бросилась на шею Игорю и повалила бы его обратно в кресло, если б тот не остановил ее холодным взглядом.

— Зачем пришла? — хмуро спросил он.

— Игорь! Ты не представляешь, как мне хочется вновь…

— А мне ничего не хочется. Давай забудем о том, что произошло между нами.

— Игорь, я…

— Ты была пьяна. Я тоже отличился.

— Ты был очень хорош.

— Я сожалею о случившемся.

Игорь выражался как герой мелодрамы. Маша все-таки поняла, что ей дают от ворот поворот. Но не возмутилась, как это произошло бы во всех остальных случаях, а вся как-то стерлась, смазалась, утратила ясность черт.

— Игорь, как же ты можешь так говорить? — спросила она, играя не свою роль. Она не привыкла унижаться перед мужчинами, но сейчас была искренна. Маша не верила, что Шведов так просто уплывает из ее рук, она хотела оставить его при себе, на промежуток времени гораздо больший, чем она отводила всем другим любовникам.

— Прошу — уйди. Честно, не хочется тебя видеть. В последнюю секунду перед тем, как посмотреть в глаза соблазнительного противника жалобно и просительно, Маша вспомнила о гордости.

— Да пошел ты! — фыркнула она.

Никитишна удовлетворенно притворила входную дверь за нежеланной визитершей.

— Приперлась на ночь глядя, — пробубнила она себе под нос. — Что за нравы? Ни стыда, ни совести!

«Кукла! — поняла Татьяна. — У них резиновая кукла!»

О существовании подобных предметов она слышала и читала, но никогда не видела живьем. В секс-шопе, который они с Олесей один раз посетили в ознакомительных целях, на витринах красовалось большое количество резиново-розовых экспонатов, но вот такую, полномасштабную и достоверную даму Татьяна увидела впервые. Было от чего вздрогнуть. Таню передернуло от омерзения. «В принципе, конечно, имеют право. Двое молодых мужиков в лесной глуши. А красавица наверняка хозяйская, не их. Представляю, сколько она стоит!»

Мимо кухни Таня вернулась к лестнице. Не удержавшись, свистнула по дороге половинку шоколадной плитки с кухонного стола. На втором этаже дома она обнаружила что-то вроде кабинета. Книжных томов здесь было больше, чем в читальном зале Шлимовской государственной библиотеки. Золотые корешки плотно теснились на полках, уходящих вверх, к четырехметровому потолку комнаты. В кабинете, видимо, было все — от «Идиота» Достоевского до справочника по оперативной гинекологии. Таня наткнулась на подарочный альбом «Поль Гоген» и с трудом изъяла том из шеренги книг. В «своей» спальне она погрузилась в рассматривание вишневых мулаток на фоне фиолетово-желтых пейзажей. В левой руке она держала грушу, потом кусок ростбифа, потом шоколадку, потом виноград. Чтобы окончательно ощутить себя на вершине блаженства, не хватало действующего телефона — ее сотовый, как и прежде, молчал…

— …Ну, это совсем нечестно, — заметил Вова. В его тоне звучала смесь обиды и раздражения.

— Что-то случилось? — деликатно заметил Миша.

Они были охранниками, качками, но уверенно ломали стереотип, сложившийся в отношении представителей данной профессии. Миша когда-то закончил институт, то есть имел высшее образование, Вова свободно владел французским. Это предполагало некоторый уровень культуры. Что, надо сказать, не помогало, а, наоборот, мешало их службе. Ситуация, характерная для конца девяностых: продавщицей в киоске работает бывшая «первая скрипка» областной филармонии, дипломированный микробиолог грузит мебель в дорогом магазине, физик-ядерщик торгует на барахолке турецким тряпьем.

— Вовчик, какие проблемы? — повторил Миша.

— Моя шоколадка!

— Посмотрите на него! — засмеялся Миша. — Это говорит не стокилограммовый слон, а пятилетняя девочка. Его шоколадка! Что с твоей шоколадкой?

— Исчезла.

— Да брось ты.

— Я точно помню. Оставалась половина!

— И, конечно, ее съел я!

— Нет, Пушкин.

— Вовик, не смеши. Ты сам смолотил целую плитку, прежде чем отправляться к Матильде. Сказал, шоколад повышает потенцию. И, должен заметить, по тому, как яростно ты обрабатывал нашу малышку, тебе и вправду помогло.

— Помогло! Скажешь тоже! Словно без допинга я ни на что не способен! Вова заметно приуныл. Наверное, ему не столько было жалко шоколада, сколько расстроила мысль о неотвратимости склероза.

Михаил ободряюще похлопал по плечу грустного друга, и они отправились на вечернюю инспекцию территории.

— Отстань от меня, — грубо оттолкнула Маша своего американского союзника.

Лео удивленно посмотрел на девушку.

— Что есть нехорошего в твоей жизни? — элегантно осведомился он.

— Ой, ну как можно так говорить! — заорала вдруг Маша и, размахнувшись, дала парню подушкой по голове. — Отстань же, дай мне поспать!

Маша изумляла непривычным поведением и реакциями с того момента, как появилась в квартире поздно вечером. Она раздраженно роняла расчески и дезодоранты в ванной, гремела утварью на кухне и не торопилась поделиться с Лео новостями прошедшего дня.

— С тобой что-то случилось, — уверенно констатировал на английском языке Лео. — Я понимаю. Человеку надо побыть одному. Ты имеешь на это право. Но почему не сказала сразу? И зачем так вот грубо по лицу подушкой?

— Отстань, отстань, отвяжись!!! — заорала нервная Маша. — Как ты мне надоел!!!

Она упала на кровать и зарыдала. Лео смотрел на вздрагивающие плечи и спину, и его сердце разрывалось от нежности, сочувствия и ревности.

Глава 51

Самый дешевый билет до Шлимовска стоил сто шестьдесят семь рублей, и ровно столько было в руках у Олеси, когда она приблизилась к окошку кассы. Она заработала эти деньги буквально за несколько дней ценой неимоверных усилий. Особенно тяжело далась последняя десятка — вокзал и привокзальная площадь, а также рынок неподалеку от вокзала были взяты под пристальный Олесин контроль, но все резервы выдавливания чаевых практически исчерпали себя. За эти дни Олеся из шлимовской утонченной аристократки превратилась в обычного вокзального волчонка с жадными глазами и быстрым цепким взглядом. Ее пальцы лохматились заусенцами, ладони потрескались, на лбу появилась незнакомая сосредоточенная морщинка. Она с утра до ночи рыскала по окрестностям, предлагая свои услуги за мизерную плату. Один раз Олеся даже схватилась с ватагой мальчишек, драивших пыльные автомобили, — она пристроилась на обочине с ведром, взятым напрокат у Варвариной мамы Елизаветы Федоровны, и обнаружила, что абсолютное большинство автовладельцев мечтают доверить свои драндулеты именно ей, Олесе. Великовозрастная мойщица пользовалась несомненным успехом. Конечно, ведь синяя футболка у нее на груди приятно и округло топорщилась, а в растянутый ворот было видно все насквозь до Берингова пролива. Пацаны, естественно, не могли порадовать водителей подобным зрелищем. Будь Олеся менее скромной, она вообще избавилась бы от футболки и мыла бы машины голой (лето, товарищ милиционер, жарко очень!). И быстро заработала бы не только на билет, но и на посещение ресторана. Но за одним компромиссом следовал бы другой: в принципе Олесе уже не раз предлагали и двести, и триста, и даже пятьсот рублей за услугу определенного рода, но она всякий раз бросалась прочь — в страхе и отвращении.

Варя, с которой они основательно сблизились в эти дни, одолжила свой паспорт для покупки билета. Вчера она прибежала за Олесей радостная и возбужденная и попыталась снять подругу с подоконника — Олеся мыла огромное пыльное окно в магазине, накручивая столетнюю паутину на швабру и содрогаясь от вида дохлых пауков и личинок.

— Пойдем скорее, — закричала Варя, — бросай ты эту гадость!

— А что? — спросила Олеся, но с подоконника не слезла. Ей пообещали за труды пять рублей и банку газировки.

— Мамед едет сейчас на машине в Шлимовск за товаром. Он согласился взять тебя с собой!

— Ты что! Какой Мамед?!

— Из коммерческого киоска, у него одна девчонка знакомая работает продавщицей, Тоня.

— Да ни за что я никуда не поеду с каким-то Мамедом! — возмутилась Олеся и принялась отковыривать с рамы окаменевшего жучка.

— Он нормальный. Не козел какой-нибудь! — объяснила Варя. — Мне Тоня говорила. Он тебе ничего не сделает!

— Конечно! — огрызнулась Олеся. — Твоя Тоня, наверное, выглядит как жертва землетрясения, вот на нее никто и не покушается.

— Верно, — задумалась Варя. Простое объяснение такой невозможной сдержанности Мамеда ей почему-то не пришло в голову. Тоня действительно страдала прыщами, да к тому же была немного косоглаза. — Ах, Олеська, точно! Вот я лопухнулась! Извини. Возвращайся к своим трупам.

Один раз, со слезами и вздохами пожертвовав пятеркой, она попыталась дозвониться по межгороду на сотовый Игоря. Но, как и прежде, безрезультатно. «И не буду больше! — твердо решила Олеся. — Деньги тратить. Скоро уже соберу на билет и спокойно уеду домой…»

Поезд отправлялся через час.

И Варя убежала, оставив Олесю в приятном обществе мертвых насекомых.

— Один билет до Шлимовска, пожалуйста, — сказала Олеся, протягивая в окно кассы деньги и Варин паспорт. — Плацкартный.

Кассирша посмотрела на экран компьютера и ударила по клавишам с рихтеровской страстностью.

— Еще шестнадцать семьдесят, — бросила она. — Комиссионный сбор.

Олеся утратила способность говорить, а заодно и думать.

— А у меня нет, — вымолвила она с трудом. — А нет билета подешевле? В общем вагоне, например?

Кассирша отрицательно покачала головой и молча вернула деньги и документ.

Убитая горем Олеся медленно отошла от кассы, а потом со всех ног бросилась искать Варю или Елизавету Федоровну. Уж семнадцать-то рублей они бы ей одолжили! Безрезультатно пробегав час, Олеся с тоской посмотрела вслед уходящему в Шлимовск поезду. Она глотала слезы, и все вокруг думали, что девочка проводила в дальнюю дорогу любимого человека.

— Здрасьте, я снова к вам! — объявила с порога Маша.

Элла Михайловна расцвела широкой улыбкой:

— Доброе утро, Мария! К Игорю Палычу?

— Да.

— А его сейчас нет, — обстрогала ножичком Маши-но сердце секретарша. Но должен вот-вот появиться.

— Тогда я подожду!

Маша плюхнулась в кресло напротив секретарского стола.

Следующие тридцать минут Маша терпеливо слушала лекцию о месте строительной компании «Триумвират» в деловой жизни Шлимовска. Язвительная журналистка в другом случае не пожалела бы яду для разговорчивой собеседницы, но сейчас она была заинтересована в добром расположении шведовской секретарши.

— Вы даже не представляете, Элла Михайловна, как интересно с вами беседовать. В Шлимовск стоило приехать только для того, чтобы познакомиться с вами.

Секретарша зарделась. В дверях появился генеральный директор «Триумвирата». Нельзя сказать, что он завыл от радости, увидев в приемной Марию Майскую.

— Пройдемте в кабинет, Игорь Павлович, — быстро предложила Маша и первая устремилась туда.

Недовольный Игорь прикрыл за собой дверь.

— Я ведь четко объяснил. Что не хочу тебя больше видеть. Никогда! сдержанно рявкнул он. — Зачем пришла?

— Игорек, не хами! — ласково посмотрела на гневного мужчину Маша и попыталась прижаться к нему.

Шведов брезгливо сморщился.

— Прошу тебя, уйди, — попросил он, и вроде бы у него заболели все тридцать два зуба одновременно.

— Милый, ты не понимаешь, от чего отказываешься, — горячо прошептала отвергаемая чаровница и сунула ладонь под белоснежную рубашку строительного магната.

Тот схватил ее руку и так резко дернул, что едва не превратил девицу в инвалида первой группы.

— Проваливай! — почти закричал одичавший от навалившихся на него неприятностей Игорь. — И никогда больше не попадайся мне на глаза! Поняла? Никогда!

Маша подавила судорожный всхлип. Первый раз ш нее так кричал мужчина. Мужчина, с которым она имела удачный контакт. Или ему не понравилось?

— Ты не можешь со мной так обращаться! За что?! — крикнула она в ответ.

Шведов понял, что он, мягко говоря, некорректен. Сволочь, в общем.

— Извини, — глухо отозвался он. — Я во всем виноват. Дал повод. Напоил тебя, соблазнил. Теперь ору. Как дикий.

— Орешь!

— Прости, Маша. Давай расстанемся по-хорошему. Пойми меня! Моя жена и ребенок неизвестно где, что с ними сейчас происходит? А я занимаюсь с тобой любовью в своем рабочем кабинете. Я себя ненавижу. И тебя заодно.

Маша долго и пронзительно изучала Шведова своим зеленым взглядом. Честно говоря, она не знала, что делать. Она привыкла затрачивать минимум усилий, чтобы заполучить желанного мужчину, — ей никто никогда не отказывал. Маша справедливо полагала, что отказаться от нее может только мужчина с гангреной этого самого органа — все остальные жарко целовали следы ее ног и просили многократного повторения. Менее красивые женщины располагали сотней хитрых уверток для длительного выслеживания и отлова дичи, Маша всегда брала товар прямо с конвейерной линии, в праздничной упаковке. А тут Шведов с его дурацкой верностью исчезнувшей Олесе.

Маша опустила голову и, миновав Игоря, покинула кабинет.

Игорь сел в кресло, секунду о чем-то думал, потом принялся за работу. Элла Михайловна принесла ему кофе.

— Какая чудная девушка эта Мария! — сказала она. — Вы не находите? Но ушла от вас расстроенная. Вы ее, случайно, не обидели?

Шведов задумчиво посмотрел на секретаршу и ничего не ответил.

Автомобиль остановился около Маши сразу, стоило только поднять руку.

— Подбросите? — заглянула в салон Маша и, не дожидаясь ответа, уселась на переднее сиденье. Если бы она двадцать лет на необитаемом острове под пальмой прождала корабль, а он проплыл мимо, и тогда у нее не было бы такого разочарованного вида.

Но собственник авто желал познакомиться.

— Девушка, вы бы хоть посмотрели на меня! Маша не отрываясь глядела на дорогу. Вернее, внутрь себя.

— Зачем? — все же спросила она.

— Я как-никак оказываю вам услугу.

— Вот еще! — вспыхнула Маша. Но повернула голову влево. И замерла. Парень на водительском месте излучал голливудское обаяние. На нем были темные очки, не скрывавшие, впрочем, настойчивого взгляда, на щеках возникали и исчезали ямочки, улыбка сияла. Маша неуверенно улыбнулась. «Подавись своей Олесей!» — подумала она о Шведове.

— Никита Ильич Белкин, тридцать два года, врач диагностического центра, — представился по полной программе юноша. Он основательно фонил.

Маша чувствовала импульсы, посылаемые в ее сторону разгоряченным организмом Никиты. Она немного приободрилась.

— Я — Маша Майская, — сообщила она. — Журналистка.

— Майская? Как мило! — восхитился Никита.

— И ничего не мило, — зло огрызнулась Маша, но ее недовольство скорее относилось к Шведову, чем к новому знакомому. — Красиво!

— Я именно это и хотел вам сказать!

— Тогда ладно.

Врач диагностического центра был гораздо сговорчивее Шведова.

— Маша, вы явно чем-то расстроены.

— Угадали.

— Чем, если не секрет?

— Один самодовольный тип отказался заняться ее мной сексом.

Машу нельзя было упрекнуть в любви к туманным пейзажам. Она выражала свои мысли предельно ясно. Авто дернулось. Наверное, Никита был поражен кретинизмом самодовольного типа. Отказаться от секса с такой девушкой!

— Ему бы провериться у нас в центре, — сказал парень. — Наверное, с головой не в порядке.

— Вы правда так считаете?

— Да. Если бы вы предложили заняться любовью не ему, а мне, я бы кричал «да, да, да!!!» на весь Шлимовск.

— Предлагаю, — просто, сказала Маша. — Кричите.

— Вы серьезно? — изумился Никита. У него перехватило дыхание. Вот такая упрощенность отношений — как она привлекательна для мужчины. К сожалению, обычно за такое быстрое согласие приходится выкладывать круглую сумму. Или сразу же заплатить девушке (если она квалифицированная профессионалка), или потом заплатить за лечение (если она всеядная любительница).

Маша, как ни странно, была абсолютно здорова в гинекологическом плане и вовсе не собиралась требовать с врача-диагноста денег. Ей хотелось заглушить боль унижения и вновь почувствовать себя богиней, которую страстно хотят. У Никиты Ильича был сегодня один из самых удачных дней в жизни.

Неприкаянный Лео слонялся по пустой квартире. Маша никак не возвращалась. Она возникла на пороге только в одиннадцать вечера, и вид у нее был шикарный — смело на постер «Плейбоя». То есть одежда с развратной красавицы никуда не делась и вполне сносно прикрывала хозяйку. Но вот глаза! Маша предусмотрительно отвела их в сторону, чтобы Лео не полыхнул, как бензиновый факел.

Американец все понял. Его реакция была естественна для мужчины, но как-то не по-американски яростна. Короче говоря, Лео с размаху залепил Маше пощечину. Бесстыдница отлетела к стене, стукнулась головой о вешалку да к тому же попала под град щеток, зонтов и обувных ложек. Лео раскаялся раньше, чем Маша поняла, что произошло.

— I'm sorry, Masha, I'm sorry! Прости меня, прости, — заголосил он. И теперь это было вполне по-американски. Русский мужик еще бы и ногой добавил.

— Ну и денек! — сказала Маша, с трудом выбираясь из-под вешалки. Один отбрил, третий попытался убить.

— А второй? — спросил снизу Лео. Он пресмыкался в ногах у Маши, вымаливая прощение.

— Второй, — улыбнулась Маша. — Не скажу. А то ты мне, не дай Бог, череп разнесешь. А я еще не дописала статью.

Глава 52

Вадим и Валерка сидели перед телевизором и смотрели показ мод. Бесконечные вереницы тощих и длинных манекенщиц тянулись по подиуму. Каждая являлась обладательницей шикарного бюста, что при их худосочной комплекции казалось чудом природы. Эти круглые, идеальные возвышенности, которые или вовсе не были прикрыты одеждой (модная тенденция), или откровенно светились под прозрачной тканью, примиряли Вадима с кислыми физиономиями моделей. В девушек словно только что влили по стакану лимонного сока.

— Тебе нравятся эти бабы? — спросил Вадим подопечного.

Ребенок сидел у него на колене и шкрябал двумя нижними резцами красное яблоко. Два зуба — это все, чем он мог сразиться с фруктом.

Валерка внимательно посмотрел в телевизор, но ничего не ответил. Он еще плохо разбирался в женских бюстах (знаком был пока только с одним Олесиным). Яблоко интересовало его куда больше.

— Глупый ты, — вздохнул Вадим. — И говорить не можешь.

Ему основательно наскучило сидеть взаперти. С младенцем они, конечно, жили душа в душу, но собеседником детеныш был никаким. «Мамма» и «бабба», которые он мог предложить слушателю, звучали, конечно, очень мило, но не влияли на ход диалога. Вадим подумывал уже о том, а не прогуляться ли ему куда-нибудь, хотя бы в магазин или в ночной бар, пока малыш будет храпеть в своей корзине.

— Так и сделаем, — решил Вадим. — При первом же удобном случае. Правда, мужик? Эй, шкурку-то не ешь, подавишься! Реаниматор из меня хреновый. Я в прямо противоположной области практикуюсь…

Валерка привалился спиной к животу Вадима, задрал голову и ткнул яблоком в подбородок киллера.

— Ну, спасибо, спасибо, зайчик! Делишься с папулей, молодец! просюсюкал тот.

Увидев подобную картину, Платон, давший Вадиму задание похитить Олесю и ребенка, определенно решил бы, что киллер слегка тронулся умом. Перегрелся в душной квартире.

Пиджак от Гуччи, карденовский галстук, роскошные цветы из дизайнерского центра флористики, упакованный в коробку изысканный ужин из ресторана — Иван Степанович волновался, как мальчик. Оленька, смолотив за неделю тонну подарков, наконец согласилась принять его в своих апартаментах. В кафе или бар им вход был заказан: Елесенко, известный в городе донжуан, сейчас, накануне выборов, напряженно изображал из себя примерного мужа и папашу. Имиджмейкер посоветовал. Как будто наивная предвыборная маскировка могла ввести кого-то в заблуждение.

Оля встретила его в платье, которое Иван Степанович сам ей подарил. Полосы белого трикотажа чередовались с тончайшей прозрачной материей: одна полоса прикрывала грудь, другая — бедра, третья — колени. Все остальное сияло наготой. Один пупок едва не отправил Елесенко вслед за его противником Сувориным — на больничную койку в кардиологическом отделении. Темная родинка на белой шее ждала поцелуя. Иван Степанович чувствовал, что сходит с ума. Девочка была бесподобна.

— Друзья зовут меня Шушу, — призналась Оля уже в спальне. — Зовите так и вы…

Елесенко увидел свое отражение в огромном зеркале платяного шкафа у окна. На его щеках пылал апоплексический румянец. Но могучий торс, бицепсные руки, талия — все было в норме.

— Я люблю, чтобы был свет, — сказала Оля. И Елесенко замер от восторга. Как он мог возражать? Люстра под потолком и плафоны на стенах ярко вспыхнули.

Под покрывалом между двумя подушками Иван Степанович заметил плюшевые заячьи ушки на веревке.

— Что это? — удивился он.

Оля засмеялась и приладила ушки себе на голову.

— Сегодня нашла среди тряпок. Я в них на утреннике в детском саду зайчиху изображала.

— Какая чудесная зайчиха! — восхитился Иван Степанович. — Дай-ка, я тоже примерю.

Когда он обернулся к Шушу с заячьими ушами на темени, она покатилась со смеху.

— Мне идет? — серьезно спросил Иван Степанович и заглянул в зеркало. Определенно идет!

«Он не лишен чувства юмора, — подумала Ольга. — Да и вообще…»

Четыре часа господин Елесенко подтверждал свою репутацию секс-символа. Надо отметить, что к концу визита Олино отношение к Ивану Степановичу было намного лучше, чем вначале.

Глава 53

Собираясь снова за билетом, Олеся обменяла в буфете мешок денег (звенящие монеты соседствовали в пакете с мятыми бумажками) на несколько элегантных купюр. Так как на Олесе не наблюдалось карманов, деньги лежали в Варварином паспорте — сотня, полтинник и четыре десятки. Сто девяносто рублей, на билет и комиссионный сбор. На сдачу (шесть тридцать) Олеся собиралась закатить прощальный ужин для Елизаветы Федоровны и Вари.

Неподалеку от кассы на нее налетел парень с авоськой и едва не сбил с ног.

— Вам в Олимпиаде участвовать, молодой человек, — недовольно сказала Олеся. — С такой-то резвостью!

— Простите, девушка, опаздываю, — воскликнул юноша. И помчался дальше.

Олеся размяла ушибленный локоть и пристроилась в хвост короткой очереди — в кассу номер три. Она медленно двигалась в сторону окна, но не видела ничего вокруг. Перед глазами витали лица ее любимых, она предвкушала встречу с ними.

«Наверняка уже не надеялись меня увидеть! — думала Олеся. — Бедные! Досталось вам! Но и мне тоже. Как Одиссей после двадцатилетнего вояжа, я возвращаюсь домой. Рассказ о моих злоключениях будет длиться, наверное, неделю. Никитишна изойдет слезами, Игорь и папа не перестанут удивляться, каким образом их изнеженная девочка преодолела все барьеры на пути в Шлимовск. Расскажу о том, как я мыла полы, окна, драила котлы, отлавливала собак. Ведь не поверят! Не поверят, что я оказалась такой мужественной и стойкой, что я сумела преодолеть обстоятельства. А мой Валерка? Испугается мамы, словно не видел меня месяц, а не одиннадцать дней. Глупыш. Как я соскучилась!..»

— Один плацкартный до Шлимовска, — радостно сообщила она кассирше. И раскрыла паспорт, чтобы достать деньги.

— Один плацкартный до Шлимовска, — повторила вслед за Олесей кассирша. — Нижнее место или верхнее?

Олеся не отозвалась. В паспорте лежали пятидесятирублевка и четыре десятки. Сотни не было.

— Неужели мы будем шантажировать такого крупного зверя? — неуверенно спросила Ольга. Она рассматривала фотографии, сделанные Сергеем с видеопленки. Иван Степанович Елесенко был чрезвычайно симпатичен с белыми заячьими ушками на голове.

— Мы — нет, — ответил Будник.

— Я боюсь, Сережа!

— Ты всегда так говоришь. И ничего не происходит. А сейчас мы сильны, как никогда. Не забывай, сколько у Елесенко конкурентов в этой предвыборной кампании. Он их в своей газете «Уральская новь» утюжит бронетранспортером. Кто-нибудь обязательно захочет приобрести эти фотографии. Для личной коллекции. Адреса мы знаем, я запомнил, когда снимали передачи.

Они лежали на кровати — на той, которая являлась своеобразной съемочной площадкой. В качестве актеров здесь выступили уже около десятка несчастных, и ни один из них не попытался разделаться с шантажистами. Темперамента мужчин хватало лишь на то, чтобы блеснуть перед видеокамерой своими сексуальными возможностями. Увидев фотографии, они сразу утрачивали энергию и задор и думали только об одном — как бы кассета с их художествами не попала в руки жене, или — еще ужаснее! — в розничную торговлю.

Оля ела клубнику из банки, пальцы и губы у нее были в красном соке, а язык — ярко-розовым. Сергей влюбленно наблюдал за прожорливой подругой.

— Все-таки удачно вышло, что Елесенко сам обратил на тебя внимание. Инициатива исходила от него.

— Да еще какая!

— Значит, сам во всем и виноват.

— А он не заявится ко мне за разъяснениями?

— На всякий случай я уберу пока видеокамеру и заменю тонировку на зеркало.

— Столько работы!

— Игра стоит свеч, Шушу. Не забывай, какой гонорар мы получим в результате.

— Об этом я никогда не забываю, — улыбнулась Оля. — Ты сегодня ночуешь у меня?

— Хотелось бы.

— Тогда оставайся, — милостиво кивнула Ольга. — Только знаешь, в холодильнике шаром покати. Кроме клубники и хлеба, ничего нет. Купила сегодня трехлитровую банку.

— А давай закажем что-нибудь по телефону. Давай?

— Ой, это ведь дорого!

— Шушу! Ты забыла, сколько мы с тобой заработали в этом месяце?

Сергей спрыгнул с кровати и пошел звонить по телефону. Вскоре им доставили две огромные пиццы.

— У-у! — изумилась Оля, раскрывая горячую картонную коробку. Дока-пицца, нельзя не подавиться! Вкуснотища-то какая!

Между Лео и Машей вновь разыгралась военная баталия. Причиной послужил врач Никита Белкин. Перебирая в памяти очаровательные эпизоды вчерашней встречи с Машей, он вдруг загорелся желанием как-то помочь девушке в ее журналистском творчестве. И примчался в гости, хотя его никто не звал. Лео взвился, но погас под гневным взглядом зеленоглазой мучительницы.

— Не забывай, я свободна в выборе, — с интонациями вредной феминистки заявила она и широким жестом пригласила Никиту в комнату. Квартира, между прочим, принадлежала не ей, а другу Лео. Но Маша об этом и не вспомнила. Она поставила американца в чрезвычайно унизительное и двусмысленное положение, откровенно заигрывая с врачом.

Лео молча терпел издевательства, приберегая семейную сцену на потом. Он не был настолько продвинут в своих убеждениях, чтобы радостно принять Никиту третьим номером в их брачный союз с Машей. Лео хотел владеть белобрысой нахалкой безраздельно. Журналистка, впрочем, заигрывала с Никитой совсем не потому, что желала продолжения интриги. Ее вчера обидел Шведов, она теперь мстила, как могла, всем подряд.

А врач и не предполагал, что у Маши в заначке есть еще один любовник. Он подобрал девушку, злую и недовольную отказом какого-то таинственного идиота заняться с ней сексом. Никита наивно решил, что красивая блондинка в данный момент пребывает в состоянии несчастной любви.

— После того как мы с тобой… — начал Никита, но осекся.

Лео хмыкнул, встал и гордо удалился на кухню. Маша тут же перестала строить глазки Белкину и посмотрела на него не очень-то приветливо.

— Маша, я не знал, что ты не одна, — сказал врач.

— А почему я должна была быть одна? — нервно спросила Маша. Мужчины сейчас ее раздражали. Никита немного подсократил размеры ущерба, причиненного Машиному самолюбию Игорем Шведовым, но все равно рана была свежа.

— Я думал…

— Думать вредно.

— Не думать еще вреднее. Ты говорила, что пишешь статью о выборах в Шлимовске.

— И что?

— А у меня есть интересные сведения об одном из кандидатов.

— Оставь их при себе.

— Совсем не интересуешься?

— Зачем ты вообще приперся?

— Я полагал, что тебе не будет неприятно меня видеть.

— Как вы, мужчины, самоуверенны! Я вроде бы вчера совершенна ясно выразилась? Переспали и разбежались. Ты направо, я налево.

— Тебе не понравилось?

— Понравилось.

«Но Лео в принципе ничем не хуже. А вот Шведов лучше их обоих, вместе взятых! Черт возьми!»

Никита скукожился от разочарования. Он-то прискакал сюда бодрым мустангом с тайной надеждой повторить вчерашний гимнастический этюд. Надежды рушились.

— Ладно, показывай, что принес.

Врач призадумался. Он готов был пожертвовать докторской честью и выдать «тайну исповеди» ради нового свидания с Машей, но Маша явно не собиралась благодарить его за предоставленную информацию.

— Знаешь, тебе это, наверное, не пригодится, — решил Никита. — Я пойду.

Пресс-герл словно подменили. Она очаровательно улыбнулась и заблагоухала цветочным ароматом. Маша приблизилась к Белкину и доверительно взяла его за руку.

— Не надо, — сказала она, и в фразе слышалось одновременно «Проваливай, гад!» и «Останься, мой ангел!».

Никита застыл в смятении. G женщинами трудно, когда они сами не знают, чего хотят. Но Маша била все рекорды неопределенности.

— Нет, пойду, — все-таки принял окончательное решение врач. — Прощай, Маша!

— Прощай, Никита, — тихо ответила девушка. — Будешь в Москве — заходи в гости. Повторения, надо признать, хочется. Наверное, я погорячилась насчет «разбежались». Я и забыла, когда участвовала в таком воодушевленном сексе. А когда ты сделал мне…

Маша шептала горячо и страстно, заглядывая ему в глаза и сочно описывая подробности. Никита обмяк, вновь переживая упоительное приключение. В Машиной профессиональной интерпретации — да, девушка виртуозно владела словом — все было даже ярче, чем на самом деле.

— …А я скоро уезжаю. Редактор рвет и мечет, что до сих пор прохлаждаюсь в Шлимовске. Никак не расправлюсь со статьей. Не хватает изюминки, — грустно закончила она.

— Я же и привез тебе изюминку. Весом три килограмма! — объяснил глупой девчонке Никита. — А ты не хочешь посмотреть!

— Правда? Ну давай, — задумчиво сказала Маша. Она не суетилась, чтобы не спугнуть жертву. Пресловутый документ перекочевал из кармана рубашки в жадные руки журналистки. Она с интересом уставилась на бланк с цифрами. У нее радостно забилось сердце.

— Ого-го! — закричала она. — Вот это да! А что это значит, Никитушка?

Никита объяснил. Маша ликовала. Она еще не просчитала, какие грандиозные выводы заключает в себе бумажка, но чувствовала, что она дает возможность посмотреть на шлимовские выборы под другим углом зрения. Маша обманывала Никиту, заявляя, что ее материалу не хватает изюминки. Изюминкой было загадочное исчезновение дочки и внука Суворина. Этот факт опутывал претендентов на пост мэра тонкими нитями возможного соучастия в похищении. Но врач подбросил дровишек в огонь.

Лео своим появлением в комнате на корню задушил буйное веселье. Он не мог больше сидеть на кухне.

— Выметайся из квартиры вместе с ним, — произнес он на английском языке, очень хмуро и жестко.

Маша засуетилась. Ей не хотелось менять место жительства, вдрызг разругавшись с Лео, ей не хотелось упустить из рук интересный документ.

Никита проявил благородство.

— Я, пожалуй, пойду. Маша, возьми мою визитку.

— Спасибо! Спасибо! А это… Можно я оставлю себе?

— Оставь. Ксерокопия ведь. Позвонишь?

— Ну конечно позвоню! — горячо заверила лживая Маша.

Едва Никита ступил на лестничную площадку, взъяренный американский бычок подлетел к девушке и вырвал из ее рук визитную карточку Белкина. И разорвал на два миллиарда частей.

Маша отпрыгнула в сторону, заподозрив, что следующим этапом нравственного воспитания станет смачная затрещина. Плохо же она думала о Лео! Он вовсе не собирался бить неверную сожительницу, он и пощечину, залепленную вчера Маше, еще себе не простил — впервые ударил женщину. Пусть вредную, противную, коварную, но женщину.

А Маша помчалась из прихожей в комнату. Лео двинулся следом, и на него обрушился град разнообразных предметов обихода. Керамическая ваза весом в полтонны еще могла доставить немалое эстетическое удовольствие хозяину квартиры, но Маша использовала ее в качестве метательного снаряда. Хорошенько получив по кумполу деревянным подлокотником старого кресла (в пылу атаки Маша и не заметила, как оторвала его!), Лео понял, что необходимо применить силу. Иначе он в Америку не вернется. Или вернется, но как жертва противотанковой мины. Мария разыгралась не на шутку. Она с диким визгом бросилась на друга и уронила его на диван. Лео хватал ее за руки, пытаясь утихомирить. В пылу борьбы лицо американца оказалось вжатым в чудесный Машин бюст, и исход поединка был предрешен. Не прошло и пяти секунд, как диван заунывно и монотонно заскрипел, задергался как припадочный, проклиная тот час, когда в квартире поселилась резвая молодежь. Его покупали еще в самом начале брежневской эпохи, поэтому вынести тяжесть двух беспокойных тел ему было нелегко.

Каморка вокзального подземелья огласилась горьким плачем. Олеся рыдала и никак не хотела прекратить истерику. Конечно, у нее оставалось девяносто рублей и с такой суммой наверняка можно было что-то придумать, телеграмму снова дать или дозвониться до мэрии. Но мысль о том, что какой-то мерзавец поживился ее деньгами, с таким трудом заработанными, вызвала новый прилив слез. Варвара сидела рядом и обнимала бедняжку за плечи.

— Мама! — позвала она. — У нас ведь есть деньги?

— Немного есть.

Елизавета Федоровна тоже опустилась на топчан и погладила Олесю по голове. В то, что Олеся — дочь шлимовского мэра, она так и не поверила, но то, что она и близко не подходила на роль авантюристки и коварной вымогательницы, не вызывало никаких сомнений. Ей нужны были деньги, и Олеся самоотверженно добывала их в течение нескольких дней, заняв только пять рублей на баню. Которые тут же и вернула.

— Не плачь, — сказала Елизавета Федоровна. — Дадим мы тебе сто рублей.

Олеся повернула к ней несчастное лицо.

— Правда?

— Правда.

Елизавете Федоровне было нелегко решиться. При месячной зарплате в триста рублей расстаться с сотней казалось святотатством. Но Олесины слезы потрясли отчаяньем и безысходностью.

— Я верну! — заверила девушка. — Не сомневайтесь! Только доберусь до Шлимовска — и верну. Пришлю водителя с машиной… Да и вообще: я куплю вам квартиру!

Мама и дочка не сдержали улыбок. С таким же успехом Олеся могла пообещать им арендовать спутник Сатурна.

— Ладно, не выходи из образа, — сказала Варвара. — Квартиру она купит. Миллионерша. Пойдем за билетом вместе, а то тебя снова обворуют.

— И послезавтра поедешь домой.

Поезд в Шлимовск отправлялся по четным числам.

Глава 54

Голоса ворвались в Танин сон внезапно и сначала вполне соответствовали сюжету. Ей снился муж Алексей в образе лесного фавна. Он прыгал между соснами и елями по изумрудным холмикам, догоняя свою жену нимфу, и кричал ей вслед: «У нас все получится, когда ты вернешься. Как вернешься!»

— …Как ни вернешься, тут всегда такой бардак, — раздался недовольный женский голос прямо под дверью.

Таня испуганно подскочила на кровати, секунду напряженно вращала глазами, ничего не понимая, потом пулей спрыгнула на пол и начала метаться по комнате, хватая свои вещи и не представляя, куда прятаться. В последнее мгновение перед тем как открылась дверь, Татьяна нырнула в стенной шкаф.

— И непонятно, кто тут все так раскидывает? Миша с Вовой? Да они на третий этаж и не поднимаются.

— Смотри, огрызок.

— И вот еще фольга от шоколада.

Таня вообще-то собиралась навести за собой порядок, но ее уединение было так внезапно нарушено! Горничные громко переговаривались, выл пылесос.

— На третий-то этаж они, может, и не поднимаются. Но девиц наверняка к себе приглашают. Скучно им тут одним. Я так думаю.

— Платон бы им устроил! Девиц! Охранять дом должны, сидеть с утра до ночи на сосне и глядеть в бинокль, чтобы враг не пробрался, а не с девицами балдеть. Господи, сколько пыли!

— Да кто сюда прокрадется? Такой забор, сигнализация. Еще две спальни, и уборка закончена. Ты под кроватью-то что, не мыла?

— Мыла. Ой, как ты думаешь, что там Гена сегодня приготовит? На кухне такие запахи!

— Да. Еды навезли — море! А выпивки — целый «КамАЗ»! Любит наш Платон оторваться, вкусно поесть!

— Рыбу фарширует, я видела, еще там перепела, дичь всякая, деликатесы… И нам перепадет с барского стола.

— Перепадет. Если нас сейчас не отправят обратно в город. Как закончим уборку.

— А мы не закончим! Будем возиться до самого вечера. Начнем окна мыть все подряд.

— Да и так сверкают. Не надо было с бассейном так быстро заканчивать. Мыли бы его еще часа два. Смотри, в ванной явно кто-то не раз плескался. Весь шампунь извели.

— Точно, они девиц к себе зазвали, охранники наши доблестные. Покуролесить в лесном дворце — здорово ведь, а?

— Будем стучать Платон Викторовичу? Некоторое время в комнате было тихо. Женщины обдумывали, как им поступить. Таня затаилась в темноте шкафа.

— Лучше не надо. Зачем нам с ребятами ссориться?

— Я тоже так думаю.

— Дело молодое, понятное. Тут в глуши с тоски помрешь. А с девочками всегда веселее.

— Точно. Если б эти девочки еще кафель в ванной после себя хлоркой драили. Платон любое пятнышко заметит.

— Въедливый, подлец.

— Зато щедрый. И не пристает.

— А что к тебе-то приставать? Тоже мне Клеопатра!

— Ой, да ладно! Кто бы говорил! Синди Кроуфорд!

— Сама такая!

Женщины засмеялись и покинули спальню. Их смех и перепалка слышались в коридоре.

Таня выбралась из шкафа. Спальня сияла чистотой. Окно в пластиковой раме было приподнято, и в щель проникал теплый летний воздух пополам с умопомрачительными запахами с кухни. Дом ожил. По двору сновали крепкие парни с коробками, кто-то чистил дорожки, уложенные красивой тротуарной плиткой, кто-то подправлял клумбу с шикарными черными розами. Доносился шум падающей воды — наполнялся бассейн. Челядь готовилась к встрече таинственного Платона Викторовича.

— Нет, я правда куплю вам квартиру! — торопливо обещала Олеся, прижимая руки к груди. Она высовывалась из окна вагона, и ее лицо светилось счастьем. На перроне стояли бомжи Варвара и Елизавета Федоровна. Варя надела Олесину прозрачную майку — вновь белоснежную, а путешественница так и осталась в старой синей футболке и протертых леггинсах. Хотя предоставленный в ее распоряжение наряд и стоил раз в двадцать дешевле блузки и шорт, все же в нем было гораздо легче доехать до Шлимовска неизнасилованной. «Возьми себе», — сказала Олеся подруге около камеры хранения, откуда они достали ее вещи. Варя держала невесомую блузку двумя пальцами, и шелковистая ткань переливалась в пыльных солнечных лучах. «Она очень дорогая!» — напомнила девушка. «Ну и что? Я тебе что угодно могу подарить! Хочешь шубу? Чернобурку?» — горячо спросила Олеся в приступе щедрости. Варя покатилась со смеху. Получить в подарок чернобурку от нищей подружки, которая готова была за трояк вычистить зубной щеткой всю привокзальную площадь, — это звучало очень остроумно…

— Ладно, купишь квартиру, — согласилась с улыбкой Елизавета Федоровна. — На-ка вот. А то с голода помрешь, пока доедешь.

Она протянула в окно сверток с бутербродами. У Олеси тут же показались слезы на глазах. Она и раньше-то была девушкой тонкой, чуткой, нежной, а Почти две недели скитаний и издевательств судьбы сделали ее особенно чувствительной к проявлению добра и заботы.

— Спасибо! Спасибо вам за все, за все!.

Вагон вздрогнул и плавно поехал. Локомотив запыхтел, колеса застучали, ежеминутно сокращая расстояние до вожделенного Шлимовска.

— Не забывай нас! — крикнула Варя, уплывая влево. — Не забывай!

Олеся последний раз помахала в окно тонкой рукой, разрезая поток воздуха, и с блуждающей улыбкой на лице опустилась на сиденье. Она ехала домой.

Глава 55

Огромных трудов стоило Татьяне незамеченной спуститься вниз с третьего этажа и выбраться из дома во двор. Она чувствовала себя пятнадцатилетним капитаном на корабле, напичканном пиратами. Девушка решила удрать за ворота, а потом как ни в чем не бывало объявиться с рассказом о своих ужасных лесных плутаниях и просьбой подкинуть до города. Но пока она маскировалась в нишах и под лестницей, единственные женщины в приозерном дворце — горничные — были погружены в «ауди-пассат» и отправлены восвояси. Исчезли и восемь-десять гориллоподобных десантников, которые ударно трудились во дворе и доме в ожидании своего босса. В замке остались все те же два охранника Миша и Вова плюс повар Гена. И теперь Татьяна как-то не осмеливалась вынырнуть из еловой чащи прямо в их объятия. Не хотелось сыграть роль бесплатного развлечения для разгоряченных летней жарой мужиков. До вечера Татьяна скрывалась в зарослях смородины и шиповника, спасибо, территория замка была огромна.

Она видела издали, как приехал Платон. Толстяк, коротышка, гладкий и благообразный, натуральный Чичиков, выкатился из роскошного серебристого джипа. Он был не один — спина гостя мелькнула на крыльце и скрылась за дверью. Вскоре, минут двадцать спустя, гурман Платон занял место за богато сервированным столом. Открытая веранда просматривалась из Таниной засады только на четверть. Упитанная физиономия Платона сверкала глянцем среди высоких бутылок вина и шампанского, его звонкий басок доносился до кустов. А вот гость был практически невидим, только его нервная рука лежала на подлокотнике плетеного кресла, и пальцы отбивали дробь, выдавая волнение хозяина. Гость говорил очень сдержанно, совсем тихо. Татьяна, как ни напрягалась, слышала только неразборчивое бубнение. А увидеть мужчину ей хотелось страстно. С первых же слов Платона она поняла: его визави — один из конкурентов Олесиного отца, участник шлимовских выборов. Но самое главное — именно он причастен к похищению маленького Валерки.

— Да не дрейфь, никто нас здесь не увидит! — засмеялся Платон.

Понятно, почему Татьяне никак не удавалось разглядеть и услышать таинственного незнакомца — просто он очень этого не хотел. Шпионка кусала ноготь от досады и вся извертелась под лохматым кустом.

— Охрана вполне надежна, — продолжал успокаивать нервного гостя хозяин. — Проверенные ребята. И еще повар. Ох, какой повар, я тебе скажу! Сейчас сам убедишься! Что? Да нет, они держат язык за зубами. Я с ними пять лет работаю, на них можно положиться.

Следующее замечание невидимки, очевидно, было не очень приятно для Платона. Он немного приуныл, но, подложив себе салату, воспрянул духом.

— Да, ну бывают, бывают проколы! Да, ему я тоже безоговорочно доверял! Но кто же предполагал, что парень окажется таким лопухом? Схватил не ту девчонку, дундук! И еще упустил ее!..

«Обо мне говорят!» — вскинулась Татьяна.

— …Наше спасение, что она так и осталась в лесу! Должно быть, ею давно поживился какой-нибудь удачливый медведь. Или волк. М-да… Я виноват, но мы ведь почти исправили ошибку, а? Все устроилось вполне чудесненько, признайся?

«Медведь или волк! — ужаснулась Таня. — Ну и сволочь!» Она ждала, что Платон назовет собеседника по имени, но тщетно. Тот берег инкогнито своего гостя.

— Куда Олеся запропастилась — вот что меня интересует больше всего! Тайна за семью печатями. Сгинула девчонка, исчезла бесследно. Ко мне исправно поступает информация от человечка в городском УВД, ну, ты в курсе, они сами в шоке — никаких зацепок. Дела! Исчезла дочь мэра, да еще и жена крупного шлимовского бизнесмена — и тишина! Весело, правда? Что? Ага, я и говорю, никаких зацепок, корова языком слизала. Только те два юных хмыря. Да? Ну! Отобрали у девчонки джип, а теперь валяются в больнице. Один, кстати, уже пришел в себя, но, убей, ничего не может вспомнить. Учитывая, сколько наркоты в него вкачали за все это время. Я думаю, и не вспомнит. Второй так и валяется в коме. Куда они девку дели? Прикончили и в канаву спихнули? Нам это, конечно, на руку, но хотелось бы ясности…

«О чем они говорят? Олеся пропала? Как? Куда? У меня голова идет кругом! Я ничего не понимаю!!!»

— Младенца, я думаю, не сегодня-завтра подбросим безутешному папуле, хе-хе! А? В качестве ценной бандероли, да? Или не будем брать на душу новый грех, оставим заморыша, пусть себе живет?..

Таня похолодела. Она грызла смородиновую веточку и не то чтобы нервничала, а просто умирала от ужаса! Валерка все еще у них! И его собираются убить! Такого сладкого малыша! Удивительно, что она после стольких дней пути вышла именно к загородному дому Платона, главного организатора преступления. И этого человека она собиралась просить о маленькой услуге — подвезти до города!

— …Нет, мне все равно, конечно, ты концерт заказывал, тебе и решать. Я вот думаю, можно его подкинуть в детдом где-нибудь подальше от Шлимовска — в Чите или Иркутске. Особых примет у него не имеется, так что вырастет беспризорником. Как тебе идея? Распорядиться насчет этого?

«Валерку в детдом! Какой ужас!»

— …Нет? Ну как скажешь. Пришьем малютку. Ты сам смотри не делай лишних движений. Я-то тебе дорогу расчищаю, но… Один неправильный ход, и место мэра от нас уплывет. Придется еще на неопределенное время расстаться с мыслью заиметь в кармане целый город. Так что не суетись, не мелькай. Все получишь, все будет.

Татьяне пришла в голову мысль, что если сейчас она каким-то образом убьет Платона и его гостя, то некому будет отдать приказ об уничтожении Валерки. Мысль появилась и растворилась в горячей волне ужаса — Таня никого не способна была убить, да и как бы она это сделала?

«Я непременно должна увидеть лицо заказчика! Я узнаю его, я их всех видела по телевизору, претендентов этих чертовых!»

Только нервные пальцы плясали на подлокотнике. И еще блестели на солнце дорогие часы, плотным обручём обхватившие запястье, — на кожаном ремне, с затейливым цветным циферблатом, на четверть фиолетовым, черным, зеленым, синим. Таня увидела часы, только когда подобралась к веранде совсем близко, на критическое расстояние. Она ушла по пояс в землю, окапываясь, и элегантно держала над головой пучок травы, полагая, что это спасет ее от взглядов противника. Еще мгновение, и незнакомец отозвался бы на очередной вопрос Платона, и Таня услышала бы его голос. Хотя бы голос! Но тут…

Мелкое тявканье вырвалось из глубины дома, и крошечный пекинес выскочил на веранду. Когда и каким образом он оказался во дворце, для Тани осталось загадкой.

Собачка несерьезной конфигурации вскочила на колени хозяина и начала радостно лезть носом в его тарелку. Но адреналиновый запах Татьяны, сидевшей под верандой, взволновал псину гораздо больше телячьей отбивной. Пекинес закатился лаем и рванул из рук Платона. Тот успел схватить мелочь за заднюю лапу:

— Стой, ты куда?

Собачка плясала в его руках, стремясь свалиться за перила веранды и броситься на Татьяну. Девушка начала тихо отползать назад.

— Ты что заволновался? Там кто-то есть? Живность какая-нибудь лесная, — объяснил Платон гостю. — Сейчас охрану позову, пусть разберутся…

Встреча с Вовой или Мишей не входила в ближайшие планы Татьяны. Она не стала ждать, пока ее обезвредят, она на четвереньках, сбивая колени и ладони, быстро поползла прочь.

— Я же говорю, заяц. О, как почесал! Эй, тебе за ним не надо. Затопчет ушастый лапами, ты же маленький.

Прикинув, что ее уже не будет видно, Таня вскочила на ноги и помчалась прямо к забору. Как ей удалось его преодолеть — непонятно. Видно, взлетела на препятствие с разбегу, как солдат-новобранец от пинка старшины…

Глава 56

В воскресенье утром Олеся вышла из поезда на шлимовском вокзале. Она смотрела по сторонам, и сердце замирало от бескрайнего счастья. Еще немного — и в ее незабываемом приключении будет поставлена точка.

Все вокруг, казалось Олесе, смотрят на нее с доброй улыбкой и понимают ее радость, ее восторг и трепет. Еще полчаса, от силы час дороги, а потом… Слезы, объятия, поцелуи, удивление… Олеся сладко замирала, представляя, как возьмет на руки своего толстого малыша, и явственно ощущала тепло его гладкой щечки у своей щеки.

«Сначала, конечно, в ванну. Клубничной пены до потолка, и два часа буду отмокать. Потом Никитишна накормит меня… Чем только она меня не накормит! А если они там в трауре, несомненно, они в трауре, потому что я, их любимица, куда-то исчезла, то пойдем в ресторан. Нет, в ресторан мне нельзя в таком жутком виде. Сначала надо неделю работать с внешностью. Прическа, маникюр… Значит, в косметологию и парикмахерскую… Хотя нет, никуда не хочу уезжать из дому, от Валерки и Игоря. Буду сидеть на диване, держать Валерку на коленях, Игоря — за руку, и ни за что с ними не расстанусь. Никогда! А еще надену красное вечернее платье от Ханаэ Мори и бриллианты! Прощайте, нищета и голод, я снова стану самой собой!..»

Прямо под телефоном-автоматом лежал на каменном полу жетон. «Ну надо же, — удивилась Олеся, — в Валомее я за такой подарок была готова руки целовать. Сейчас он мне вроде бы и не нужен. А пожалуйста!»

Она все-таки наклонилась и подняла жетон — сработала многодневная дрессировка безденежьем. Телефон проглотил подачку, и Олеся услышала такие привычные длинные гудки. «Сотка» Игоря, как всегда, не отвечала. Олеся собралась было повесить трубку, как около уха что-то щелкнуло, возвещая: «Есть контакт!»

— Алло! — крикнула Олеся. — Алло! — И ее голос сорвался от волнения.

Тентованная «Газель» планомерно загружалась коробками. Книги, какой-то антиквариат несли на себе Миша и Вова и аккуратно складывали внутри кузова. Татьяна наблюдала за их перемещениями с напряжением — она собиралась использовать «Газель» для поездки в город.

Ночь пришлось снова провести на голой земле. Но Таня была слишком убита услышанными новостями, чтобы обращать внимание на такие мелкие неприятности, как муравьи-диверсанты, проникшие под одежду. Утром она вновь вернулась к кирпичному забору и заняла наблюдательный пост напротив открытых ворот.

Автомобиль явно должен был отправиться в Шлимовск, это становилось понятным из реплик охранников. Шофер, усатый парень в клетчатой рубахе с выразительным именем Гога, околачивался рядом и с умным видом давал указания по максимально удобному размещению платон-викторовичева барахла в машине.

— Я тоже сгоняю в город, — громко сказал Вова. — Исчезну часиков на девять. Шеф меня отпустил.

— Смотри, за эти девять часов не стань отцом-героином, — хохотнул Миша. — Наша Матильда-то от неожиданностей застрахована, а твоя Иринка?

— Не говори мне о Матильде, — поморщился Вова. В преддверии встречи с живой и горячей Ириной мысль о резиновом лупоглазом чуде была не очень-то приятна.

— Ну, все погрузили, мужики? — спросил Гога. — Так, все ровненько. Отлично. Садись, Вовчик, в кабину.

«Уходи, уходи, уходи!» — заклинала Татьяна Михаила. И он, должно быть, услышал ее мольбу, потому что помахал товарищам рукой и легкой рысью помчался к дому.

«Газель» уже тихо рычала и была готова вот-вот двинуться с места. Пунцовая от страха и волнения, Таня быстро выскочила из-за дерева, уцепилась за край кузова и свалилась внутрь. И тут же колеса автомобиля завертелись.

Татьяна, спотыкаясь и падая, пролезла между коробками и устроилась сзади кабины водителя.

Богатырский сон Валерки был залогом его отличных взаимоотношений с киллером-нянькой. Да, малыш отличался восхитительной внешностью, его пухлые щеки и толстые шелковистые телеса подбивали на незапланированные поцелуи. Но если бы он вел себя так, как это было в первый день знакомства, вопил, брыкался, матерился, то Вадим, несомненно, уже давно придушил бы его, не дожидаясь приказа Платона.

Но ребенок, наверное, чувствовал, что никто не будет с ним особо церемониться. Заботливые и глупые от постоянного умиления лица Олеси и Никитишны больше не возникали перед его глазами, и Валера проявлял чудеса дисциплинированности. Он отлично ел, гулял на балконе, терпеливо смотрел телевизор, радостно собирал всю грязь с пола, редко вякал ночью и хорошо спал днем.

Сейчас он тоже прикорнул в своей корзине после банки мясного пюре. Вадим стоял рядом и глядел на него добрым отеческим взглядом. Он собирался слинять на часок в самоволку и думал, не проснется ли его мужик в неурочное время.

«Да нет, налопался, — подумал Вадим. — Будет спать по крайней мере часа три. Прогуляюсь. Совсем я сквасился взаперти. Пивка куплю бутылочного, а не ту гадость, что мне привозят. О'кей? Давай не просыпайся до моего возвращения, договорились? А я тебе принесу новую игрушку».

Вадим сунул руку под матрас корзины и вытащил наружу пластиковый фирменный пакет. Три синих медвежонка сидели с ложками за столом, сверху было написано «Нестле», снизу — «Где каши, там и наши». Потом Вадим нашарил в своей темно-синей сумке дензнаки, натянул джинсы и майку и вышел из квартиры. Впервые за тринадцать дней заточения.

Дорога была длинной и тряской. Таню основательно мотало под тентом из стороны в сторону. Но хуже физических неудобств было сознание того, что Олесин ребенок подвергается смертельной опасности. Сегодня Платон должен был дать распоряжение киллеру.

«Тому типу, которому я врезала, — вспоминала Татьяна лицо убийцы. Ведь вроде симпатичный, нестрашный парень. Но ему прикажут, и он убьет. Меня ведь собирался убить!»

Мини-грузовичок наконец-то выбрался на ровную трассу, и мотор прибавил оборотов. Татьяна — ее немного укачало, пока автомобиль скакал по лесной дороге, — положила на пол кузова измочаленную Олесину сумочку и попыталась пристроить на ней свою голову. Не получилось. Придвинув картонную коробку, Таня с трудом нашла более-менее удобное положение. В другой ситуации ей даже удалось бы задремать. Но сейчас она пребывала в таком взвинченном состоянии, что о сне не могло идти и речи.

«Газель» начала тормозить и совсем замерла на месте. Гога и Вова вылезли из кабины, и по их голосам можно было понять, что машина остановилась на посту ГАИ.

«Шлимовск! — обрадовалась Таня. — Я вернулась в Шлимовск!»

— …Что везем? — полуравнодушно спросил гаишник. За его плечом стоял транспортный инспектор и тоже жаждал заглянуть в кузов.

— Личные вещи, — ответил Гога. — Хотите — смотрите. Хотите — нет. Вот документики, пожалста.

— Ба! Знакомая фамилия! — воскликнул инспектор, вытаскивая из техпаспорта визитную карточку. — Личность замечательная и широко известная. Так ты холоп самого Жигурнова? Платона Викторовича?

— Почему холоп? — обиделся Гога. — Шутишь. Вольнонаемный.

— Мы все же заглянем, — кивнул гаишник. — Так, поверхностно. Ну-ка, ну-ка… Что это у тебя тут все нараспашку?

— Точно, нараспашку, — удивился шофер «Газели». — Да в пути тент развязался.

Таня забилась в уголок и мечтала только об одном — чтобы любопытство гаишника было удовлетворено тремя крайними коробками.

— Ясно, хлам всякий. Книги.

— Почему хлам? — вновь обиделся Гога. — Личные вещи.

— Ладно-ладно, езжайте!

Хлопнули дверцы кабины — одна за другой. Таня нервно вздохнула и выпрямилась. И тут в сумке запищал телефон.

Глава 57

— Алло! — закричала Олеся. — Алло! Игорь?

— Погоди, — сдавленно произнес Игорь голосом Тани Птичкиной. — Не ори!..

Гаишник и представитель транспортной инспекции переглянулись.

— Вроде где-то телефон зазвенел?

— Мне тоже показалось. — А где?

«Газель» стремительно удалялась по широкой асфальтированной дороге.

— У охранника, наверное.

— У охранника — пистолет.

— Пистолет под мышкой, в кармане — сотовый, в трусах — рация.

— А с чего ты взял, что он охранник?

— По размерам догадался. Просто от избытка здоровья таких бицепсов не бывает.

Пока они выясняли, что бывает в жизни, а что не бывает и где охранники обыкновенно прячут рацию, автомобиль, принадлежащий Платону Жигурнову, совсем скрылся из виду.

— Алло, — зашептала в трубку Таня. — Олеся, это ты?

— Я! — обрадовалась подруга. — Тань, ты что, у нас в гостях? Дай телефон Игорю скорее!

— Олеся, ты где? Я подумала, ты сама мне из дому, звонишь!

— Тань, да ты что! Я ведь дома две недели не была! Вы разве меня не ищете? Сейчас я на вокзале. Такая история, долго рассказывать. Приезжайте за мной с Игорем на машине. Я на вокзале!

«Так она даже не знает, что Валера похищен!» — поняла Таня.

— Я не могу дать трубку Игорю, Олеся. Я тоже попала в переплет!

— Тань, ну ладно меня разыгрывать. Почему у тебя наш сотовый телефон?

В Олесином голосе послышались первые нотки паники.

— Да я сама еще дома не была! С тех пор, как мы с тобой расстались.

— Что ты имеешь в виду? Я не понимаю! Танюша, не тяни резину! Я сейчас умру!

— Мы с тобой виделись последний раз когда? В парке! И с тех пор я не была еще дома. У меня твоя сумка, и телефон, и я все это время бродила по лесу.

— Господи! В юные натуралисты, что ли, подалась? — изумилась Олеся.

— Нет.

Таня не решалась сказать подруге правду. Что ее ребенок похищен. И его вот-вот должны убить. Она собиралась с духом.

— Олеся, ты только не волнуйся.

— Подожди, а Валерка тоже с тобой катался по лесу?

— Все дело в том…

— Где мой зайчик? Таня, что там у вас, в конце концов, происходит?!

— Его похитили! То есть нас вдвоем похитили! — затараторила Татьяна. Какой-то парень на машине. Увез в лес, меня вытряхнул, хотел убить, но я сбежала. Я думала, что ты давным-давно вернулась домой, подняла тревогу и Валера уже найден. Олеська, прости меня, пожалуйста, я…

— Найден?!! — заорала Олеся так, что на нее начали оглядываться. — Уже найден? Значит, он пропал?!!

— Его похитил тот парень на белой «ауди», ему кто-то сделал заказ. Ты езжай скорее домой, к Игорю и папе, и я сейчас туда приеду. Я все расскажу! Твои мужчины обязательно что-нибудь придумают!

— Я ничего не понимаю, — заплакала в трубку Олеся. — Какой заказ, какое похищение? Где мой ребенок?

— Езжай скорее домой, — повторила Таня, окончательно теряя самообладание. Как она виновата перед Олесей! Не сумела защитить доверенного ей на пять минут Валерку. — И я туда приеду. И все вместе мы его спасем…

Последние слова она проговорила совсем упавшим голосом.

Олеся прижимала трубку к щеке и рыдала.

— Таня, ты только скажи мне… — начала она. Но время, отпущенное телефонным жетоном на беседу, кончилось, и связь оборвалась.

Универсам невдалеке от дома, куда зашел Вадим, торговал множеством сортов баночного пива. Бутылочный ассортимент был представлен маркой «Шлимовское» и несколькими номерами «Балтики». Это Вадима не устраивало.

Зато навстречу попался мужик в белой кепке, который заботливо тянул на буксире авоську с тремя бутылками «Сибирской короны».

— Командир, где затарился? — обратился к коллеге Вадим. — Где пивком разжился?

— А вон на остановке магазин. Видишь?

В десяти метрах от автобусной остановки на первом этаже пятиэтажки располагался магазин, над входом висел медальон из красного стекла с нарисованной на нем бутылкой кока-колы. Все окна были заклеены фирменной рекламой.

Вадим зашел и огляделся. Здесь было свежо, просторно, красиво. За стеклянными прилавками, битком набитыми разнообразными товарами, стояли милые продавщицы в одинаковых голубых халатах и призывно улыбались Вадиму. Количество покупателей в данном магазинчике стремилось к абсолютному нулю.

Наемный убийца подошел к витрине с игрушками. Пластмассовый мишка с красными глазами привлек его внимание.

— Хотите посмотреть? — Девушка тут же выложила медведя на прилавок. От пяти месяцев. Очень удобно для маленькой ручки. Сколько вашему малышу?

«И правда, моему малышу», — повторил про себя Вадим.

— Около семи, — ответил он. — Я возьму.

— А вот какая чудесная гирляндочка! Тут и тут цепляется, и бездна удовольствия!

— Вы так считаете? — задумался Вадим, рассматривая гирлянду из рыбок и сердечек. — Ну хорошо. Ее давайте тоже.

Продавщица раздухарилась:

— А ползуночки не нужны? Рубашечки? На семь месяцев есть отличные футболочки!

У Вадима свело скулы.

— Нет, — твердо сказал он. — Рубашечки не нужны. Футболочки тоже. Возьму гирляндочку и этого придурка с красными глазами…

Девушка из продуктового отдела посмотрела на него с надеждой.

— Две бутылки «Сибирской короны», — попросил Вадим. — Темное праздничное…

Гирлянда и мишка перекатывались в пакете. Одну бутылку «Короны» Вадим уничтожил прямо на крыльце. Пиво было ледяным. Удалившись от продуктового оазиса на полсотни метров, он сел на скамейку и разделался со второй. Хмельная истома разлилась по телу. Вадим привалился к спинке скамейки и с сочувствием подумал о «своем малыше»: «Какой ему гадостью приходится питаться, бедняжке. Молоко! Вот пиво — это я понимаю».

Посидев еще немного, он встал, минуту постоял в нерешительности и направился обратно в магазин. Он положительно дал маху. Надо было брать не две бутылки, а по крайней мере пять.

Со всех ног Олеся бросилась к стоянке такси. По дороге она наткнулась на милиционера и даже секунду колебалась, не обратиться ли к нему за помощью, но вакцина, привитая валомеевскими правоохранительными органами, еще действовала — теперь Олеся боялась милиции как огня…

— Подвезите, пожалуйста, до Солнечной улицы. Там, где магазин «Шоколадная роза».

— Пятьдесят рублей, — заломил непомерную цену таксист.

— У меня с собой нет, но я вам вынесу из дому. Только быстрее, я тороплюсь!

Шофер пристально посмотрел на странную пассажирку. На щеках девушки горели красные пятна, такие же пятна спускались на шею. Девчонку всю трясло.

«Наркоманка, что ли? — удивился таксист. — Такая юная…»

— Ну-ка, брысь отсюдова, — сказал он вслух. — Неча тут околачиваться. Из дому она вынесет! Я те вынесу, мало не покажется!

Олеся отпрянула. Она не ожидала, что ей ответят так грубо. И метнулась к другому автомобилю, желтому и в черных шашках.

Ее вид явно не внушал доверия. У Олеси дрожали руки, она нервно кусала пересохшие губы, голос срывался. Она должна была мчаться спасать Валерку, но никто не хотел ей помочь.

— Вон, автобус подошел, — бросил через плечо очередной таксист. Садись и езжай. Прямо до твоей Солнечной!

Олеся, не раздумывая, бросилась в щель закрывающейся двери. Ее немного придавило.

— Осторожнее надо, девушка, — недовольно заметила кондукторша. — За проезд, пожалуйста!

Автобус основательно подкрепился пассажирами на вокзале, в салоне не было пустого места, и начинать сбор денежных средств вполне можно было бы с кого-то другого. Но кондукторша привязалась именно к несчастной Олесе.

— Девушка, платите за проезд!

— У меня нет денег! — нервно отмахнулась Олеся. Ей было Не до того. Она судорожно вцепилась в горячий поручень и думала о ребенке. За окном мелькали улицы знакомого с детства города.

— Девушка, вы совесть-то не теряйте!

В подобной театральной постановке она уже участвовала. В славном городе Валомее.

— Пожалуйста, оставьте меня в покое! — воскликнула Олеся. — Мне плохо! Я только до Солнечной доеду, и все! Ну, не обеднеете же вы от этого, правда?

Пронзительный монолог потряс кондукторшу до самого основания. Она минуту булькала возмущением, которое захлебнулось у нее в гортани, а потом ринулась в бой:

— Плохо ей! До Солнечной она доедет! Да это ж почти конечная остановка!

Женщина огляделась в поисках поддержки со стороны пассажиров, но они равнодушно молчали. Им было жарко и хотелось только одного — быстрее доехать.

— Девушка, вы будете платить или не будете? — с затаенной угрозой спросила кондукторша.

— Не буду! — огрызнулась Олеся. — Мне домой надо!

Ее тошнило от духоты, перед глазами ползли мурашки, спина взмокла. Олеся вспомнила, как поступила валомеевская кондукторша, и приготовилась выслушать весь поток брани, ей адресованный. Она готова была вытерпеть любые издевательства, лишь бы добраться домой и узнать наконец, что с Валеркой, где он.

Но кондукторша не стала плеваться ругательствами и навешивать на злостную неплательщицу обидные ярлыки.

— Так, граждане хорошие, автобус дальше не идет, — радостно объявила она. — Саш, останови! Тут заяц платить не хочет.

Автобус плавно взял вправо и притормозил на обочине. Двери открылись. Пассажирский салон глухо загудел.

— Девушка, мы так торопимся, — сказал кто-то, — вы бы заплатили.

Олеся тупо смотрела в окно. У нее кружилась голова и шумело в ушах.

— Девушка, я жду, — напомнила кондукторша. — Покиньте автобус!

Разноцветные мурашки перед глазами стали расти и превратились в праздничный салют на День Победы. Красные, желтые, белые шарики вспыхивали, лопались и разбрасывали вокруг яркие искры. Олеся тихо опустилась вниз и села на пыльный ботинок какого-то парня. Салют сменился кромешной тьмой. Последнее, что услышала Олеся, были слова: «Довели девчонку…»

Глава 58

Продавщицы в голубых халатах бодро восприняли появление процессии озабоченных мужчин с бездыханным телом на руках. Девушки незамедлительно бросились на помощь.

— Вот сюда положите, — суетились они. — Что с ней?

— Свалилась в обморок в автобусе, — объяснил один из добровольных спасателей.

— Беременная, что ли? — спросил какой-то парень, крепкий и загорелый. На щеке у него был налеплен лейкопластырь.

— Или просто перегрелась.

Олесю водрузили на узкую твердую скамью под искусственным фикусом здесь иногда коротали время дошкольники, пока их мамы грабили отделы магазина. Одна из девушек принесла нашатырный спирт.

Олеся открыла глаза, слабо вздохнула и увидела над собой пластмассовое опахало фикуса и сочувствующие лица.

— Вот и хорошо, — сказал кто-то. — Пришла в себя.

— Девушка, выпейте водички.

Олесе вставили в руку открытую банку холодной воды.

— Ты не беременная? — поинтересовался парень с лейкопластырем.

— Ой, да что вы, молодой человек, пристаете к девушке с такими вопросами? — игриво спросила продавщица детского отдела.

— Я не пристаю, — улыбнулся в ответ лейкопластырь. — Я беспокоюсь.

Увидев, что жизнь пациентки вне опасности, народ стал расходиться. Вскоре магазин совсем опустел. Пара мужчин задержалась у витрины с напитками, парень с лейкопластырем повис на прилавке, где продавались игрушки. Он устанавливал контакт с девушкой в голубом халате. Правда, ему очень понравилась Олеся, но продавщица отдела игрушек была более жизнеспособна.

— Вы отдохните и идите домой, — посоветовала девица из аптечного киоска, та, которая принесла нашатырь. — Только на солнце не суйтесь, держитесь в тени. Голова болит?

— Болит…

Нужно было мчаться домой, но Олеся целых десять минут просидела в прострации. Потом она подняла глаза и увидела в двух метрах от себя пакет с лозунгом «Где каши, там и наши». Три медвежонка сидели за столом, а между ними, наискосок по белому фону было написано ее, Олесиной, рукой: «41-90-55 — Дмитрий П.». Телефон Димы Павлова. Пакет держал некий юноша, совсем Олесе не знакомый. Он только что вошел в магазин, и одна из продавщиц улыбнулась ему, как знакомому.

— Двух бутылок не хватило? — спросила она.

— Давайте еще три, — кивнул парень.

Пакет с медвежатами принадлежал другой, доваломеевской эпохе. Два тысячелетия назад Олеся сунула его в коляску, отправляясь в городской парк на прогулку с ребенком. Несмотря на недавний обморок, Олеся не утратила способности соображать. Правда, ее извилины издавали явственный скрежет.

«Пакет в коляске, коляска у Тани, но Таня в лесу… А пакет у этого парня. Значит, и коляска у него, и… И Валерка!!!»

Олеся вскочила с узкого ложа, на котором приходила в себя, и бросилась следом за молодым человеком. Парень уносил из магазина три бутылки «Сибирской короны», пакет с телефоном Димы П. и Олесину надежду вновь увидеть своего малыша.

Практически в обнимку они миновали автобусную остановку, и тут Олеся вспомнила о необходимости конспирации. Нужно было кого-то позвать на помощь, но парень удалялся и не хотел ждать, пока Олеся обдумает самый рациональный выход из положения. Она решила «довести объект» до конечной точки его пути, запомнить адрес, а затем бежать, ломая ноги и выпучив глаза, за подмогой.

Парень свернул в переулок и преодолел сто метров солнечного двора. Олеся следовала за ним. Она не сводила глаз с его спины. Объект скрылся в арке и вышел на параллельную улицу. «Ул. Нахимова» — гласила табличка на стене дома. Несколько минут он разглядывал витрину спортивного магазина. Потом на зеленый сигнал светофора пересек проезжую часть и вырулил на Первую Коммунистическую. Да, в Шлимовске была и такая улица. В какое-то мгновение парень смешался с толпой, выгрузившейся из троллейбуса, и исчез. Олеся не поверила своим глазам — его нигде не было видно. Серая девятиэтажка высилась над кронами черемух и яблонь. «Он ушел туда, за угол!» — поняла Олеся и бегом кинулась в тенистый двор. Едва она повернула направо, как лицом к лицу столкнулась с ним. Он стоял у крайнего подъезда, спрятавшись в тени, и явно поджидал свою преследовательницу. Стальные пальцы сомкнулись на Олесиной руке чуть выше локтя. Парень смотрел на девушку пристально, но вполне доброжелательно.

«Газель» затормозила на перекрестке и, вероятно, остановилась надолго. Плотная очередь разнообразных автомобилей заполнила всю улицу. «Пробка! поняла Таня. — Здорово!» Она выглянула из-под тента и не долго думая махнула наружу. Водитель здоровенного «мерседеса» удивленно посмотрел на девицу, которая едва не упала на капот его полированного монстра.

Таня включила четвертую скорость и понеслась, едва касаясь асфальта спортсменка все-таки! За пять минут она преодолела квартал и вынырнула на другой улице, где движение было очень оживленным, не в пример забитому пробкой перекрестку.

В отличие от своей подруги, Таня не стала травмировать просьбами таксистов, а остановила частника.

— Привет! — сказала она, падая в салон автомобиля. — Жми на Солнечную.

— Далековато, — заметил водитель, молодой, немного мокрый от пота парнишка.

— Давай-давай, работай шиной!

Мужчина понял, что компенсация будет вполне адекватна расстоянию и затраченному бензину, и бодро отправился в путь. Татьяна в нетерпении подпрыгивала на сиденье и смотрела, как несутся мимо жилые дома, деревья, магазины.

— Быстрее, быстрее! — командовала она.

Легко быть такой деловой и уверенной в себе, когда в распоряжении имеется Олесина сумка с невероятным количеством денег!

Они ехали в крошечном лифте.

— Ну что, поймала? — язвительно спросил Вадим.

— Где мой ребенок?! — с надрывом спросила Олеся. — Он у вас? Что с моим ребенком?!

— Ладно, не суетись, — успокоил Вадим. — Твой мужик в полном порядке. Сейчас его увидишь.

Пока он открывал замок ключом, Олеся тихо билась в конвульсиях — она не могла так долго ждать.

— Прошу! — пригласил Вадим, распахивая дверь. — Входи. Какая ты нервная…

Однако он и сам испытывал некоторое волнение — не учудил ли что-нибудь шустрый паренек Валера, пока его нянька заполнял цистерны пивом.

Нет, ничего не произошло. Младенец тихо спал в корзине и даже не собирался просыпаться. Олеся кинулась к нему, но замерла в миллиметре, не решаясь будить свое чудо.

— Вот! — не без гордости предъявил экспонат парень. — Подрос? Потолстел? Тебе не кажется?

Олеся села на голый пол и начала беззвучно рыдать. Вадим посмотрел на нее и подумал, что Платон очень ошибся, назвав ее хорошенькой. Сказал бы уж честно — кикимора.

Ребенок проснулся и сразу же сел. Лежать, когда сон кончился, казалось ему маразмом. Валерка с недоумением посмотрел на Олесю, потом заметил Вадима и радостно улыбнулся.

— Смотри, что я тебе принес! — сказал тот и вынул из пакета красноглазого мишку и гирлянду с рыбками.

Валерка с готовностью схватил презент.

— Надо же сначала помыть! — воскликнула Олеся. Валерка улыбнулся и ей тоже. Олеся взяла его на руки и прижала к себе. Тот сосредоточенно обсасывал зеленую рыбку. — Счастье мое!

Зазвонил телефон. Вадим ожидал, как всегда, услышать голос Антона, но это был сам Платон Викторович.

— Кончай заморыша, — приказал он металлическим тоном, опустив приветствие. — Через полчаса за ним подъедут, заберут. А тебе — деньги. И мотай из города. Задача ясна?

— Да.

— Никаких проблем не возникнет?

— Нет.

— Выполняй.

Гудки. Вадим обернулся. Олеся целовала ребенка и тыкала пальцем ему в пузо. Дите заливалось от смеха. Олеся посмотрела на Вадима. Сейчас, озаренное ясным светом любви, ее лицо на самом деле было красиво. Но в глазах мелькнул страх.

Почувствовав неладное, ребенок тоже умолк и глянул на Вадима. Две пары голубых глаз уставились на киллера с тревогой и немым вопросом.

Вадим колебался. Платон не знал, что, дав задание убить младенца, он приговорил и девчонку, невесть откуда появившуюся. Расправиться с малышом не составляло труда, он влюбленно смотрел бы на Вадима и радостно брыкал ножками, ничего не понимая. Но мамаша доставит хлопот. Близость детеныша превратит ее в разъяренную тигрицу.

«А что я, обязан? — почему-то возмутился киллер. — Как все у них легко! А на фига я ему ж… тогда мыл две недели? Сказали б сразу, я бы и не мучился».

Для Вадима это был первый опыт долгого очного знакомства с жертвой. И видно, он был недостаточно циничен, чтобы после двух недель мирной жизни с малышом все еще рассматривать его как заурядный снаряд для оттачивания киллерских навыков. Он привязался к ребенку. Полугодовалый экстремистик обманом проник в его сердце.

— Пойдем! — скомандовал Вадим. Он приблизился к влюбленной парочке, и карапуз тут же извернулся и раскинул руки в стороны, предлагая себя заботливому папаше.

— Куда? А кормить?

— Некогда. Если хочешь спасти ребенка, пойдем! Олеся поднялась, не отпуская Валерку, и послушно направилась в прихожую.

— Все-таки объясни мне хоть что-нибудь! Ты кто?

— Через полчаса здесь появится бригада из морга. Работать с живым материалом они не привыкли. Понимаешь?

— Нет.

— Вот глупая! — рассердился Вадим.

— А ты сам кто? — повторила непонятливая девушка.

Доверчивая Олеся уже подумала, что Вадим — квалифицированная нянька, приглашенная похитителями, чтобы покараулить малыша.

— Не задавай так много вопросов!

Они снова оказались в лифте, но уже втроем.

У подъезда стояла открытая «десятка».. Ее владелец упирался с огромной, тяжелой коробкой, которую ценой неимоверных усилий ему уже удалось втащить на верхнюю ступеньку.

— Браток, помоги, — обратился он к Вадиму. — Третий этаж.

— Ага, сейчас! — согласился Вадим и подтолкнул Олесю к машине. Быстро залезай!

Два раза просить не пришлось. Олеся с ребенком тут же оказалась на заднем сиденье автомобиля.

— Вы чего это? — удивился владелец. — А ну, вываливайте оттуда!

— Ключи! — потребовал Вадим, слегка придушив мужчину его же галстуком.

— Ты с ума сошел! — возмутился мужчина. — Не дам! Это моя машина!

Короткий удар в солнечное сплетение кардинально изменил его отношение к вопросу частной собственности.

— Да на, бери!

Мотор заурчал. Вадим обернулся к пассажирам.

— Где ты живешь? — спросил он Олесю.

— Солнечная, 4.

— Черт, я не помню, где это?

Во двор въехал джип. За рулем сидел парень, который снабжал Вадима пивом, посыльный. Рядом виднелся еще один. Джип посигналил.

— Я сама поведу! — предложила Олеся.

— Ты?

Сверкающий автомобиль противников приближался. Водитель делал удивленные знаки Вадиму.

— Я! Я умею!

— Давай!

Они в секунду поменялись местами, основательно помяв при этом друг другу бока, Вадим оказался сзади, с ребенком на коленях.

Синий «Москвич», увлеченно преодолевающий задним ходом короткое расстояние от стоянки до подъезда, возник перед бампером джипа.

Олеся утопила педаль газа и сжала руль. Она умела водить машину даже лучше, чем красить ногти.

Из остановленного «Москвичом» джипа выпрыгнули накачанные братки и с грозными криками помчались к «десятке». У них не было даже времени, чтобы выразить свое легкое неудовольствие действиями седого дядьки — собственника «Москвича».

Ладонь одного парня соскользнула с багажника «десятки». Олеся уверенно прибавила ходу. Они вылетели со двора и влились в поток машин на Первой Коммунистической улице. Джип появился спустя несколько минут. Искать беглецов уже было бесполезно.

Никитишна щелкнула замком и тут же едва не получила по лбу дверью — в квартиру влетела Татьяна Птичкина.

— Олеся еще не приехала?! — закричала она.

— Таня?! — удивился Игорь, появляясь из комнаты. — Ты откуда?

— От верблюда! — заорала почему-то Таня, хотя всегда была очень скромной и интеллигентной девочкой. — Олеся, значит, не приехала?!

Игорь и Никитишна переглянулись. Никитишна приняла низкий старт, собираясь всецело отдаться очередной истерике. Последние две недели она только этим и занималась — рыдала и проклинала судьбу.

— Таня, — сурово начал Игорь, — ты еще не знаешь. Олеся пропала. И Валера тоже.

В этот момент входная дверь шведовской квартиры снова распахнулась и на пороге все увидели Олесю. Она сияла улыбкой и держала на руках ребенка.

— А вот и я! — объявила Олеся. — Представляю, как вы все по мне соскучились!..

Глава 59

Палата, куда поместили в кардиологическом отделении выздоравливающего мэра, очень отличалась от заурядного помещения больницы. Во-первых, это были шикарные апартаменты, вполне достойные пятизвездочного отеля, во-вторых, временная резиденция градоначальника стала местом тусовки городской элиты. Учитывая, что каждый считал своим долгом порадовать больного букетом цветов, медсестры ощущали себя работниками оранжереи или победительницами конкурса красоты — они каждый вечер несли домой, надрываясь, необъятные кусты роз, пионов, гладиолусов.

Ника Сереброва столкнулась с Машей в самом конце коридора. «Эх, не удалось проскочить!» — раздраженно подумала она. Ей совсем не хотелось встречаться с вредной москвичкой. К поручению, данному неделю назад Валерием Александровичем, «присмотреть» за бойкой девицей Ника отнеслась формально. Она не нашла в себе ни сил, ни желания стать доброй подругой Маши.

— Ника, здрасьте! — обрадовалась Мария. Она торжественно держала в руке три гвоздики. — Я к Суворину. А вы наверняка навещали больную тетушку?

— Нет, — холодно отозвалась Ника, не замечая фантастического Машиного остроумия. — Я тоже была у Валерия Александровича.

— Жив еще старикан? Брыкается? — Маша активно работала челюстями, пережевывая чуингам.

Нику покоробил ее фамильярный тон. Говорить о Суворине так пренебрежительно! И потом, Валерий Александрович вовсе не казался Нике «стариканом».

— Идет на поправку, — сухо ответила телезвезда.

— А у вас как дела, Никочка? — заботливо спросила Маша. — Захомутали своего возлюбленного? Или оставили его на растерзание жене?

Ника вспыхнула. Она проклинала себя за то, что была откровенна с Машей, что дала ей возможность вот так по-хамски лезть в ее личную жизнь.

— Ладно, понимаю, не тупая, тема закрыта, — кивнула Маша. — Но вы все-таки не хлопайте ушами. Время-то летит! Оглянуться не успеете, а уже неконкурентоспособны…

«Вот стерва! Самое обидное, что она совершенно права», — подумала Ника, спускаясь по лестнице. И наткнулась на Николая Самарского. Тот поднимался наверх и, увидев Нику, остановился, замер, улыбнувшись своей обычной, тонкой и загадочной, улыбкой.

А Маша почти у самой палаты Суворина встретила еще одно знакомое лицо. Это был Леонид Артурович Фельк. Он, как всегда, поражал элегантностью и респектабельностью, и, в отличие от Серебровой, был безумно рад встрече с Машей Майской.

— Вы бесподобно выглядите, Маша! — заявил он.

— Я смотрю, вся страна собралась проводить в последний путь товарища Суворина.

— Бог с вами, Маша, что вы такое говорите?! — возмутился Фельк.

— Это шутка, — объяснила журналистка. — Итак, Леонид Артурович, каковы ваши шансы на успех? Теперь, когда Колода слегка подтасована?

— Мои? Не очень-то велики, как и прежде, — признался Фельк. — Хотя немного выросли, учитывая, что из предвыборной гонки самоисключились два сильных конкурента.

— А кто второй? — удивилась Маша. — Я думала, только господин Суворин, по причине своей немощности, вылетел в аут. Кто еще?

— Игорь Шведов заявил, что снимает свою кандидатуру. Отказывается от борьбы.

— Вот это новость! У него тоже инфаркт? Или просто геморрой замучил? Напоминание о Шведове будило в Маше ярость.

— Ах, Мария, какая вы…

— Злая, противная, несносная?

— Точная в своих формулировках. Думаю, геморрой здесь ни при чем. Просто измучили парня неизвестность и страх. Вы ведь знаете, что случилось с его женой и ребенком.

— Знаю. Пропали без вести.

— К счастью, все благополучно разрешилось. Олеся и малыш вернулись домой.

Новость поразила Машу.

— Правда? — изумилась она. — Вот это да! Бывают в жизни чудеса, однако. Их что, никто не похищал?

— Да, все оказалось гораздо проще. Подробностей не знаю. Суворин и Шведов особенно не распространяются на эту тему, но все довольны, как слоны. Олеся сейчас там, в палате.

— Да что вы? Я тогда помчалась. Мечтаю с ней познакомиться… Чао, Леонид Артурович! Надеюсь, вы станете новым мэром Шлимовска. Сумеете обойти Елесенко!

— А еще — Самарского и Кукишева, не забывайте.

— Уж они вам не помеха!.. «Интересно-интересно, что представляет собой эта пигалица, — думала Маша, приближаясь к палате Суворина. Она пока видела Олесю только по телевизору. — С ее мужиками я познакомилась — и с мужем, и со штатным воздыхателем. Оба меня отфутболили. Не захотели променять свою нежную малышку на подлую московскую фурию. На меня то есть…»

…Олеся сидела у кровати Валерия Александровича и держала отца за руку. Никто не смог бы догадаться, что еще вчера она носила потрепанные леггинсы и линялую футболку, ее руки были в цыпках, а прическа растрепана. Молодость и возможность истратить три тысячи рублей на однократный визит в шлимовский эстет-центр «Леди» взяли свое. Юная леди была безупречна. Костюмчик от Унгаро Маша оценила как бесподобный.

У окна стоял, подперев ладонью подбородок, Игорь Шведов. Его лицо не дрогнуло при появлении журналистки.

— Добрый день!

— Маша! — улыбнулся Суворин и принял от девушки три вялые гвоздики. Вот не ожидал, что навестите!

— Вижу, у вас все уладилось, — кивнула в сторону Олеси Маша. — И с ребенком тоже все нормально?

— Да, — довольно ответил Валерий Александрович. — Нам всем очень повезло, что история с Олесиным исчезновением так благополучно завершилась.

— А что, что произошло? Выкладывайте!

Но любопытная журналистка была далеко не единственным человеком, который пытался сегодня выведать у воссоединенного семейства подробности произошедшего. Ответом на ее горячий вопрос были сдержанные улыбки мэра и Олеси. И только. Никто не собирался выкладывать Маше секретные сведения. А Шведов и вовсе смотрел на нее с легкой ненавистью.

— Лучше расскажите, как ваши дела, Мария, — попросил бледно-зеленый Суворин. — Написали статью про нас?

— Написала, — скучно ответила Маша. — Осталось прилепить в конце прогноз, и готово, можно в печать.

— Прогноз? И кто же, по-вашему, станет мэром Шлимовска?

— Елесенко, конечно, — пожала плечами Маша. Ей было неинтересно. Она хотела узнать как можно больше об Олесином исчезновении, но ее вопрос на эту тему проигнорировали.

— Почему Елесенко? — впервые заговорила Олеся. Она говорила тихим и нежным голосом, и голос очень соответствовал ее внешности — милый ангел с мягкими белыми крылышками. — А я думаю, победит Игорь.

Маша злобно обернулась в сторону Шведова:

— Как же он победит, если он пустое место? В палате повисла удивленная пауза.

— Ведь Игорь снял свою кандидатуру, — внесла поправку в предыдущее предложение Мария.

— Он не снял! — шевельнулся под одеялом Суворин. — Я ему сниму!

— Да мне только что Фельк в коридоре сказал! — воскликнула Маша.

Теперь все посмотрели на Игоря. Он опустил глаза.

— Ну, я, наверное, погорячился… — неуверенно промямлил он. — Валерий Александрович, если бы я знал, что Олеся вернется… Вы ведь знаете, я боялся, что факт моего участия в выборах как-то повлияет на ее судьбу.

— Ты же дал мне честное слово! Ты обещал бороться до конца!

— Я буду бороться до конца, — твердо заверил Игорь. — Теперь, когда Олеся и Валерка со мной. Подумаешь, обрадовал Фелька и Самарского. Перетопчутся мальчики. Я буду бороться до конца. Обещаю.

— И ты, несомненно, выиграешь, — с любовью посмотрела на мужа Олеся.

Вскоре Маше деликатно дали почувствовать, что она в палате лишняя.

— Ваша почта, — сказал помощник и вывалил на стол перед Иваном Степановичем тонну бумаги. — Я не прикасался.

Иван Степанович Елесенко всегда сам сортировал почтовые послания и газеты. Он оторвал взгляд от документа, который якобы изучал в данный момент (а на самом деле видел не строчки и цифры, а обнаженную ассистентку Олю), и перевел его на кипу бумаг.

— Так, сейчас разберемся, — сказал он. — Иди, Женя, ты свободен.

Его начальственный кабинет в здании обладминистрации был фешенебельным и прохладным.

На одном из конвертов отсутствовал адрес, было лишь начерчено печатными буквами: «И.С. ЕЛЕСЕНКО». «Похоже на анонимку, — подумал Иван Степанович, разрывая конверт. — Посмотрим…»

Внутри оказалась одна-единственная фотография. На ней господин Елесенко опознал собственную персону. Веселый, беспардонно голый, счастливый, он смотрел прямо в объектив камеры. Над его головой торчали совершенно очаровательные заячьи ушки. Внизу стояла подпись: «Пламенный привет электорату!»

— Помнишь даму, которая вела передачи с претендентами? — спросил Лео. — Ника Сереброва.

— Конечно, — откликнулась Маша. — Я с ней знакома.

— А я ее вчера видел. При совершенно удивительных обстоятельствах.

Журналистка и американский стажер снова жили душа в душу. Трезвый взгляд на вещи — это было одной из немногих хороших черт Машиной натуры. Она могла мечтать о невозможном, но не забывала, что и в реальной жизни ее поджидает бездна удовольствия. Игорь Шведов отказался доставлять ей регулярные сексуальные радости, но Лео тоже был совсем не плох.

Они мирно обедали на кухне, словно муж и жена. Правда, настоящий муж незамедлительно прибил бы благоверную, если б она посмела накормить его комком липких макарон, как это делала Мария Майская. В доме не нашлось ничего более изысканного.

— При каких таких обстоятельствах? — заинтересовалась Маша. Выкладывай!

Лео начал свой рассказ. Американца занесло на самую окраину города он возвращался со встречи с директором одного из коммерческих каналов, коих на Шлимовском телевидении было штук семь. Директор дал Лео интервью, Лео интервью взял и отправился домой, к Маше. Новостройки остались где-то справа, юноша немного заблудился в лесопосадочной зоне, напряженно разыскивая автобусную остановку. И тут на него набросился с влюбленными объятиями громадный дог. Очевидно, он принял Лео за куропатку или зайца, ведь дело происходило практически в лесу. Бравый американский парень не стал ждать, пока собачьи челюсти отхватят от него сочный кусок, а бросился бежать. Дог подпрыгивал сзади, словно теленок, шумно дышал в спину и клацал зубами, Лео обзавелся, пока бежал, двумя седыми волосками. Он споткнулся и улетел в кусты. И впечатался головой прямо в живот Ники Серебровой.

— Что она там делала?! — изумилась Маша. — В кустах?! Грибы собирала?

— Сидела на скамейке, — объяснил Лео. — Гуляла, наверное. Место отличное. Сосны, воздух. Вот если бы не собака!

— А дог?! — захотела кровавых подробностей Маша. — Он, конечно, схватил тебя за ляжку, да? Ведь твои ноги-то остались снаружи, я полагаю?

— Собаку отогнал мужчина. Мне повезло. Иначе…

— Какой мужчина?

— Тот, который сидел на скамейке рядом с Никой. Машины глаза сверкнули азартным блеском — вот это удача! Ей очень хотелось узнать, кто является предметом тайной тоски Ники Серебровой. И Лео принес ей сведения на блюдце с голубой каймой.

Только смертоносные тайфуны налетают так внезапно и необузданно, как это сделал Иван Степанович Елесенко, ворвавшийся в кабинет Ники Серебровой в самом начале обеденного перерыва. Оля еще не успела уйти домой, а следовало бы. Рассвирепевший Елесенко набросился на девушку и придавил ее к письменному столу. Что-то подсказывало милой ассистентке: ее сейчас будут убивать.

— Подлая тварь! — тактично заметил гневный кандидат в мэры. — Кто тебя научил?!

— Слезьте с меня, — завопила Оля. — Я позову на помощь. Аи, больно!

— Говори, кто подослал тебя ко мне?

— Меня? К вам? — Изумление Ольги было совершенно неподдельным. — Да вы с ума сошли! Вы сами преследовали меня по пятам, не давали проходу! Да что стряслось, в конце концов!

Елесенко швырнул на стол фотографию со своей ушастой физиономией. Оля схватила ее, минуту изучала и не удержалась — прыснула со смеху. Но буйный мальчуган остановил веселье.

— Ой, да отпустите же! — задергалась Оля.

— Кто сделал снимок?

— Откуда я знаю!

— Твой сообщник!

— Какой бред! Да вы приглядитесь! Ведь фотографировали через окно! Вон у вас за спиной на заднем плане видна дверь в комнату!

— И что? — не понял Елесенко.

— Как что? Наверное, снимали из дома напротив. Там и ищите! За вами следят! У вас-то врагов побольше, чем у меня! Кто и пострадал безвинно, так это я! Представляю, что на остальных кадрах пленки! Если попадет к моим родителям… А если к моему начальству… О, какой позор! И все из-за вас! Я ведь не хотела с вами связываться! Как чувствовала, что добром это не кончится!

Ольга оттолкнула от себя Елесенко, упала грудью на стол и зарыдала. Пыл Ивана Степановича немного угас. В кабинете возник оператор Сергей Будник.

— Что здесь происходит? — спросил он с порога. — Что за вопли? Ольга, ты почему плачешь?

Елесенко быстро спрятал фотографию.

— Вы ее обидели, — догадался Будник. — Оля, Оля, — осторожно потрогал он за плечо рыдающую девушку. — Ты в порядке?

— Отстаньте все от меня, — рявкнула сквозь слезы Оленька. — Сначала все лезете с поцелуями, а потом я оказываюсь виноватой во всех ваших несчастьях.

— О чем это она? — с подозрением посмотрел на Елесенко Сергей. — Вы знаете?

Первый претендент на пост мэра, по совместительству — зайчик, ничего не ответил. Он вылетел из кабинета. Оля подняла голову и обменялась с Будником взглядом.

— Думаешь, он поверил? — спросила она.

Глава 60

— Представляешь, Алексей возвращается из Белоруссии как ни в чем не бывало, — рассказывала Таня Олесе, — даже и не знает, что у нас тут произошло! Меня тринадцать дней не было дома, бродила по лесу, как бизон, а он полагал, отдыхаю в свое удовольствие, загораю на пляже, хожу с тобой на концерты!

Девушки отрывались. Они только что вернулись из сауны, получив порцию сухого пара, массажа, косметических примочек, и теперь расслабленно валялись на кровати, а заботливая, одуревшая от счастья Никитишна несла и несла в комнату шампанское с бисквитами, фрукты, холодный сок, шоколад. Она не могла наглядеться на драгоценную Олесичку. Валерка спал на балконе в люльке, среди цветов — словно ангел.

— Разве бизоны бродят по лесу? — засомневалась Олеся.

— Ну, как Баба Яга.

— А я! Трудилась без устали. Ты можешь в это поверить!

— Не очень представляю тебя в роли поломойки.

— Чем я только не занималась, чтобы заработать деньги на билет! Вообрази, котлы чистила. А какая бессовестная у нас почта! Я ведь послала Игорю телеграмму. И он ее не получил…

Все новые и новые подробности приходили на память Тане и Олесе, и они тут же выкладывали их друг другу. Олеся вспомнила, как ее пытались вовлечь в проституточный бизнес, потом — изнасиловать в отделении милиции, затем… Танины воспоминания были менее увлекательны — лес, лес и лес, вот о чем она могла рассказать подруге. Только приключения в башне на озере как-то конкурировали с живописными, красочными зарисовками Олеси. Лишь одну деталь Татьяна утаила — она не стала сообщать подруге, на каком волоске от гибели находился Валерка, о беседе Платона Викторовича с заказчиком похищения. Зачем мучить юную мамашу, если все кончилось благополучно? Олеся обладает богатой фантазией, она вмиг бы представила, как хладнокровный киллер разделывается с малышом, и залилась бы слезами. А Таня была не из тех добрых девочек, которые упиваются нравственными мучениями подруг.

— Да, Олеся, как я поняла, население Южного Валомея на девяносто процентов состоит из сексуально озабоченных мужчин.

— Ко мне и здесь часто пристают, — пожала плечами Олеся.

— Тебе надо было прямиком идти в мэрию. Уж там бы тебе помогли коллеги все-таки.

— Я очень сомневаюсь, что меня вообще пустили бы внутрь здания.

— Ах, точно! Я совсем забыла, в каком экстравагантном виде ты отправилась в путешествие. Тот парень… Карауливший Валерку… Он как выглядел?

— Симпатичный. Тут над бровью у него маленький шрам.

— Значит, это он и есть.

— Кто?

— Тот, кто схватил меня в парке, а потом пытался убить в лесу.

— Танюша, не может быть! Тот наверняка был профессиональным убийцей. А этот — просто беби-ситтером. Студент какой-нибудь. Медицинского института. Они часто так подрабатывают.

— Нет же! У киллера тоже был маленький шрам над бровью. Я запомнила все до мельчайшей подробности, я смотрела ему прямо в глаза и думала, что сейчас, он меня прикончит.

— Не понимаю, Таня! Не может киллер быть таким нежным! Ты бы видела, как он обнимался с Валеркой! Игрушки ему принес из магазина, гирлянду с рыбками и медведя.

— Это пока ему не приказали убить!

— Да, ему ведь звонили по телефону и, наверное, сказали, что сейчас приедут и заберут ребенка. И он понял — они хотят расправиться с Валеркой. Мы быстренько смылись из квартиры и схватили первый попавшийся автомобиль. А настоящие убийцы приехали на джипе и пытались за нами угнаться. Что, по-твоему, киллер так бы поступил? Да киллер ради денег родную маму не пожалеет!

— Но у того правда был над бровью шрам, — упрямо повторила Таня.

— Тогда я вообще отказываюсь что-либо понимать, — вздохнула Олеся.

Они умолкли на минуту.

— А как Валерий Александрович? — спросила Таня.

— Через месяц будет дома.

— Игорь счастлив?

— Да. Но выглядит основательно пришибленным. Пьет какой-то успокоительный сбор. Совсем психом стал. Бедняжка мой! Еще бы — две недели таких страданий! Он думал, никогда уже не возьмет на руки своего ребенка.

— Какой кошмар они пережили. Нам с тобой, конечно, пришлось нелегко, но им всем еще хуже. Я благодарю судьбу, что родители не заявились к нам в гости во время моего отсутствия, а Леша звонил всего один раз, да и то подумал, что сломался телефон. Иначе какая началась бы паника! А с Димой уже виделась? Он небось тоже исстрадался?

— О, не то слово! Примчался с дикими глазами, наступил на Игоря, как на тапочку, отодвинул Никитишну. Наглый, надо сказать, юноша! Пытался обнять меня при муже!

— Тебя возмущает только то, что при муже? А так — ты бы не против? засмеялась Таня.

— Не очень! После всех неурядиц, после того, как неимоверное количество людей пыталось сотворить со мной какую-нибудь гадость… Увидеть знакомое, почти родное лицо — счастье.

— А Игорь? Игорь как отреагировал?

— Отнесся с пониманием вроде. Временно обуздал свою обычную ревность.

— Сто лет с ним не виделась, — вспомнила Таня.

— С Игорем? — изумилась Олеся. — Ты ведь только что…

— Нет, с Димой. Он все так же хорош собой?

— Угу. Красив и монументален, как статуя Свободы. И очень горяч. А знаешь, пока меня не было, в город приехала известная московская журналистка. Из газеты «М-Репортер». Мне о ней рассказали папа, Игорь и Никитишна. Никитишна назвала ее «жуткой девицей». А папа сказал — очень красивая девушка. И бойкая.

— Они в Москве все бойкие.

В комнату заглянула умиротворенная Никитишна.

— Леся, тут к тебе одна особа пришла, — сказала Никитишна. Журналистка.

Милая женщина была настолько осчастливлена восстановлением обычного порядка вещей, что даже новое появление зловредной Маши Майской в квартире Шведова не вызвало у домработницы досады.

Машина командировка заканчивалась. Так Маша сама решила. Она бесцеремонно нагрянула в гости к Игорю — в надежде удовлетворить свою профессиональную любознательность и женское любопытство. Шведов был на работе — узнала, позвонив Элле Михайловне, — и Маша двинулась в путь.

— Буонджорно, девчата, — ласково сказала она. — Приходите в себя?

Олеся и Таня переглянулись.

— Олеся, как насчет интервью? Маша достала диктофон.

— Вот, ты еще не стала первой леди Шлимовска, а у тебя уже берут интервью, — сказала Таня.

— А почему это Олеся будет первой леди? Я думала, эта роль достанется жене Елесенко.

— Нет, Игорь победит! — уверенно ответила Татьяна. — С кем я ни общаюсь, все собираются голосовать за него.

— Просто ты общаешься с такими же несознательными индивидуумами, как ты сама. В плане возраста. А пенсионеры будут голосовать за Елесенко.

— Ладно, посмотрим, — не стала спорить Таня. — Я пойду. Вы тут занимайтесь своим интервью.

И она испарилась из комнаты раньше, чем Олеся успела ее остановить. Маша посмотрела на подопытную особь с кровожадной улыбкой гиены. Она любила в самом начале интервью треснуть собеседника по мозгам каким-нибудь страшным вопросом, чтобы все остальные ответы он выдавал уже на автопилоте, не сопротивляясь.

— Спишь с Димой Павловым? — с огоньком бессовестного и неприличного интереса в глазах осведомилась она.

Олеся совсем не годилась в первые леди — у той и мускул бы не дрогнул, и противная девица получила бы достойный отпор. А Олеся распахнула глаза, зарделась — словно ей действительно было чего стыдиться.

— Почему вы так со мной разговариваете? — возмутилась она.

Маша жестоко просчиталась. Бестактно препарировать собеседника можно перед телекамерами, где ему некуда деваться. Олеся была на своей территории и вольна в выборе — общаться с Машей или послать ее подальше. Она тут же отделилась от настырной журналистки пуленепробиваемым стеклом, замкнулась и радовала только односложными ответами. Было видно, что незамедлительно объявить Машу персоной нон грата ей не позволяет только хорошее воспитание и застенчивость.

Через полчаса мучений Маша Майская отступила на первоначальные позиции. Ей абсолютно ничего не удалось выведать у скрытной девчонки. А как хотелось узнать, где пропадала целых две недели дочь мэра!

— Я, наверное, пойду, — сказала она, выкладывая на поднос три абрикосовых косточки. За время безрезультатного интервью Маша, ни капли не смущаясь, смолотила плитку шоколада и три килограмма фруктов. Непонятно, куда столько вмещалось!

— Да-да! — горячо закивала Олеся. — Я сейчас буду кормить ребенка.

— Успеха! И привет мужу…

Недовольная Никитишна вернулась от входной двери.

— Вот наладилась к нам ходить, бесстыдница, — заявила она. — Чего ходить-то?

— Интервью у меня хотела взять, — объяснила Олеся.

Никитишна посмотрела на нее как на дурочку — с жалостью и затаенным вздохом. С высоты своего житейского опыта она догадывалась, что дело вовсе не в интервью, а в Игоре.

— Ну ясно! — кивнула она. — Валерочке сейчас дам пюре с цветной капустой. Сто пятьдесят грамм.

— Сто пятьдесят он не съест, — засомневалась Олеся. — Лучше дай сто. А то потом выбрасывать. Это же деньги!

Никитишна застыла в изумлении. Раньше Олеся никогда не задумывалась, что сколько стоит.

Глава 61

Их настойчивое дыхание Вадим ощутил еще на вокзале. Преследователи сопели в спину и шарили взглядами по фигуре экс-няньки. Должно быть, они были недостаточно профессиональны, как, впрочем, и он сам, если так быстро себя обнаружили. «Киевский след?» — подумал Вадим. Заказчики Подопригоры не забывают о блудном киллере? Или уже активизировался Платон, возмущенный неподчинением приказу и полным срывом операции?

Вадим сел в московский поезд. Соседкой по купе оказалась девица с та-а-ким бюстом, что Вадим на время забыл про свой эскорт. Женская грудь была той приманкой, на которую он появился молниеносно и беспрекословно. Кроме бюста, девица имела и другие выдающиеся качества — белокурую гриву и зеленые глаза. Когда Вадим появился в купе, она отложила в сторону газету «Уральская новь».

— Что, тоже поистратились? — спросила она.

— Я? — удивился ее проницательности Вадим. Ведь на самом деле поистратился. То есть остался без гонорара. Две недели охранял детеныша, а в награду — возможность получить пером в бок. Хотя бы дали медаль «Мать-героиня», что ли.

— Два дня в поезде — отвратительнее только молочная пенка, — сказала Маша. — Вас как величать, милый юноша?

— Кондрат, — представился Вадим. — А вы — Мария, — кивнул он в сторону оранжевого билета, который валялся на столе.

— Ах, какая наблюдательность! — воскликнула Маша. — Вы, случайно, не сыщик?

— Я патологоанатом, — скромно представился Вадим.

— Мне везет, — вздохнула Маша. — Сюда летела со специалистом по аллигаторам, обратно еду с Джеком Потрошителем. Ах, но как же мерзко! Тратить на дорогу двое суток вместо двух часов!

Маша выбилась из границ своего командировочного бюджета. Занять у Лео не удалось — американец сам подбирал последние крохи, громко возмущаясь низким курсом доллара. Маша на это ему отвечала, что за его вонючий доллар и так дают слишком много. Лео настаивал, что, будь курс доллара повыше, он бы и билет Маше купил на самолет, и в ресторан бы вводил напоследок. Подавись своим рестораном, заявила Мария, испытывая обиду за национальную валюту.

Лео проявил при расставании такую экспрессию, что окончательно превратил в руины квартиру своего друга. Только какая-то важная встреча помешала американцу оказаться сейчас рядом с Машей в купе. Он намеревался отправиться в Москву через пару дней.

— Вы без ума от моего бюста, — заметила Маша очевидную истину. — Не переусердствуйте, а то возьму деньги за осмотр. Неужели так сильно нравится?

Вадим мечтательно улыбнулся в ответ.

— Я, конечно, вас понимаю, но не могли бы вы на пару минут сгинуть из купе? Я хочу переодеться.

Покидать убежище не входило в планы Вадима. Он собирался доехать до какого-нибудь полустанка и удрать от преследователей через окно. Но зеленоглазая девица с бюстом выбила его из колеи. С ней ему не хотелось спорить.

Вадим вышел, и дверь за ним захлопнулась. Боковым зрением он заметил приближающуюся к нему фигуру. Вадим напрягся и ринулся прочь. Погоня была короткой, но увлекательной. В прокуренном тамбуре его настигли двое громил, прижали к стене, скрутили. «Моя очередь», — понял Вадим, чувствуя, как мягко втиснулся в него нож. Глаза одного из убийц были в десяти сантиметрах напротив, и в них застыло холодное любопытство. Вадим, когда убивал, смотрел на жертву так же — полуравнодушно, полузаинтересованно…

…К вечеру в Маше окрепло желание заявить проводнику об исчезновении пассажира. Но не успела она выйти из купе, как в дверь постучали. Здоровый парень на пороге источал чудесный аромат только что выпитой водки. Его заносило в сторону, на никелированный косяк, и Маша заволновалась, что он сейчас свалится прямо на нее. Она выставила вперед ладонь и колено.

— Там мой кореш, — вымолвил парень с огромным трудом. — Кореша я встретил…

— Оно и заметно. А от меня что надо?

— Встретил кореша я…

— Я уже поняла. Сочувствую. Дальше что?

— Так мы вместе поедем, — сконцентрировался здоровяк. — У него сумка тут. Где-то. Такая противная. То бишь спортивная.

— А сам он прийти за вещами уже не в состоянии, — поняла Маша.

— Соображаешь! — обрадовался парень. — Ага, давай, она.

Он взял темно-синюю спортивную сумку Вадима и убрался, оставив в купе тяжелый запах.

Маша вздохнула. Ей, конечно, было плевать, но получалось, что попутчик не сомневаясь отдал корешу-алкашу преимущество перед Машей, ее невероятным бюстом, а также возможностью длительной беседы на высокоинтеллектуальные темы. Такое счастье, можно сказать, променял на ведро водки!

Удобно разместившись в пустом купе, Маша достала блокнот с записями и принялась его листать.

Глава 62

Городские выборы прошли на фоне потрясающей активности избирателей. Несмотря на бесславную капитуляцию двух самых главных претендентов на пост мэра, выборы все-таки были признаны состоявшимися. Новым правителем Шлимовска — молодым, энергичным, прогрессивным — стал Игорь Шведов, и его симпатичное лицо и открытая улыбка обещали городу новую жизнь, полную радости и счастья.

— Действуй! — одобрительно похлопал по спине удачливого зятя бывший мэр Суворин. Игорь сидел у больничной койки, с другой стороны пристроилась Олеся. Таня тоже была здесь. — Ну и везунчик Tbit Игорь, я всегда это замечал. Кто бы мог подумать, что у Елесенко откроется язва. Вроде здоров как бык, столько девок перепортил за свои пятьдесят два года.

— Да ничего у него не открылось, — усмехнулся Игорь. — Мы с Олеськой видели его вчера в ресторане. Наворачивал за обе щеки. Как блокадник. Заливал коньяком печаль.

— Почему же он тогда отказался от борьбы?

— Наверное, есть причины.

— Хотел бы я знать, какие у него причины. Олеся, ты готовься к тому, что мужа теперь будешь видеть редко-редко, — пообещал Валерий Александрович дочери.

— А я и так почти его не вижу, — пожаловалась Олеся.

— Но пока это не моя вина, — тут же отреагировал Шведов. — Из магазинов не вылазишь, вот мы с тобой и не встречаемся.

Олеся словно отыгрывалась за свои валомеевские мытарства. Три дня она экономила, заставляла Никитишну отчитываться о покупках, а потом сорвала тормоза. Ее обуял бес расточительства, она носилась по магазинам в сопровождении Татьяны, сметая с витрин самые дорогие шмотки, обувь, косметику. Елесенко подавлял стресс коньяком, Олеся, тоже пережившая сильную эмоциональную встряску, тихо бесчинствовала в шикарных магазинах.

Кроме того, она зациклилась на одном пунктике, несколько раздражая этим своего мужа. Она рассказывала о женщине и девочке, обитающих на вокзале в Южном Валомее, и требовала от Игоря выделить им квартиру в новом доме. «Ладно, потом поговорим», — отмахивался Шведов, но Олеся вилась вокруг назойливой дрозофилой. Она накатала письмо Варе и Елизавете Федоровне, описывая, какие чудеса их ждут в гостеприимном Шлимовске, вложила в конверт тысячу рублей и отдала его шоферу Игоря. В пользование Шведова перешел бывший водитель Валерия Александровича и его же «Волга». Когда Игорь обнаружил исчезновение служебного автомобиля, он пришел в ярость. «А что такого? — искренне удивилась Олеся, словно использовать муниципальное имущество в личных целях было чем-то совершенно естественным. — Да он скоро вернется, милый, не нервничай!» Но Игорь почему-то нервничал…

— А вы не видели газету «М-Репортер»? — спросила Таня. — Там анонс статьи Марии Майской. Что-то долго она пишет свою статью.

— Такая неприятная девица, — заметила Олеся. — Отвратительная!

— Почему? Мне понравилась, — сказал Валерий Александрович.

Игорь промолчал, хотя тоже мог бы выразить свое отношение к прелестной журналистке. Он познакомился с ней гораздо ближе, чем кто бы то ни было в этой палате.

— Чем она тебя так возмутила? — поинтересовался Суворин.

— Сказала, что Дима Павлов — мой любовник, — честно призналась Олеся. И ее глаза моментально наполнились слезами.

— Откуда ей знать, — засмеялся Суворин. Олесина верность ни у кого не вызывала сомнения, поэтому обсуждать, имеет ли Дима какое-то отношение к ее телу, можно было свободно. Если бы дело обстояло иначе, эта тема вовсе бы не возникла.

— Твои любовники — Карден и Версаче, — буркнул Игорь.

— Версаче убили, — напомнила Таня.

— Тогда Ямамото.

— Что меня выводит из себя, — обратился Валерий Александрович к Игорю, — проценты Кукишева. Как он столько набрал? Обогнал даже Самарского. Почему? Неужели шлимовцы утратили иммунитет к нацизму?

— Скотина он, — сказал Игорь. — Купил голоса оптом. За пятерку каждый. И еще солдат мобилизовал, тоже за него голосовали, строем. Избирком все эти художества почему-то проигнорировал. А кукишевскому имиджмейкеру Анвару Хайбуллину я морду набью.

— Тебе нельзя никому бить морду. Ты мэр, — напомнила Олеся.

— А жаль!

— Хайбуллин и у тебя самого ведь подвизался, — заметил Валерий Александрович. — Это он тиражировал похабненькие листовки?

— Его стиль. Потому и хочу ему физиономию подкорректировать.

— Мальчики, так кто же организовал похищение Валерки? — спросила Олеся. — Неужели мы никогда этого не узнаем?

Все разом замолчали.

Новенький «форд» Ники Серебровой остановился у дома Николая Самарского.

— Заходи, моя красавица, — улыбнулся директор машзавода. Он проиграл выборы, но не утратил своего обаяния. — Тебя с нетерпением ждут.

Алла Самарская, школьная подруга Ники, появилась в прихожей. Последовало короткое, но бурное объятие.

— Не сказала, что уезжаешь, — обиженно напомнила Ника. — А ты мне так была нужна все это время.

— Ах, ты знаешь, как-то все вышло ажиотажно, не по уму… Чемодан упаковала за пятнадцать минут. Идем, я привезла тебе пончо.

Кашемировое пончо вполне соответствовало материальному размаху семьи Самарских. Алла не поскупилась на подарок дорогой подруге.

— Ну, как у тебя, а? — пытливо посмотрела она в глаза Нике.

Хозяин дома околачивался поблизости с матово-зеленой бутылкой «Камю».

— Девочки, вам налить?

— Налей, — кивнула Ника и подождала, пока он, выполнив свою официантскую миссию, уйдет из комнаты. — У меня все плохо. Тут вообще такие дела творятся…

— Так и не хочет разводиться?

— Не знаю. Все расплывчатые обещания, заверения. Сколько мне еще ждать?!

— Ника, брось ты его, в конце концов! Не трать короткий бабий век. Не дождешься ведь!

— Люблю, — жалко откликнулась Ника. — Люблю его.

— Да…

Алла допила коньяк и почему-то засмеялась.

— Чему ты радуешься? — удивилась Ника.

— Своей наивности. Думала, приеду домой, а муж встретит меня в роли мэра. Размечталась, дура старая.

— Городом командует теперь Игорь Шведов.

— Они все-таки не выпустили теплое местечко из семьи, правда? Не Суворин, так его зять.

— Он будет хорошим мэром.

— Я и не сомневаюсь. Хотя мой Николаша тоже вполне бы соответствовал.

— Еще коньяку?

— Давай…

Глава 63

Олеся и Таня сидели в спальне — среди пакетов, фирменных коробок и разбросанных нарядов.

— Нет, ну неужели мы никогда не узнаем, кто все подстроил? — спросила Олеся.

Таня подумала о том, что выяснить это можно. Если установить, кем является Платон Викторович, собственник скромной лесной избушки. Пусть его арестуют и вытрясут признание, кто заказал похищение, а потом и убийство, размышляла Таня. Но если Платон Викторович владеет подобными хоромами, роскошными, как дворец шейха, то вряд ли он подвластен правоохранительным органам и даст себя арестовать. Что же делать? «Надо посоветоваться с Игорем, — подумала Таня, — он придумает, как добраться до Платона. Или подожду, когда выйдет из больницы Валерий Александрович».

— Олеся, я пошел, — сказал Игорь, заглядывая в комнату. — Застегни.

Он протянул жене руку, и Олеся бросилась застегивать кожаный ремешок его дорогих часов. Татьяна перестала дышать. Этот разноцветный фиолетово-черный и сине-зеленый циферблат она уже видела.

— Какие красивые часы, — просипела она побелевшими от ужаса губами, пододвигаясь ближе к Игорю и Олесе.

— Правда? — улыбнулся Шведов. — Жена подарила.

— Тебе нравится? — обернулась к подруге Олеся. — Классные, да? А дорогие!

— Давно подарила? — почему-то спросила Таня.

— Сразу. В честь победы на выборах. Неделю назад.

Татьяна шумно вздохнула и расслабилась.

— До свидания, девочки. Олеська, если опять умчишься по магазинам, домой можешь не возвращаться. Мне не нужна жена-транжирка. Помни, ты теперь на мушке у журналистов, как первая леди Шлимовска.

— Подумаешь! — засмеялась Олеся. — Раньше я была первой дочкой, теперь первая леди. Разница-то!

— Теперь я окончательно поняла, что не нужна тебе! — со слезами в голосе произнесла Ника. Она устроила промывку мозгов своему коварному возлюбленному.

Игорь схватил ее за руки.

— Какие глупости ты говоришь! — возмутился он. — Я люблю тебя!

— Но мы не вместе! Не вместе! — закричала Ника. Она была на грани истерики. — Когда ты оставишь эту девчонку? Она тебе больше не нужна, ты использовал все возможности, которые дает звание суворинского зятя, ты сам теперь мэр города!

— Я не могу так сразу.

— Ты ведь едва терпишь ее! — не унималась Ника. — Она глупая, инфантильная, у нее на уме одни тряпки и развлечения.

— Ника! — остановил разбушевавшуюся любовницу Игорь. — Прекрати орать! Как ты себе это представляешь? Как я могу сейчас развестись с Олесей? Столько лет играл роль нежного мужа, а теперь возьму и разведусь? При маленьком ребенке? Что обо мне подумают? Надо же постепенно!

Подобные разговоры случались у них с регулярностью инфляционных скачков. Странно, что постоянные нервные разборки до сих пор не убили жаркого чувства, испытываемого Игорем. Несмотря ни на что, он любил Нику уже целых три года.

А Ника пришпоривала лошадей. Любимому было тридцать шесть, ей — сорок один. Бестолковая девчонка воровала те немногие сладкие мгновения, которые еще оставались Нике в этой жизни. Она не могла ждать.

Диалог происходил в доме, недавно отстроенном фирмой «Триумвират» в лесопосадочной зоне на окраине Шлимовска. Каких трудов им стоило проникнуть в эту квартиру незамеченными! Обольстительной журналисткой восхищалась половина города. Игорь тоже был достаточно известен.

— Маленький ребенок! — вспомнила Ника. — Да! Ты ведь с ней спишь…

— Только по долгу службы, — быстро вставил Игорь.

— …Значит, она может вновь оказаться беременной! И тогда — еще один младенец. И так без конца!

— Я тебе обещаю, больше никаких младенцев.

— Ты и до рождения сына говорил мне то же самое! Я тебе не верю!

— Поверь. Я делаю все, чтобы расстаться с ней. Подожди еще немного.

Ника вздохнула. Все их беседы заканчивались утомительно однообразно.

— Еще немного! — эхом отозвалась она.

— Разве наша любовь того не стоит? — тревожно заглянул в глаза женщине Шведов.

Ника молча прильнула к своему невыносимо противному и милому возлюбленному.

— Пока вас не было, три раза звонила та прелестная девушка из московской газеты. Маша Майская.

Прежде чем перебраться в мэрию, Игорь подбивал бабки в своей родной фирме и сдавал дела заместителю. Он, конечно, не собирался бросать «Триумвират» на произвол судьбы, это было его любимое детище, но; теперь из кресла мэра ему открывались такие значительные просторы, что он задыхался от восторга и считал свою бетонно-кирпичную деятельность мелкой и незначительной. На волне обрушившегося на него успеха он уже думал о губернаторских выборах. А почему бы и нет?

Элла Михайловна, немного подумав, подошла и поправила Игорю галстук съехал набок. Странно, что Ника этого не заметила.

— Чего хотела прелестная девушка? — хмуро спросил Шведов.

— Поговорить с вами конечно же! А, вот, наверное, и она!

Элла Михайловна протянула Игорю трубку телефона.

— Алло?

— Игорь, привет! Это Маша Майская, — прозвучал в трубке нежный голосок. Так, словно они расстались вчера добрыми друзьями и пламенно обещали не забывать друг друга.

Элла Михайловна удовлетворенно кивнула и покинула кабинет.

— Чем обязан счастью тебя слышать? — спросил Игорь.

— Вот, статья не пишется. О ваших выборах.

— Неужели? Я-то думал, она давно была напечатана.

— Нет. Я ее даже не сдала. Пребываю в смятении. Разъяснить читателям подробности твоей авантюры или оставить их в блаженном неведении?

Игорь ничего не ответил. Он молча ждал продолжения.

— Наверное, надо все-таки быть правдивой, — как бы сама себе сказала Маша. — Да. И журналистского весу мне это прибавит. Не бирюльки какие-нибудь, настоящее разоблачение! Эй, ты не уснул?

— Нет. Я внимательно тебя слушаю.

— Слушай-слушай, — согласилась Мария. — У меня перед глазами один интересный документик. Ты не помнишь, как… Ах нет, давай сначала немного теории.

— Какой теории?

— Той, что перед практикой. Итак, однозначен факт, что жажда власти является одной из самых сильных страстей человека. Согласен?

Игорь хранил молчание.

— Согласен, — ответила за него Маша. — По себе знаешь. Так вот, многие ученые, исследуя связь между стремлением к власти и генетикой, выявили одну интересную закономерность. Далее цитата. «Непомерная жажда славы и власти есть первый объективно фиксируемый признак первичного генетического поражения». С чем тебя и поздравляю. Конец цитаты. Человек, не способный к воспроизведению потомства, обреченный, следовательно, на вымирание, получает взамен «эквивалентную по мощи компенсацию — жажду славы, богатства и власти», записано тут у меня. Каково? Здорово, правда? А как верно!

Шведов продолжал безмолвствовать. Только его напряженное дыхание в трубке давало понять, что он все еще слушает Машу, а не упал, потрясенный, у своего рабочего стола.

— Передо мной лежит ксерокопия твоего анализа в диагностическом центре.

— Черт! — вырвалось у Игоря.

— Ну, ты прикинь, как тебе не повезло! У меня эта бумажка, у меня. Кто-то другой порвал бы, смутившись, и только посочувствовал тебе, бедняге. А я, мерзкая, сделала выводы и хочу их плодотворно использовать в своей статье. Да, батенька, смотрю я на эту бумажку и плачу, — откровенно издевалась Маша. — Что ж ты, в детстве чем-то болел? Или еще что? Грустно, невыносимо грустно. «Абсолютное бесплодие», — написано здесь. Особенно интересна дата проведения анализа — вскоре после рождения Валеры Шведова. Не до, а после. Зачем молодому, счастливому папаше мчаться в диагностический центр? Значит, знал, что у тебя со сперматозоидами полный атас, но решил на всякий случай проверить. А вдруг народилось хвостатых килограммчика полтора — чем природа не шутит. Но, увы, результат оказался плачевный: никакой надежды на то, что твой сын — это твой сын. Расскажи, какие эмоции испытывает обманутый муж? Я представляю… Да… Думаю, это Дима Павлов оказал тебе подобную услугу. А Олеся-то какова! С такими невинными глазами! Да, но у тебя, Игорь, кроме дохлых сперматозоидов, еще безумная жажда власти, я вспомнила. И к тому же шикарная любовница — Ника Сереброва. Да не пыхти, мне и это известно. Ты решил убить сразу двух зайцев. Наказать Олесю за предательство, а заодно доконать Суворина и вытряхнуть его, больного и убитого горем, из кресла мэра. Ты, наверное, и не сомневался, что его сердце не выдержит непосильной нагрузки. Представляю себе: инсценировки, звонки с угрозами, должно быть, от души поглумился над бедным тестем, а? Да кто бы выдержал такое! Не хочу только верить, что ты пошел бы до конца и приказал своим исполнителям убить Олесю и ребенка. Скажи мне скорее, Олеся и малыш вернулись домой вопреки твоему желанию, по воле счастливого случая, или потому что ты и не собирался их уничтожать? Хотел только потрепать нервы Суворину, довести его до инфаркта, лишить возможности участвовать в выборах, а потом отпустить девчонку с младенцем? Но тогда как же Ника? Пока Олеся считается твоей женой, Ника сидит у разбитого корыта. Удовлетворимое любопытство, а? И кстати, посоветуй, писать ли мне обо всем этом в статье или плюнуть?..

— Такой ахинеи я не слышал еще ни разу в жизни, — яростно проговорил в трубку Игорь. — Все ты выдумала! Катись со своей статьей и со своими домыслами. У вас, журналистов, грязи на всех хватает!

И бросил трубку.

Минуту он сидел в прострации, затем начал лихорадочно перебирать бумаги на столе, двигать ежедневники и авторучки, дергать ящики стола. В одном из ящиков лежали часы с разноцветным циферблатом за полтысячи долларов — точь-в-точь как у него на запястье. Волна раздражения накатила и накрыла Игоря с головой. «Идиотка! — подумал он об Олесе, — не видела, что ли, что у меня уже есть одни такие? Лишь бы деньги попусту тратить!»

Но дело сейчас было, конечно, не в Олесе, а в Маше Майской.

От кирпичной стены дома на Солнечной улице отделилась фигура парня. В темноте его практически не было видно.

«Еще и его мне не хватало», — мысленно возмутился Игорь.

— Зачем пришел? — спросил он вслух, притормозив у подъезда. На часах уже было половина двенадцатого — заботы городского главы не кончались в семь вечера, они требовали отдаваться работе без остатка. — Отойди в сторону, не светись.

— Фотографии, которые я вам предоставил… — начал Сергей Будник. — Вы их так удачно использовали… Вот я и подумал — может, подкинете еще тысчонку?

Новоявленный мэр достал бумажник и с явной неохотой отсчитал триста долларов.

— На, держи, — протянул он деньги Буднику. — Этого вполне достаточно за твою услугу. И постарайся больше не попадаться мне на глаза. Ясно?

Сергей молча спрятал купюры в карман. Шведов не оправдал надежд, но ругаться с ним не хотелось. Пусть подавится, скупердяй!

Глава 64

Таня сидела среди белых подушек и тихо страдала. То, о чем она мечтала, наконец-то свершилось. Вчера, звякнув медицинским инструментом, дама в белом халате улыбнулась Татьяне, которая лежала на кресле вверх ногами, словно космонавт в состоянии невесомости.

— Здесь все ясно, — заверила докторица. — Будем сохранять беременность?

Вопрос показался Татьяне кощунственным. Как же иначе?!.

Счастливый Алексей ронял что-то на кухне. Он пообещал жене сюрприз и приказал не вставать с постели. Таня и не пыталась. Ее мучила утренняя тошнота. Причем до того, как она точно удостоверилась, что обзавелась начинкой, никакой тошноты, головокружений, внезапной слабости и в помине не было. Бродила себе по лесу, спала на земле, питалась земляникой…

— Сюрприз! — провозгласил Алеша и поставил на кровать перед женой поднос с завтраком. На тарелке лежал омлет, рядом стояла чашка с кофе. А в круглой вазочке, под пышной розой взбитых сливок, виднелись мелкие красные ягоды.

Алеша не понял, почему Таня вдруг вскочила, как дикая, зажала рот рукой и с мычанием умчалась в туалет.

— Беременная, — вздохнул он, наконец-то врубившись. — Они все немножко ненормальные…

С тех пор как Олеся получила по почте письмо из Москвы (определила по штемпелю, обратного адреса на конверте не было), ее жизнь превратилась в кошмар. В конверте лежала ксерокопия медицинской справки…

По числам все сходилось, кроме одного — дата Татьяниной свадьбы совпадала с безопасным днем. Исчерканный календарик говорил о том, что в этот день Олеся никак не могла обзавестись беременностью. Справка из диагностического центра и Валерка в коляске утверждали обратное. У нее, оказывается, был один-единственный шанс получить ребенка — уступить настойчивости Димы Павлова. Дима утверждал, что именно это она и сделала в темном холле столовой, где шумела и плясала Танина свадьба. И чудесный малыш вполне может быть плодом их совместного кратковременного помешательства. Олеся не могла поверить: она ничего не помнила. Не помнила она и своего танца с кастаньетами на праздничном столе, среди салатниц и тарелок. Шампанское положительно имело на нее катастрофическое влияние.

Олеся раз и навсегда запретила Диме говорить на эту тему. «Что за глупости! — громко возмущалась она. — Мы только целовались! Не обманывай, бессовестный негодяй! Ты сам ведь был так пьян, тебе все приснилось! А насчет Валерки — и не надейся! В любом случае у меня был безопасный день. Бе-зо-пас-ный! Это ребенок Игоря. Разве не видишь — одно лицо!» Теперь-то она знала, как близко Дима подобрался к истине в своих догадках. Ждать от Шведова ребенка можно было бесконечно долго — всю жизнь.

Самое ужасное, что Игорь это знал. Еще хуже — он наверняка думал, что жена его хладнокровно обманывает, выдавая Валерку за сына, которого у него никак не могло быть.

Кроме чувства жгучего стыда за свою невольную измену, Олеся испытывала тихую ярость. Она злилась на мужчин: на Игоря — потому что не сказал правды о своей полной бесперспективности в качестве родителя, на Диму — за то, что воспользовался ее беспомощным положением.

«Какие они негодяи! — думала она, прижимая к себе любимого толстячка. Валерка сладко урчал, как восьмикилограммовый кот. — Я, конечно, очень виновата, я себя не оправдываю, но они!..»

Отношения с Игорем испортились внезапно и бесповоротно. Четыре года рядом с Олесей был нежный, заботливый друг. Теперь в каждом слове мужа Олеся слышала язвительный намек, унизительное напоминание. И он сам явно избегал встреч с любимой женой. Уходил чуть свет, возвращался за полночь…

— Нам надо поговорить! — не поднимая глаз, выдавила из себя Олеся. Игорь, слышишь?

— Ты снова о квартире? — раздраженно остановился на своем пути в прихожую Шведов. — Олеся, сколько можно? Не заставляй меня опять отказывать тебе. С какой стати я должен дарить квартиру каким-то неведомым бомжихам только потому, что они заняли тебе сто рублей? Ты же вернула долг. Наверняка с процентами. Я не могу разбрасываться квартирами направо и налево.

«Еще и это, — подумала Олеся, посмотрев на мужа новыми глазами. — Они ведь спасли меня. Выручили из беды. Он не понимает».

— Я не про квартиру, — поморщилась Олеся. — С ней я сама разберусь. Папа даст мне денег, надеюсь. Он, в отличие от тебя, понимает, что, если бы не помощь Елизаветы Федоровны и Варвары, меня просто-напросто прибили бы на валомеевском вокзале! Я бы не вернулась домой!

На лице Игоря так ясно отразилась мысль «Лучше бы ты не вернулась!», что Олеся вздрогнула. Она едва не заплакала. Куда же делась любовь? Неужели, зная о неверности жены, Шведов мужественно терпел Олесю всю ее беременность, потом семь месяцев после рождения ребенка. А сейчас, выходит, его терпение кончилось?

— Извини, некогда, — торопливо бросил Игорь. Он обошел Олесю, как обошел бы шкаф или стул, и открыл дверь. — Вечером поговорим!

Олеся знала, что он вполне может задержаться на работе до двух часов ночи.

Маша пользовалась своими мозгами эффективно, но не по прямому назначению. Природа вложила в ее белобрысую голову отличный, высокодейственный биопроцессор, чтобы Маша разумно мыслила, четко соображала и удивляла окружающих мудростью. А Маша в точности Следовала изречению Франсуа де Ларошфуко: «Как часто люди пользуются своим умом для совершения глупостей».

Зачем она звонила Шведову?..

…В пакете у Маши болтался килограмм сосисок — преданно несла Бублику. Бублик на это сказал бы: «Дура! Купила бы говяжьей печени!»

До ее дома оставалось совсем немного. Солнце палило, и Маша мечтала о том, как встанет сейчас под холодный душ. Она целый день провела в редакции, внося последнюю корректуру в статью о Шлимовске, а кондиционер работал только в гилермановском кабинете. Маша свернула в длинную арку. Здесь было темно и даже холодновато.

…Вернувшись из Шлимовска, она первым делом, прямо с вокзала, помчалась домой к Аркаше. Редактор встретил командированную с восторженными слезами радости на глазах.

— Я мечтал о твоем возвращении! — крикнул он, кидаясь на Машу как тигр.

Бублик, напротив, удивил полным отсутствием эмоций. Он по-хозяйски развалился в кресле и смотрел телевизор. Славная Аркашина квартира, прежде похожая на конфетку, как-то потускнела. Там и тут виднелись клочья оторванных обоев, жалюзи на окнах были разорены, ковры все в каком-то пухе. Хозяин выглядел не лучше. Нет, нос и уши были на месте, но из глаз исчезли привычный огонь, блеск, живость. Словно кто-то долго и увлеченно топтал Аркашу коваными ботинками.

— Бублик! Идем! Поехали домой! — позвала Маша. Аркадий при имени кота весь сжался, прилип к стене. У него задергалась левая щека.

Бублик прошествовал мимо редактора с видом Александра Македонского, только что завоевавшего какую-то очередную ерунду — Месопотамию или еще что-нибудь. Он даже не посмотрел в сторону Аркаши. А Маша со своим котом не церемонилась. Схватила за шкирку, чмокнула в лохматую морду и сунула в сумку.

— Ты его не обижал? — с подозрением спросила она у бедного Гилермана. — Что это у тебя тут, Мамай прошел? Ну ладно, побегу. Я ведь прямо с вокзала. Завтра отчитаюсь по командировке…

В арке, куда нырнула Маша, царила влажная прохлада. Маша даже задержалась на минутку, чтобы перевести дух.

Вдруг кто-то толкнул ее в спину. Она хотела было оглянуться, сказать, что это свинство, вот так вот толкаться, но внезапное бессилие согнуло ее колени. Второй толчок был еще менее похож на удар ладонью или локтем теперь в арке ясно прозвучал сухой хлопок выстрела. Она снова попыталась обернуться, но тело ее не слушалось. Маша ощутила отвратительную пустоту в груди и мягко опустилась на асфальт. Грязная оштукатуренная стена арки тоже приятно холодила. «Неужели это все, — подумала Маша. — Так просто…»

Эпилог

— Привет! Ты почему такая невеселая, Олеська?

Квадратный Дима вырос из-под земли и заслонил собой солнце. Олеся гуляла с коляской около дома. Ездить в городской парк она теперь как-то не решалась. Да и не на чем было: джип прочно обосновался в мастерской, изувеченный усилиями двух несчастных парней, которые до сих пор расплачивались за свою безалаберность больничными страданиями.

— Настроение плохое, — ответила Олеся, но слабо улыбнулась.

«Вот кто никогда меня не разлюбит! Даже если изменю!» — подумала она, доверчивая и наивная. И почувствовала, что рада видеть Диму.

— Дрыхнет? — кивнул Дмитрий в сторону коляски. — У, отъел щеки, толстяк. И совсем он на Игоря не похож. Больше на тебя.

— Не похож, — впервые согласилась Олеся. — Только разве у меня щеки?

— У тебя нет. Но нос совершенно идентичен. И бровки конгруэнтны твоим.

— А ротик аналогично перфорирован, да?

Дима с готовностью засмеялся блестящей шутке:

— Слушай, поехали в Америку? Мне такую зарплату обещают! Буду обеспечивать тебя не хуже Шведова. А? К тому же цивилизация!

Олеся ничего не ответила. В коляске зашевелился ребенок и, проснувшись, сел.

— Привет, мужик! — сказал ему Дима. — Хорошо поспал? Что приснилось?

Валерка, наверное, поспал очень хорошо, так как настроение у него было чудесным. Он принялся разбрасывать во все стороны, как цветы, обаятельнейшие улыбки.

— Хочешь подержать его на руках? — предложила вдруг Олеся.

У Димы остановилось сердце.

— Ты раньше никогда не разрешала, — удивился он. И протянул в сторону коляски две могучих грабли.

— А теперь разрешаю.

Валерка с удовольствием пристроился на несокрушимом локте Димы, как на выступе скалы, и с явным превосходством посмотрел на Олесю — сверху вниз. Это для него было что-то новенькое — смотреть на маму сверху вниз.

— Вы отлично сочетаетесь, — сказала Олеся. Ребенок казался совсем крошечным на фоне Димы. Олеся хотела добавить, что она еще ни разу не была в Америке и в принципе не против съездить туда на пару недель, но передумала. «Успею, — решила она. — Не буду торопить события».

Валерка хрюкнул и захохотал — Дима надавил ему пальцем на живот. Вроде бы ерунда, но всегда срабатывало безотказно.

— А когда смеется, кого-то неуловимо мне напоминает, — сказал тихо, как бы себе под нос, Дима. — Где-то я видел точно такую же безумно симпатичную физиономию. Случайно, не в зеркале?

Олеся наконец-то улыбнулась.

Избалованная и привыкшая к полной обслуге дочка мэра вдруг оказывается без гроша в чужом городе, где ее никто не знает. Ее малолетний сын, внук мэра, похищен неизвестными. Сам мэр попадает в клинику с обширным инфарктом. Все это — результат закулисной борьбы за кресло главы города на предстоящих выборах. Кто из соперников мэра стоит за этим преступлением, и пытается узнать молодая раскованная журналистка из столичной газеты.

Content

Левитина Наталия
Дилетант

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Эпилог