Такэо Арисима

Женщина

1

Когда Йоко миновала мост Симбаси, сквозь синеватую дымку погожего сентябрьского утра до нее донесся второй удар колокола, возвестивший о скором отправлении поезда. На Йоко это не произвело никакого впечатления, зато рикша ускорил бег. Обогнув гостиницу «У журавлей», рикша промчался мимо фонтана, где, как всегда, толпились люди. Перед полуотворенной массивной дверью вокзала Йоко увидела Кото. Нетерпеливо посматривая в ее сторону, он препирался со станционным служащим, собиравшимся закрыть дверь.

– Простите, запоздала!.. Успеем еще? – поднимаясь по ступенькам, промолвила Йоко. Юноша, не ответив, приподнял простую соломенную шляпу и вручил ей синий билет.

«Отчего же не в первый класс? Мне нужен именно первый. Пойдите обменяйте билеты!» – хотела уже сказать Йоко, но, заметив решительное движение служащего, молча пошла за молодым человеком к единственному оставшемуся открытым выходу на перрон. Контролер, выжидающе протянув руку, смотрел на них с недовольным видом.

– Госпожа, вы забыли в коляске… Вот!.. – раздалось у них за спиной в тот момент, когда они уже собирались предъявить билеты. Запыхавшийся рикша в темно-синей куртке подбежал к Йоко и подал ей маленький сверток в шелковом, оливкового цвета платке.

– Скорей, скорей! Да проходите же, поезд уйдет! – потеряв терпение, крикнул контролер.

Слово «госпожа», сказанное при Кото, окрик контролера – все это разозлило строптивую Йоко. Она вдруг остановилась и со спокойным лицом повернулась к рикше.

– Спасибо. Кстати, передай сестрам, что я сегодня поздно вернусь, так что они могут идти на школьный вечер без меня. Если же придет Омия из Йокогамы, этот… галантерейщик, пусть ему скажут, что я уехала в Йокогаму.

Рикша посматривал то на контролера, то на Йоко с таким растерянно-озабоченным видом, будто сам опаздывал на поезд. Контролер уже хотел захлопнуть дверь, когда Йоко, легкой походкой приблизившись к нему, воскликнула:

– Простите, пожалуйста! – и, подавая билет, улыбнулась – словно цветок раскрылся. Лицо контролера расплылось было в глупой улыбке, но он поспешил принять серьезный вид и привычным движением проколол билет.

Все, кто был на перроне: железнодорожные служащие, провожающие, – с любопытством разглядывали Йоко и ее спутника. А Йоко, ни на кого не обращая внимания, спокойно шла рядом с юношей и непринужденно болтала. Она предлагала ему угадать, что у нее в узелке, говорила, что ни один город не влечет ее так, как Йокогама, потом попросила положить вместе оба билета и все время искала случая коснуться руки Кото своими тонкими, музыкальными пальцами. Люди в вагонах, прильнув к окнам, тоже во все глаза смотрели на них. Кото смущался, досадовал на самого себя, что очень забавляло Йоко.

У ближайшего к ним вагона второго класса стоял кондуктор. Засунув руку в карман, он нервно постукивал носком ботинка по платформе, и едва Йоко поднялась на площадку, дал пронзительный свисток. Кото вскочил вслед за Йоко, и тотчас в неясный гул пробуждавшегося города ворвался гудок паровоза.

Кото проворно открыл перед Йоко дверь. Прежде чем войти, она быстрым и внимательным взглядом окинула пассажиров, занявших почти все места в вагоне. И вдруг остановилась как вкопанная: слева, ближе к середине вагона, сидел, уткнувшись в газету, худощавый человек средних лет. Но уже в следующий миг Йоко справилась с собой. Непринужденно, с уверенностью актрисы, она, слегка улыбаясь, прошла вслед за Кото в вагон и села на свободное место неподалеку от входа.

С непередаваемой грациозностью изогнув мизинец левой руки, Йоко поправила волосы и украшавший их простой черный бант. Толстяк лет сорока, с виду торговец, сидевший напротив Кото, поспешно встал и опустил занавеску, чтобы косые лучи утреннего солнца не беспокоили Йоко.

Йоко и рядом с ней скромно одетый юноша в очень дешевых гэта[1] производили такое странное впечатление, что даже сидевшая поблизости девочка удивленно посмотрела на них. Было в лице Йоко, в ее манере держаться, во всем ее облике нечто такое, что вызывало у людей самые противоречивые мысли. «Кто она, эта женщина?» Словно пучок лучей, сходящихся в фокусе, взгляды всех пассажиров сосредоточились на Йоко и ее спутнике. Йоко это, видимо, нравилось, и она стала держаться с ним еще непринужденнее, словно они были близкими друзьями.

Когда после Синагавы поезд выскочил из короткого туннеля, Йоко почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она медленно обернулась. Так и есть: на нее смотрел худощавый мужчина с газетой в руках. Она его сразу узнала. Это был Кибэ Кокё. Он раньше всех заметил Йоко, когда она входила в вагон, но тут же отвел глаза и, закрыв лицо газетой, сделал вид, будто поглощен чтением. Когда же пассажиры утратили интерес к Йоко, он снова устремил на нее серьезный, пристальный взгляд. Йоко предвидела возможность этой встречи и заранее к ней подготовилась. Ничем не выдав своего волнения, она дружелюбно, не без кокетства в широко раскрытых, как колокольчики, глазах, чуть заметно кивнула ему, но он даже не улыбнулся в ответ, напротив, нахмурил брови и сурово посмотрел на нее. Это больно кольнуло Йоко. Ей стало досадно. Улыбка погасла, взгляд соскользнул с лица Кибэ и остановился на юном Кото, который в это время рассеянно смотрел в окно на убегающие горы.

– Опять задумались? – нарочито звонким голосом, так, чтобы слышал Кибэ, спросила Йоко.

Заметив странное возбуждение своей спутницы, Кото с любопытством посмотрел на нее, она слегка откинулась назад, опасаясь, как бы этот простодушный юноша не разглядел таящиеся за улыбкой горечь и досаду.

– Да нет, я ни о чем не думаю. Просто любуюсь. Как красивы эти горы, они словно большие лиловые тени, правда?.. Скоро осень!

«Вот что его занимает. Значит, ничего не заметил!» – решила Йоко и ответила:

– Да, в самом деле.

Она опять скользнула взглядом по Кибэ. Глаза его по-прежнему глядели жестко и сурово. Сердито поджав губы, Йоко отвернулась. Он еще пожалеет!

2

Йоко была первой любовью Кибэ, любовью страстной и всепоглощающей. Только что окончилась японо-китайская война, и все события этой войны, и люди, имевшие к ней отношение, вызывали во всех слоях общества повышенный интерес. Двадцатипятилетний Кибэ побывал в Китае как военный корреспондент одной крупной газеты. Его блестящие статьи, полные метких и тонких наблюдений, резко выделялись в потоке трафаретных корреспонденций. С фронта он привез с собой славу талантливого журналиста. Директор газетного издательства, где работал Кибэ, был в хороших отношениях с матерью Йоко. Одна из первых местных христианок, вице-председательница «Женского христианского союза», она однажды устроила в честь военных корреспондентов званый обед. Здесь Кибэ и увидел Йоко впервые. Кибэ был пылким юношей, невысокого роста, с очень светлой нежной кожей. В тот вечер он взволнованно читал стихи.

В свои девятнадцать лет Йоко уже прекрасно владела искусством нравиться мужчинам, успела окружить себя поклонниками и лавировала среди них с врожденной ловкостью. Этим она тешила свое юное сердце. Это она первая в женском колледже придумала носить хакама[2] на пряжке вместо тесемок и таким образом установила новую моду. Ей было тогда всего пятнадцать. Это из-за Йоко пришлось пережить столько неприятных минут директору колледжа – пожилому, степенному американцу, когда кто-то пустил слух, будто Йоко стала первой ученицей потому, что позволяла ему не только любоваться своими алыми губками. Это она, поступив в музыкальную школу Уэно, через каких-нибудь два месяца поразила всех своими успехами и заставила говорить о себе и учителей и учащихся. Один только профессор Кэбер слушал ее игру с кислым видом и однажды сказал ей сухо:

– У вас есть способности, но нет таланта.

– В самом деле? – беспечно воскликнула Йоко. Скрипка полетела в окно, а Йоко навсегда покинула музыкальную школу. Ее мать весьма энергично руководила «Христианским союзом» и была известна в обществе как женщина, которая решительностью характера не уступит мужчине. Она нисколько не считалась с мужем, человеком возвышенных мыслей, но безвольным. Зато нежная Йоко умело пользовалась глубоко скрытыми слабостями матери и всегда поступала по-своему.

Йоко считала, что видит людей насквозь, особенно мужчин. Она приближала к себе многих, но того, кто пытался перешагнуть запретную черту, отвергала с презрением. Йоко знала, что на заре любви мужчина боготворит женщину, но наступает жаркий полдень – и тот же самый мужчина вдруг начинает презирать и всячески унижать ее. Самозабвенно предаваясь флирту, она всякий раз точно угадывала приближение опасного полдня и безжалостно отталкивала своего поклонника. Но отвергнутые не испытывали к ней и тени неприязни. Напротив, им, пожалуй, самим было стыдно за проявление грубой страсти. Быть может, они раскаивались в том, что неверно судили о ней. Ведь никто из них ни разу не выразил Йоко своей досады. А если кто и считал себя несправедливо обиженным, все равно не желал признаваться в собственной глупости, объясняя свои неудачи ее не по годам изощренным кокетством.

Итак, однажды июньским вечером, в пору, когда зеленеет молодая листва и расцветает любовь, в доме Йоко на Нихонбаси собралось несколько военных корреспондентов. Они, казалось, принесли с собой дыхание минувшей войны. Йоко с младшими сестрами прислуживала за столом. Тоненькая и хрупкая, она выглядела, по крайней мере, на два-три года моложе своих девятнадцати лет. В ее скромной и мягкой манере держаться угадывался живой ум. По настоянию гостей она сыграла на скрипке, той самой, о которой так нелестно отозвался профессор Кэбер. С первого же взгляда Кибэ всей душой потянулся к этой девушке, такой обаятельной и талантливой. Да и она почувствовала интерес к невысокому юноше, а это случалось с ней довольно редко. Странная шалость судьбы! Столкнуть двух так похожих в чем-то людей! Кибэ не только характером, но и внешностью – хрупким телосложением, правильными чертами бледного лица, как бы отмеченного печатью таланта, нежной кожей, слегка выдававшимся подбородком – походил на Йоко. А она, очень чуткая ко всему, что касалось ее самой, обнаружив такое сходство, не могла не почувствовать любопытства к Кибэ. Так закончился этот обед. В чувствительном сердце Кибэ сразу же запечатлелся образ прелестной девушки, а Кибэ легко нашел приют в умной головке Йоко.

Кибэ-журналист пользовался громкой известностью. Имя его знали все, кто был хоть сколько-нибудь знаком с литературой. Ему прочили блестящий успех в обществе, когда он появится там во всеоружии своего мужавшего дарования. Он был участником японо-китайской войны, самого значительного события для Японии того времени, и некоторые видели в нем героя.

Кибэ стал часто бывать в доме Йоко. Очень живой, чувствительный и в то же время честолюбивый, он сумел очаровать всех, в особенности мать Йоко. Она знала Кибэ и раньше, превозносила его как одаренного, многообещающего молодого человека и на людях обращалась с ним запросто, как с сыном или младшим братом. Йоко вначале только посмеивалась над этим, но потом не выдержала и сама стала оказывать Кибэ знаки внимания. О Кибэ и говорить нечего: он весь был во власти охватившего его чувства.

Вскоре после того июньского вечера между Кибэ и Йоко установились отношения, которые можно было бы определить словом «любовь». Нужно ли говорить о том, какое вдохновенное, тонкое искусство обольщения было пущено Йоко в ход. Кибэ ходил как во сне. Ревностный христианин, гордый своим пуританским целомудрием, он отдался первой любви со всей серьезностью и пылом неиспорченной души. А Йоко часто ловила себя на том, что готова сгореть в огне его страсти.

Матери Йоко понадобилось совсем немного времени, чтобы разгадать их чувства. Она и раньше проявляла какую-то странную враждебность к дочери, а теперь, ослепленная ревностью, явно старалась помешать сближению молодых людей, помешать всеми способами, и перешла допустимые границы настолько, что это стало заметно всем. Светский опыт немолодой женщины, одержимой поздней страстью, помог ей хладнокровно плести самую изощренную интригу, выискивать в душах молодых людей самые уязвимые уголки и наносить самые болезненные удары. Видя, с каким отчаянным мужеством, хотя и тщетно, Кибэ противится козням матери, Йоко прониклась к нему истинной симпатией. В ней созрела готовность самозабвенно подчиниться его мужской воле. Йоко неудержимо влекло в тенета, расставленные ею же для Кибэ. Никогда еще она не испытывала такого пьянящего, яркого чувства. И это чувство, испытанное ею впервые, притупило ее острый, как скальпель хирурга, критический ум.

Грубый нажим ни к чему не привел, и мать Йоко решила искать обходных путей. Она действовала лаской и уговорами, пыталась повлиять на молодых людей через мужа, обратилась за помощью к пастору, которого уважал Кибэ. Все это было напрасно. Чем энергичнее и хладнокровнее осуществляла свою тщательно продуманную стратегию госпожа Сацуки, тем более стойко держалась Йоко, заслоняя собой Кибэ. Поняв в конце концов, что дочь скорее умрет, нежели откажется от Кибэ, которым решила владеть безраздельно, владеть его душой и телом, от самых сокровенных мыслей до кончиков ногтей, госпожа Сацуки сложила оружие. После пяти месяцев испытаний осенью в гостинице, где жил Кибэ, состоялась скромная свадьба. Родителей на свадьбе не было.

Вскоре Кибэ снял в Хаяма небольшой домик, похожий на хижину отшельника. Там Йоко целиком завладела Кибэ, это была ее добыча, отвоеванная у матери.

Но прошло две недели, и какой-то холодок стал проникать в ее душу. Борьба с матерью, оказавшейся соперницей, кончилась блестящей победой. Между тем ореол военной славы Кибэ с каждым днем тускнел, как свет солнца, клонящегося к западу. Но самое большое разочарование принес Йоко сам Кибэ. Уверенный, что Йоко полностью принадлежит ему, Кибэ стал обнаруживать те стороны характера, которые до брака были скрыты от нее. Он оказался слабым, как женщина, заурядным и инертным, почти не приспособленным к жизни. Кибэ забросил работу и целыми днями не отходил от Йоко. Сентиментальный, он в то же время был чрезвычайно капризен. Не располагая решительно никакими средствами, он взвалил все заботы на плечи Йоко, видимо считая это вполне естественным, и вел ленивый, беспечный образ жизни, словно был сынком богатых родителей. Это стало раздражать Йоко. Вначале она все прощала Кибэ, видя в его недостатках проявление непосредственности и беззаботности поэта. Она даже пыталась целиком отдаться хозяйству, как подобает примерной жене. Но долго ли могла Йоко, материалистка до мозга костей, прожить подобным образом?

До женитьбы Кибэ казался ей олицетворением благородства: он вел себя как человек самой строгой морали, хотя Йоко откровенно льнула к нему. Кто мог подумать, что он окажется жадным до любовных утех, грубым сластолюбцем. И эта неуемная страсть обнаружилась в таком хилом теле! Йоко испытала какое-то неприятное чувство, словно увидела себя в зеркале такой, какой до сих пор не знала. Каждый день после ужина Йоко с отчаянием и раздражением ждала ночи. Чем более пылкой становилась любовь Кибэ, тем безрадостнее казалась ей жизнь. «Для того ли я родилась, чтобы существовать вот так до конца дней своих?» – уныло размышляла она. Встревоженный происшедшей с ней переменой, Кибэ начал внимательно приглядываться к каждому ее поступку, каждому шагу. Все с большей деспотичностью стеснял он ее свободу. Теперь, когда Йоко слишком хорошо познала любовь Кибэ, к ней снова вернулась притупившаяся было способность ясно и трезво мыслить. Теперь она увидела, что сходство в их внешности и характерах, которое произвело на нее такое сильное впечатление, не что иное, как тонкая насмешка природы.

Были и другие причины… Но этого оказалось достаточно, чтобы на второй месяц совместной жизни Йоко ушла от Кибэ. Она нашла убежище в больнице врача Такаяма, одного из близких друзей ее отца, который, Йоко надеялась, не станет ее осуждать. Дня три Йоко почти не прикасалась к пище, со стыдом и раскаянием кляня себя за то, что так неосторожно увлеклась этим жалким человеком. Когда после долгих поисков Кибэ наконец нашел ее, она заявила холодно и спокойно:

– Я не хочу быть помехой твоему будущему.

Кибэ, видно, не уловил сарказма в ее словах, и Йоко расхохоталась ему в лицо, показав при этом свои белые зубы.

Такой, на первый взгляд, легкомысленной сценкой и закончилась их недолгая совместная жизнь. Кибэ делал все, что мог: успокаивал, упрашивал, даже угрожал, но тщетно. Уйдя от Кибэ, Йоко вновь стала невинным созданием, будто ее души никогда и не касалось чувство.

В положенный срок у нее родилась девочка. Йоко не только не сообщила об этом Кибэ, но и матери сказала, что ребенок от другого. Йоко вела такой образ жизни, что мать ее готова была поверить этому. Однако зоркая госпожа Сацуки обнаружила в крохотной девочке черты Кибэ и обратила на несчастного ребенка свою неутоленную, отнюдь не христианскую злобу. Девочку поместили вместе с прислугой, ни разу ей не пришлось посидеть на коленях у бабки. Только отец Йоко, тронутый прелестью внучки, отнесся к ней сердечнее и тайком отвез ее к старой кормилице Йоко. Там Садако – так назвали девочку – и провела первые шесть лет своей жизни.

Отец Йоко умер. Умерла и мать. Дальнейшая жизнь Кибэ была полна превратностей. Он выставлял свою кандидатуру на выборах в парламент, пробовал силы в изящной литературе, вел бродячую жизнь, подобно странствующему монаху, пристрастился к вину, затевал издание журнала, снова женился, имел детей. Но ни в чем не нашел он удовлетворения. Жену и детей он отвез к тестю в деревню, а сам стал нахлебником у какого-то родовитого аристократа и жил без определенных занятий, предаваясь пустым мечтам и воспоминаниям. Как раз в это время Йоко и встретилась с ним в поезде.

3

Кибэ не спускал глаз с Йоко. Но она больше ни разу не взглянула в его сторону. «Почему я не поехала в первом классе? Ведь хотела обменять билет, словно чувствовала, что так может получиться, и вот…» Настроение Йоко, такое чудесное утром – оно нечасто бывало у нее в последнее время, – стало сумрачным и унылым, как осеннее солнце на закате. Йоко сделалось зябко, словно мозг ее наполнился остывшей кровью. Нетерпеливым движением повернулась она к окну, в надежде, что пробегающий мимо пейзаж поможет ей отвлечься от тревожных мыслей, но занавеска была опущена. На Йоко с глупым видом уставился сорокалетний толстяк, который сидел, приоткрыв рот с отвисшей нижней губой. Йоко зло посмотрела на него в упор, будто хлестнула кнутом по лицу. Торговец опешил и, скорчив гримасу, изобразил на лице не то улыбку, не то смущение, будто готов был заплакать, как человек, которого и в самом деле хлестнули кнутом, и поспешно отвернулся. Его трусость еще больше разозлила Йоко.

Она хотела было взглянуть направо, но там неподалеку сидел Кибэ и по-прежнему сверлил ее своими маленькими глазками. Едва сдерживая расходившиеся нервы, Йоко сцепила пальцы, положила руки на сверток и, судорожно прижимая его к коленям, уставилась на кончики своих гэта. Ей казалось, что все пассажиры, будто сговорившись, то и дело бросают в ее сторону оскорбительные взгляды. Даже сидеть рядом с Кото было сейчас для нее мукой. Как далек этот наивный юноша, мечтающий о чем-то своем, от нее, от ее переживаний. Никогда ему не понять ее! Ей вдруг почудилось, что он, как сыщик, хочет исподтишка заглянуть в ее душу. До того противно смотреть на его голову с коротко остриженными волосами, чем-то напоминающими деревянную стружку.

Маленькие горящие глаза Кибэ неотступно следили за нею.

За что такое унижение! Ведь Кибэ до сих пор видит в ней только женщину. Он по-прежнему высокого мнения о себе. И снова хочет влезть в ее жизнь со своей грубой низменной страстью. Забыв о гордости, она вздумала было кокетничать с этим никчемным трусом, хотела выказать свое дружелюбие, а он оттолкнул ее холодным взглядом.

Маленькие глаза Кибэ неотступно следили за нею.

Неожиданно раздался громкий смех. Смеялись два немолодых господина, что-то оживленно обсуждавшие. Йоко понимала, что смеются они не над ней, и все же не выдержала и встала, сунув правую руку за пояс.

– Меня, кажется, укачало, голова разболелась, – бросила она Кото и вышла на площадку.

Солнце уже поднялось высоко и ярко светило над полями Омори. За деревьями вдруг открывалось море, оно смеялось и сверкало, и от этого слегка кружилась голова. Держась за поручни, Йоко оглянулась и увидела Кото. Он был удивлен и встревожен.

– Вам плохо?

– Да, как-то нехорошо, – ответила Йоко и, чтобы избавиться от него, добавила: – Только вы, пожалуйста, не беспокойтесь, идите в вагон… Ничего страшного…

Кото не стал спорить.

– Как вам угодно. Я уйду. В самом деле ничего страшного? Если что-нибудь понадобится, позовите меня. – И он послушно вернулся в вагон.

«Simpleton»,[3] – подумала Йоко и тут же забыла о Кото. О Кибэ она тоже забыла. Она с наслаждением подставила лицо сухому прохладному ветру позднего лета, и он ласково перебирал ее волосы. Она даже не видела четко выписанный пейзаж, который мелькал у нее перед глазами зелеными, ярко-синими, желтыми пятнами. Поезд мчался с бешеной скоростью. Мысли ее метались, беспорядочные, мрачные, и томили душу. Из забытья Йоко вывел оглушительный грохот; она испуганно подняла голову: поезд влетел на железнодорожный мост Рокуго. Перед глазами Йоко запрыгал его стальной переплет. Она инстинктивно прижалась к стенке тамбура, зажмурилась и закрыла лицо рукавом кимоно.

И вдруг сквозь ресницы, сквозь рукав кимоно отчетливо проступило лицо Кибэ, особенно его глаза, маленькие, горящие глаза. Это лицо, как магнит, притягивало к себе все существо Йоко, ее снова охватило то гнетущее, тяжелое чувство, которое она испытала в вагоне. Поезд замедлил ход – приближалась станция. Вдоль рисовых полей тянулись ярко размалеванные рекламы и плакаты. Чтобы прогнать неприятное видение, Йоко отняла руки от лица и принялась их рассматривать. Одна за другой рекламы вспыхивали у нее перед глазами, и образ Кибэ постепенно тускнел. На одной из реклам была изображена девушка с черными волосами до плеч и буддийской сутрой в руках. На груди у нее красовалось название патентованного средства от женских болезней. Машинально прочитав его, Йоко вдруг вспомнила свою дочь, свою Садако. И снова среди беспорядочных мыслей и ассоциаций отчетливо возник образ отца Садако – Кибэ.

По мере того как глаза ее души всматривались в Кибэ, лицо его постепенно менялось: исчезли усы, горящий взгляд стал мягким и чувственно-теплым. Поезд все замедлял и замедлял ход. Вот перед мысленным взором Йоко уже не взрослый мужчина с чуть погрубевшей, лоснящейся кожей, а порывистый юноша с матово-белым лицом, блестящими черными волосами, ласкающими его удивительно белый лоб. Поезд подходил к станции Кавасаки. Образ юноши Кибэ все отчетливее, вырисовывался в воображении Йоко, будто торопился до остановки принять ясные очертания. Поезд остановился. И, словно Кибэ был рядом с нею, Йоко как завороженная подняла левую руку и поправила слегка растрепавшиеся на затылке шелковистые волосы. То был ее излюбленный жест, когда она хотела привлечь к себе внимание.

С шумом открылась дверь, из вагона, толкая друг друга, стали выходить пассажиры. Что-то подсказало Йоко, что сейчас выйдет и Кибэ в своем коротком стального цвета пальто. Как это бывало в юности, сердце Йоко часто-часто забилось. Кибэ прошел так близко, что едва не коснулся ее, они посмотрели друг другу в глаза. Взгляд Кибэ был смягчен теперь улыбкой, губы слегка шевелились. Он охотно заговорил бы с Йоко, обойдись она с ним дружелюбно.

Увлеченная потоком воспоминаний, Йоко тоже невольно улыбнулась, но улыбка исчезла с быстротой ласточки, и Йоко взглянула на Кибэ холодно и высокомерно, как на случайного прохожего. Вспыхнувшая искрой улыбка оказалась напрасной и слетела с лица Кибэ, как увядший листок с дерева. Заметив его растерянность, Йоко почувствовала удовлетворение: удалось отплатить за недавнюю обиду в вагоне. На душе стало легче. Кибэ, выпрямившись и, по обыкновению, приподняв правое плечо, шел твердым, быстрым шагом. Когда же он остановился возле контролера, чтобы достать билет, он обернулся и долго смотрел на Йоко. Печальная складка прорезала лоб. Но Йоко не удостоила его даже своим обычным презрительным взглядом.

И лишь когда Кибэ подошел к выходу в город, она пристально посмотрела ему вслед, будто хотела его догнать. Он уже скрылся из виду, а она все глядела и глядела. Глаза ее были полны слез.

«Увидимся ли снова?» – с неведомой ей доселе грустью подумала Йоко.

4

Поезд отошел от Кавасаки. Йоко стояла, прислонившись к поручню, и думала о Кибэ. Обычный токайдоский[4] пейзаж мелькал меж телеграфных столбов перед ее рассеянным взглядом. Зеленели поля с рядами сосен по краям. Сквозь деревья внизу блестело море. Было время красных стрекоз, и они носились в воздухе, мелькая в глазах Йоко красными, словно высеченными из кремня искрами. Осталась позади Канагава, которая всегда выглядит так, будто ее только что выстроили, и поезд подошел к Иокогаме. Был девятый час. Жаркое солнце заливало вишневую аллею на Момидзидзака, окрашивая деревья в янтарный цвет.

Поезд остановился у черной от копоти кирпичной стены вокзала. Взяв узелок Йоко, Кото вышел первым. Йоко шла по платформе, устало опираясь на зонтик. Кото подал ей руку. Пассажиры один за другим обгоняли их, и они вышли в город последними. Десятка полтора рикш, оставшихся без пассажиров, толпились у зала ожидания. Заметив измученное лицо Йоко, они стали переговариваться между собой, поглядывая в ее сторону. До слуха Йоко донеслись, вперемешку с непристойностями, слова «подходящая девочка», «иностранная подстилка». Грязные словечки портового города заставили Йоко съежиться.

Ей хотелось поскорее укрыться где-нибудь и отдохнуть. Кото обегал все вокруг, даже харчевни, выстроившиеся вдоль набережной недалеко от вокзала, но нигде не нашел приюта. Злой и растерянный, он сообщил Йоко, что даже хозяин чайной, видно из бывших железнодорожников, с издевкой отказал ему, презрительно оглядев его бедную одежду. Делать было нечего. Отгоняя назойливых рикш, они перешли через небольшой мутный канал, над которым стоял крепкий запах моря, и очутились в узком, грязном переулке. Почти в центре его находилась небольшая гостиница. Удивительно, что в таком городе, как Йокогама, еще сохранились старинные постройки. Внимание Йоко почему-то привлек закопченный фонарь из отличной японской бумаги, на котором жирными иероглифами было выведено «Сагамия». Йоко пришла в голову озорная мысль: было бы забавно остановиться в этой гостинице, помнившей, может быть, старые времена. Даже разбитная горничная, которая о чем-то болтала у входа с конторщиком, показалась ей симпатичной. Йоко уже собралась было учтиво обратиться к ней, но Кото опередил ее.

– Покажите нам комнаты поспокойнее, – сказал он небрежно.

– Сюда пожалуйте, – ответила горничная, поднимаясь. Она бесцеремонно оглядела посетителей, многозначительно подмигнула конторщику и ухмыльнулась.

Они поднялись по узкой, скрипучей, почерневшей от Бремени лестнице. Горничная привела их в маленькую комнату и не думала уходить, с дерзким любопытством разглядывая то Кото, то Йоко. Окинув хмурым взглядом грязную, как засаленный воротник, комнату и служанку, как бы неотъемлемую принадлежность этой комнаты, Кото обратился к Йоко:

– Внутри еще ужаснее, чем снаружи… Не пойти ли нам в другое место?

Но Йоко не обратила на его слова никакого внимания и тоном хорошо воспитанной светской дамы спросила горничную:

– А соседний номер свободен? Так… до вечера все свободны? Прекрасно. Вы обслуживаете этот этаж?.. Тогда, может быть, вы покажете и другие комнаты?

При этом Йоко проворно завернула в бумажку большую серебряную монету и сунула ее горничной в руку, шепнув:

– Я не совсем здорова, мне понадобятся ваши услуги.

На лице горничной не осталось и тени презрения. С понимающим видом она раздвинула фусума[5] в соседнюю комнату.

Они обошли еще пять номеров. Из одного Йоко попросила перенести в облюбованную ими комнату какэмоно,[6] вазу с цветами, подставку для вееров, ширму и стол взамен тех, что были здесь, и велела чисто прибрать. Затем уселась на нарядную подушку, усадила Кото напротив и, улыбаясь, промолвила:

– Ну, теперь полдня можно провести сносно, правда?

– Мне-то, собственно, везде хорошо, – ответил Кото и, видя, что Йоко улыбается, с заметным облегчением добавил: – Вам лучше?

– Да, конечно, – продолжала улыбаться Йоко, но вдруг спохватилась: ведь надо было притворяться больной, и она, нахмурившись, сказала: – Впрочем, нет. Сердце что-то сильно бьется… Вот, смотрите…

Йоко откинула рукав яркого нижнего кимоно, поверх которого было надето простое летнее, и бессильно протянула руку. В то же время она задержала дыхание и вся напряглась. Кото взял ее белую, почти прозрачную руку и долго искал пульс. Нащупав его наконец, он широко раскрыл глаза:

– Что это? Как неровно бьется! У вас только голова болит?

– Да нет, и живот побаливает…

– Что же вы чувствуете?

– Словно кто-то буравом сверлит… У меня это частенько бывает. Ужасно мучаюсь.

Кото осторожно отнял руку и внимательно посмотрел на Йоко.

– Может быть, позвать врача? Йоко страдальчески улыбнулась.

– Вы на моем месте не обошлись бы без врача. Ну, а я привыкла, обойдусь как-нибудь. Вас же я хотела попросить сходить к господину… господину Нагата… директору пароходной компании, и поговорить насчет билета на пароход. Сколько хлопот я вам доставляю… Пожалуй, я лучше возьму рикшу и сама потихонечку доберусь…

На лице Кото отразилось безграничное удивление: как стойко переносят женщины все болезни, которые на них сваливаются! И разумеется, он настоял на том, что сам пойдет к Нагата.

Йоко приехала в Йокогаму взять билет на пароход в Соединенные Штаты и купить кое-что из косметики и вещей, необходимых для поездки. Она была помолвлена с молодым бакалавром, находившимся ныне в Америке. Об этом знали все, кто бывал у них в доме, именно поэтому тогда на вокзале рикша и назвал ее «госпожой»…

Это случилось вскоре после рождения у Йоко ребенка. Как-то зимним вечером мать Йоко, Ояса, поднимаясь в кабинет мужа, столкнулась на лестнице со служанкой, опрометью сбегавшей вниз. Служанка чуть не сбила хозяйку с ног и, пробормотав что-то, прошмыгнула мимо. Ее растрепанная прическа и кое-как завязанный пояс были восприняты Ояса как оскорбительная насмешка. Но Ояса ничего не сказала и поднялась наверх неторопливой, полной достоинства походкой. Она вошла к мужу не сразу, остановилась перед кабинетом, кашлянула, а затем постучала три раза через разные промежутки.

Не прошло и пяти дней, как семья Сацуки развалилась, подобно башне, выстроенной на песке. Ояса спокойно и непреклонно требовала развода. Муж, обычно уравновешенный, теперь метался, как раненый бык, стараясь сделать так, чтобы все осталось по-прежнему. Но ни его старания, ни попытки родственников примирить супругов ни к чему не привели. Решительно отклонив их просьбы и увещевания, Ояса уехала с дочерьми в Сэндай, оставив мужа одного в огромном доме на Кугидана. Йоко, которая всегда была на стороне отца, на этот раз покорилась матери и поехала в Сэндай, чтобы похоронить себя вместе с ней в глуши. Дело в том, что Йоко знала, как возмущены друзья Кибэ ее бессердечием. Они даже добивались изгнания ее из общества, хотя сам Кибэ противился этому. Но мать остается матерью, и Ояса, кривя душой, всячески скрывала от общества все, что касалось Йоко. Она как бы расплачивалась теперь за то, что в свое время при каждом удобном случае разглагольствовала о женском образовании, о строгом воспитании в семье и других подобного рода вещах. Отвлечь внимание от вспыхнувшего в одном месте огня можно, лишь раздув его в другом. Вскоре после отъезда госпожи Сацуки с дочерьми некая газета выступила с осуждением распутного образа жизни, который якобы вел доктор Сацуки, расписала страдания, выпавшие на долю его добродетельной супруги. Именно справедливое негодование, порожденное горячей верой, и естественное стремление матери уберечь любимых детей от дурного влияния отца побудили Ояса, по мнению газеты, уехать из Токио. Ради этого, утверждал репортер, она и оставила высокий пост вице-председательницы «Женского христианского союза».

На новом месте госпожа Сацуки первое время жила тихо и незаметно, но очень скоро обзавелась знакомыми и опять развернула свою блистательную деятельность. Она сделалась хозяйкой салона, где собирались молодые христиане, люди искусства, где читали Библию, устраивали благотворительные базары и концерты. Местный филиал «Женского христианского союза», главой которого стала Ояса, вступил в пору процветания. Он ничуть не уступал теперь Красному Кресту, чье влияние распространялось по стране с быстротой степного пожара. На собраниях «Союза» бывала и супруга губернатора, и жены крупнейших богачей.

За три года Ояса Сацуки стала одной из достопримечательностей, без которых Сэндай не был бы Сэндаем. Но Йоко, то ли потому, что характером очень походила на мать, то ли, напротив, оттого, что при кажущемся сходстве все же отличалась от нее, то ли, наконец, благодаря врожденной сдержанности – никто не мог сказать точно почему, – старалась быть незаметной в окружавшем ее блестящем обществе и без особой нужды там не появлялась. Между тем постоянно толпившиеся в гостиной Ояса молодые люди приходили сюда именно ради Йоко. Ее скромность, скорее даже замкнутость, возбуждала в городе разные толки. Стоило упомянуть имя Йоко, как перед каждым возникал образ талантливой, тонкой, красивой и в чем-то несчастной девочки. Безукоризненным чертам ее лица могли бы позавидовать даже самые красивые гейши. И вскоре дом Сацуки стали обволакивать туманные слухи, хотя обитательницы его вели пуритански строгую жизнь.

Как-то в одной из утренних газет появилась статья, которая поразила жителей маленького Сэндая как гром среди ясного неба. В ней говорилось, что господин Н., издатель и главный редактор соперничавшего с этой газетой листка, находится в близких отношениях одновременно с госпожой Сацуки и ее дочерью. Оскорбление было размером в целую полосу. Все делали вид, будто очень удивлены, хотя в душе готовы были поверить газете.

Вряд ли кто-нибудь обратил внимание на то, что весь день по улицам Сэндая носился рикша, а в коляске у него сидел бледный молодой господин с густой шевелюрой и крупным ртом. Это был некто Кимура, человек весьма деятельный и энергичный. Благодаря его стараниям в газетах, вышедших на следующий день, почти вся полоса, обычно отводившаяся под объявления, была занята сообщением, в котором опровергалась клевета на госпожу Сацуки. Подписали его свыше десяти именитых дам города, и на первом месте стояло имя губернаторши. Но при всем своем красноречии Кимура не смог добиться того, чтобы в опровержении было упомянуто имя Йоко.

После этого скандала госпожа Сацуки сразу лишилась популярности. Как раз в это время тяжело заболел господин Сацуки, оставшийся один в Токио, и, воспользовавшись этим как предлогом, Ояса с дочерьми покинула Сэндай.

Кимура приехал в Токио вслед за ними. Он буквально не выходил из дома Сацуки и завоевал особое расположение Ояса. Спустя некоторое время Ояса тяжело заболела. Кимура попросил у нее руки Йоко как милости, которую обещал помнить всю жизнь. Предчувствуя близкий конец, Ояса теперь больше всего заботилась о будущем дочери. И хотя Йоко ни во что не ставила мужчин, Ояса решила, что Кимура понравится Йоко. Ояса так и не успела осуществить свой замысел. Она скончалась, оставив семью на попечение госпожи Исокава, председательницы «Христианского союза». Госпожа Исокава повела дело очень осмотрительно и не торопилась принимать решение, поэтому Кимура пришлось удовлетвориться весьма туманным обещанием, что когда-нибудь он все же получит Йоко в жены.

5

Йоко послала за человеком из магазина европейских товаров. Кото взялся за шляпу – он решил пойти посмотреть город.

– Помните, вы сказали, что лучше всего покупать зонтики на пяти спицах… – полуобернувшись к нему, проговорила Йоко.

– Да, кажется, – холодно отвечал Кото, занятый своими мыслями.

– Какой вы сегодня рассеянный… А почему вам нравятся зонтики на пяти спицах?

– Я не говорил, что нравятся… Но вы ведь любите все оригинальное.

– Смеетесь надо мной… Это ужасно… Ну, отправляйтесь, – миролюбиво закончила Йоко и отвернулась. Но не успел Кото выйти на веранду, как она его окликнула.

– Вам что-нибудь нужно? – Кото, видимо, не собирался возвращаться в комнату. Его фигура в этот момент четко вырисовывалась на фоне сёдзи.[7] С лукавой улыбкой, притаившейся в уголках губ, Йоко спросила:

– Вы ведь учились вместе с Кимура, да?

– Да, но только Кимура… Кимура-кун[8] был двумя курсами старше.

– Что он за человек, как вы думаете? – тоном невинной девочки продолжала Йоко.

– Ну, теперь-то вы его знаете лучше, чем я… По-моему, человек он душевный и притом энергичный.

– А вы?

В голосе Йоко вдруг зазвучали повелительные нотки. Усмехаясь, она откинула голову и принялась рассматривать картину, висевшую в токонома,[9] грубую подделку под Иттё.[10]

Кото был смущен неожиданным вопросом. Заметив это, Йоко произнесла томным голосом:

– Днем здесь жарко, отдохните где-нибудь… И поскорее возвращайтесь. Пожалуйста… Если мне станет хуже, одна в таком месте я буду чувствовать себя беспомощной. Обещаете?

Пробормотав что-то, Кото ушел, громко стуча гэта по веранде.

Небо, чистое и ясное с утра, к обеду стало хмуриться, облака то и дело набегали на солнце, и тогда становилось немного прохладнее. Потом вдруг погода резко изменилась, небо заволокли тучи, и повеяло холодком ранней осени. Дождь то начинал моросить, то прекращался, но вскоре полил не переставая, и в комнате, и без того не очень чистой, стало как-то особенно мрачно и сыро.

Йоко вызвала торговца европейским платьем и галантерейщика из иностранного квартала и накупила уйму дорогих вещей. Деньги быстро таяли, что, естественно, смущало Йоко. Отец ее, известный врач, имел приличный доход, но ничего не смыслил в финансовых делах. Мать все свои таланты отдавала «Женскому христианскому союзу» и совсем не вникала в хозяйство. Таким образом, после смерти родителей Йоко получила в наследство одни лишь долги. И ей, оставшейся с двумя младшими сестрами на руках, приходилось без конца изворачиваться. Только Йоко могла выйти с честью из столь затруднительного положения. Она строго контролировала расходы по дому, учитывая каждую иену, но делала все так умело, что никто и не подозревал об их бедности. Однако сейчас, когда перед ней разложили роскошные товары, так привлекшие ее своей заморской экзотичностью, Йоко забыла обо всем и набросилась на них с жадностью ребенка, увидевшего сласти. От новеньких блестящих золотых монет, только что полученных для нее посыльным в банке, которые позвякивали на самом дне кармана, почти ничего не осталось, но Йоко не могла совладать с собой. На душе у нее стало сумрачно. Такой же сумрачной была погода за окном. Сумеет ли Кото получить билет у Нагата? Как Нагата, который питает к ней явную неприязнь, отнесется к ее посланцу? Ведь Кото слишком прост и прямолинеен. А вдруг Нагата наболтает Кото о ее прошлом? При этой мысли грусть у Йоко сменилась бесшабашным упрямством. Она велела приготовить ванну и постель, послала за самым лучшим шампанским, выпила и уснула крепким сном.

Спустились сумерки. Пять комнат, которые, по словам горничной, должны были занять к вечеру, оставались свободными. Горничная внесла лампу. Услышав шорох, Йоко проснулась и лениво разглядывала желтый кружок света на закопченном потолке.

На лестнице послышались громкие шаги. Это возвращался Кото, видимо чем-то рассерженный. Он стремительно пересек веранду, но вдруг остановился и крикнул конторщику:

– Закройте ставни… И поживее! В комнате больная… Такой холод, а вы почему-то не распорядились насчет ставней. – Последние слова относились к Йоко.

Он с трудом раздвинул плохо открывающиеся сёдзи и, изумленный, замер у входа. Из комнаты на него пахнуло теплом, смешанным с ароматами духов, косметики и вина. При тусклой лампе, едва освещавшей середину комнаты, можно было разглядеть валявшиеся в беспорядке куски материи, шляпки, искусственные цветы, украшения из перьев. Буквально некуда было ступить. На подушках в позе гаремной красавицы, опираясь на локоть, полулежала Йоко в восхитительном нижнем кимоно. Она повернулась спиной к токонома и натянула на себя покрывало так, что шея оставалась открытой. Лицо ее порозовело после ванны и выпитого вина. Она мечтательно глядела на Кото. На столике у изголовья, в ведерке со льдом, стояла бутылка шампанского, а рядом стакан с остатками вина. Красным огненным змеем вокруг изящного бумажника и узелка в оливкового цвета платке вился поясок. Йоко играла одним его концом, который держала в матово-белых руках, украшенных кольцами.

– Как вы поздно! Пришлось, наверное, ждать… Бедный!.. Входите же. Ну, отшвырните эти вещи в сторону. Здесь такой беспорядок.

Вкрадчивый голос Йоко заставил Кото очнуться, и он вошел. Йоко протянула руку, обнажив ее почти до плеча, и сдвинула вещи в сторону. Показался кусок грязной, как земля, циновки. Кото бросил шляпу в угол, отодвинул валявшуюся на полу тонкую золотую цепочку и устало опустился на циновку напротив Йоко.

– Был у Нагата. Принес вам билет на пароход, – сообщил он, глядя на Йоко в упор, и стал рыться в кармане.

– Весьма признательна, – наклонив голову, с серьезной миной ответила Йоко и тут же, бросив на Кото озорной взгляд, добавила: – Впрочем, об этом после… Вы, наверно, замерзли… Ну-ка!..

Она небрежно выплеснула на поднос остававшееся в стакане вино, стряхнула с краев капли и снова наполнила стакан. Кото с досадой взглянул на нее:

– Я не пью.

– Вот как? Почему же? – Потому что не хочу.

Такой резкий ответ озадачил Йоко, которая привыкла легко подчинять мужчин своей воле, и она в замешательстве смотрела на Кото, не зная, как продолжить разговор. А Кото вернулся к тому, что его сейчас больше всего волновало:

– Что, этот Нагата – ваш знакомый? До чего спесив! Вообще-то не стоило, говорит, принимать деньги. От такого человека, как вы, но я, так и быть, возьму их на хранение, а вы, говорит, можете идти. Обещал на днях сообщить письмом вам лично все, что сочтет необходимым. Сказал как отрезал. Грубиян!

Йоко вдруг захотелось утешить Кото, она начала что-то говорить, но Кото ее перебил:

– Вы все еще плохо себя чувствуете?

Обретя прежнюю уверенность, Йоко с улыбкой ответила:

– Да, но боли не такие сильные… – Вид у вас отличный.

– Это, пожалуй, потому, что я приняла небольшую дозу лекарства. – Йоко указала на шампанское.

Не зная, что ответить, Кото молчал. Л Йоко, чтобы не ухудшать и без того плохое настроение Кото, продолжала мягким, слегка заискивающим тоном:

– Вам это кажется странным. Понимаю. Нехорошо пить вино, да еще здесь. Но что поделаешь? Я не знаю лучшего лекарства. Когда мне бывает особенно тяжело, как, например, сегодня, я принимаю ванну, выпиваю вина и ложусь в постель.

Она умолкла на секунду, потом с грустной улыбкой добавила:

– Посплю десять – двадцать минут и просыпаюсь в чудесном настроении, забыв обо всем, даже о боли… Потом вдруг начинает разламываться голова. И снова тоска, просто не нахожу себе места, плачу, как ребенок, потом снова ненадолго засыпаю. После всего этого я чувствую себя чуть лучше… С тех самых пор, как умерли родители, ко мне лезут со своими заботами родственники, хотя я их ни о чем не прошу. А порой, когда я думаю о том, что одна, без всякой помощи, должна воспитывать младших сестер… мне, взбалмошной, непохожей на других… Точь-в-точь как зонтик на пяти спицах, помните? Будьте же ко мне снисходительны. Спокойно улыбаться, когда хочется рыдать, свойственно таким сумасбродкам, как я. Без странностей я, пожалуй, не смогла бы жить. Впрочем, мужчине этого не понять.

Йоко вдруг вспомнила, какую острую грусть испытала, когда счастье с Кибэ оказалось недолговечным, вспомнила Садако, которой до конца дней суждено носить клеймо незаконнорожденной, и эту случайную встречу с Кибэ, таким осунувшимся и печальным. Ей вспомнился тот вечер, когда умерла мать. В доме Сацуки собрались родственники, которых раньше там никто не видел. Совершенно равнодушные, они с напускным участием принялись разглагольствовать о том, как помочь семье Сацуки, они распоряжались, словно хозяева, нисколько не считаясь с Йоко. Она слушала, слушала, потом вспылила и наговорила им грубостей… На лице Йоко появилось надменное и упрямое выражение.

– Помню, на седьмой день после смерти матери я выпила очень много пива – везде валялись бутылки. Глаза мне будто застлал туман. Вся в слезах, я уснула, положив голову на колени нашего домашнего врача, и проспала часа два, а то и больше. Как потом я узнала, родственники поглядели на меня и стали расходиться. Разговора не получилось. Видите, на что я способна! Напилась при покойной матери, которая смотрела на меня с фотографии. Вы неприятно удивлены? Я вам, наверно, противна?

– Да, – коротко ответил Кото, пристально глядя на Йоко.

– Но послушайте… – Йоко приподнялась, изобразив на лице страдание. – Жестоко все же судить о человеке так односторонне… Нет, нет, – остановила она Кото, порывавшегося что-то сказать, и резко выпрямилась. – Не думайте, я не ищу сочувствия. Мне бы хотелось, чтобы где-нибудь жил большой, сильный человек, чтобы этот человек по-настоящему рассердился и сказал: «Вот как надо поступать с такими извергами, как Йоко», – и проучил бы меня, сжал, как в тисках, да так, чтобы голова у меня треснула, а сердце разорвалось, чтобы не стало меня совсем. А то ведь ни один из них, ни один не в состоянии забыть меня, они либо чуточку сердятся, либо слегка горюют. Ну почему они такие мямли? Гиити-сан! – Йоко впервые назвала Кото по имени. – Именно в тот вечер я согласилась выйти замуж за Кимура, которого сегодня вы, кажется, назвали честным человеком. Госпожа Исокава привела меня в гостиную и в присутствии родственников объявила о помолвке, как объявляют приговор преступнику. Я заикнулась было, что не согласна, но Исокава заявила, что такова воля покойной. Мертвые не говорят. А что, Кимура и в самом деле честный человек? Помните, я вам рассказывала про случай в Сэндае, когда жена губернатора и другие заявили, что за мать они еще вступятся, а вот за дочь едва ли. Кимура и не подумал настоять на своем, – продолжала Йоко с глубоко оскорбленным видом, – и в газетном опровержении упомянули лишь имя матери… Вот и получилось, что дочь… Вы понимаете? И в этот самый момент у Кимура хватило бесстыдства заявить, что он хочет взять меня в жены. Гиити-сан! Достойно ли такое мужчины? Но это еще не все! А может быть, он решил, что словами ничего не докажешь, и хотел спасти мою репутацию иным путем? – Йоко резко и презрительно рассмеялась. – Характер у меня плохой, я могу полюбить ни за что и ни за что возненавидеть. Вот только прямоты мне вашей недостает. «Стань женой Кимура, такова воля матери. Не будешь жить честно, осквернишь ее память, и сестры твои останутся нищими, кто их возьмет замуж», – твердят мне на каждом шагу. Вы хотите, чтобы я стала законной женой Кимура! Согласна. Только несладко ему придется… Вам, вероятно, не по себе от всего, что я тут наговорила, но вы человек прямой, и вам можно сказать все. Теперь вы знаете мой характер и мое положение. Если я в чем-нибудь ошибаюсь, пожалуйста, скажите мне об этом, без стеснения. Ах, Гиити-сан, как все отвратительно! До этой минуты я таила свои мысли глубоко в сердце, никогда ни словом не выдала себя. Но сегодня, не знаю, что случилось, мне так тоскливо, одиноко, и…

Йоко умолкла на полуслове, словно отпустила тетиву лука, и поникла головой.

Незаметно стемнело. Лил, не переставая, холодный осенний дождь, влажный ветер колыхал провисшую бумагу на сёдзи. Стараясь не смотреть на Йоко, Кото разглядывал разбросанные по комнате куски материи и шляпки. Он хотел что-то сказать, подыскивая слова, но так и не решился. Наступила гнетущая тишина.

Опечаленная собственными словами и всем, что происходило с нею, Йоко почувствовала себя беспомощной, ей захотелось, чтобы сильные мужские руки сжали ее в крепких объятиях. Схватившись за бок, она притворилась, будто пересиливает боль. И когда Кото осмелился поднять на нее глаза, лицо ее выражало такое страдание, что он в страхе невольно бросился к ней. И тотчас Йоко гибким кошачьим движением крепко ухватила его протянутую руку.

– Гиити-сан! – со слезами в голосе воскликнула Йоко.

– Кимура не такой человек, чтобы… – Голос у Кото дрогнул, и он умолк.

«Не удалось», – промелькнуло в голове Йоко. Настроение Кото явно не отвечало ее настроению. «Ну что за истукан!» – подумала Йоко. Однако ничем не выдала своей досады, только ее стройное тело затрепетало, подобно стеблю страстоцвета, который дрожит от легкого дуновения ветерка.

Когда спустя некоторое время Йоко взглянула на Кото, в глазах ее не было ни слезинки. Она поднялась с постели и ласково, словно любимому младшему брату, сказала:

– Ох, простите меня, Гиити-сан, вы ведь еще ничего не ели!

Йоко продолжала притворяться, будто превозмогает сильную боль в желудке. Проходя мимо Кото, она почувствовала, что он смотрит на ее порозовевшие после ванны ноги. Слегка раздвинув сёдзи, Йоко хлопнула в ладоши.

В этот вечер Йоко испытывала странное влечение к Кото, нечто вроде дьявольского наваждения. К этому невинному, неопытному Кото, который, наверное, не находил ничего привлекательного в любовных забавах и до педантизма был верен товарищескому долгу, если даже речь шла о таких друзьях, как Кимура. Прежде Йоко нисколько не интересовали такие юнцы. Более того, в душе она считала их безнадежными дураками, хотя ничем не проявляла своего отношения к ним. Но сейчас Йоко овладело непреодолимое желание совратить Кото, мальчика душой и мужчину телом. Ей хотелось, чтобы после этой ночи он уже не мог смотреть в глаза Кимура. Бешеная ревность просыпалась в ней при мысли, что не она, а другая сделает Кото мужчиной. Нет, она должна во что бы то ни стало возбудить в Кото желание, скрытое глубоко, глубоко, словно под несколькими слоями кожи.

Несмотря на намеки, прозрачные в той мере, в какой Йоко могла себе позволить, чтобы не вызвать подозрений, Кото сидел замкнутый и отчужденный, видимо не желая ее понять. Это привело Йоко в еще большее возбуждение. Она заявила, что нездорова, и предложила Кото остаться в Йокогаме. Однако Кото наотрез отказался. Он ушел и вскоре вернулся с покупкой – ярко-красной шалью. Словно ничего лучшего нельзя было найти! В конце концов Йоко решила уступить и вернуться в Токио последним поездом.

В вагоне первого класса не было ни души. Попытка Йоко соблазнить Кото не увенчалась успехом, поэтому она сидела недовольная, слегка разочарованная в своей способности покорять.

Еще в гостинице она обещала Кото о многом поговорить с ним, но как только поезд тронулся, закуталась в шаль и проспала до самого Симбаси.

В Симбаси Кото отдал Йоко билет на пароход и нанял двух рикш для себя и для Йоко. Не успел он сесть в коляску, как подбежала Йоко, бросила ему на колени кошелек и, поправляя выбившуюся прядь волос, сказала:

– Возьмите, пожалуйста, отсюда деньги, которые вы уплатили за билет… А завтра непременно приходите… Буду ждать. До свиданья.

В кошельке было восемь золотых монет по пятьдесят иен. Йоко была уверена, что Кото не станет их разменивать, а просто вернет ей кошелек.

6

До отъезда Йоко в Америку, назначенного на двадцать пятое сентября, оставался всего день. Бури осеннего равноденствия в нынешнем году запоздали, погода была неустойчивая: то ярко светило солнце, то лил дождь.

В этот день Йоко встала затемно, прошла в комнату рядом с кладовой и занялась своим платьем, чтобы привести его наконец в порядок. Все самые яркие кимоно она распорола, завязала в узел и решила отдать сестре Айко. Но потом прикинула, что некоторые из них подойдут младшей сестре – тринадцатилетней Садаё, и завязала их в отдельный узел. Самые лучшие свои наряды на все сезоны Йоко понесла к потемневшему от времени чемодану, стоявшему перед нишей, и хотела его открыть, как вдруг взгляд ее упал на буквы Й. К., выведенные на крышке белой краской. Она невольно отдернула руки. Это Кото принес вчера масляные краски, кисть и написал Й. К. От букв еще исходил легкий запах скипидара. Как Йоко ни просила его написать «Й. С.» – Йоко Сацуки, – Кото, смеясь, отказался выполнить ее просьбу и вывел Й. К. – Йоко Кимура, соскоблив предварительно ножом С. К. – буквы, которые там были раньше. Этим чемоданом пользовался Садаити – отец Кимура, когда путешествовал по Европе и Америке. Потрепанный чемодан был свидетелем полной приключений жизни его владельца, человека смелого и сильного. Перед отъездом Кимура оставил этот чемодан Йоко.

Она представила себе своего будущего мужа. Рисовать его образ в воображении было не так неприятно, как видеть его самого. Разделенные безукоризненным пробором черные волосы, тонкие черты умного лица, здоровый румянец, сентиментальность – все это нравилось Йоко, даже вызывало в ней теплые чувства. Но при встречах им почему-то не о чем было говорить: Йоко претила его рассудочность, раздражала кротость. При всей своей сентиментальности он был на редкость расчетлив. Даже юношеский азарт, с которым он занимался делами (в этом он походил на своего отца), казался ей просто самонадеянностью. Хотя держался он и говорил как коренной токиец, в его речи и манерах вдруг проскальзывало нечто, выдававшее в нем уроженца Тохоку,[11] – и это «нечто» ее коробило. В памяти Йоко все отчетливее возникали события недавнего прошлого. Она во всех подробностях вспомнила встречи с Кимура, и эти подробности тоже были ей не очень приятны. Она не стала укладывать нарядные кимоно в чемодан и так и держала их в руках.

Долгая осенняя ночь шла на убыль, забрезжил рассвет, свеча горела мертвенно неподвижным теплым пламенем. Утихший было ветер с новой силой ударил по сёдзи, снаружи донеслись голоса парией, тащивших на рынок тележки с рыбой. Йоко попробовала мысленно перечислить все дела, которые ей предстояло сделать за день. Их было так много, что она поспешно прибрала вещи, закрыла на замок все, что сочла нужным, и отодвинула ставень. По комнате разлился бледный свет начинающегося дня. Йоко достала из шкатулки толстую связку писем, написанных мужским почерком, завернула их в платок, задула свечу и с узелком в руках вышла из комнаты. В коридоре она чуть не столкнулась со своей теткой.

– Уже встала? Собралась? – приветствовала ее тетка. Йоко показалось, что та хочет сказать еще что-то. Эта тетка с мужем и шестилетним слабоумным сыном переехали в Йокогаму после смерти родителей Йоко. В кимоно, не стянутом оби,[12] с растрепанными жидкими волосами, тетка выглядела довольно невзрачно. Йоко скользнула взглядом по ее плоской груди и невольно вспомнила мать с ее уверенной, полной достоинства манерой держаться.

– Доброе утро. Да, в общем собралась… – ответила Йоко и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж.

Приложив к груди руки с черными от грязи ногтями, тетка преградила ей путь.

– Знаешь… Я нарочно дожидалась, пока ты закончишь сборы… Видишь ли, мне завтра не в чем идти тебя провожать. Посмотри, может, найдется что-нибудь подходящее из вещей твоей матери? Только на завтрашний день, а потом я все положу на место.

«Опять за свое», – подумала Йоко. Муж тетки нигде не работал и за пятнадцать лет не купил ей даже дешевого пояса. Слабовольная, не умеющая справляться со своими желаниями, тетка из жадности готова была поступиться своим достоинством. Йоко жалела ее, но в то же время ей были до тошноты отвратительны эти бесстыдные, хотя внешне и робкие попытки пользоваться слабостями другого человека. «Впрочем, сегодня все это кончится», – успокоила себя Йоко и провела тетку в комнату. А та, с притворным смущением бормоча что-то вроде «очень жаль», «прости», заставила отпереть все шкафы, перерыла всю одежду и наконец выбрала себе самое красивое кимоно. Но уходить не спешила, а продолжала с любопытством рассматривать туалеты Йоко, восхищаясь каждым платьем.

Из кухни доносился запах супа из мисо, не умолкая плакал слабоумный ребенок тетки, слышался голос дяди, который звал жену, эти звуки портили очарование свежего утра. Прислушиваясь к ним, Йоко рассеянно отвечала на вопросы тетки. Всем существом своим она вдруг ощутила, что дома Сацуки больше не существует. Телефон под каким-то малоубедительным предлогом унес один из родственников, директор банка. Кабинет отца, библиотека и антикварные вещи были проданы с аукциона, но денег, вырученных от продажи, Йоко даже не видела. Что же касается самого дома, то на семейном совете было решено уступить его за бесценок одному из родственников, который брал на себя какие-то хлопоты после смерти родителей. Другому родственнику отдали на хранение небольшое количество акций и земельных участков, предназначенных якобы для платы за учение Айко и Садаё.

Йоко молча и безучастно смотрела на этот произвол. Будь Йоко послушной, ей, конечно, достались бы какие-нибудь крохи, но она давно поняла, что ее считают гордячкой и потому на семейном совете решили полностью отстранить от дележа наследства, сочтя за благо, что она выходит замуж и уезжает. Да и не такова была Йоко, чтобы довольствоваться лишь малой частью того, что по праву принадлежало ей целиком. К тому же она знала, что претендовать на все имущество бесполезно, хоть она и старшая дочь. Ведь она женщина! И Йоко решила: «Пусть эта стая псов раздерет все на части!» В конце концов у Йоко только и осталось что немного одежды и еще кое-какие мелочи. Этого, естественно, не хватало на трех сестер. И все же Йоко не только умело вела хозяйство, но еще и ухитрялась сохранять элегантный вид. И вот теперь – это бесстыдное вторжение тетки.

Йоко то леденила какая-то смутная тоска, порождаемая бедностью и одиночеством, то сжигала ярость, и тогда она говорила себе: «Ах, так? Ну и пусть, пусть я останусь совсем голой». Все еще держа в руках связку писем, она выпрямилась и взглянула на тетку, которая, склонившись над кимоно, гладила и ласкала нежный шелк.

– Так вот! У меня полно дел, я ухожу. Все открыто. Выбирайте что хотите! Только этих вещей, пожалуйста, не трогайте, – я беру их с собой, а те оставляю для Айко и Садаё.

Йоко поднялась к сестрам. В маленькой комнатке рядом с кабинетом отца, обнявшись, спали Айко и Садаё. Йоко наскоро прибрала свою постель и разбудила Айко. Айко испуганно вскинула на нее большие красивые глаза и, еще сонная, быстро села в постели. Йоко необычно строго стала выговаривать ей:

– Ведь с завтрашнего дня ты заменишь меня в доме. Что же получится, если ты будешь нежиться в постели? Плохо придется Саа-тян с такой копушей, как ты. Одевайся побыстрее да займись уборкой.

Украдкой поглядывая на старшую сестру кроткими, как у овечки, блестящими глазами, Айко оделась и вышла из комнаты. Йоко прислушалась к шагам сестры, спускавшейся с лестницы. «Да, не мой у нее характер», – подумала она. Убедившись, что Айко уже внизу, Йоко потихоньку подошла к Садаё. Девочка была очень похожа на свою старшую сестру. К лобику, покрытому бисеринками пота, прилипли волосы, она разрумянилась, словно у нее был жар. Йоко ласково улыбнулась, опустилась на колени перед кроваткой и нежно обняла Садаё. Не отрываясь, вглядывалась она в ее лицо. Легкое дыхание девочки касалось груди Йоко. Сердце тоскливо сжалось. Они появились на свет от одной матери, и в их душах звучали и перекликались таинственные родственные голоса. Сейчас Йоко всем существом своим вслушивалась в них. Наконец она не выдержала, и горькие слезы покатились по ее щекам… Йоко не особенно смущало то обстоятельство, что ей придется, словно бы не замечая развала семьи Сацуки, ехать одной в далекую Америку искать свое женское счастье. Еще с той поры, когда она причесывалась па прямой пробор и волосы ее свободно падали на плечи,[13] она вырабатывала в себе твердость характера и училась ясно мыслить. Йоко шла по жизни смело, без оглядки. И когда сейчас, в двадцать пять лет, она впервые оглянулась на свое прошлое, то подумала о том, что жизнь ее как-то незаметно пошла совсем иным путем, нежели у других ее сверстниц. Ей показалось, будто она в полном одиночестве стоит перед незнакомой равниной. В гимназии и музыкальной школе ее яркая индивидуальность влекла к себе девушек, они видели в Йоко идеал, любили ее робкой девичьей любовью и под ее влиянием решались на дерзкие, сумасбродные поступки. Именно девушки – духовные сестры Йоко – и стали источником вдохновения пылких, романтически настроенных молодых людей, провозглашавших новые идеи со страниц журналов «Народная литература» и «Литературный мир». С тех самых пор ученые-моралисты, педагоги и всевластные отцы семейств начали с подозрением вглядываться в обитательниц этой девичьей страны.

Порывистая душа Йоко металась под действием непонятных ей самой импульсов, которые следовало бы назвать революционными. Смеясь над другими и презирая себя, влекомая непреодолимой таинственной силой, она бессознательно пошла по странному, необычному пути, вначале робко и неуверенно, а потом понеслась стремглав. Никто не остановил Йоко, никто не указал ей другого, правильного пути. А если порой и раздавался предостерегающий голос, то лишь затем, чтобы обмануть ее и заставить жить по старым обычаям. И Йоко это прекрасно понимала. В конце концов она пришла к мысли, что ей следовало родиться в другой стране, где женщина может идти по жизни рядом с мужчиной как равная! Только в такой стране женщина может чувствовать себя свободной. Поэтому всякий раз, когда совесть, вернее, та ее часть, которая все еще находилась под влиянием старой морали, мучила Йоко, она пыталась себе представить, какова же мораль у тех женщин. В глубине души она завидовала гейшам, считала даже, что в Японии только они и живут настоящей жизнью. Естественно, что при таких взглядах Йоко не раз оступалась и падала, а потом ей приходилось счищать грязь с колен. Так дожила она до двадцати пяти лет и сейчас, оглянувшись, обнаружила, что девушки, стремившиеся вслед за нею вперед, давным-давно превратились в самых заурядных женщин и теперь следят за ней откуда-то издалека, жалеют ее и осуждают. Но Йоко уже не могла повернуть обратно, да и не хотела. «Будь что будет!» – решила она и опять отдалась на волю таинственных темных сил. Теперь ей все равно, где жить, в Америке или в Японии, ее не интересует богатство – все это мелочи. Ведь с переменой обстановки изменится ее жизнь. А может быть, все останется по-прежнему? А, будь что будет! Казалось, нет ничего такого, что могло бы сейчас взволновать ее. Впрочем, есть! Слезы безостановочно катились из глаз Йоко.

А Садаё все так же безмятежно спала. Они появились на свет от одной матери, и Йоко чувствовала себя связанной с Садаё таинственными узами духовного родства. Сейчас это ощущение с новой силой вспыхнуло в Йоко. Может быть, это дитя вскоре пойдет по тому же пути, что и она. При этой мысли Йоко испытала нестерпимую жалость не то к сестре, не то к себе самой. Она порывисто прижала девочку к груди, хотела сказать ей что-то, но что могла она сказать? К горлу подступил комок. Садаё проснулась и широко открытыми глазами вглядывалась в заплаканное лицо сестры, затем молча принялась вытирать ей слезы рукавом кимоно. Йоко не выдержала и снова расплакалась. Садаё с недетски скорбным выражением продолжала вытирать мокрое лицо сестры, а потом закрылась рукавом и тоже разрыдалась.

7

В это утро Йоко получила письмо от Нагата. Написанное на рисовой бумаге каллиграфическим почерком в классическом китайском стиле, оно гласило: «Я всегда пользовался особым дружеским расположением покойного г. Сацуки и должен с сожалением признаться, что у меня нет необходимости поддерживать такие же отношения с Вами. Я не имею также возможности принять Ваше приглашение посетить Вас завтра вечером». В постскриптуме Нагата был особенно резок: «Деньги, которые на днях принес неизвестный мне молодой человек, явившийся без всякой рекомендации с Вашей стороны, не нужны, и я их возвращаю. Известно, что женщина, выходя замуж, должна особенно строго следить за своим поведением». В конверт был вложен перевод на ту сумму, которую Йоко ему отправила. По правде говоря, и то, что Йоко взяла Кото с собой в Йокогаму, и то, что она под предлогом нездоровья осталась в гостинице, было продиктовано единственным желанием избежать неприятной встречи с этим Нагата, совершенно нетерпимым, когда речь заходила о нравственности, что для человека, общавшегося с моряками, было весьма необычным. Слегка прищелкнув языком с досады, Йоко хотела разорвать письмо вместе с переводом, но передумала и разорвала только письмо, где каждый иероглиф был так тщательно выписан, и бросила его в корзинку.

Сменив ночной халат на скромное платье, Йоко сошла вниз. Завтракать не хотелось. Оставаться с сестрами ей было тяжело.

В то время как на втором этаже, где жили Йоко, Айко и Садаё, каждый уголок дышал чистотой и опрятностью, нижние комнаты, которые занимала тетка с семьей, были грязными и какими-то засаленными. Слабоумный сын ее ничем не отличался от младенца; от пеленок, сушившихся на веранде, шел горько-соленый запах, к циновкам на полу прилипли растоптанные остатки пищи. Все это раздражало Йоко. Она вышла в прихожую. Там сидел дядя, зябко кутаясь в белый касури[14] с черным от грязи воротником. Держа сына на коленях, он кормил его хурмой. По всему полу была разбросана кожура и обрывки бумаги. Йоко слегка кивнула дяде и, разыскивая свои сандалии, позвала Айко.

– Ай-сан, – притворно сердитым тоном сказала она прибежавшей Айко. – Посмотри, как грязно в прихожей. Убери, пожалуйста… Ведь сегодня у нас гости…

– Ох, это моя вина! Я уберу, вы, пожалуйста, не беспокойтесь, – попросил дядя, поняв, видимо, намек Йоко.

– Эй, О-Сюн… О-Сюн, где ты там! – грубо крикнул он.

Появилась тетка в кимоно, без оби. «Ну, сейчас начнется глупая перебранка», – подумала Йоко, представив при этом свиней, копошащихся в грязи, и поспешила уйти из дому.

Узкая улица Кугидана, застроенная богатыми особняками, была чисто подметена и полита водой, по ней деловито сновали хорошо одетые мужчины и женщины. И только перед домом Йоко было замусорено, везде валялись папиросные коробки, пучки вычесанных волос, видно, здесь давно не мели. Хотелось, закрыв глаза, пробежать поскорее мимо. Йоко вошла в Японский банк, находившийся совсем рядом, и попросила выдать ей весь вклад. Затем на ближайшей стоянке она наняла самого дорогого рикшу и поехала по магазинам. Она купила материи на кимоно сестрам, сувениры для иностранцев и большой добротный чемодан для себя. После всех этих покупок денег у нее почти не осталось.

Уже вечерело, когда Йоко заехала к одному из друзей покойной матери – Утида, жившему на улице Кубомати в Оцука. Ревностный проповедник христианства, Утида был человеком весьма одаренным. Относились к нему по-разному: одни с ненавистью и отвращением, словно к ядовитой змее, другие почитали его, как пророка. Шестилетним ребенком Йоко с матерью часто бывала у него. С детской непосредственностью она говорила тогда все, что взбредет на ум, и ее невинная болтовня развлекала Утида, вынужденного держаться особняком от людей. Йоко умела рассеять даже самое мрачное настроение Утида, стоило ему увидать ее, и складки у него на лбу разглаживались. «Опять пришла обезьянка», – говорил он, гладя ее коротко стриженные блестящие волосы. Вступив в «Женский христианский союз», мать Йоко весьма быстро захватила там бразды правления и развернула бурную деятельность, стремясь расширить «дело», – вовлечь в «Союз» иностранок-миссионерок и знатных дам. Утида был недоволен и в порыве раздражения упрекнул Ояса Сацуки в пристрастии к мирским деяниям, несовместимым с идеями христианства. Но Ояса не обратила на его слова ни малейшего внимания, и между семьями пробежал холодок отчужденности. Тем не менее к Йоко Утида относился с прежней теплотой, часто вспоминал о ней и не раз говорил, что охотно взял бы «обезьянку» к себе и воспитывал, как родную дочь. Он, по-видимому, все еще тосковал по единственной дочери от первого брака, которую жена увезла сразу же после развода. Когда Утида видел девочку, хотя бы отдаленно напоминавшую дочь, лицо его принимало необычно ласковое выражение. Многие боялись Утида – только не Йоко. За внешней суровостью она угадывала в нем особую нежность и доброту, которых никогда ни от кого не видала. Иногда Йоко, не сказавшись матери, одна ходила к Утида. И как бы занят ни был Утида, он уводил Йоко к себе в комнату, шутил с нею, рассказывал забавные истории. Случалось, что они вдвоем уезжали за город и гуляли там по тихим аллеям.

Однажды Утида крепко сжал руку Йоко и воскликнул:

– Никого нет у меня в жизни, кроме Бога и тебя! Йоко была к тому времени уже почти взрослой. Она выслушала Утида с каким-то странно-сладостным чувством. И слова его надолго запали ей в душу.

Когда Йоко собралась выйти замуж за Кибэ Кокё, Утида позвал ее к себе. Как ревнивец, укоряющий возлюбленную за измену, Утида гневно выговаривал Йоко, то со слезами, то словно стремясь испепелить ее взглядом, – казалось, еще миг, и он ударит ее. Йоко возмутилась до глубины души: «Никогда больше не пойду к этому эгоисту». Был поздний осенний вечер. Йоко шла по улицам Коисикава мимо редких домов, обнесенных густой живой изгородью. Засохшая грязь со следами колес придавала улицам унылый вид. Йоко едва не скрежетала зубами с досады и все же никак не могла отделаться от ощущения, что потеряла что-то очень дорогое. Ей было грустно, словно оборвалась одна из нитей, связывавших ее с этим миром.

«Я помню о самаритянке, давшей Христу напиться, и поэтому сейчас ничего больше не скажу тебе… Хоть бы подумала о том глубоком огорчении, которое ты причиняешь другим, о глубоком огорчении, которое ты причиняешь Богу… Грех, страшный грех!»

Сегодня, спустя пять лет после этого разговора, получив деньги от Нагата и отсчитав ту их часть, которую она намеревалась отвезти воспитательнице Садако, Йоко вдруг вспомнила напутствие Утида. И, смутно сознавая, что она собирается искать там, где искать бесполезно, Йоко все же велела рикше ехать в Оцука.

Дом выглядел так же, как и пять лет назад, лишь заметно выросли павлонии вдоль ограды да кое-где обновили кровлю. Скрипнула решетчатая дверь. Поправляя оби, навстречу Йоко с кротким видом вышла госпожа Утида. Женщины встретились глазами, и тотчас на них нахлынули дорогие воспоминания.

– Ах, какая неожиданность! – воскликнула госпожа Утида. – Пожалуйста, входите! – Но тут же на лице ее отразилось сомнение, и она поспешно прошла в кабинет мужа. Через некоторое время оттуда донесся его голос. «Ты можешь, разумеется, ее принять, но мне с нею незачем видеться», – сказал Утида, вздохнув, и Йоко услышала, как он захлопнул книгу. Закусив губу, Йоко с преувеличенным вниманием разглядывала свои ногти.

Появилась смущенная госпожа Утида. Она провела Йоко в гостиную. И тут в кабинете раздался грохот отодвигаемого стула. Не сказав Йоко ни слова, Утида отворил решетчатую дверь и вышел из дому.

Внешне спокойная, Йоко с трудом подавила в себе желание догнать его. Она жаждала, чтобы на нее обрушился его громовый, полный страстного гнева голос. Тогда бы она высказала ему все, что накипело у нее на сердце. Всеми отвергнутая и привыкшая к презрению, Йоко мечтала о том, чтобы нашелся человек, способный ее сломить, или чтобы она сама его сломила. И она пришла к Утида. Но Утида оттолкнул ее еще более жестоко и холодно, чем другие.

– Простите, что я говорю вам это, Йоко-сан, но, знаете, разное о вас болтают… Да и характер у него такой, что его не уговоришь. Удивительно еще, что он позволил принять вас. Последнее время в доме у нас полный разлад, муж постоянно хмурый и раздраженный, порой я просто не знаю, как быть.

Тонкое, благородное лицо жены Утида выражало покорность и смирение; такие лица, наверное, были у средневековых монахинь. Муж полностью подчинил ее своей воле, превратил в безликую принадлежность дома. И сейчас в ее словах угадывалась таившаяся глубоко в душе тоска и неудовлетворенность жизнью, в них госпожа Утида потеряла самое себя. Она, не задумываясь, раскрыла душу перед Йоко, которая была много моложе ее и которую Утида, вероятно, не раз старался очернить в ее глазах. Она говорила тусклым, безжизненным голосом и, казалось, искала сочувствия. Йоко охватило раздражение, будто все, что говорила госпожа Утида, касалось ее, Йоко. Сама того не желая, Йоко скорчила презрительную гримасу и, побледнев, пристально смотрела на госпожу Утида. Чем могла она ей помочь? В этот момент Йоко можно было принять за опытную тридцатилетнюю женщину. (Она обладала удивительной способностью казаться то лет на пять старше, то лет на пять моложе и с искусством актрисы меняла выражение лица в зависимости от обстоятельств.)

– И вы терпите все это? – почти крикнула Йоко. – А я вот не смогла бы. Я поссорилась бы с дядюшкой и ушла от него навсегда, хотя дядюшка, разумеется, человек почтенный. Такая уж я от рождения, ничего не поделаешь, не умею быть покорной и безропотной. Да и дядюшка уж слишком… Попробовал бы он меня так унизить! Ведь только потому, что вы рядом, он может спокойно заниматься своими делами. Я – не в счет, конечно, а так в нашем мире все идет отлично. А от меня все давно отвернулись. Обо мне что говорить… Зато дядюшке повезло. Иметь жену, которая все терпеливо выносит! Ведь он делает, что ему вздумается, вероятно, поступает так по велению Божьему. Что ж, и я по веленью Божьему поступаю, как мне вздумается, – выходит, я ничем не хуже дядюшки. Но почему-то мужчина может позволить себе все, что ему в голову придет, а женщина… скольких мучений стоит ей добиться права поступать по собственной воле. Такова уж наша судьба!

Госпожа Утида с глубоким вниманием слушала Йоко. А Йоко, верная себе, не могла удержаться от того, чтобы внимательнейшим образом не изучить внешность госпожи Утида. Бе гладкие, густые волосы, уложенные на европейский лад, были причесаны, видимо, еще позавчера и припорошены чем-то похожим на золу. Измятое дешевое кимоно имело жалкий вид. Судя по старомодному мелкому рисунку, это были обноски матери, которая жила в деревне. Нежный цвет кожи этой женщины, принадлежавшей к старинному киотоскому роду, лишь подчеркивал убожество ее туалета.

«Впрочем, что мне до нее», – решила вдруг Йоко и с преувеличенной веселостью сообщила:

– Завтра уезжаю в Америку. Одна… Уставившись на Йоко, госпожа Утида только руками всплеснула.

– Да что вы говорите? В самом деле?

– Ну конечно… Еду к Кимура. Вы о нем, верно, слышали?

Госпожа Утида кивнула и начала было расспрашивать Йоко, но та, перебив ее, беспечно продолжала:

– Поэтому я и решила зайти к вам сегодня попрощаться. Впрочем, это не так уж важно. Передайте дядюшке поклон, скажите ему, что Йоко, быть может, падет еще ниже… И, пожалуйста, берегите себя. Таро-сан еще в школе? Вырос, наверно? Надо было что-нибудь принести ему, но дел так много…

Йоко развела руками и поднялась, задорно улыбаясь.

Госполо Утида проводила гостью до дверей. В глазах у нее стояли слезы. «Как часто плачут люди ни с того ни с сего, – подумала Йоко, и от ярости у нее на мгновенье перестало биться сердце; но она тут же поправила себя: – Нет, эти слезы выжимает бессердечный Утида». Дрожащими губами она произнесла:

– И еще скажите дядюшке… Пусть он если не семьдесят раз по семь, то хотя бы трижды простит людям их грехи. Я забочусь о вас, конечно. Самой мне противно просить прощения, да и прощать я не умею, поэтому не стану оправдываться перед вашим мужем. Это, кстати, тоже ему передайте.

В уголках рта Йоко скрывалась почти озорная улыбка, в то же время ей казалось, будто огромная волна сейчас раздавит ей грудь, а из носа хлынет кровь. Когда она вышла за ворота, губы ее все еще дрожали от обиды и злости. Солнце уже скрылось за рощей ботанического сада. Надвигались сумерки. Ветер, поднявшийся утром, когда она укладывала вещи в маленькой комнатке рядом с кладовой, утих. Но от радужного настроения, владевшего ею тогда, и следа не осталось. Свернув за угол, Йоко споткнулась о камень у обочины улицы и, очнувшись, огляделась вокруг. Она вспомнила, что уже спотыкалась здесь однажды, и ее обуял суеверный страх. Да, сейчас ей двадцать пять. Тогда солнце… да, тогда оно так же садилось за той рощей, было почти так же темно. И тогда она так же зло отозвалась об Утида в разговоре с его женой, вспомнив беседу Христа с апостолом Петром о всепрощении. Впрочем, нет. Это она говорила сегодня. И так же, как сегодня, в тот раз госпожа Утида тоже ни с того ни с сего начала плакать. И тогда Йоко было двадцать пять… нет, что это она… Не может быть… Странно… А все же она помнит, как споткнулась здесь. Однажды, придя сюда с матерью, она раскапризничалась и, ухватившись за камень, ни за что не хотела идти дальше. Тогда этот камень казался ей таким огромным. Перед глазами Йоко, озаренный нестерпимо ярким светом, возник образ матери, растерянно стоявшей рядом. Потом видение исчезло, и Йоко почувствовала, что из носа у нее идет кровь и стекает по подбородку прямо на кимоно. Йоко в испуге стала искать платок.

– Что с вами? – послышался чей-то голос.

Йоко вздрогнула. Только сейчас она заметила, что за спиной у нее стоит рикша. То место, где лежал камень, было уже далеко, в восьми или девяти тё,[15] позади.

– Кровь пошла носом, – ответила Йоко, удивленно озираясь по сторонам.

Рядом оказалась писчебумажная лавка, Йоко подняла темно-синюю штору, плотно закрывавшую вход, и вошла внутрь, чтобы укрыться от любопытных взглядов и привести себя в порядок. Хозяйка, опрятно одетая женщина лет сорока, сочувственно отнеслась к Йоко и подала ей таз с водой. Освежив лицо и почувствовав себя лучше, Йоко достала из-за оби маленькое зеркальце. Оно оказалось расколотым пополам. «Треснуло, должно быть, когда я споткнулась о камень», – подумала Йоко, но тут же ей пришло в голову, что оно не могло разбиться, ведь она не падала. Может быть, это случилось тогда, когда грудь ее готова была лопнуть от гнева? Пожалуй… А может быть, это дурное предзнаменование? Что, если оно предвещает разрыв с Кимура? Йоко вздрогнула, будто ее укололи в шею ледяной иглой. Что будет с нею! Чем больше размышляла она над своей странной судьбой, тем сильнее ею овладевала смутная тревога за будущее. Беспокойным, тоскливым взглядом обвела она лавку. Девочка лет семи прижалась к коленям хозяйки, сидевшей за конторкой, и внимательно следила за Йоко. Ее большие глаза с черными бусинками зрачков выделялись на болезненно-бледном, худом личике, неясно белевшем в полутемной лавке, наполненной запахами духов и мыла. Йоко почудилось, что между этим личиком и треснувшим зеркальцем существует какая-то связь. Спокойствие окончательно покинуло Йоко. Она понимала, что это глупо, и в то же время никак не могла отделаться от ощущения, будто ее преследует что-то неотвратимое и страшное.

Глубокое волнение сковало Йоко, она не в силах была двинуться с места. Потом волнение сменилось безразличием. «А, будь что будет!» – решила она и, поблагодарив хозяйку, вышла. Ехать никуда не хотелось. Даже намерение навестить Садако и попрощаться с нею так, чтобы она не догадалась ни о чем, теперь тяготило Йоко. Какой в этом смысл? Как может она думать о других, пусть даже о единственной любимой дочери, в которой течет ее кровь, если не знает, что будет с нею самой в следующее мгновение? Йоко вернулась в лавку, купила почтовой бумаги, попросила тушь и кисточку и написала кормилице коротенькое письмо. «Я собиралась перед отъездом зайти к Вам, но не смогла. Поручаю Садако Вашим заботам и в дальнейшем. Посылаю немного денег». Она вложила деньги в конверт и покинула лавку. Странно, рикша все еще ждал ее у входа. Откинув полог коляски, Йоко скользнула взглядом по табличке, где были указаны номер рикши и фамилия хозяина.

– Я пойду пешком. Доставь письмо по указанному адресу. Ответа не нужно… Здесь деньги. Их довольно много, будь осторожен, – распорядилась Йоко.

Рикша удивленно посмотрел на женщину, так спокойно доверившую большую сумму человеку, которого видит впервые, и отправился в путь, таща за собой пустую коляску. Опираясь на зонтик, Йоко в глубокой задумчивости шла по Коисикава. Сгущались сумерки, по улице одна за другой тянулись повозки крестьян, возвращавшихся из города.

Переполнявшая душу Йоко печаль отдавалась в висках тупой болью, так бывает после похмелья. Рикша уже скрылся из виду. Йоко намеревалась идти прямо домой, на Кугидана, но какая-то сила повлекла ее вслед за рикшей. Вдруг она обнаружила, что стоит на углу Икэнохата в Ситаи, где жила ее дочь.

Солнце постепенно скрывалось за холмами Хонго. Над городом повисло легкое марево – не то вечерний туман, не то дым из кухонных труб, и сквозь это марево огни уличных фонарей казались пунцово-красными. Воздух милого сердцу Йоко квартала ласкал ее лицо. Губы ее тосковали по теплым, нежным, как персик, щекам Садако. Руки ощущали мягкое и упругое прикосновение тонкого шерстяного платьица. Она уже чувствовала на своих коленях легкое, почти невесомое тельце. В ушах звучал чистый голосок. За почерневшей, местами прогнившей дощатой оградой перед Йоко всплыло улыбающееся личико с ямочками на щеках – ямочками Кибэ… Сладкое томление стеснило грудь. Невольная улыбка тронула губы. Йоко осмотрелась украдкой. Проходившая мимо женщина с любопытством оглядела ее неподвижную фигуру, и, словно уличенная в чем-то дурном, Йоко прогнала улыбку с лица, отошла от ограды и медленно направилась к пруду Синобадзу. Как человек без прошлого и без будущего, она неподвижно стояла на берегу, безучастно устремив взгляд на одинокий цветок лотоса, приникший к воде.

8

Солнце совсем уже скрылось, и только фонари освещали улицу, когда Йоко вернулась на Кугидана. Голова горела, и всякий раз, как коляска подпрыгивала, Йоко болезненно морщилась.

В прихожей стояло несколько пар японской и европейской обуви. Среди них не было ни одной, которая свидетельствовала бы если не о желании установить моду, то хотя бы о стремлении не отстать от нее. Присоединив к этому ряду свои дзори,[16] Йоко представила себе гостиную на втором этаже, где собирались на прощальный обед родственники и знакомые. Она знала, что придут гости, но до чего же ей не хотелось идти к ним! Насколько лучше было бы побыть с Садако. Ах, как ей все опротивело. Ей захотелось тотчас уйти из этого дома, как некогда она ушла от Кибэ, чтобы больше не возвращаться. Йоко собралась было снова надеть дзори, но в этот момент послышался детский голосок, и к Йоко подбежала Садаё.

– Сестрица, не надо… не надо… я не хочу, чтобы ты уезжала. – Вся дрожа, Садаё прижалась к Йоко и спрятала лицо у нее на груди. Сквозь рыдания она, как взрослая, повторяла: – Не надо уезжать, слышишь!

Йоко словно окаменела. Наверняка с самого утра Садаё ходила печальная, никого не слушала и с нетерпением ждала Йоко. Увлекаемая Садаё, Йоко машинально поднялась по лестнице.

Тишину в гостиной нарушал лишь голос госпожи Исокава, торжественно читавшей молитву. Обнявшись, точно влюбленные, Йоко и Садаё подождали, пока собравшиеся произнесут «аминь!», и, раздвинув фусума, вошли в комнату. Все продолжали сидеть, с набожным смирением склонив голову, и только Кото, которого усадили на места для почетных гостей, поднял глаза на Йоко.

Йоко взглядом приветствовала его и, прижимая к себе Садаё, уселась в последнем ряду. Она уже собралась извиниться перед гостями за опоздание, как вдруг дядя, расположившийся на хозяйском месте, с важным видом стал ей выговаривать, будто собственной дочери:

– Почему ты так поздно? Ведь этот обед в твою честь!.. Неприлично заставлять гостей ждать. Мы попросили госпожу Исокава прочитать молитву и уже собирались приступить к трапезе… Где ты, собственно…

Дядя, который никогда не осмеливался открыто сделать Йоко хоть малейшее замечание, как видно, решил, что сейчас самое время заявить о своих правах старшего в семье. Но Йоко не удостоила его ответом и с ясной улыбкой обратилась к гостям, глядя поверх голов:

– Прошу прощения, господа… Я задержалась, извините. Мне нужно было зайти по делам…

Она легко поднялась и прошла к своему месту у большого окна, выходившего на улицу. Гладя по головке Садаё, втиснувшуюся между нею и Айко, Йоко с легкой досадой отвернулась от устремленных на нее взглядов, поправила прическу и спокойно обратилась к Кото:

– Мы давно не виделись… Итак, завтра утром я уезжаю. Вы захватили с собой то, что хотели передать Кимура?.. Хорошо. – Так она ловко прервала разговор, который пытались затеять дядя и госпожа Исокава. После этого Йоко обернулась к госпоже Исокава, которую не без основания считала злейшим своим врагом: – Тетушка, сегодня я видела на улице забавное происшествие. Вот послушайте!

Йоко обвела внимательным взглядом родственников и продолжала:

– Я проезжала мимо, поэтому не знаю, что было раньше и чем все кончилось, но когда мы свернули за угол, чтобы попасть на Хирокодзи, знаете, где большие часы, на перекрестке я заметила огромную толпу и поинтересовалась, что там происходит. Оказалось, это митинг общества трезвости. С наспех устроенной трибуны, возле которой развевалось несколько флагов, какой-то человек с жаром произносил речь. Как будто ничего особенного, но знаете, кто это был? Господин Ямаваки!..

На всех лицах отразилось удивление, гости насторожились. Дядя, еще недавно хмурый и надутый, сейчас уставился на Йоко, разинув рот и глупо ухмыляясь.

– От выпитого сакэ он был багровым, как спелый помидор, особенно шея. Он что-то кричал и размахивал руками. Ошарашенные устроители митинга – члены общества трезвости – старались выбраться из толпы и лишь усиливали суматоху, а хохочущих зевак все прибавлялось. Между тем… Ах, простите, дядюшка, просите же гостей кушать.

Дядя снова надулся и хотел что-то сказать, но Йоко поспешно обратилась к госпоже Исокава:

– У вас больше не ломит плечи?

Госпожа Исокава хотела было ответить, но в этот момент заговорил дядя, слова их как бы столкнулись, и они растерянно умолкли. В гостиной царила тягостная атмосфера, каждый пытался за деланной улыбкой скрыть ощущение неловкости. «Посмотрим, кто кого!» – думала Йоко, собрав все силы для продолжения битвы.

Сидевший рядом с госпожой Исокава пожилой чиновник с нервно подергивающимися бровями то и дело метал в Йоко колючие, неодобрительные взгляды. Наконец он не выдержал и, выпрямившись, заговорил наставительно:

– Ну вот, Йоко-сан, наступил момент, когда вы можете создать себе положение в обществе.

Йоко встретила взгляд чиновника пренебрежительно и в то же время настороженно, готовая воспользоваться любой его оплошностью, чтобы нанести ответный удар.

– Для нас, родственников семьи Сацуки, это как нельзя более радостное событие. Но именно теперь мы хотели бы надеяться на ваше благоразумие. Пожалуйста, подумайте о чести семьи, постарайтесь на этот раз стать достойной подругой своего мужа. Я близко знаю Кимура-кун. Это человек твердых религиозных убеждений, необычайно энергичный и напористый в работе, не по летам умный и рассудительный. Не знаю, уместно ли здесь такое сопоставление, но я всегда неодобрительно относился к таким, как Кибэ, пустым мечтателям, неспособным к делу. Сейчас все иначе – Кимура не Кибэ. Когда Йоко-сан убежала от Кибэ, я, по правде говоря, осуждал ее. Но теперь вижу, что Йоко-сан оказалась весьма дальновидной и поступила очень разумно, вернувшись домой. Вот увидите, Кимура непременно добьется блестящих успехов и станет первоклассным дельцом. Доверие и деньги – превыше всего, это – будущее! Кто не вступил на поприще государственной службы, непременно должен приобщиться к деловому миру. Самоотверженное служение государству – привилегия чиновников, а таким серьезным, твердым в вере людям, как Кимура, надлежит делать деньги и тем самым вносить свою лепту в дело распространения в Японии учения Божьего. Помню, в детстве вы мечтали поехать в Америку учиться журналистике. – Тут гости почему-то громко рассмеялись, может быть, для того, чтобы разрядить атмосферу. Йоко понимала это, и все же ее раздражала глупость этих людей, пытавшихся таким способом изменить ее настроение. – Журналист, во всяком случае… Впрочем, нет, это ужасная профессия. – Гости опять расхохотались. – Во всяком случае, ваше желание поехать в Америку сбывается, и вы, Йоко-сан, несомненно, счастливы. Заботы о семье мы возьмем на себя, так что на этот счет будьте покойны… а вас мы лишь просим примерным поведением служить образцом для младших сестер… Ну-с, теперь что касается имущества, то мы с Танака-сан распорядимся им как нужно. Заботу об Айко-сан и Садаё попросим принять на себя госпожу Исокава, хоть это доставит ей немало хлопот… Так ведь, господа? – Он обвел гостей взглядом. Те закивали одобрительно, словно только и ждали этих слов. Видимо, все было решено заранее. – А вы что скажете, Йоко-сан?

Йоко слушала этого человека, кажется, директора какого-то департамента, чувствуя себя королевой, выслушивающей просьбу нищего. Имущество ее не интересовало, но когда речь зашла о сестрах, она обратилась к госпоже Исокава и повела с ней разговор, по типу похожий на допрос. Как бы то ни было, из всех гостей она была самой старшей и наиболее опасной, и Йоко знала это. Восседавшая на почетном месте, массивная, почти квадратная, госпожа Исокава попыталась говорить с Йоко, как с ребенком, но Йоко вскипела:

– Нет уж, пожалуйста, не говорите, что я всегда и во всем следую своим капризам. Вы знаете, какой у меня нрав. Да, я причинила вам немало хлопот и вовсе не добиваюсь, чтобы вы относились ко мне, как к другим. – Йоко вдруг швырнула к ногам старой дамы зубочистку, которую вертела в руках. – Однако Айко и Садаё – мои сестры. Да, мои. И смею уверить, что о них я сама позабочусь как нужно, даже живя в Америке, а вас прошу избавить их от своей опеки. «Акасака-гакуин», я знаю, считается образцовым учебным заведением. Я ведь благодаря тетушке воспитывалась там, и мне не пристало дурно о нем отзываться. Но если, господа, люди, подобные мне, вам не нравятся, подумайте о том, что не все мои недостатки от природы, некоторые у меня появились именно в этой школе! Во всяком случае, у меня нет ни малейшего желания отдавать туда сестер. Как там смотрят на женщину!

Ярость обожгла сердце Йоко при воспоминании о школе. Могла ли она забыть, что в пансионе с ней обращались, как с существом среднего рода? Милой, скромной тринадцатилетней девочке, еще смутно представлявшей себе, что такое Бог, но уже начинавшей любить его в силу своей природной доброты и потребности любви, школа старалась забить голову молитвами, заставляла ее подавлять свои чувства и желания. Однажды летом, в тот год, когда Йоко исполнилось четырнадцать лет, ей пришло на ум связать из темно-синего шелка мужской пояс дюйма в четыре шириной и вышить на нем белыми нитками крест, солнце и луну. Легко увлекающаяся, Йоко полностью отдалась этому занятию. Она не задумывалась о том, как передаст пояс Богу, просто ей хотелось поскорее доставить ему радость. Она почти не спала. И вот наконец после двухнедельного упорного труда пояс был почти готов. Вышивать белым по синему было нетрудно, но Йоко хотелось сделать так, как еще никто не делал. Она решила окантовать рисунок переплетенными синими и белыми нитками, а чтобы не нарушить формы рисунка, попробовала вплести бумажную нитку, но так, чтобы ее не было заметно. Когда работа подходила к концу, Йоко уже не могла ни на минуту расстаться с вязальной иглой. Однажды на уроке Священного Писания она тайком продолжала вязанье и, к несчастью, была поймана с поличным. Учитель настойчиво допытывался, для чего она это делает, но как могла девочка признаться в замысле, еще более смутном, чем сон? По цвету учитель определил, что пояс предназначен для мужчины, и сделал вывод, что в сердце Йоко таится неподобающее ее возрасту чувство. А надзирательница пансиона, женщина лет сорока пяти, безобразная, ни разу в жизни, пожалуй, не испытавшая любви, создала для Йоко чуть ли не тюремный режим и при каждом удобном случае выпытывала у нее имя человека, который должен был стать обладателем пояса.

У Йоко вдруг открылись глаза души. И она стала перелетать с одной вершины любви на другую. В пятнадцать лет у нее уже появился возлюбленный, на целых десять лет старше ее. Йоко играла юношей, как хотела, и вскоре его постигла смерть, очень напоминавшая самоубийство. С той поры душу Йоко стал терзать голод, словно тигренка, изведавшего однажды вкус крови…

– Кото-сан, сестер я поручаю вам. И прошу вас, не отдавайте их в «Акасака-гакуин», как бы вас ни вынуждали к этому. Вчера я была в пансионе Тадзима-сан и обо всем договорилась. Как только все уладится, отвезите, пожалуйста, девочек туда. Ай-сан, Саа-тян, надеюсь, вы все поняли? В пансионе вам уже нельзя будет жить так, как вы жили со мной…

– Сестрица… Вы только и знаете, что говорите, говорите… – вдруг с укоризной прервала ее Садаё, теребя колени Йоко. – Я вам все время пишу, пишу, а вы, злая, не обращаете внимания…

Гости смотрели на нее с таким видом, будто хотели сказать: «Какой странный ребенок!» Но Садаё, отвернувшись от них, прильнула к коленям Йоко и, закрыв ее левую руку рукавом кимоно, стала писать что-то указательным пальцем у нее на ладони. Написав букву, она будто стирала ее ладонью и писала следующую. Йоко молча читала: «Сестрица – хорошая, она не поедет ни в какую Америку», – писала Садаё. Горячая волна подкатила к сердцу Йоко.

– Ну, что ты, глупенькая? Ничего теперь не поделаешь. Й не нужно об этом говорить. – Она сказала это, через силу улыбаясь, таким тоном, будто хотела утешить Садаё и в то же время ей выговаривала.

– Нет, поделаешь! – Садаё посмотрела на Йоко широко раскрытыми глазами. – Не нужно вам выходить замуж, вот и все!

Садаё повернулась к гостям и медленно обвела их взглядом. «Ведь правда?» – Глаза ее словно молили о поддержке. Но гости в ответ разразились смехом, не проявив к ней ни капли сочувствия. Особенно громко хохотал дядя. Сидевшая до этого молча, с печальным видом, Айко сердито взглянула на него и, разрыдавшись, выбежала из комнаты. На лестнице она столкнулась с теткой, и оттуда донеслись сердитые голоса.

Снова наступило тяжелое молчание. Его нарушила Йоко.

– Теперь я хочу обратиться к дяде, – прозвучал ее угрожающий голос. – Благодарю вас за все, что вы для меня сделали. Но после продажи дома, как я уже говорила, сестры будут определены в пансион, и ваши заботы больше не понадобятся… Мне очень неловко, что приходится утруждать Кото-сан, он ведь нам не родственник. Но поскольку он друг Кимура, то и нам не совсем чужой… Кото-сан, пожалуйста, не сочтите обузой присмотреть за девочками. Хорошо? Я говорю все это при родственниках для того, чтобы вы могли поступать так, как найдете нужным, ни с кем не считаясь. После приезда в Америку я решу, как быть дальше. Не думайте, что я собираюсь надолго обременять вас заботами. Ну что, согласны вы взять на себя этот труд?

Кото нерешительно взглянул на госпожу Исокава.

– Насколько я понял, вы предпочли бы «Акасака-гакуин». Но если я выполню просьбу Йоко-сан, вы не станете возражать? Я, разумеется, хочу лишь уточнить…

«Опять не то говорит», – с досадой подумала Йоко. Изменив своей манере говорить спокойно и вкрадчиво, госпожа Исокава смерила Йоко взглядом и произнесла с крайним раздражением:

– Я лишь передаю волю покойной Ояса-сан. Если же Йоко-сан это не по душе, мне нечего больше сказать. Ояса-сан была человеком твердой веры и старинного воспитания, и ей никогда не нравился пансион госпожи Тадзима… Поступайте как знаете. Я же глубоко убеждена в том, что ничего лучше «Акасака-гакуин» не найти.

Прижимая к себе Садаё, Йоко смотрела прямо перед собой, как человек, который встречает град летящих в него камней, высоко подняв голову, даже не пытаясь уклониться.

Кото, очевидно, уже пришел к какому-то определенному решению и теперь сидел, скрестив руки на груди и уставившись в одну точку.

Некоторое время гости в замешательстве молчали. Быстрее других овладела собой госпожа Исокава. Она, видимо, подумала, что ей, в ее возрасте, не пристало сердиться на детей и, поднявшись со своего места, спокойно и добродушно обратилась к гостям:

– Господа, не пора ли нам откланяться… Но прежде давайте еще раз вознесем молитву…

– Прошу вас не утруждать себя молитвами, такие, как я, того не стоят! – резко заявила Йоко, продолжая смотреть на Садаё, прикорнувшую у нее на коленях, и ласково поглаживая ее нежное личико.

Гости один за другим стали расходиться. Йоко не пошла их провожать, под тем предлогом, что ей жаль будить Садаё.

Все разошлись, но ни дядя, ни тетка даже не подумали подняться наверх убрать со стола. Не зашли они и проститься с Йоко, которая продолжала молча сидеть, прижимая к себе Садаё. Повернувшись к окну и подставив разгоряченное лицо прохладному ночному ветерку, она разглядывала отражения тускло мерцавших фонарей на мокрой мостовой. Улица была тихой и пустынной, лишь редкие прохожие спешили по своим делам, да в отдалении слышался грохот конки на Нихон-баси.

Где-то в соседних комнатах все еще плакала Айко.

– Ай-сан, Саа-тян уснула, приготовь ей, пожалуйста, постель.

Йоко сама удивилась мягкости своего тона. Айко совсем не походила характером на старшую сестру, и при одном лишь ее виде настроение у Йоко портилось. Айко была по-кошачьи мягкой, послушной и скрытной, и это особенно не любила в ней Йоко. Но сегодня, против обыкновения, Йоко говорила с нею очень ласково. Все еще всхлипывая, Айко, как всегда послушно, принялась готовить постель. Время от времени Йоко прислушивалась к легким шагам сестры и чуть слышному шелесту одеял. Потом обвела взглядом гостиную. Только сейчас она заметила остатки пищи на столе и разбросанные в беспорядке подушки, на которых сидели гости. Там, где раньше стоял книжный шкаф отца, на стене выделялся темный квадрат. Рядом по-прежнему висел европейский календарь, с которого давно уже никто не срывал листков.

– Сестрица, постель готова, – чуть слышно произнесла Айко.

– Спасибо, – так же ласково поблагодарила Йоко и встала с Садаё на руках. Голова у нее закружилась, и снова из носа пошла кровь, капая на платьице Садаё.

9

Грязно-серые тучи, будто освещенные изнутри мрачным таинственным светом, сплошной пеленою затянули небо. Вода в Токийском заливе стала густо-зеленой, и по ней с легким шумом перекатывались невысокие волны. Наступило двадцать пятое сентября. Ветер, дувший накануне с такой силой, стих, и сразу стало душно, как летом. Улицы Йокогамы напоминали изнуренного долгой болезнью рабочего, который, тяжело дыша, бредет под моросящим дождем.

Постукивая носком ботинка по палубе, заложив руки за пояс и упорно не поднимая глаз, Кото, словно размышляя вслух, говорил Йоко, что передать Кимура. Йоко слушала его с притворным вниманием, а сама в это время с пристрастием критика разглядывала доктора Тагава и его жену, окруженных толпой провожающих и едва успевавших отвечать на приветствия. «У профессора глаза какие-то сонные, – думала Йоко, – а у жены костлявые плечи». Довольно широкая верхняя палуба была заполнена родственниками и знакомыми Тагава, празднично оживленными и шумными. Госпожа Исокава, вместо того чтобы находиться подле Йоко, не отходила ни на шаг от госпожи Тагава и с видом услужливой доброй родственницы расточала приветствия и благодарности чуть ли не половине провожающих. Она ни разу не взглянула в сторону Йоко, будто забыла о ней. Тетка Йоко поручила своего слабоумного ребенка, похожего на паука, маленькой няньке, а сама держала саквояж и сверток Йоко, которые, казалось, вот-вот выпадут у нее из рук, и, разинув рот, смотрела на блестящую толпу, обступившую чету Тагава. Старая кормилица Йоко, бледная от страха, стояла у дверей салона и украдкой поглядывала на Йоко. Она то и дело прижимала к покрасневшим глазам сложенный вчетверо огромный платок и всем своим видом будто хотела сказать: «Знаю я эти пароходы, хоть и большой, а все равно пароход». Остальные пассажиры, словно подавленные величием супругов Тагава, скромно стояли поодаль.

Госпожа Исокава знала, что Йоко поедет на одном пароходе с супругами Тагава, и обещала познакомить ее с ними. Тагава был хорошо известен в юридическом мире, но как политический деятель ничего собой не представлял. И если имя его было широко известно, то лишь благодаря слухам, ходившим о его супруге. Йоко тонко разбиралась в людях и очень настороженно относилась к тем, в ком подозревала своих будущих врагов. Присмотревшись к госпоже Тагава, Йоко составила себе представление о ней как о женщине столь же самоуверенной, капризной и тщеславной, сколь бесцеремонной. Трусливая хвастунья! Она, как видно, ни во что не ставила своего мужа, относилась к нему свысока, хотя во всем от него зависела. Йоко взглянула на ее костлявые плечи и невольно усмехнулась, именно такой она себе и представляла госпожу Тагава.

– Сейчас трудно обо всем переговорить, но передайте ему хотя бы это, – вдруг очнувшись, уловила Йоко последние слова Кото. Она пропустила мимо ушей почти все, что он говорил, но смотрела на него с таким видом, будто слушала очень внимательно.

– Непременно… Но вы все же напишите ему потом подробное письмо. А то, не дай Бог, я что-нибудь не так скажу…

Кото невольно улыбнулся. Это «не дай Бог, я что-нибудь не так скажу» напоминало ему другие, похожие на очаровательный лепет ребенка, слова, которые иногда слетали с губ Йоко.

– Ну, что вы… Если даже что-нибудь и не так передадите, большой беды не будет… А письмо я уже написал и положил вам под подушку в каюте. Спрячьте его потом куда-нибудь. Еще я хотел сказать… – Кото замялся. – В общем, не забудьте – там, под подушкой.

В этот момент послышалось громкое: «Ура доктору Тагава!» Недовольные тем, что помешали их разговору, Йоко и Кото посмотрели вниз. Детина в черном хаори[17] с пятью огромными фамильными гербами и широких штанах в красную и белую полоску, не то учитель танцев с мечами, не то учитель фехтования (это был Тодороки, всегда появлявшийся там, где собиралось хоть несколько человек), топал толстыми деревянными гэта по деревянному настилу набережной и орал истошным голосом. Его крик дружно подхватили какие-то политиканствующие молодчики, очень напоминавшие наемных громил, и студенты частных политических курсов. Пассажиры-иностранцы сгрудились у поручней, с любопытством наблюдая эту сценку. Супруги Тагава, улыбаясь, подошли к борту, чтобы ответить на приветствия. Заметив это, Йоко привычным жестом поправила прическу, чуть-чуть повернула голову и пристально посмотрела на Тагава. Поглощенный тем, что происходит на пристани, Тагава вдруг оглянулся, будто кто-то толкнул его, и посмотрел на Йоко.

Госпожа Тагава тоже машинально оглянулась, а Йоко, удостоверившись, что в заискивающем взгляде господина Тагава то вспыхивают, то гаснут плотоядные огоньки, в первый раз встретилась глазами с его супругой. Все лицо госпожи Тагава, от узкого лба до тяжелого подбородка, выражало высокомерие и подозрительность. А Йоко смотрела на нее учтиво и дружелюбно, как смотрят на человека, которого до сих пор знали только по имени, но глубоко уважали и которого наконец-то посчастливилось увидеть. Затем тут же, не смущаясь присутствием госпожи Тагава, она кокетливо взглянула на ее мужа.

– Ура супруге доктора Тагава! Ура! Ура! – раздались на набережной приветственные возгласы, еще более громкие, чем в адрес самого Тагава. Люди размахивали зонтами, шляпами. Госпоже Тагава пришлось отвести глаза от Йоко. Она помахала платком с кружевной каймой и улыбнулась толпе самой любезной улыбкой. Стоявший рядом с Тагава молодой господин в отличном сюртуке с красным цветком в петлице, улыбаясь, точно все эти приветствия относились к нему, высоко поднял шляпу и крикнул: «Ура!»

Суета на палубе усиливалась. Служащие и матросы озабоченно сновали между пассажирами и провожающими. С палубы первого класса было видно, как провожающие в третьем классе, подгоняемые старшим стюардом, вереницей спускаются по сходням. Навстречу им, поблескивая мокрыми зонтиками, бежали матросы, которые были свободны от вахты и получили разрешение сойти на берег. Их европейская одежда отличалась смешным щегольством: шляпы, пиджаки, брюки, галстуки, ботинки никак не сочетались между собой. Смешиваясь с шумом, теплый, слегка пахнущий машинным маслом пар окутал людей на палубе. Лебедка на носу парохода умолкла, и люди вдруг оглохли от наступившей тишины. Громкие голоса матросов, перекликавшихся между собой, рождали у пассажиров тревожную мысль – уж не случилось ли какой беды.

Последние минуты перед отплытием всегда бывают особенно суматошны. Близкие друзья не могут оторваться друг от друга и от волнения не способны высказать то, что у них на сердце, те же, кто пришел проводить лишь из вежливости, рассеянно глядят по сторонам, захваченные общей суетой, и теряют из виду своих знакомых. Перед Йоко вдруг стали появляться какие-то люди. Пробормотав приличествующие случаю прощальные слова, они торопливо сходили на берег. Несмотря на сутолоку, Йоко заметила, что взгляд Тагава то и дело останавливается на ней, и, коротко отвечая на приветствия, старалась принять наиболее привлекательную позу и придать лицу выражение наивности. Дядя и тетка, с видом могильщиков, благополучно доставивших гроб к могиле, передали Йоко вещи, поспешно и очень сухо простились с ней и, обгоняя всех, стали спускаться по сходням. Йоко мельком взглянула вслед уходящей тетке и поразилась: надев платье старшей сестры – матери Йоко, тетка оказалась как две капли похожей на нее. Это покоробило Йоко. Но она тут же удивилась, что подобные мелочи могут занимать ее сейчас. Однако ей не пришлось долго размышлять об этом. Подошли еще какие-то родственники, проговорили нечто вроде напутствия, поглядели на нее не то с жалостью, не то с завистью и как призраки исчезли не только из глаз, но даже из памяти Йоко. Четыре школьные подруги Йоко – кто с простой прической на европейский лад, какую носят учительницы, кто с аккуратной «марумагэ»[18] – говорили ей что-то, но слова их принадлежали другому миру, теперь совершенно далекому от нее; они пытались даже всплакнуть, но слезы их были всего лишь слезами предательниц, забывших о данном когда-то обете блюсти свою независимость. Но вот исчезли и они, спасая свои кимоно от дождя. Последней к Йоко робко подошла старая кормилица и низко поклонилась. Йоко почувствовала, что ей невмоготу выносить эту церемонию, и оглянулась, ища глазами Кото. Он по-прежнему неподвижно, будто в оцепенении, стоял у поручней и смотрел прямо перед собой.

– Гиити-сан, пароход вот-вот отойдет. Прошу вас, помогите спуститься на берег женщине… это моя нянька… Боюсь, как бы она не поскользнулась…

Слова Йоко встряхнули Кото. Будто обращаясь к самому себе, он заметил:

– Я бы не прочь сейчас поехать в Америку.

– Пожалуйста, проводите ее до набережной… Непременно приезжайте… Ну вот, Гиити-сан, пришла пора прощаться. Мне, право, очень жаль…

Сама не зная почему, Йоко испытывала к этому юноше теплое чувство. Она не сводила с него широко раскрытых глаз. Кото тоже пристально смотрел на Йоко.

– Не знаю, как и благодарить вас. Еще раз прошу, не оставляйте моих сестер. Я не доверяю тем людям… До свиданья.

– До свиданья, – словно эхо, повторил Кото, оторвался от поручней, надвинул на лоб соломенную шляпу и пошел следом за кормилицей.

Йоко подошла к трапу и раскрыла зонтик, чтобы защитить Кото и кормилицу от дождя. Она провожала их взглядом ступенька за ступенькой, а на мокром от дождя зонтике появились и исчезли, подобно видению, лица Айко и Садаё, с которыми она простилась еще в Токио. Йоко так и не повидалась с Садако. Айко и Садаё просились проводить ее, но Йоко выбранила их и запретила даже говорить об этом. Когда Йоко уже сидела в коляске рикши, Айко зачем-то стала расчесывать волосы, но гребень вдруг сломался. Тут Айко не выдержала и расплакалась навзрыд – словно плотина прорвалась. Садаё не сводила с Йоко сердито блестевших глаз, из которых непрерывно катились слезы…

Совсем одна Йоко отправляется в далекий путь. Уныние и жалость к себе охватили ее. Впрочем, это не помешало ей снова оглянуться на Тагава. В это время с господином Тагава и его супругой прощались двое мальчиков в гимназической форме и девочка с коротко подстриженными волосами и простым поясом, завязанным спереди. Гувернантка подняла девочку, и госпожа Тагава поцеловала ее в лоб. Йоко, которая с материнской нежностью думала о Садако, эта сценка уколола, будто насмешка, но она тут же с презрением подумала: «Женщины все же глупеют, когда у них появляются дети». Себе Йоко позволяла проявлять материнские чувства, а госпоже Тагава почему-то в этом отказывала.

Сцена прощания раздражала Йоко, и она перевела взгляд на пристань. Ни кормилицы, ни Кото там уже не было.

Раздались удары гонга. От суматохи все судно ходило ходуном. Мимо Йоко, придерживая шапочки, пробежали матросы. Они тащили трос, и Йоко казалось, что воздух рвется на части от их неистовых усилий. Столпившиеся у трапа провожающие, как по команде, сняли шляпы. Тут госпожа Исокава, как видно, вспомнила про Йоко и, сказав что-то госпоже Тагава, подошла к ней.

– Настало время проститься, но прежде я хочу представить вас госпоже Тагава. Я вам как-то говорила о ней.

Йоко примирилась с необходимостью стать жертвой любезности госпожи Исокава и даже последовала за нею не без любопытства. Ей хотелось посмотреть, как поведет себя при этом господин Тагава.

– Йоко-сан! – вдруг раздалось за ее спиной. Йоко оглянулась. Рядом стоял незнакомый молодой человек. От него разило винным перегаром, лицо было багрово-красным, глаза налиты кровью. Йоко не успела отпрянуть, и рука этого промокшего до нитки пьяного человека вцепилась ей в плечо.

– Помните меня, Йоко-сан? Вы жизнь моя. Вся моя жизнь! – По его еще не знавшим бритвы щекам текли слезы. Опираясь на Йоко, чтобы не упасть, он продолжал – Вы выходите замуж?.. Поздравляю… Поздравляю… Но вас не будет в Японии. Страшно подумать!.. Я…

Голос молодого человека дрогнул. Он тяжело вздохнул, всхлипнул и горько, совсем по-женски, расплакался, уткнувшись лицом в плечо Йоко.

Неожиданное происшествие смутило Йоко. Она решительно не могла припомнить, кто этот человек, где и когда она с ним встречалась. Уйдя от Кибэ, она легко сходилась с мужчинами и так же легко расставалась с ними, не отдавая предпочтения никому. Может быть, этот юноша один из тех, кого она холодно и расчетливо увлекла, а затем бросила? Память ничего ей не подсказала. Надо как-то от него избавиться. Йоко положила саквояж и сверток на палубу и попыталась стряхнуть его руку с плеча, но тщетно. Родственники и подруги, стоя внизу, смотрели на нее с плохо скрываемым злорадством, и эти взгляды причиняли ей почти физическую боль. Слезы незнакомца просачивались сквозь тонкую ткань кимоно. Его всклокоченные, блестящие волосы касались ее щек, подбородка, и запах их волновал Йоко. Позабыв стыд и приличия, он плакал при всех, и в Йоко шевельнулось нечто вроде легкой гордости, смешанной с негодованием и жалостью.

– Пустите же! Пароход отходит, – строго сказала Йоко. Затем доверительно, будто уговаривала ребенка, прошептала ему на ухо:

– В этом мире все одиноки.

Молодой человек часто-часто закивал в знак того, что хорошо ее понял, однако его дрожащая рука продолжала цепко держать плечо Йоко.

Снова над пароходом разнесся величественный звук гонга. И команда и пассажиры, будто сговорившись, с любопытством наблюдали за Йоко. Госпожа Исокава вначале растерялась, но потом подошла и попыталась оторвать юношу от Йоко. Он упирался, как капризный ребенок, и еще крепче прижимался к Йоко. Матросы, стоявшие на носу парохода, громко хохотали. Один из них нарочно чихнул. До отхода судна оставались считанные секунды. «Я, кажется, становлюсь посмешищем», – подумала Йоко и со злостью крикнула:

– Да пустите же наконец! Пустите! – и оглянулась вокруг, ища помощи.

Рослый моряк, о чем-то беседовавший с Тагава, заметил растерянность Йоко и размашистым шагом подошел к ней.

– Ну-ка, я сейчас провожу его!

Не дожидаясь ответа Йоко, он спокойно взял молодого человека за плечи. Взбешенный такой бесцеремонностью, тот яростно отбивался, но моряк, обхватив его правой рукой поперек туловища, легко поднял, словно ручной багаж, и потащил вниз по трапу. Госпожа Исокава, даже не попрощавшись с Йоко, поспешила вслед за ним.

Заревел гудок. Он словно разбудил тех, кто провожал чету Тагава, и они опять заорали: «Ура!» Пароход стал медленно отчаливать. Спровадив молодого человека на пристань, моряк, несмотря на свой огромный рост, с обезьяньей ловкостью взобрался по веревке на палубу. Толпа восхищенно зашумела.

Некоторое время Йоко не сводила гневного взгляда с молодого незнакомца, а он, как сумасшедший, широко размахивал руками и все порывался бежать вслед за пароходом. Его удерживали. Пытаясь вырваться, он упал и так и остался лежать, рыдая и кусая себе руки. Его истошные вопли были слышны на палубе. Провожающие вдруг притихли, сосредоточив все внимание на этом безумце. Положив руки на поручни, Йоко тоже смотрела на него, но думала уже о чем-то своем. В душе ее царили тупое безразличие и пустота, казавшиеся ей самой странными. От Йоко не ускользнуло, что Кото даже не взглянул на молодого человека, а упорно смотрел себе под ноги. Ей вновь бросилась в глаза тетка. Она, наверное, была очень довольна тем, что на ней нарядное платье. Повернувшись спиной к пароходу, кормилица прижимала к глазам платок. Слезы ее были вызваны, пожалуй, не только расставаньем с Йоко, но еще и этим неприятным происшествием с молодым человеком.

Пароход набирал скорость. Толпа людей, суетившихся, как муравьи, становилась все меньше и меньше, постепенно сдвигаясь к центру гигантской панорамы порта, которая развертывалась перед Йоко. Кого же искали ее глаза на удаляющейся пристани? Йоко сама себе не верила. Она не пыталась отыскать среди крошечных фигурок кормилицу, не прощалась взглядом с милыми ей улицами Йокогамы, нет, она смотрела на маленькую черную точку – скорчившегося на берегу несчастливца. Всякий раз, как на пристани кто-нибудь взмахивал ярко белевшим в прозрачном воздухе платком, всякий раз, как на лицо ей падала дождевая капля с натянутого над палубой тента, Йоко чудилось, будто она слышит его прерывающийся крик:

– Йоко-сан, я пропаду без вас… Пропаду-у-у-у…

10

Ни один пассажир, привык ли он к морским путешествиям или пускался в дальний путь впервые, не мог устоять на месте, когда пароход выходил из гавани. Мешая деловито сновавшим взад и вперед матросам, заканчивавшим последние приготовления к далекому рейсу, все они в беспричинном возбуждении столпились на палубе и смотрели, как медленно тает силуэт Йокогамы, которая только что была совсем рядом. Йоко смотрела в сторону пристани, прислонившись к поручням и подставляя лицо падавшим по-весеннему тихо каплям дождя, только в глазах ее застыло безразличие. Где-то в самом дальнем уголке мозга с озабоченным видом проходили близкие и чужие ей люди, каждый стремился оставить глубокий след и… исчезал. Йоко, будто в полусне, рассеянно и без интереса следила за этими фигурами. Апатия сковала всю ее так, что она не могла шевельнуться.

Снова всплыло лицо молодого незнакомца. «Откуда такая привязанность? – подумала Йоко. – Разве были у него на то причины?» Растрепанные волосы блестят в лучах вечернего солнца и кажутся белокурыми. Он впился зубами в собственную руку, и из нее каплет кровь. Капли падают одна за другой, описывая в воздухе сверкающий радужный полукруг.

«Я пропаду без вас», – явственно донеслось до Йоко, и, словно очнувшись, она оглядела порт. Но даже это не вызвало в ней никаких чувств. И точно младенец, пробудившийся на миг, чтобы тут же забыться в сладком сне, Йоко снова стала грезить наяву. Постепенно порт исчез из виду, а перед Йоко вновь возникло то же видение: молодой человек, впившийся зубами себе в руку. Странное ощущение! Быть может, она просто не выносит вида крови? «Не становлюсь ли я истеричкой?» – беспечно подумала Йоко. Бывает, что со спокойным течением в реке соседствует бурный, пенящийся водоворотами поток, отделенный совсем незаметной, тоньше волоса, границей. Йоко представилось, будто она плывет в спокойной воде и в то же время бурные волны подбрасывают ее и увлекают в стремнину. Но она отнеслась к этому безразлично, словно все это происходило не с ней, а с кем-то другим. Собственная апатия была ей противна, но она стояла все так же неподвижно, прислонившись к поручням.

«Доктор Тагава!» – внезапно пришла ей в голову шаловливая мысль. Однако она тут же представила себе, как супруги Тагава, расположившись в плетеных креслах у противоположного борта, о чем-то весело беседуют с другими пассажирами, а те все подходят к ним с угодливыми улыбками, и мысли ее снова вернулись к незнакомому юноше. Она вдруг ощутила тепло на правом плече – это были его горячие слезы. Чуть повернув голову, остановившимся равнодушным взглядом, словно лунатичка, Йоко посмотрела на свое плечо и почему-то вспомнила о моряке, который вышвырнул молодого человека на пристань. Будто прозрев, увидела Йоко его загорелое, с крупными чертами лицо и как завороженная смотрела широко раскрытыми глазами на густые брови и черные усы.

Пароход шел почти полным ходом сквозь сетку мелкого дождя, похожего на туман. Из отливных отверстий с шипением выходила отработанная вода, и этот шум вернул наконец Йоко к действительности. Уже не видение, а живой, из плоти и крови, моряк стоял перед нею. Йоко растерялась и глядела на него, как Ева, впервые увидевшая Адама.

– Путь нам предстоит долгий, но это ничего. Смотрите, как далеко Япония. – Он показал рукой на сеттельмент Йокогамы. От его крутых плеч, от руки, энергично протянутой к горизонту, веяло могучей силой породнившегося с морем человека. В ответ Йоко молча наклонила голову и почувствовала, будто что-то властное толкнуло ее, отозвавшись в груди сладкой болью желания.

– Вы одна едете? – снова раздался его густой хрипловатый голос. И опять Йоко молча кивнула в ответ.

Судно шло все быстрей, палуба дрожала под ногами. Йоко старалась смотреть на море, но присутствие этого человека волновало ее. Такого смятения Йоко никогда еще не испытывала. Надо было что-то сказать, стряхнуть с себя тяжелое оцепенение, но это было выше ее сил. Что бы она сейчас ни сказала, все будет ложью, – думала Йоко. Однако забыть о моряке и отдаться прежним грезам она уже не могла. Нервы ее были натянуты до предела, взгляд обрел такую остроту, что проникал вдаль, сквозь дождливую мглу, а гнетущая тоска представлялась сейчас Йоко преходящей. Моряк небрежно вытащил из кармана какую-то записку и, хмуря лоб, делал на ней карандашом пометки; потом, скосив глаза на воротник, стал ногтем большого пальца соскребать грязь и щелчком сбивал ее.

От волнения Йоко была не в силах дольше оставаться на палубе. Что-то чужое, бесцеремонно, размашистым шагом входило в ее душу, и, словно убегая от этого, она оторвалась от поручней и направилась в каюту.

– Уходите? – Моряк посмотрел ей вслед, оценивая взглядом всю ее, с головы до ног.

– Пойду к себе, – с трудом ответила Йоко с необычной для нее кротостью в голосе. Моряк пошел следом за ней.

– К себе?.. Видите ли, Нагата-сан говорил, что вы едете одна, и мы перевели вас в каюту рядом с лазаретом. В ней немного теснее, чем в той, что вам показывали, зато она удобнее. Позвольте, я провожу вас.

Моряк пошел впереди Йоко. От него исходил запах дорогого вина и сигар, словно въевшийся в его кожу и присущий только ему одному. Он уверенно спускался по узкому трапу. Йоко шла за ним, со странным волнением разглядывая его могучую шею и широкие плечи.

Миновав столовую, где стояли в ряд спинками к столам десятка два стульев, они вошли в темный коридор, похожий на переулок. На двери справа висела толстая латунная табличка: «Лазарет». На двери напротив на лакированной дощечке мелом было написано: «№ 12, г-жа Йоко Сацуки». Моряк громко постучал в дверь лазарета. Оттуда тотчас же высунулось длинное бледное лицо, мелькнул расстегнутый воротник рубашки. Это, очевидно, был судовой врач. Заметив Йоко, он смутился и снова исчез за дверью.

– В двенадцатой все готово? – громко и властно спросил моряк.

– Да, я велел там убрать. Но вы все же посмотрите. Я сейчас, одну минутку. – Голос у врача был тонкий, как у женщины.

– Это, собственно, его каюта, но он освободил ее для вас и велел бою навести там порядок. Сейчас посмотрим, чисто ли там, – пробормотал моряк и, открыв дверь, оглядел каюту.

– Гм, кажется, ничего.

Он посторонился, пропуская Йоко, затем достал из кармана и протянул ей большую визитную карточку.

– Я служу здесь ревизором, – сказал он. – Если вам что-нибудь понадобится, всегда к вашим услугам.

Йоко молча кивнула и взяла карточку. На ней значилось: «Санкити Курати, кавалер ордена «За заслуги» 6-й степени, ревизор п/х «Эдзима-мару» Японской пароходной компании».

Йоко уже собиралась переступить высокий порог своей каюты, как вдруг услышала:

– Вот вы где, господин ревизор!

В коридоре появился Тагава с женой. Ревизор приветствовал их, приподняв фуражку. Госпожа Тагава, одетая по-европейски, шелестя шелковой юбкой, подошла прямо к Йоко и, сверля ее своими маленькими глазками, блестевшими за стеклами очков, произнесла:

– Ведь это о вас мне говорила госпожа Исокава? Она назвала мне ваше имя, но…

Этим «но» госпожа Тагава явно хотела сказать, что трудно запомнить имя человека, у которого, собственно, нет имени. Йоко вздрогнула. Присмиревшая было с ревизором, она снова стала прежней Йоко. И мысль ее заработала со страшной быстротой. «Как повести себя, что ответить?» И она тут же решила держаться так, как держалась бы в подобной обстановке любая другая женщина – очень скромно и почтительно.

– О! – с робким удивлением воскликнула она и низко поклонилась. – Очень сожалею, что заставила вас прийти сюда. Весьма признательна за честь. Меня зовут Йоко Сацуки. Я впервые в таком далеком путешествии, и притом совершенно одна, и…

Она бросила быстрый, как молния, взгляд на Тагава и, снова поклонившись, добавила:

– Я не хочу быть навязчивой, но была бы счастлива поближе с вами познакомиться.

– Ну, моя жена тоже не из опытных путешественниц, – поспешно вставил Тагава. – Во всяком случае, – продолжал он приторно-любезным тоном, – вы единственные дамы на пароходе и должны подружиться.

И вдруг совсем уже другим тоном, видно испугавшись, что не угодил жене, обратился к ревизору:

– А сколько японок на китайской палубе?[19]

– Точно не могу сказать, еще не просматривал списки. Человек тридцать – сорок, пожалуй, будет… Кстати, вот здесь находится лазарет. Сейчас ведь по лунному календарю еще август, в это время бывают штормы. Так что врач может понадобиться. Сейчас я вам его представлю.

– Что вы говорите? Неужели в океане бывают бури? – слегка изменившись в лице, испуганно спросила госпожа Тагава, оглянувшись на Йоко.

– Еще какие! – небрежным тоном ответил ревизор и, улыбаясь Йоко, представил всем судового врача Короку.

Проводив взглядом супругов Тагава, Йоко отправилась к себе. Из-за дождливой погоды в каюте было сыро и душно; в воздухе стояли неизвестные Йоко пароходные запахи. Йоко вся покрылась испариной и, чтобы избавиться от неприятного ощущения, принялась развязывать оби, оглядывая многочисленные коробки и свертки, которыми было забито все пространство между узкой койкой и умывальником. На комоде перед зеркалом стояла корзина с фруктами и два букета. От кого могли быть эти цветы? Йоко взяла один букет. Оттуда выпал листок плотной бумаги. Йоко подняла его. Это была фотокарточка размером в полуоткрытку – поясной портрет девушки с европейской прической, в гимназической форме. На обороте надпись: «Короку-сама.[20] От покинутой Тиё». Невероятно, чтобы Короку мог нечаянно забыть здесь такую вещь. Должно быть, он сделал это намеренно, чтобы возбудить в Йоко любопытство или даже ревность. С презрением к этой слишком уж наивной уловке Йоко швырнула карточку на пол, как швыряют собаке кость. «Так вот, значит, как относятся моряки к одиноким путешественницам!» Губы ее скривились в иронической усмешке.

Она выдвинула из-под койки чемодан и достала юка-та.[21] Вдруг кто-то без стука открыл дверь. В замешательстве Йоко загородилась юката, выпрямилась и, оглянувшись, увидела судового врача. Легкий шелк полуспущенного нижнего кимоно, которое выглядывало из-под юката, не скрывал очертаний стройного тела Йоко. Глаза врача засветились чувственным блеском. Вошедший без разрешения, словно был давним знакомым Йоко, он теперь смутился и в нерешительности топтался у порога.

– Простите, что я в таком виде. Входите же. Вам что-нибудь нужно? – с чуть заметной улыбкой сказала Йоко. Ее любезный тон вконец смутил Короку.

– Да… нет, я, собственно, могу и потом… – Он замялся. – …Просто в вашей прежней каюте под подушкой оказались вот эти письма, бой принес их мне, и я хотел поскорее передать их вам, – говорил Короку, вынимая из кармана два письма. Йоко поспешно взяла их. Оба были от Кото, одно па имя Кимура, другое – ей. Улыбаясь одними глазами, Короку с серьезной миной наблюдал за Йоко. «Наверно, думает, что я нарочно положила эти письма, как он фотографию», – решила Йоко, подняла с полу фотографию и, нарочно повернув ее оборотной стороной, протянула Короку, не глядя на него.

– Это я нашла здесь. Ваша сестра? Хорошенькая!

Короку ушел, бормоча извинения. Вскоре из лазарета донесся громкий смех. Кажется, смеялся ревизор. «Так он все еще здесь?» – насторожилась Йоко. Придерживая на груди кимоно и наклонив голову, она вся обратилась в слух. Снова раздался взрыв смеха. Потом дверь лазарета, видимо, распахнули, потому что Йоко вдруг совершенно отчетливо услышала, как ревизор громко и грубо сказал:

– Devil take it! No tame creature then, eh?[22] Чиркнули спичкой. Видимо, не вынимая сигары изо рта, ревизор процедил:

– Скоро карантин. Надеюсь, у вас все в порядке? Он ушел, не дожидаясь ответа врача. Слабый запах сигары проник в каюту Йоко.

Она перестала прислушиваться и почему-то улыбнулась. Затем испуганно огляделась вокруг, но, убедившись, что в каюте никого нет, успокоилась и стала переодеваться.

11

Прошло три дня. Выйдя из Токийского залива, «Эдзима-мару» шел вдоль Куросиво, затем от Кинкадзана повернул на северо-восток. На второй день заметно похолодало. Земли уже не было видно. Время от времени стаи серо-белых птиц с жалобными криками кружили над пароходом. Тяжелый, холодный туман, густой, как дым степного пожара, плыл на юг. По пути он редел, по-осеннему прозрачной дымкой обволакивал судно и уносился вдаль, а над пароходом снова синело ясное небо. Ветра не чувствовалось, но океан с глухим шумом катил и катил темные волны. На пароходе включили паровое отопление.

Первые три дня Йоко никуда не выходила из каюты, даже в столовую. Виною тому была вовсе не морская болезнь – свое первое, и притом далекое, морское путешествие Йоко переносила на удивление легко. Даже аппетит улучшился. Море вливало в нее новые силы, кровь ровно и мощно обращалась в жилах, но возродившаяся в ней жизненная энергия не находила выхода, и Йоко впала в томительную меланхолию. Тем не менее она пока не собиралась покидать каюту. Впервые в жизни она оказалась совсем одна, и ей по-детски хотелось насладиться одиночеством. Кроме того, нужно было обдумать свое прошлое и свое будущее, прежде чем заводить на пароходе новые знакомства. И была еще одна причина, по которой Йоко три дня безвыходно сидела в каюте. Она знала, что возбуждает всеобщее любопытство. Однако примадонна не должна появляться на сцене сразу после поднятия занавеса: пусть подождут и возжаждут. Лишь когда зрители начнут сгорать от нетерпения, она спокойно выйдет на сцену, дабы властвовать и на подмостках и в зале. И Йоко решила прибегнуть к этой безобидной хитрости.

На третий день путешествия она проснулась от странной духоты. Электрический свет гаснул постепенно, как увядает лилия. В полых трубках батареи падали капли сгущающегося пара. От жары Йоко слегка вспотела. За три дня ей надоело и сидеть и лежать. Она свернулась в комочек на узкой койке, но очень скоро затекли ноги. Тогда она повернулась на спину, закрыла глаза, закинула красивые полные руки за голову и, перебирая распущенные волосы, снова уснула тем сладким крепким сном, после которого наступает радостное пробуждение. Вскоре она вновь открыла глаза, привстала на колени, вытерла рукавом запотевший иллюминатор и прижалась лбом к холодному стеклу. Близилось утро, за окном струился серый свет. Йоко чувствовала, как ее то поднимает высоко вверх, то бросает вниз. Волны с монотонным ревом разбивались о борт парохода у самого иллюминатора, сотрясая каюту. Судно слегка кренилось. Йоко, не двигаясь, разглядывала серую пену за окном. Она с необычной остротой ощущала, что уже находится далеко от дома, но слез, привычных женских слез не было в ее глазах. К ней возвращалось ощущение радости жизни, и ей казалось, что она заново переживает какой-то приятный сон.

Так, предаваясь блаженному безделью, Йоко за три коротких дня перебрала в памяти всю свою жизнь. Перед ней вставали отрывочные видения прошлого. Вот пансион. Милая девочка усердно, до боли в пальцах, работает спицами. Забросив уроки, забыв обо всем, днем и ночью она горит одним желанием – связать пояс, украшенный крестом, и принести его в дар Христу, которого она так любит. Йоко вдруг явственно ощутила аромат большой магнолии, пышно расцветшей под окнами пансиона. А вот дубовый лесок там, где прежде стоял храм Кокубундзи, он чем-то напоминает уголок Мусасино.[23] Незабываемые минуты, когда она покорно бросила к ногам Кибэ тело и душу и в мечтательном полузабытьи прислушивалась к его полушепоту, прерываемому слезами, а сама в ответ лишь молча кивала. Тогда она, кажется, была совсем другой. Сэндайский пейзаж, утес на левом берегу Хиросэ, с которого открывается широкий вид на горы Аоба. Даже в этой северной провинции летнее солнце печет немилосердно. В реке, синевшей между покрытыми белой галькой берегами, плещутся голые загорелые мальчишки. Женщина, совсем еще молодая, сидит в глубокой задумчивости на траве, укрывшись под ярким зонтиком, – в то время она была уже настоящей женщиной, ее мятущаяся душа нигде не находила покоя, и она все чаще искала уединения. Уж не пошла ли она по ложному пути? И кого винить в этом? Йоко готова была бросить упрек самому Богу. Она вспомнила комнату, где рожала, – первый крик младенца, сильный, восхитительный среди пугающей тишины крик, непобедимое сознание материнства, испытанную ею тогда удивительную гордость, когда хочется провозгласить на весь мир: «Я победила». И в это же самое время жизнь ее резко переменилась. Потом с такой неожиданной силой проявилась настойчивая привязанность покинутого мужчины. Она вспомнила, как больная мать на закате жизни бормотала что-то заплетающимся языком о примирении с дочерью. Йоко так живо представила себе ее лицо, что цепочка воспоминаний чуть было не порвалась. Затем перед нею возникло лицо Кимура, серьезное и строгое, с залегшей между бровей суровой складкой, – казалось, он вступил в единоборство с судьбой и ждет ее приговора. А вот наконец и сама Йоко, безмолвно потупившаяся, с ледяным холодом в сердце и глазами, полными слез. Отчего она плачет? Оттого, что умерла мать, или просто от тоски?.. В серой мгле рассвета видения то проходили строгой чередой, то наплывали одно на другое, постепенно сменяясь впечатлениями настоящего. Йоко вдруг представила себе темное, загорелое лицо и мощные плечи ревизора Курати и замерла, но воспоминания вновь унесли ее в далекое прошлое. Постепенно она снова вернулась к настоящему – и цепь замкнулась все на том же ревизоре.

Раздосадованная Йоко, чтобы прогнать надоедливое видение, отвернулась от иллюминатора и, встав с постели, решительно стряхнула с себя дремоту.

Постоянное пребывание в каюте, окружавшая ее плотной пеленой духота и мясная пища – об овощах Йоко и думать забыла в эти три дня – все это будоражило нервы, горячило кровь, жар разливался по всему телу, достигал, казалось, самых корней волос. Испытывая легкое головокружение, Йоко захотела прижаться к чему-нибудь холодному и, пошатываясь, подошла к умывальнику. Она до краев наполнила водой из кувшина фарфоровую раковину, намочила полотенце, медленно выжала его и приложила к высоко и часто вздымавшейся груди. Рука ощутила упругое биение сердца. Йоко приблизила к зеркалу пылающее лицо, в предрассветной полутьме показавшееся ей необыкновенно привлекательным, и загадочно улыбнулась своему отражению.

Постепенно она успокоилась, бросила полотенце на умывальник и села на диван. Голова стала ясной и холодной. И Йоко впала в раздумье, на этот раз чисто практического свойства.

Ей было о чем поразмыслить. Что, собственно, она намерена делать? За три дня она уже дважды задавала себе этот вопрос. Когда Йоко была маленькой, она выделялась среди сверстниц недетским складом ума, к ней относились как к необыкновенному ребенку, и это, естественно, сказывалось на ее поведении. Неужели еще до рождения над нею тяготело проклятье? Йоко не раз пыталась заставить себя жить так, как живут остальные женщины. Но ничего из этого не вышло. Всякий раз избранный ею путь оказывался ложным. Йоко то и дело оступалась и падала. Но вместо того чтобы протянуть ей руку помощи, ее высмеивали. Ничего, кроме горечи, Йоко при этом не испытывала. В конце концов она стала своенравной и недоверчивой. Ей не оставалось ничего другого, как следовать велению инстинкта. Внимательно посмотрев вокруг, Йоко вдруг обнаружила, что как-то незаметно для самой себя отдалилась даже от самых близких ей людей, что она очутилась над пропастью и спасти ее может лишь брак с Кимура. Нужно остановиться, не сделать еще одного опрометчивого шага, не то связь ее с обществом оборвется навсегда. Жить в обществе и быть вне его! Брак с Кимура – это последняя возможность вернуться в общество, и отказаться от нее было нелегко. Придется надеть хомут, который называется Кимура, иначе ей просто не на что будет жить: ведь в кошельке всего полтораста долларов. Йоко прекрасно понимала, что по приезде в Америку вынуждена будет просить Кимура взять на себя еще и расходы по воспитанию Садако. Ни на кого из родственников рассчитывать она не могла. Скорее это они готовы при случае с притворной любезностью клянчить у нее подачки. А если кто и пожалеет сестер, зная их положение то в помощи все равно откажут, коль скоро это сестры Йоко. Только один человек может постоять за нее. Это Кимура – Кимура, который так и не сумел добиться от Йоко ни любви, ни даже привязанности, хотя бы из чувства долга. Бедняга! Он поддался ее очарованию, и семья Сацуки не замедлила взвалить на него тяжелую ношу.

Что же ей делать?

Чтобы отвлечься от мучительных мыслей, Йоко взяла со столика письмо Кото в европейском конверте, осторожно распечатала его и углубилась в чтение строчек, торопливо написанных красивым, но еще не вполне установившимся почерком.

«Можете ли Вы представить себе, что стали прислугой? Можете ли Вы представить себе, что есть женщины, которым приходится быть прислугой? Глядя на Вас, я всегда думал об этом и удивлялся. Неужели в этом мире могут быть люди, которые полагают, что все остальные должны им служить, а сами они никому и ничем не обязаны? Подумайте об этом, пожалуйста.

Вы внушаете странное чувство. Поступая достаточно смело, Вы никогда не рискуете. Вероятно, потому, что всегда знаете, что делать в критический момент.

Я увидел Вас впервые нынешним летом на курорте в Явата. Вы были там с Кимура-кун. Я ничего, можно сказать, не знаю о Вас. Впрочем, я вообще не знаю женщин. Но теперь, когда я узнал Вас – пусть немного, – я чувствую, что женщины для меня большая загадка. Думали ли Вы когда-нибудь о том, где та черта, которую нельзя преступать? По-моему, такой чертой является брак с Кимура. Разве не естественно для женщины, согласившейся выйти замуж, отказаться от других мужчин? Остановитесь на Кимура-кун. Отдайте ему всю себя. Я прошу об этом как его друг.

Мы с Вами ровесники, но, судя по всему, Вы считаете меня ребенком и, быть может, не примете всерьез моих слов. Но ведь и у ребенка есть чутье, он не терпит ничего неясного и неопределенного. Раз Вы обещали стать женой Кимура, то, думаю, должны прислушаться даже к моим словам.

Я пишу это письмо, а сам и ревную Вас, и ненавижу, и жалею. Как ни странно, многие Ваши поступки вызывают во мне сочувствие, хотя рассудок мой восстает против них. Но я не хочу подавлять движение души и следовать только велению рассудка. Не такой уж я моралист. Однако я не в силах уважать Вас такую, какая Вы есть. Я осмелился написать все это только потому, что хотел бы уважать жену Кимура-кун. Я горячо желаю, чтобы это время настало.

Я должен был написать это письмо, ведь я друг Кимура-кун, а Кимура-кун горячо любит Вас, только Вас одну.

Гиити Кото.

Г-же Йоко Кимура».

То, что написал Кото, Йоко и в самом деле восприняла как детский лепет. И все же ее не оставляло неприятное ощущение, что она безоружна перед Кото. Все это глупости, думала Йоко, однако чувствовала, что Кото, сам того не подозревая, проник в сокровенные тайники ее души. Тяжело было сознавать, что юноша, которого Йоко с присущим ей высокомерием считает ребенком, жалеет ее. Ей стало грустно. Положив письмо на колени и глядя в одну точку, она задумалась.

Даже Кото, который совсем не знает жизни и как будто свободен от предрассудков, потому что получил современное воспитание, даже он предостерегает Йоко от возможного падения в пропасть. Где ему, мужчине, понять, что брак для женщины связан с ее материальным благополучием и что она страдает в его оковах.

Йоко попыталась нарисовать себе картину своей будущей жизни в Америке. Как-то ее примут в обществе? Все равно заманчиво войти в совершенно незнакомый мир, раз и навсегда порвав с прежним жалким и унылым существованием. Йоко, которой гораздо больше шло европейское платье, чем японское, сумеет держаться так, чтобы не выглядеть смешной в глазах американцев. Уж там-то люди, конечно, радуются и печалятся по-настоящему. Очарование женщины там, конечно же, освобождено от оков условностей, и ей достаточно пустить его в ход, чтобы добиться успеха. Женщина там, если только у нее есть ум и способности, может без помощи мужчины заставить окружающих признать себя. И, уж конечно, там даже женщина дышит полной грудью. Во всяком случае, в каком-нибудь уголке тамошнего общества женщине все это наверняка доступно.

Эти мысли вселили в Йоко бодрость и жажду деятельности. Слова Кото казались ей теперь просто старческим брюзжанием. Раздумья кончились. Она решительно встала и подошла к зеркалу, чтобы привести себя в порядок.

«Стоит ли волноваться из-за того, что Кимура будет моим мужем? Пусть он станет моим мужем, а я его женой – и то и другое одинаково не важно. Ширма, имя которой Кимура…»

Йоко улыбнулась своему отражению в зеркале и весело занялась утренним туалетом, наслаждаясь этим занятием, как искусный мастер тонкой работой. Она расчесала волосы, легким движением головы откинула со лба непокорные прядки, краем влажного полотенца сняла лишнюю пудру вокруг глаз, приоткрыв губы, полюбовалась ровным рядом великолепных зубов, сложила вместе пальцы и убедилась, что ногти в порядке. Взгляд ее упал на кимоно, которое она надела в дорогу.

Скромное и скучное, как платье отшельника, оно уныло висело на подставке для шляп в углу каюты. Кимоно напомнило ей безумца, рыдавшего у нее на плече. И тут же она вспомнила, как ревизор оторвал от нее несчастного, схватил его в охапку, словно мешок, и под моросящим дождем перенес на пристань, а потом уцепился за брошенную с парохода веревку и в один миг взобрался на палубу. Это воспоминание приятно пощекотало нервы Йоко. Она извлекла из чемодана яркое авасэ[24] и сбросила с себя ночной халат.

Забрезжил рассвет. За иллюминатором по-прежнему стояла серая мгла, но она уже была оживлена первыми лучами солнца. Йоко с удовольствием прислушалась к шагам седовласого американца, каждое утро гулявшего с дочерью по палубе. Закончив туалет, Йоко села на диван, вытянула ноги и отдалась во власть ленивых, смутных мыслей о ревизоре.

В дверь постучали. Бой принес кофе. Словно уличенная в чем-то дурном, Йоко стыдливо подобрала ноги. Бой с легким поклоном поставил на столик поднос серебристого цвета и, заученно улыбаясь, спросил, подавать ли обед, как и прежде, в каюту.

– Нет, с сегодняшнего дня я буду ходить в столовую, – с живостью ответила Йоко.

– Слушаюсь, – с невозмутимым видом произнес бой. Он окинул Йоко беглым взглядом и не мешкая вышел. Йоко ясно представила себе выражение его лица за дверью каюты. Он, конечно, вернулся в столовую, ухмыляясь и пританцовывая. Спустя минуту до Йоко донесся громкий разговор:

– Ну что, богиня решила снизойти?

– Да, сказала, что придет.

И Йоко опять подумала о ревизоре: «Каков! Я целых три дня не выходила из каюты, а он даже не зашел справиться о здоровье. Что за человек!» Однако она тут же спохватилась. Почему ей лезут в голову подобные мысли о человеке совсем ей чужом, о котором она знает лишь, что он здоров, как лошадь?

С легким вздохом поднялась она с дивана, взяла с комода визитную карточку ревизора и, снова усевшись, принялась ее разглядывать. Четкими, красивыми иероглифами было напечатано: «Санкити Курати, кавалер ордена «За заслуги» 6-й степени, ревизор п/х «Эдзима-мару» Японской пароходной компании». Прихлебывая кофе, Йоко перевернула карточку и, как будто ее иссиня-белая поверхность была сплошь исписана длинными фразами, неотрывно глядела на нее, сдвинув брови и наклонив голову так, что ее округлый подбородок почти касался выреза кимоно.

12

Вечером, надев строгое кимоно очень скромной расцветки, Йоко появилась в столовой. Она выглядела совсем юной, никто не дал бы ей больше двадцати лет. Серо-голубой воротник очень шел к ее грустно-спокойному лицу, на котором сияли большие глаза. Собравшиеся в столовой пассажиры при виде Йоко ощутили легкую тревогу… За длинным столом, спиной к буфету, сидел ревизор, справа от него – госпожа Тагава, ее супруг устроился напротив. Йоко отвели место рядом с ним. Почти все пассажиры были в сборе. Едва заслышав шаги Йоко, официанты засуетились, подмигивая друг другу. Сидевший на другом конце стола капитан – американец с седыми бакенбардами – изменился в лице от волнения. Он встал, комкая салфетку, пропустил Йоко и снова сел, весь красный от смущения. Спокойно встречая любопытные взгляды, Йоко обошла стол и направилась к своему месту. Тучный доктор Тагава, украдкой посмотрев на жену, чуть отодвинулся, дав возможность Йоко пройти.

Пока Йоко усаживалась, внимание всех было приковано к ней. Особенно неприятно действовал на нее холодный, пристальный взгляд госпожи Тагава. Чинно усевшись, Йоко развернула салфетку и прежде всего слегка поклонилась этой даме. Чопорное выражение лица госпожи Тагава сменилось неким подобием улыбки, она начала что-то говорить, но в этот момент ее муж решил возобновить беседу с ревизором, прерванную появлением Йоко. Одновременно сказанные фразы повисли в воздухе, и супруги недовольно посмотрели друг на друга. Все, кто был в столовой – и японцы и иностранцы, – перевели глаза с Йоко на чету Тагава. Сконфуженный профессор попросил у жены прощения. Слегка кивнув ему, она обратилась к Йоко. Ясным и ровным голосом, так, чтобы все слышали, она сказала:

– Вы так долго не показывались, что я уж начала тревожиться. Должно быть, вы плохо переносите морское путешествие?

Это было сказано вежливым тоном светской женщины, привыкшей подавлять людей своим превосходством. Ничуть не обидевшись, Йоко сдержанно улыбнулась и утвердительно кивнула. Тагава снова попытался продолжить разговор с Курати:

– Итак… следовательно… гм…

Ему никак не удавалось нащупать утерянную нить разговора, и Йоко поняла, что, хотя Тагава и сохраняет внешнее спокойствие, он взволнован не меньше других. Всеобщий переполох льстил самолюбию Йоко.

По знаку старшего стюарда официанты, ловко орудуя подносами, внесли суп. Йоко принялась за еду, прислушиваясь к общей беседе.

Курати, не сводивший дерзкого взгляда с Йоко с самого ее появления, оглядел наконец внимательно пассажиров и, покусывая кончики усов, проговорил густым хрипловатым голосом:

– Так в чем же суть доктрины Монро? – При этом он в упор посмотрел на Тагава. Тот обрадовался и, не поднимая глаз от тарелки, воскликнул:

– Ах да! Совершенно верно… Как раз об этом мы и говорили. Основным требованием доктрины Монро вначале было невмешательство Европы в дела независимых штатов Северной Америки. Однако со временем содержание этой политики изменилось. На словах декларация Монро осталась в силе, но она не является законом, да и составлена так, что ее можно толковать произвольно, как того требуют обстоятельства. Мак-Кинли как будто дает ей довольно широкое толкование. Хотя прецедент был уже при Кливленде. У Мак-Кинли есть, должно быть, еще один весьма влиятельный закулисный деятель. Как вы полагаете, Сайто-кун? – обратился Тагава к молодому человеку, сидевшему наискосок от него.

Застигнутый врасплох, Сайто покраснел, поспешно перевел взгляд с Йоко на Тагава, но, не поняв вопроса, окончательно растерялся и покраснел еще сильнее. Это был новоиспеченный дипломат, готовившийся занять один из низших постов в японской миссии в Вашингтоне. Прежде ему, видимо, не приходилось бывать даже в таком, не слишком высокопоставленном, обществе. Некоторое время Тагава снисходительно смотрел на смутившегося юнца и, так и не дождавшись ответа, снова повернулся к ревизору. Но тут с другого конца стола донесся голос капитана:

– You mean Teddy the roughrider?[25]

Он по-детски простодушно улыбнулся. Тагава, видимо, не подозревавший, что капитан так хорошо понимает по-японски, на этот раз сам смутился, не зная, что ответить. На помощь ему поспешила жена, которая произнесла на безукоризненном английском языке:

– Good hit for you, Mr. Captain.[26]

Все сидевшие за столом, особенно иностранцы, вытянув шеи, воззрились на госпожу Тагава, а она в свою очередь метнула быстрый, едва уловимый взгляд в сторону Йоко. Но Йоко и бровью не повела, продолжая сосредоточенно есть суп.

Скромно потупившись, Йоко в душе посмеивалась над тем, как эти господа состязаются друг с другом, стараясь произвести на нее впечатление. И действительно, стоило ей появиться в столовой, как все изменилось. Особенно сказалось ее появление на молодых людях – они держались как-то неестественно и, сами того не замечая, разговаривали громко и возбужденно. Один юноша, с виду самый молодой из всех, с изысканными манерами, – верно, из высшего круга, раз сидит рядом с капитаном, решила Йоко, – случайно встретившись с ней взглядом, с трудом сдерживал охватившую его дрожь и больше уже не поднимал голову от тарелки. Только Курати смотрел на Йоко с таким невозмутимым спокойствием, что она не выдерживала его взгляда. Глаза его из-под густых ресниц блестели холодно и дерзко и одновременно с такой тяжелой скукой, словно люди опротивели ему. Всякий раз, как Йоко смущалась, она испытывала к Курати острую неприязнь, и в то же время ее снова и снова тянуло заглянуть в глубину этих ненавистных глаз, понять, что за странная сила заключена в них. И всякий раз она вынуждена была отводить взгляд.

Но вот тягостный для Йоко обед кончился. Все встали из-за стола. Тагава любезно, как истый джентльмен, отодвинул стул Йоко. Она поблагодарила его очаровательной улыбкой, продолжая следить за каждым движением Курати.

– Вам следовало бы выйти на палубу, – обратилась к Йоко госпожа Тагава. – Хоть там и свежо, зато как бодро себя чувствуешь! Я тоже выйду, только возьму шаль. – И госпожа Тагава направилась с мужем к своей каюте. Йоко тоже пошла к себе. Только теперь, вернувшись из просторной столовой, она заметила, как тесно и душно в каюте. Она вытащила из-под дивана старый чемодан – тот самый, на котором Кото вывел буквы «Й. К.», достала черное страусовое боа и, с наслаждением вдыхая его особый, европейский, аромат, укутала им шею. Поднявшись по узкому трапу, Йоко с трудом приоткрыла тяжелую дверь на палубу. Тугой порыв ветра чуть не отбросил Йоко назад, ее обдало резким холодом. Несколько иностранцев в теплых пальто энергично ходили взад и вперед, постукивая каблуками по палубе, обшитой тиковым деревом. Госпожи Тагава еще не было.

Йоко жадно вдыхала соленую прохладу, щеки ее порозовели, кожу покалывало, словно иголочками. Ни на кого не глядя, Йоко пересекла палубу и, облокотившись о поручни, стала любоваться огромным океаном, по которому одна за другой катились бесконечные волны.

Вдали, за разноцветными облаками, угас последний луч солнца, сгущающийся сумрак постепенно набрасывал на море тяжелые причудливые одежды. И только небо, все в снежных тучах, несмело споря с тьмой, светилось слабым фосфорическим светом, какого не увидишь в южных широтах. За волнами, в строгой последовательности то вздымавшимися, то обрывавшимися вниз, бесконечной чередой тянулись черные гребни новых волн. Судно бросало из стороны в сторону. Высоко над головой, описывая огромную дугу, раскачивались мигающие красные огни на мачтах. Йоко всем телом ощущала, как судно преодолевает сопротивление тяжелых масс воды. Она завороженно следила за непрестанно вырастающими впереди водяными горами, которые тут же превращались в водяные долины. Забравшись под густые волосы, холодил голову ветер. Вначале это было удивительно приятно. Но через некоторое время голова разболелась. И вдруг на смену бодрости, которую Йоко вновь обрела на пароходе, пришла слабость, подкравшись воровски, словно внезапный порыв ветра. В висках застучало, напала противная сонливость, как бывает у человека, обессиленного слезами, к горлу подступила тошнота. Йоко торопливо огляделась. На палубе уже никого не было, но она не могла заставить себя вернуться в каюту и, приложив руку ко лбу, закрыв глаза, прижалась лицом к поручням. Дурнота все усиливалась. Мучили позывы к рвоте, как бывало с ней во время беременности. Садако… Сейчас это воспоминание показалось Йоко особенно тягостным. И, словно пытаясь избавиться от него, она тряхнула головой, открыла глаза и попробовала сосредоточить внимание на игре волн. Но от этого голова закружилась еще сильнее, и Йоко, тяжело вздохнув, снова прижалась к борту. «Укачало, – поняла она, всем телом содрогаясь от приступа тошноты. – Надо, чтобы вырвало». И Йоко перегнулась через поручни… Потом все было как в кошмарном сне.

Спустя несколько секунд, показавшихся Йоко бесконечно длинными, она, разбитая, опустошенная, вытерла губы платком и беспомощно осмотрелась. Палуба была такой же пустынной, как океан. Ярко светившиеся иллюминаторы уже занавесили, вокруг царили темнота и безмолвие. Видя, что стесняться некого, Йоко снова перегнулась через поручни. Горячие слезы обожгли щеки. Туманные образы печального прошлого давили на сердце, будто упавший с высоты огромный камень. Постоянное душевное напряжение, не покидавшее ее с самого начала сознательной жизни, сейчас, казалось, ослабло, и горькие слезы принесли облегчение. Лоб у нее стал холодным, как у мертвеца. Йоко плакала, и в то же время ее неодолимо клонило ко сну. Вдруг глаза ее широко раскрылись, будто от страха, и ею снова овладела смутная печаль – печаль, облегчающая душу. Еще школьницей Йоко на людях никогда не давала волю слезам. Она была убеждена, что незатаенные слезы принижают человека до положения нищего, который молит о сострадании. Но сейчас она могла бы плакать при всех не стыдясь, ей даже хотелось, чтобы кто-нибудь увидел ее слезы. Она жаждала сочувствия и плакала, плакала, как ребенок.

На другом конце палубы послышались шаги. Шли как будто двое. И Йоко, до этой минуты готовая поплакать у кого-нибудь на груди, вся внутренне подобралась, торопливо смахнула слезы и хотела уже уйти в каюту, но не успела. Супруги Тагава были настолько отчетливо видны, что притвориться, будто не замечает их, Йоко не могла. Она едва успела вытереть слезы и поправить прическу, как чета Тагава подошла к ней.

– Ах, это вы? А мы немного задержались. Как долго вы стоите здесь? Вы не замерзли? Как самочувствие?

Госпожа Тагава говорила своим обычным снисходительным тоном, заглядывая в лицо Йоко. Супруги, как видно, догадались, что произошло с Йоко, и это было ей неприятно.

– Не знаю, мне почему-то стало плохо, наверно, потому, что давно не была на воздухе…

– Стошнило? Ах, как нехорошо!..

Тучный доктор Тагава согласно кивал головой. Он был в теплом пальто, его жена – в шерстяном костюме и меховой шапке, надвинутой до бровей. Изящная и стройная Йоко вполне могла сойти за их дочь.

– Не хотите ли прогуляться с нами? – предложил Тагава.

– Вам полезно размяться, немножко разгоните кровь, – добавила его супруга.

Пришлось принять приглашение. Йоко с тоской прислушивалась к стуку их каблуков и шарканью собственных комнатных туфель. Пароход по-прежнему сильно качало; нужно было все время удерживать равновесие, и Йоко с трудом подавляла досаду.

Доктор Тагава пытался использовать каждую паузу в разговоре с женой для того, чтобы вовлечь Йоко в беседу, но госпожа Тагава всякий раз спешила ответить за нее и тем самым лишить ее возможности сказать что-нибудь. Разговор не клеился, но Йоко это радовало, но крайней мере она могла подумать о своих делах.

Словно забыв о ней, супруги Тагава болтали о разных пустяках. В том состоянии душевного напряжения, в котором находилась Йоко, ее не интересовала их бессмысленная болтовня, она скорее раздражала, так как мешала сосредоточиться на своих мыслях. Но вдруг Йоко уловила слово «ревизор», произнесенное госпожой Тагава, и ей показалось, будто она наступила на иголку. Она стала прислушиваться к дальнейшему разговору со смутным беспокойством, которое никак не могла подавить в себе.

– Он, видно, человек бывалый, – промолвила госпожа Тагава.

– Пожалуй, да, – согласился муж.

– Говорят, мастер играть в рулетку.

– В самом деле?

Супруги умолкли. Йоко вся обратилась в слух, надеясь услышать еще что-нибудь о ревизоре, но они, по-видимому, не собирались больше говорить о нем, и Йоко, разочарованная, вернулась к своим мыслям. Однако после длительной паузы госпожа Тагава опять заговорила о Курати:

– Так неприятно сидеть рядом с ним за столом.

– Что же, тогда попроси госпожу Сацуки поменяться с тобой местами.

Йоко пыталась в темноте разглядеть лицо госпожи Тагава, которая в это время шутливо возразила мужу:

– Но супругам не полагается сидеть за столом рядом. Не правда ли, Сацуки-сан?

Она, смеясь, повернулась к Йоко, хотя ничуть не интересовалась ее мнением. И вдруг, будто только сейчас вспомнив о своей спутнице, госпожа Тагава начала обиняками выспрашивать подробности ее прежней жизни. Время от времени господин Тагава любезным тоном вставлял какое-нибудь слово или фразу. Йоко отвечала сдержанно, стараясь не слишком уклониться от истины, но постепенно вопросы стали касаться самых интимных вещей, и Йоко подумала, что госпожа Тагава лишена такта светской дамы, какой, по-видимому, себя считает. Собственно говоря, ничего обидного в этих вопросах не было, но Йоко воспринимала их почти как публичное оскорбление. С назойливым любопытством госпожа Тагава расспрашивала о мельчайших подробностях, касавшихся не только Йоко, но даже Кимура. Для чего это ей понадобилось? Порой старики находят некоторое утешение в том, что многословно и нудно рассказывают о далеком прошлом… Но Йоко не старуха. Она не станет ворошить прошлое, с которым решила покончить… Однако ответить Йоко не успела – Тагава посмотрел на часы: «Без десяти восемь, пора возвращаться в каюту». Спускаясь по трапу, госпожа Тагава, то ли не замечая состояния Йоко, то ли делая вид, что не замечает, вдруг осведомилась:

– А что, ревизор и к вам заглядывает?

Этот кажущийся невинным вопрос привел Йоко в ярость. Быть может, ответить колкостью? Йоко это умеет! Но она проговорила нарочито спокойно:

– Да нет, совсем не бывает, – сделав ударение на слове «совсем», чтобы вызвать у госпожи Тагава сомнения.

– Правда? – понизив голос, произнесла госпожа Тагава, все еще притворяясь, будто не понимает настроения Йоко. – А нас он навещает так часто, что это начинает меня стеснять.

«Напыщенная дура!» – хотелось крикнуть Йоко. С этой минуты в ней укрепилась враждебность к госпоже Тагава – а может быть, это была просто ревность? Если бы госпожа Тагава оглянулась сейчас на Йоко, она в страхе спряталась бы за спину супруга. Впрочем, Йоко успела бы молниеносно, как всегда, изобразить на лице радушие и приветливость. Йоко молча откланялась и ушла к себе в каюту.

Там было по-прежнему душно. Тошнота прошла, но лучше Йоко не стало. Швырнув боа на пол, она опустилась на диван.

Йоко не узнавала себя. Случалось, что у нее сдавали нервы и она места себе не находила, тогда она не выносила запахи, которых другие просто не замечали; ей казались нелепыми и оскорбляющими взор цвета одежды; все окружающие почему-то представлялись глупыми куклами; облака, тихо плывущие по небу, вызывали головокружение. Но такого, как сегодня, с ней никогда не бывало. Ей казалось, что даже нервы шумят, как деревья на ураганном ветру. Йоко с силой скрестила ноги, сжала пальцы правой руки в кулак и вонзила в него крепкие, как алмаз, зубы. По всему телу мелкими волнами пробегала дрожь, как при ознобе. Что это – от простуды или от жары? Йоко не могла понять. Она обвела взглядом каюту, заваленную вещами, с открытым чемоданом посередине. Раздражающий туман заволакивал глаза. Среди прочих вещей Йоко заметила визитную карточку ревизора, схватила ее, разорвала и бросила. Но это оказалось слишком легко, и, сверкая глазами, Йоко стала искать что-нибудь попрочнее, чем этот кусочек картона. Вдруг она заметила, что занавеска на двери не задернута. Словно ошпаренная – ведь ее могли увидеть в этом состоянии – Йоко вскочила с дивана. Ей даже померещилось, что за дверью мелькнуло чье-то лицо. Тагава? Его жена? Нет, не может быть. Они ведь ушли к себе. Ревизор?..

Йоко похолодела, словно ее увидели голой. По телу пробежала дрожь. Не долго думая, она схватила валявшееся на полу боа, прижала его к груди, потом вытащила из чемодана шаль и выскочила из каюты.

Пароход качало, деревянные его части как-то особенно зловеще скрипели и скрежетали в ночной тишине. Угрюмо светился неподвижный огонек свечи в гироскопе.

По-прежнему за бортом одна на другую громоздились волны. Из огромных труб валил дым. Прорезав безлунное небо, дым низко стлался над морем – угольно-черный Млечный Путь.

13

Во тьме ночи облака угадывались лишь там, где не было видно звезд. Молчаливое небо отсвечивало стальным блеском, то уходя в головокружительную высоту, то угрожающе нависая над головой. Казалось, оно раскинуло необъятные крылья над темным океаном. А оттуда, из мрака, с ревом вздымались волны. Они кидались друг на друга, с грохотом разбивались о борт судна, и Йоко чудилось, будто из глубин океана доносится чей-то вопль:

– О-о, о-о, оэ, оэ!

С трудом сохраняя равновесие на зыбкой, буйно раскачивающейся палубе, она кое-как добралась до мостика и, плотно закутавшись в шаль, прислонилась к белой стене рубки. Тут она по крайней мере была защищена от разбушевавшейся стихии. Снасти над головой скрипели и стонали под напором ледяного северного ветра. Здесь, близ Алеутских островов, было очень холодно, и просто не верилось, что сейчас только конец сентября. Но Йоко почти не ощущала холода. При каждом вздохе застывшая ткань кимоно касалась нежных сосков, вызывая чувственное наслаждение. Ноги окоченели, и Йоко их не чувствовала. Она впала в транс, похожий на сон, ей мерещилась странная волнующая музыка. Йоко словно плыла, мерно покачиваясь, и ее обволакивало какое-то удивительное тепло. Перед ее неподвижным отрешенным взглядом в медленном танце в такт качке судна проходили, мерцая, бесчисленные звезды. Напряженным басом гудели снасти, и в этот гул врывалось тремоло моря: «О-о, о-о, оэ, оэ!» Быть может, это взывала о помощи чья-то душа. А волны разбивались о борт парохода, – они вели теноровую партию. Звуки превращались в предметы, предметы – в звуки, они смешивались… Йоко уже не понимала, зачем вышла на палубу. Думы ее витали в этом наполненном музыкой мире грез и, подобно ласточке, то взмывали вверх, то камнем летели вниз.

Унижение, унижение… Мысли уперлись в стену, сплошь выкрашенную в один холодный, мертвящий цвет – цвет унижения. На стене с ритмичностью, вызывающей головокружение, назойливо двигались лица госпожи Тагава, ее мужа, ревизора. Раздосадованная Йоко тщетно пыталась стереть их. Бледное лицо госпожи Тагава, бросающей на Йоко ехидные косые взгляды, колыхаясь, уплывало вверх, как пузырьки во взбаламученной воде. Но не успевала Йоко облегченно вздохнуть, как ревизор устремлял на нее дерзкий немигающий взгляд, проникавший в самую душу. «Почему Курати и госпожа Тагава так волнуют меня? Как это отвратительно! Что за судьба…»

Презирая себя, Йоко в то же время готова была ответить на взгляд Курати с привычным кокетством. Душа ее оказалась в плену множества удивительных огоньков, похожих на те, что прыгают в закрытых глазах, обращенных к солнцу, образуя беспорядочный узор. Звезды продолжали двигаться в медленном танце. «О-о, о-о, оэ, оэ!» В сердце Йоко вспыхнул гнев, заслонив собою все видения. Постепенно гнев утих, и Йоко снова очутилась в бесконечно унылом, бесцветном, будто мертвом, мире. Какое-то время Йоко находилась в состоянии прострации и ничего не понимала.

Как прыгают и мечутся искры, вместе с дымом поднимаясь из трубы, так летали видения в темных глубинах памяти Йоко. Лица, бесконечные лица, они всплывали перед глазами по мере того, как Йоко опасливо пробиралась по лабиринтам самых сокровенных воспоминаний. В конце их длинной вереницы появился мужчина в ослепительно красном длинном кимоно. Музыка, звучавшая в душе Йоко, сразу стихла, и в грохочущей пустынной тишине раздались звуки склянок, холодные, будто ледышки: «Кан-кан, кан-кан, каан…» Но Йоко не обратила на них внимания, она силилась узнать мужчину в красном. Он смутно напоминал Кимура, но сколько Йоко ни вглядывалась, ей так и не удалось ничего разобрать. «Не может это быть Кимура! – беззвучно крикнула Йоко. – Кимура мой муж. Зачем бы он стал надевать эту нелепую красную одежду… Бедный Кимура! Наверно, уже приехал из Сан-Франциско в Сиэтл встречать меня и сейчас ждет, сгорая от нетерпения, а я здесь разглядываю мужчину в красном. Сгорая от нетерпения? Возможно! Но ведь я знаю, каким будет этот Кимура после того, как я стану его женой. До чего же гадки мужчины. Кимура, Курати – все одинаковы… Ну вот, опять вспомнила про Курати. Ладно, приеду в Америку, буду жить спокойно, следуя велениям рассудка, а не сердца. Как бы то ни было, а Кимура человек отзывчивый. Если денег будет достаточно, непременно выпишу Садако, пусть говорит что хочет, он ведь знал, что у меня дочь. Но почему он в красном кимоно? Странно…» Йоко снова увидела человека в красном. Однако сейчас это был Курати, и красное кимоно очень шло к нему. Йоко обомлела и, стараясь получше рассмотреть этого человека, силилась раскрыть тяжелые, помимо ее воли смежавшиеся веки.

Вдруг она увидела перед собой живого Курати, в темно-коричневом плаще, с фонарем в руке.

– Что с вами? Вы здесь в такой поздний час. Что это нашло сегодня на людей… Ока-сан, смотрите, еще одна полуночница, – проговорил Курати, обращаясь к кому-то, шедшему сзади. Спутником Курати оказался бледный от волнения, робкий и застенчивый юноша аристократического вида, тот самый, которого Йоко видела в столовой.

Глаза Йоко были открыты, но она все еще грезила наяву. В тот самый момент, как подошел Курати, Йоко снова услыхала шум волн, только музыка в них уже не звучала – они просто с диким ревом обрушивались на судно. Йоко все еще не отдавала себе отчета в происходящем. Что это – сон или явь? Пожалуй, только что пережитое ею фантастическое приключение души скорее походило на явь, нежели багровое от сакэ лицо ревизора, казавшееся Йоко фантомом, страшным и в то же время неодолимо манящим.

– Я выпил лишнего, да к тому же долго просидел за делами. Спать не хотелось, вот и решил выйти на палубу поразмяться, а заодно проверить, все ли в порядке. Смотрю – Ока-сан… – Курати снова оглянулся. – Стоит на холоде, перегнулся через поручни и глядит в море. Я забрал его, чтобы отвести в каюту, и тут наткнулся на вас. Вот любопытная публика! И какой интерес смотреть на море?.. Вам не холодно? Смотрите, шаль сползла.

Слушая Курати, Йоко думала о том, что провинциальный выговор и хриплый голос хорошо сочетаются с его внешностью и характером. Окончательно стряхнув с себя дремоту, Йоко коротко ответила:

– Нет, не холодно.

Оглядев ее с обычной бесцеремонностью, Курати продолжал:

– Хлопот с этой молодежью не оберешься… Ну, пошли!

Он оглушительно расхохотался. Что-то дьявольское почудилось ей в этом смехе, прозвучавшем на фоне неистового рева волн. «Молодежь!» – это было сказано с насмешливой снисходительностью, но, словно признавая за Курати право говорить так, Йоко и не подумала ответить ему насмешкой. Она подобрала шаль и хотела послушно последовать за ним, однако ноги одеревенели и не двигались с места, будто притянутые магнитом. Йоко попыталась сделать шаг, но резкая боль пронизала онемевшее от холода колено, она невольно подалась всем телом вперед и с трудом удержалась на ногах.

– Подождите же! – проговорила она беспомощно. Ока, который шел следом за ревизором, тотчас обернулся.

– Позвольте опереться на вашу руку. Я понимаю, это очень нескромно, мы ведь только познакомились… Но что-то у меня с ногами, не знаю, застыли, наверно. – Йоко поморщилась.

Ока несколько мгновений стоял в нерешительности – эти простые слова остановили его, словно неожиданный удар кулаком в грудь. Наконец он молча приблизился. Еще не коснувшись его, Йоко знала, что он дрожит всем своим тонким, почти как у нее, стройным телом. Курати, не оборачиваясь, шел впереди, стуча каблуками.

Ухватившись за плечо юноши, поминутно вздрагивавшего, как породистая холеная лошадь, у которой волнение толчками пробегает под тонкой кожей, Йоко плелась, сердито уставившись в широкую спину Курати, словно перед ней был враг.

Сладкий крепкий аромат европейского вина, исходивший от еще не протрезвившегося ревизора, казалось, окутал его ядовитым туманом. В небрежном покачивании его плеч ощущалась необузданная чувственность. В Йоко вспыхнуло желание первой женщины, вкусившей запретный плод. Больше всего ей хотелось сейчас заглянуть в душу этого человека. В то же время рука ее, лежавшая на плече Ока, явственно ощущала упругие движения мышц, неожиданно сильных, несмотря на кажущуюся его женственность. Токи, исходившие от обоих мужчин, сплелись в душе Йоко, вызвав в ней бурю чувств. Как отбрасывают сухой лист, слетевший с дерева, так она отмела прочь мимолетную мысль о женихе: «Кимура?.. Надоело… Пусть помалкивает!» В горле пересохло, стало трудно дышать, рука, лежавшая на плече Ока, похолодела. Затуманенные желанием глаза ничего не видели, кроме спины Курати. Она инстинктивно прижалась к Ока и обожгла его лицо горячим дыханием. А Курати шел как ни в чем не бывало, освещая фонарем каждый уголок палубы, проверяя, все ли в порядке.

– Вы куда едете? – ласково спросила Йоко, приблизив губы к самому уху Ока. В голосе ее появились те нотки интимной близости, которые звучат в лепете перестающей сопротивляться женщины. Ока задрожал еще сильнее, не в силах вымолвить ни слова. Наконец он робко спросил:

– А вы?

И напряженно ждал, что ответит Йоко.

– Я думаю остановиться в Чикаго.

– Я… Я тоже, – едва слышно отозвался Ока.

– Вы собираетесь поступить в Чикагский университет?

Ока заколебался и после паузы пробормотал:

– Да.

«Наивный мальчик…» Йоко улыбнулась в темноте. Ей стало жаль Ока. Но, скользнув острым и быстрым, как молния, взглядом по спине Курати, Йоко подумала: «Мне жаль Ока, а тот, быть может, жалеет меня?» С какой-то ненавистью она смотрела на Курати, подавлявшего ее своим превосходством. Он, как видно, рассчитывал свои комбинации, все время опережая ее на один ход. Никогда прежде ей не приходилось испытывать такой ненависти, и она не могла побороть ее в себе.

Расставшись со своими спутниками и очутившись в каюте, Йоко впала в неистовство. Она, как слепая, не видела ничего вокруг. Дрожащими ледяными пальцами она то сжимала, то отпускала длинные рукава кимоно. Машинально сбросив боа и шаль, Йоко нетерпеливо развязала оби и бросилась на койку, даже не распустив волосы. Она обняла руками подушку, зарылась в нее лицом и неизвестно отчего разрыдалась. Но в то время как из глаз ее лились слезы, оставляя на подушке пятна, красные губы дрожали в жестокой усмешке.

Обессилев от слез, Йоко так и уснула не укрываясь. Яркая лампа до утра освещала ее разметавшееся тело.

14

Путешествие, в общем, проходило однообразно. Правда, море и небо, облака и волны менялись каждую секунду, но пассажиры смотрели на все это с апатией и некоторой растерянностью, ведь они не были поэтами. Все томились и жаждали какого-нибудь, пусть самого маленького, происшествия. Не удивительно, что Йоко без всяких усилий со своей стороны оказалась в центре внимания и разговоры вертелись теперь вокруг нее. Небольшое общество на пароходе, прокладывавшем себе путь сквозь густой, словно примерзающий к нему туман, было постоянно занято Йоко. Все внимательно следили за каждым движением этой молодой женщины, чувственно красивой, которая, по слухам, была не очень счастлива в прошлом. Впрочем, никто не знал ничего определенного.

Уже на следующий день после той памятной ночи она стала прежней Йоко, всегда сохраняющей свое «я», – она как будто готова была подчиниться чужой воле, но тут же поступала по-своему. Очень сдержанная при первом своем появлении в салоне, теперь она, по-девичьи живая, улыбающаяся, нередко весело болтала с пассажирами. Даже платья, в которых Йоко выходила в столовую, действовали на воображение изнывавших от скуки пассажиров, обещая им что-то необычайно интересное. Каждый раз Йоко представала перед своими спутниками в новом свете. То как сдержанная благовоспитанная дама из высшего общества, то как любительница искусства, блистающая утонченной культурой, то как искательница приключений, презревшая светские условности. Однако ни в ком это не возбуждало подозрений. Йоко сумела внушить всем мысль, что это оттого, что она – сложная, разносторонняя натура.

Йоко напоминала сирену, в которую морской воздух вдохнул жизнь, и госпожа Тагава, пользовавшаяся в начале путешествия всеобщим вниманием, теперь уже никого больше не интересовала. Мало того, ее положение, происхождение, образованность, возраст и прочие достоинства, заставлявшие ее держаться в жестких рамках старомодного этикета, делали ее бесцветной и неинтересной, как пустой храм, в который никто не ходит молиться. Госпожа Тагава уловила это сразу острым женским чутьем. У всех на устах было имя Йоко, а ее собственная популярность таяла на глазах. Даже доктор Тагава порой вел себя так, будто жены его не существовало на свете. Йоко замечала, что очень часто они сидят словно чужие, лишь изредка бросая друг на друга взгляды исподтишка. Однако госпоже Тагава, которая сразу отнеслась к Йоко покровительственно, теперь уже трудно было держаться с нею иначе. Но и сторонний наблюдатель мог бы прочесть на ее лице ревнивую досаду. «Гадкая притворщица, как ловко ты носишь маску, как ловко заманила меня в ловушку». Тем не менее ей приходилось делать вид, будто ничего не произошло, и либо снизойти до Йоко, либо возвысить ее до себя. В результате отношение госпожи Тагава к Йоко резко изменилось. Но та словно и не замечала этой перемены и весьма разумно предоставила госпоже Тагава поступать, как ей заблагорассудится. Йоко знала, что такая непоследовательность госпожи Тагава в конце концов обернется против нее самой, зато Йоко от этого только выиграет. И Йоко оказалась права. Отступление соперницы не прибавило ей ни уважения, ни сочувствия – более того, влияние ее резко упало, и наступил наконец момент, когда Йоко стала держаться с госпожой Тагава как равная. Ее незадачливая «подруга» бросалась из одной крайности в другую – то она была на удивление добра и любезна с Йоко, то обдавала ее холодом высокомерия. А Йоко со спокойным любопытством наблюдала разлад в душе госпожи Тагава, как наблюдает заклинатель предсмертную агонию очковой змеи.

Утомленные однообразием путешествия, изголодавшиеся по свежим впечатлениям, пассажиры наслаждались этой борьбой, которая, впрочем, велась скрытно, никак не проявляясь внешне, но, естественно, возбуждала острое любопытство, особенно в мужчинах. Даже небольшое нарушение однообразия, столь же незначительное, как мелкая рябь на поверхности воды, вызванная случайным порывом ветра, было на пароходе целым событием. И от скуки мужчины с напряженным интересом следили за обеими женщинами.

Призвав на помощь всю свою интуицию, госпожа Тагава старалась проникнуть в самые сокровенные уголки души Йоко. В конце концов она, очевидно, решила, что нащупала уязвимое место. До сих пор госпожа Тагава держалась с Курати несколько свысока, хотя и вежливо, а теперь заметно изменила отношение к нему, стала вести с ним интимные беседы, что вряд ли объяснялось только соседством за столом. Доктору Тагава по воле жены пришлось под разными предлогами то и дело заглядывать к ревизору в каюту. Больше того, Тагава чуть ли не каждый вечер приглашали Курати к себе. Доктор Тагава был почетным пассажиром, так что вряд ли ревизор мог отказаться от его общества. Курати с помощью врача Короку всячески старался скрасить супругам Тагава долгое путешествие. В каюте Тагава до поздней ночи горел яркий свет, и оттуда нередко доносился громкий смех его супруги.

К этой затее госпожи Тагава Йоко отнеслась с насмешкой. Она знала собственные преимущества, но старалась быть великодушной и не придавала серьезного значения настойчивому стремлению своей соперницы взять в плен ревизора. «Она бьет мимо цели, приписывая мне несуществующие чувства и намерения. Что собой представляет этот Курати? Кого может заинтересовать общество какого-то неотесанного ревизора, в нем больше животного, нежели человеческого, неизвестно еще, что он творил в прошлом и на что способен в будущем. Да я скорее с радостью приму любовь Кимура, чем позволю себе увлечься таким человеком… Так что пусть госпожа Тагава воображает что хочет». Однако, размышляя так, Йоко готова была скрежетать зубами от злости.

Как-то вечером Йоко, выйдя, по обыкновению, прогуляться перед сном, увидела Ока. Он стоял один в дальнем конце палубы и глядел на море. Йоко тихонько подкралась к нему и стала совсем близко, едва не касаясь его плеча. Ока, крайне смущенный ее неожиданным появлением, хотел уйти, но Йоко удержала его, крепко стиснув ему руку. Она поняла, почему Ока хотел скрыться: на его лице были явные следы слез. Совсем еще юный и застенчивый, Ока на огромном пароходе казался особенно хрупким и несчастным. И Йоко невольно почувствовала к юноше нежность.

– Почему вы плакали? – спросила она, положив ему руку на плечо и осторожно заглядывая в глаза, как это делают девочки, обращаясь друг к другу.

– Я… я не плакал, – смутился Ока. Он старательно избегал ее взгляда. В эту минуту он и в самом деле походил на девочку. Йоко захотелось обнять его. Она прижалась к его плечу.

– Нет, нет, вы плакали.

Еще больше смутившись, Ока потупился и сосредоточенно смотрел на воду. Он понял, что слез все равно не скрыть, вытащил платок и вытер глаза. Потом с легким укором посмотрел на Йоко. Его красные, как земляника, губы оттеняли бледность лица, и Йоко, тонко чувствующая краски, не могла не залюбоваться этим сочетанием. Ока был чем-то очень взволнован. Рука его, вцепившаяся в поручни, слегка вздрагивала.

– Утрите-ка слезы!

Йоко вынула из рукава надушенный платочек и протянула его Ока.

– Спасибо, у меня есть. – Ока сконфуженно взглянул на свой платок.

– Ну так отчего вы плакали? Простите меня за нескромность…

– Нет, что вы, пожалуйста… Просто смотрел на море, и вдруг, сам не знаю почему, полились слезы. Здоровье у меня слабое, поэтому я слишком чувствителен… Впрочем, это пустяки…

Йоко сочувственно кивала головой. Она хорошо понимала, как безмерно счастлив Ока, что может вот так стоять рядом с ней.

– Если хотите, приходите ко мне. Поболтаем… – дружески сказала Йоко и ушла, оставив на поручнях свой платок.

Ока не осмелился прийти к ней, но с этого времени они часто встречались и беседовали как старые знакомые. Ока был очень наивен, совсем не знал жизни, и большое общество его смущало. Но Йоко своей обходительностью быстро расположила юношу к себе. Вскоре она убедилась, что Ока хорошо воспитанный, умный и очень чистый юноша. Застенчивость до сих пор мешала ему общаться с молодыми женщинами, и сейчас он сильно привязался к Йоко. А она нежно опекала его, словно любимого младшего брата.

С некоторых пор Ока сблизился с Курати. И если молодой человек не беседовал с Йоко, то непременно прогуливался с ревизором. Однако с пассажирами, которые, судя по всему, были друзьями Курати, Ока не вступал в разговоры. Иногда он рассказывал Йоко о ревизоре, утверждал, что тот лишь кажется грубым, а на самом деле очень любезный и незаурядный человек, ко всем пассажирам относится одинаково, независимо от возраста и положения. Ока даже советовал ей поближе сойтись с Курати. Но Йоко при этом каждый раз энергично возражала. Что мог найти общего Ока с таким человеком, удивлялась она и тут же подтрунивала: как это ему удалось открыть в Курати такие редкие качества?

К Йоко тянуло не только этого юношу. Переходя после обеда в гостиную, пассажиры разбивались обычно на три группы. Чета Тагава возглавляла самый многочисленный кружок. В него входили некоторые иностранцы и, конечно, японские коммерсанты и политические деятели, наперебой спешившие занять место возле Тагава. Вторая группа состояла не то из студентов, обучавшихся за границей, не то из ученых. Среди них был молодой дипломат, тот самый, что смутился во время достопамятного обеда, он-то раньше всех и стал тяготеть к третьей группе, за ним потянулись остальные. Центром третьей группы была Йоко. С нею сразу сдружились дети. Девочки в белоснежных муслиновых платьях, с алыми бантами в волосах, и мальчики в матросских костюмчиках окружали ее, точно гирлянда цветов. Она сажала их по очереди к себе на колени, обнимала, рассказывала сказки. Собравшиеся в гостиной то и дело прерывали разговор, чтобы полюбоваться прелестной группой. Ока все время находился поодаль от молодой женщины, словно стеснялся обнаружить свою дружбу с ней.

Только три-четыре человека держались особняком от всех. Душой этого кружка был ревизор Курати. Они обычно сидели в углу гостиной за небольшим столом, на котором стояли стаканчики для виски и графины с водой, курили душистый табак и беседовали о чем-то вполголоса, время от времени разражаясь громким смехом, или, прислушавшись к тому, что говорилось в кружке Тагава, вдруг посылали через всю гостиную какое-нибудь насмешливое замечание. Их называли циниками. Никто понятия не имел, что это за люди. Ока они внушали безотчетное отвращение. Йоко тоже инстинктивно чувствовала, что их нужно остерегаться. Она понимала, что они только делают вид, будто не обращают на нее внимания, а на самом деле неотступно следят за нею.

И все же только один человек на судне, Курати, лишал ее покоя. «Этого не может, не должно быть!» – внушала она себе. Напрасно. Она не могла не сознавать, что соблазнительные позы, которые она принимала, даже играя с детьми в гостиной, предназначались именно для него. Если его не было, у нее пропадала всякая охота забавлять детей, они сидели скучные и зевали. В такие минуты Йоко не испытывала к ним никакого интереса. Обычно она вставала и уходила к себе в каюту. Курати, пожалуй, и не собирался уделять ей особого внимания. Еще больше огорчалась Йоко, когда, прогуливаясь вечером по палубе, слышала доносившийся из каюты Тагава раскатистый смех ревизора. В ней закипала ярость, и взгляд, который она бросала в ту сторону, был, казалось, способен проникнуть и через железную стену.

Однажды после обеда подул холодный ветер, по небу поползли тучи. Боясь качки, пассажиры попрятались в каюты. В гостиной не было ни души. Радуясь этому, Йоко привела туда Ока. Они уселись на обитый сафьяном диван, почти касаясь друг друга коленями, и принялись играть в карты. Ока не любил карт, но остаться наедине с Йоко было для него огромным счастьем. Он весело перебирал колоду. Йоко развлекалась, глядя, как неумело он сдает и берет карты тонкими, гибкими пальцами, и без умолку болтала с ним.

– Вы как-то сказали, что тоже едете в Чикаго. Помните, в тот вечер?

– Да, говорил… Эта карта берет?

– Ну, кто же бьет такой большой картой? Разве у вас нет поменьше?.. А в Чикаго вы собираетесь поступить в университет?

– А эта годится? Я еще не знаю.

– Не знаете? Забавно… Вы хотите сказать, что едете в Америку, не зная зачем?

– Я…

– Так я беру… Ну, что же вы хотели сказать?

– Я, видите…

– Что? – Йоко подняла на него глаза. Ока, словно на исповеди, потупился, пунцовый от смущения, и, вертя в руках карты, признался:

– По правде говоря, я собирался в Бостон. Там живет один студент, которому мои родные посылают деньги на обучение. Было решено, что он будет наблюдать за моими занятиями.

Йоко слушала не сводя с него глаз, словно он рассказывал что-то очень любопытное.

– Но после того, как я увидел вас, мне тоже захотелось в Чикаго, – с трудом выдавил из себя Ока.

«Какой милый, бедняжка», – подумала Йоко и подвинулась к нему еще ближе. Ока стал серьезен, даже побледнел.

– Если вам это неприятно, простите меня. Только… я… хочу одного – быть там, где вы. Сам не знаю, что со мной.

На глазах Ока заблестели слезы. Йоко хотела взять его руку, но в этот момент в гостиную ввалился Курати. Не обращая внимания на Йоко, он увел юношу с собой. Ока послушно последовал за Курати.

Йоко вне себя от гнева вскочила с места, чтобы как следует отчитать ревизора за бесцеремонность. Но тут ее осенило: «А ведь Курати, наверно, откуда-нибудь следил за нами!» И на ее губах появилась слабая улыбка, как у ребенка, увидевшего материнскую грудь.

15

Как-то утром Йоко встала необычно рано. Судно постепенно двигалось на юг; по мере приближения к Америке воздух становился теплее, но по утрам было по-осеннему свежо. Йоко поспешила покинуть каюту, чтобы глотнуть чистого воздуха. Она прошлась по палубе, перешла к другому борту и вдруг заметила очертания земли. Она невольно застыла на месте. Узкой, едва заметной полоской над морем поднималась земля, о которой она успела забыть за десять дней.

Глаза Йоко загорелись любопытством, она подошла ближе к борту и стала всматриваться в даль. Там виднелась низкая гряда гор острова Ванкувера, сплошь поросшего соснами до самой кромки берега, которую сердито грызли белые волны. Океан, густо-зеленый, со зловещим отсветом, ближе к побережью, где пенились и разбивались буруны, незаметно принимал пепельно-зеленоватый оттенок, а темнеющий за белой полосой прибоя лес выглядел как-то тоскливо и жалко под затянутым тучами небом.

Пароход все шел и шел вперед, а вдали тянулся однообразный пустынный пейзаж. Только нежные блики света играли на склонах гор и на поверхности моря каждый раз, когда робкие лучи утреннего солнца пробивались сквозь растрепанную вату тонких облаков.

Йоко, свыкшаяся с жизнью на море, с каким-то отвращением смотрела сейчас на землю. «Итак, дня через три пароход подойдет к пристани Сиэтла. Порт в самом дальнем конце берега. Там, где вырубали сосновый лес и образовалась небольшая долина, разбросаны отдельные домишки, но чем дальше на восток, тем их становится больше, и наконец возникает большой массив домов. Это и есть Сиэтл. Когда наш маленький «Эдзима-мару» прильнет своим усталым телом к причалу маленького порта, где гуляет унылый осенний ветер и толпятся здоровенные грузчики со всего мира, Кимура с присущим ему проворством взбежит по трапу и будет вести себя как истинный американец». Вся эта сцена сейчас живо представилась Йоко.

«Нет! нет! Я не хочу быть с Кимура, ни за что! Я вернусь в Токио!» – словно капризный ребенок, твердила себе Йоко.

Мимо, стуча ботинками, проходил боцман, за ним семенил бой, шаркая дзори. Оба вежливо приветствовали Йоко:

– Доброе утро!

Они стояли перед ней, как перед добрым начальником.

– Вам, наверно, надоела дорога. Ну ничего, осталось всего три дня, – сказал боцман и добавил: – Знаете, благодаря вашим заботам старому матросу стало вчера гораздо лучше.

За это короткое время Йоко стала центром внимания и пассажиров, и командного состава парохода, толкам и пересудам не было конца. Она приобрела удивительную популярность и среди матросов. На восьмой день пути у одного пожилого матроса во время работы на лебедке затянуло ногу в якорную цепь. Оказался перелом кости. Йоко, случайно вышедшая на верхнюю палубу, стремглав бросилась к пострадавшему, опередив судового врача. Корчившегося от невыносимой боли старика до самых дверей матросского кубрика провожала толпа любопытных, но войти туда никто не решился. Какие тайны скрыты там, никто не знал, но кубрик считался на судне еще более опасным местом, чем машинное отделение. Однако страдания несчастного заставили Йоко забыть всякие предрассудки. «Еще убьют его, чтобы не был обузой, кто знает. А у этого человека, вынужденного тяжело трудиться до самой старости, быть может, и близких нет, и помочь ему некому!» – решила она и храбро спустилась в кубрик. В нос ей ударил спертый, отдающий гнилью воздух. В полутьме перекликались грубые, хриплые голоса. Свыкшиеся с темнотой глаза матросов мигом разглядели силуэт Йоко. Тотчас каждый уголок кубрика наполнился каким-то странным возбуждением, которое проявилось в едкой брани, посыпавшейся на молодую женщину. Огромного роста мускулистый матрос, с голой волосатой грудью, в широченных штанах, медленно отделился от остальных и прошел мимо Йоко, чуть не задев ее плечом. Поравнявшись с Йоко, он посмотрел на нее сверлящим взглядом и под всеобщий смех разразился бранью. Но Йоко и не поглядела в его сторону. Как ухаживает мать за тяжело больным ребенком, так Йоко стала хлопотать возле старика, перестелила ему постель, взбила подушку. Слезы навернулись у нее на глаза от жалости к матросу, никому не нужному в этой душной, грязной конуре. Йоко вышла из кубрика, но вскоре снова вернулась, уже с врачом. Затем не допускающим возражений тоном отдала боцману четкие распоряжения и только после этого спокойно покинула кубрик. Ее лицо выражало почти детскую радость. Матросы, наверное, заметили это – вслед Йоко уже не раздалось ни одного бранного слова. С тех пор они стали называть Йоко между собой «сестрицей». Этот случай и припомнил сейчас боцман.

Йоко расспросила о состоянии больного, хотя давным-давно успела о нем забыть. Боцман сообщил, что боли прекратились, но старик, как видно, останется калекой. Йоко отпустила боцмана и снова стала смотреть на видневшуюся вдали землю. Шаги боцмана и боя замерли где-то в конце коридора. Только слабый стук машины да удары волн о борт судна доносились до слуха Йоко.

Йоко хотела вернуться к своим мыслям, но уголком глаза заметила подходившего к ней Ока. Поверх великолепного шелкового халата он накинул теплое пальто. Всякий раз, как Йоко оказывалась одна на палубе, будь то вечером или утром, Ока каким-то непонятным образом узнавал об этом и тоже был тут как тут. Поэтому Йоко обернулась, точно ждала его, и улыбнулась ласковой, свежей, как утро, улыбкой.

– Прохладно, – произнес Ока, краснея, как девочка, робеющая перед чужими людьми. Продолжая молча улыбаться, Йоко взяла его за руку и привлекла к себе. Вполголоса они принялись болтать о разных пустяках.

Вдруг Ока отодвинулся от нее с таким видом, будто вспомнил что-то очень важное.

– Да, совсем забыл. Курати-сан собирается о чем-то попросить вас сегодня.

– В самом деле? – хотела спокойно сказать Йоко, но дыхание у нее перехватило и голос дрогнул. – О чем же? Какое у него может быть дело ко мне?

– Понятия не имею. Поговорите с ним. Он только кажется грубым, а на самом деле он очень обходительный человек.

– Вы все еще заблуждаетесь на его счет? Не выношу таких спесивых, бесцеремонных людей… Но если ему угодно со мной увидеться… Что ж, пожалуйста. Пойдите попросите его прийти сюда. Раз он хочет поговорить со мной, – резким тоном продолжала Йоко, – не следует лишать его такой возможности.

– Он еще не вставал, наверно.

– Все равно, разбудите его.

Довольный и гордый тем, что ему представился случай сблизить двух людей, к которым он питает симпатию, Ока быстро ушел. Провожая его взглядом, Йоко чувствовала, как сильно колотится у нее сердце и кровь стучит в висках.

Облака, застилавшие небо, стали редеть, и в разрывах между ними засияло удивительно синее, словно умытое, небо ранней осени. Даже грязно-серые облака стали неузнаваемо белыми и легкими, как тонкие кружева. На море в сложном рисунке переплелись свет и тень, скучные очертания островов и те повеселели. Йоко старалась унять свое сердце, но оно все радостнее плясало в груди. «Решительный бой!» – воскликнула про себя Йоко. Кимура и все, что с ним было связано, ушло далеко-далеко. Одно чувство владело сейчас Йоко: веселая, мальчишеская жажда приключений. Загадочные силы, о существовании которых она до сих пор и не подозревала, властно влекли ее в неизвестность, и Йоко готова была последовать за ними. Ее прежняя осмотрительность, стремление к независимости, ее принцип «в любом случае заставить мужчину подчиниться» – все это блекло перед чувствами, переполнившими ее сейчас. Йоко стряхнула с себя гнетущую тяжесть. Решение довериться таинственным силам принесло ей ощущение легкости и какого-то экстатического спокойствия. Глаза горели детским восторгом, она с нетерпением ждала возвращения Ока.

– Ничего не вышло. Лежит себе в постели, болтает какой-то вздор со сна и даже дверь не открыл, – с растерянным видом сообщил Ока.

– Это у вас ничего не вышло! Ну ладно. Я сама пойду.

Ока для нее больше не существовал. Покинув юношу, с некоторым подозрением поглядывавшего на нее, необычно взволнованную, Йоко сбежала вниз по крутому узкому трапу.

Каюта Курати была отделена от машинного отделения темным узким коридорчиком. Очутившись после яркого дневного света в полумраке, Йоко вынуждена была двигаться ощупью. Стук машин, от которого, словно при землетрясении, сотрясался весь коридор, и запах пара вызывали тошноту. Держась за шершавые, покрытые краской, смешанной с опилками, стены, Йоко добралась наконец до каюты Курати. Она остановилась перед дверью, огляделась вокруг и резко повернула ручку. Впопыхах она даже не постучала. Дверь легко и бесшумно отворилась. Йоко не ожидала, что она не заперта. Ведь Ока сказал: «Даже дверь не открыл». Йоко это не удивило, но в тот же миг она спохватилась, что ее могут заметить, и страх вытеснил все другие мысли: как во сне она вошла в каюту и сразу со стуком захлопнула дверь.

Отступать было поздно. Курати, которого, очевидно, разбудил Ока, лежал в пижаме, развалившись на койке, огромный, как гора, и в упор смотрел припухшими глазами на неожиданную посетительницу. Очутившись перед этим человеком, который, казалось, давно видит ее насквозь и так равнодушен к ней, что даже не удостаивает приветствием, Йоко стояла молча, не зная, что сказать. Она старалась подавить волнение, сохранить присутствие духа, но мысли разбегались, а губы сами собой складывались в глупую улыбку. Курати хладнокровно, словно заранее был уверен, что Йоко придет к нему этим утром, даже не поздоровавшись с нею, сказал:

– Садитесь, пожалуйста. Здесь удобно.

Он отодвинулся, освобождая место на койке, которая днем служила ему диваном. Он говорил, как всегда, чуть снисходительным и добродушным тоном. Но Йоко, продолжая стоять, спросила сурово, дал<е враждебно:

– Мне сказали, что у вас есть какое-то дело ко мне…

И тут же раскаялась: «Сама себя выдала».

– Сейчас я вам все объясню. Присядьте же, – невозмутимо продолжал Курати. И Йоко ничего не оставалось, как подчиниться. «Рано или поздно, но тебе ведь придется сесть сюда», – слышалось ей в словах Курати, и она почувствовала какое-то безразличие ко всему. Она была сломлена.

Йоко подошла и села на диван рядом с Курати.

И оттого, что она вот так просто подошла и села, ей стало удивительно легко. В эту минуту Йоко вновь обрела уверенность в себе, которую уже было начала терять. Она искоса посмотрела на Курати и улыбнулась. В ее улыбке уже не было глупой растерянности – она все знала наверняка.

– Так о чем же вы хотели поговорить со мной? – осведомилась Йоко нарочито спокойным тоном, придав голосу немного теплоты, и на ее полных чувственных губах заиграла чуть ласковая, но в то же время твердая и умная усмешка.

– Вот что. Сегодня мы приходим в карантинный пункт. Сегодня днем. Но тамошний карантинный врач… вот какой… – Курати согнул огромный указательный палец и сделал жест, будто что-то тянет к себе. Он говорил с Йоко так, как говорил бы с кем-нибудь из приятелей. Видя, что она не очень понимает, Курати продолжал: – Поэтому надо его напоить вином, проиграть ему в покер, а если на пароходе есть красивые женщины, непременно показать их.

Курати взял лежавшую рядом с подушкой массивную трубку, примял пальцем остаток табака и закурил.

– На каждом судне он, как морское чудище, вытворяет свои штуки. Может быть, вы думаете, что он похож на бонзу с гладкой и скользкой, как медуза, головой? Вовсе нет, это очень живой, щеголеватый молодой врач. Интересный тип, вот увидите. Впрочем, и я, если бы меня упрятали в эту дыру, стал бы таким же.

Курати положил руку, в которой держал трубку, на колени, обернулся к Йоко и посмотрел ей прямо в глаза. Притворившись, будто слушает его рассеянно, она с любопытством разглядывала фотографии, стоявшие на столе, легкими движениями руки отмахиваясь от табачного дыма. «Ты хочешь использовать меня как приманку, что ж, хоть это и бесцеремонно, я не стану возражать».

Курати, наверно, угадал ее мысли, но виду не подал и не пускался в дальнейшие разъяснения. Все с тем же невозмутимым спокойствием он протянул руку к полке, достал красивую коробку с папиросами и поставил ее перед Йоко.

– Не угодно ли папироску?

Он и не подумал спросить, курит ли Йоко, и она притворилась, будто не слышит вопроса.

– Кто это? – Йоко показала глазами на одну из фотографий.

– Где?

– Там! – сказала Йоко.

– Да где же? – переспросил Курати и, проследив за ее взглядом, сказал наконец:

– Ах, это? Это моя семья – жена и дети.

Он громко рассмеялся, но вдруг умолк и бросил на Йоко острый взгляд.

– Так, так… Очень мило, что вы держите у себя на столе фотографию семьи.

Она поднялась и подошла к столу. Ее разбирало любопытство, но одновременно в душе вспыхнуло враждебное чувство: «Ну-ка, я посмотрю, что за зверь моя соперница!» Неизвестно, была ли эта красивая женщина когда-нибудь гейшей, или она только приоделась так, чтобы понравиться мужу, но что-то в ее прическе «марумагэ» и нарядной одежде напоминало профессиональную гейшу. Возле госпожи Курати стояли две девочки, третью она держала на коленях. Йоко взяла фотографию и впилась в нее глазами. В каюте повисло неловкое молчание.

– О Йо-сан!

Курати впервые назвал Йоко по имени. Его низкий, густой, дрожащий голос прозвучал у самого ее уха, и вдруг сильные мускулистые руки обхватили ее так цепко, что она не могла шевельнуться. Йоко, конечно, предчувствовала, что подвергнется нападению этого дикого зверя, она даже ждала его не только с душевным, но и физическим любопытством. Однако она не думала, что это произойдет так сразу. Ее обдало каким-то жгучим холодом, она стала инстинктивно защищаться. Слегка подавшись назад, Йоко посмотрела на него со всем презрением, на какое только была способна. Ледяной блеск в ее глазах заставил бы отступить кого угодно, но не самоуверенного Курати. Их лица почти соприкасались, Йоко чувствовала его горячее дыхание, исступленный взгляд. Его возбуждение передалось Йоко. В нем, здоровом, хорошо выспавшемся, ощущалась сила, способная заставить женщину пожертвовать всем без сожаления. Глаза Йоко все еще выражали презрение, но она не могла не поддаться буйному влиянию этой силы. Его частое дыхание хлестало по лицу, словно горячий град. Его огонь уже бежал по ее жилам, она задрожала – вся во власти всесокрушающего желания.

* * *

Вдруг объятия Курати разомкнулись, Йоко пошатнулась и открыла глаза. Курати, стоя к ней спиной, пытался запереть дверь на ключ, но это ему не удавалось, и он грубо выругался. Это прозвучало как последнее предупреждение.

Когда Курати выпустил Йоко из объятий, она почувствовала себя как брошенный матерью ребенок. Силы покинули ее. Осталась лишь бездонная печаль – какой Йоко никогда еще не испытывала – и беспомощность. На мгновение она забыла обо всем, даже о Курати.

Потом бросилась на койку, уткнулась лицом в подушку и судорожно зарыдала. Курати стоял над ней, слегка смущенный. Сердце ее кричало: «Лучше бы он убил меня. Пусть убьет. Но если и убьет, я не перестану его ненавидеть. Я победила. По-настоящему победила. Почему он не убьет, не уничтожит эту печаль? Нет, нет. Я хочу вечно упиваться ею. Я хочу умереть…»

16

Хмельная от странного сумбура чувств, как будто она и в самом деле брела на границе между жизнью и смертью, Йоко неверными шагами направилась к себе в каюту и там в полном изнеможении упала на диван. Лицо ее с темными кругами под глазами приняло тусклый свинцовый оттенок, немигающие глаза были устремлены в одну точку, сквозь приоткрытые губы мертвенно белела полоска зубов. Йоко и сейчас была хороша – но от ее красоты веяло смертью.

Она то вяло открывала глаза, то снова погружалась в дремоту. Она впала в транс, хотя временами сердце ее вздрагивало, словно в испуге, от чрезмерных усилий стряхнуть с себя оцепенение. Так больной, мучимый спазмами в желудке, делает себе укол морфия и, вздрагивая от перемежающихся болей, постепенно впадает в полузабытье. Йоко уже не в силах была удержать свою душу, стремительно летящую в омут. Голова горела как в лихорадке, словно наполненная желтым дымом, в котором вспыхивали то красные, то синие искры. При воспоминании об утренних событиях у Йоко до сих пор перехватывало дыхание, а они снова и снова возникали в памяти, чередуясь с видениями далекого прошлого, и, прозвучав далеким эхом в пустоте, бесследно исчезали. Йоко быстро примирилась с происшедшим, только было почему-то очень грустно. Впереди ее ждало забвение. Отяжелевшие от слез веки постепенно смежались. Тяжелое дыхание, вылетавшее из приоткрытого рта, походило на стоны. Так, лежа ничком на диване, Йоко незаметно погрузилась в глубокий сон. Проснулась она в каком-то безотчетном страхе, от которого, казалось, разорвется сердце. Болела голова. Йоко не знала, сколько она спала. Каюта была залита ослепительным светом. «Должно быть, уже полдень», – решила Йоко. В это время, сотрясая судно, раздался громовой вопль. С замиранием сердца Йоко прислушалась, недоумевая. Ее швыряло из стороны в сторону, и она не могла понять, то ли это подбрасывает судно, то ли ее саму бьет лихорадка. Немного спустя вопль стих, и Йоко наконец поняла, что это был пароходный гудок, которого она не слышала с самой Йокогамы. «Подходим к карантинному пункту», – догадалась Йоко. Она оправила кимоно и, встав на колени, прильнула к иллюминатору.

Затянутое тяжелыми тучами небо наконец прояснилось, яркий солнечный свет оттенял его глубокую синеву. Совсем рядом высился скалистый живописный берег, поросший соснами. «Эдзима-мару», видимо, вошел уже в бухту и, размеренно стуча машинами, медленно двигался по воде, испещренной морщинами ряби. Этот уголок казался нарочно созданным для покоя и отдыха после долгого пути по бурному океану.

В глубине маленькой бухты виднелся небольшой белый домик. Легкий ветер развевал английский флаг. «Там, наверно, живет карантинный инспектор», – подумала Йоко. Мысли ее прояснились. Но в ту же минуту на нее снова грозно надвинулось прошлое, и она испуганно отпрянула от иллюминатора. Прошлое, взбудораженное только что увиденной картиной, снова переплелось с настоящим. Йоко силилась привести в порядок теснившиеся в голове мысли. Она с силой сжала виски и, подняв глаза к зеркалу, приготовилась стойко встретить вырвавшуюся на волю и нахлынувшую на нее толпу воспоминаний.

Йоко не покидала мысль о том, что она не удержалась на краю страшной пропасти и летит в нее, увлекаемая какой-то неведомой силой. Когда родственники заставили ее поехать в Америку, она наметила пути своей дальнейшей жизни: «Хорошо, я выйду за Кимура. Начну новую жизнь, попытаюсь наконец, после долгих поисков, найти себя в американском обществе. Посмотрим, что я смогу сделать там, в Америке, где на женщину смотрят, очевидно, иначе, чем в Японии. Я родилась не в той стране и не в то время, когда следовало родиться. Но в Америке я получу возможность проявить сбои способности, так что смогла бы стать там даже королевой. Надо найти себя, пока не поздно. Я утру нос тем женщинам, которые увивались вокруг меня, а потом изменили мне и смирились со своей судьбой. Да, пока я не состарилась, я докажу, на что способна. На помощь Кимура тут рассчитывать нечего, – думала Йоко, – но и мешать он не станет».

С началом японо-китайской войны у ровесниц Йоко на смену иллюзиям пришло какое-то смутное беспокойство. Йоко, которая переживала все особенно остро, постоянно подстрекала подруг на самые невероятные выходки и в то же время понятия не имела о том, как преодолеть это беспокойство в самой себе, как пережить трудное время. Неудовлетворенность окружающим вызывала в Йоко раздражение. Постепенно она привыкла поступать, как ей заблагорассудится. «Пусть я не знаю жизни, – раздумывала Йоко. – Зато у меня острый ум, прекрасное тело (сила женщины именно в этом, хотя некоторые совсем иного мнения) и способность сильно чувствовать». И Йоко бросилась в пучину жизни. Она часто оступалась, никто не помог ей подняться. Не раз хотелось Йоко бросить вызов обществу: «Если я поступаю плохо, заблуждаюсь, помогите мне исправиться! У мужчин, обративших женщину в рабство, нет и доли той честности, что была у древнего Адама. Пока женщина покорна, они учтивы с нею, но стоит ей проявить малейшую самостоятельность, как они превращаются в деспотов. И находятся малодушные женщины, которые поощряют это». Йоко достаточно натерпелась в гимназии. И к восемнадцати годам, когда к ней пришла первая любовь – любовь к Кибэ, – она уже не была девочкой. Мимолетная страсть, разжигаемая препятствиями, подобно огню, испепелила все дотла и угасла, как только эти препятствия исчезли, и Йоко взглянула на свою любовь и на партнера по любви холодными глазами критика. Неужели ей суждено всю жизнь прожить с этим человеком? Мужчины пытались превратить ее сердце в игрушку, она успела разглядеть изнанку мужской души, так неужели она должна быть насильно связана с этим Кибэ, заурядным студентом, мужественным и энергичным лишь в ее воображении?! Йоко задрожала от отчаяния. И она рассталась с Кибэ.

Жизнь предостерегала Йоко от опасности попасть в зависимость к мужчине. Но что за шутка природы! Несмотря на все, что ей довелось пережить, Йоко уже не могла оставаться одинокой. Вступив однажды на ложный путь, она не переставала искать источник радости в мужчинах, а те, в свою очередь, пагубно влияли на Йоко. Так, привыкнув к мышьяку, больной уже не может обходиться без него, сознавая в то же время, какой это сильный яд. В таком же положении оказалась сейчас и Йоко. Для мужчин, которые с вожделением увивались вокруг Йоко, она хладнокровно, как паук, плела свою паутину. И они все без исключения попадались. Незаметно для себя самой она стала жестока. Жажда жизни заставляла Йоко изо дня в день плести коварную паутину, как плетет ее паук-вампир, обладающий странной притягательной силой. К тому, кто не решался приблизиться к сетям и лишь поносил ее, она относилась с холодным безразличием, как к камню или дереву на дороге.

По правде говоря, Йоко могла жить только так, как ей повелевало сердце. До чего же тупы и отвратительны люди, которым нет никакого дела до ее чувств!

Родственники в глазах Йоко были алчущей, жадной толпой. Отца она считала слабым, жалким человеком. Ближе всех ей, пожалуй, была мать. Но и к ней Йоко относилась враждебно, они с трудом уживались. Мать понимала, что к дочери нужно подходить по-особому, а как это сделать, не знала. Характер Йоко удивительно быстро сформировался в рамках, установленных матерью, и вдруг оказалось, что мать, как колдунья, стоит на пути Йоко, ревниво следя за тем, чтобы никто не превзошел ее саму в чарах. Это и было главной причиной их вражды, такой сильной, что никто и представить себе не мог. Эта тайная борьба повлияла на сложный характер Йоко, придала ему черты, которые одновременно и привлекали и отталкивали. Но мать есть мать. Порицая Йоко, она все же понимала ее лучше, чем остальные. И при мысли об этом у Йоко появлялось ей самой непонятное теплое чувство к матери.

После ее смерти Йоко остро почувствовала свое одиночество. В состоянии нервного возбуждения она, как птичка, в поисках пищи перелетающая с дерева на дерево, переходила от одного мужчины к другому в поисках наслаждений. Временами к ней воровски подползала тревога, бросавшая ее в бездонную трясину меланхолии. «Я не дерево, прибитое бурными волнами к скалистому берегу. Но я еще более одинока, чем это дерево. Я не увядший лист, который падает с дерева, кружась на ветру. Но я еще более беспомощна, чем этот лист.

Неужели нет жизни иной, чем эта? Где же тот человек, который направлял бы мою жизнь?» Такие мысли изредка приходили в голову Йоко, когда она серьезно задумывалась над своей жизнью. Но мысли оставались мыслями. А тоска гнала ее то к кормилице, то к Утида, откуда она возвращалась с еще большей пустотой в сердце. Одиночество толкало ее к разврату. Но стоило мужчине обнаружить перед Йоко свои слабости, как она, точно королева, надменно отворачивалась от своего пленника и потом вспоминала случившееся с отвращением, как дурной сон. Она отчетливо сознавала, что все эти приключения приносят ей в качестве трофеев нечто совершенно отвратительное.

Именно тревога и безнадежность побудила Йоко выбрать себе в мужья попавшего к ней в сети Кимура. Одно время ей даже казалось, что если она уживется с ним, то, быть может, со временем у них сложится обыкновенная семья, каких много на свете. Но мысли эти были словно заплаты на покрывале тревоги, окутавшем ее сердце. Йоко пробовала взять себя в руки, и спокойно обдумать, как она будет жить в Америке, но в ее будущей жизни Кимура отводилась незавидная роль человека, ставшего помехой на пути, человека, с которым никто не станет считаться. «Буду жить с Кимура», – решила она, садясь на пароход. Но это было несерьезно. Йоко растерялась, словно девочка, которая не знает, куда девать куклу с оторванными руками и ногами – то ли спрятать в ящик с игрушками, то ли выбросить.

И вот неожиданная встреча с Курати. С того дня, как на палубе «Эдзима-мару», у причала Йокогамы, Йоко впервые увидела этого похожего на исполинского зверя человека, она остро ощутила его превосходство над собой. В другую эпоху Курати не служил бы ревизором небольшого парохода. Он, как и Йоко, родился не вовремя. Йоко всем сердцем сочувствовала Курати и в то же время боялась его. Всегда спокойная и непринужденная, она в присутствии Курати всячески старалась показать себя с наилучшей стороны и, к своему удивлению, обычно поступала вопреки собственной воле. Она готова была покориться ему, это даже казалось ей заманчивым. Жизнь ее станет яркой лишь тогда, когда она полностью растворится в этом человеке. Столь необычное для нее, неодолимое желание не казалось Йоко странным. Тем не менее она делала вид, что не замечает Курати, будто он не был здесь, рядом. Его равнодушие глубоко ранило Йоко. Что бы она ни говорила, что бы ни делала, он оставался безразличным. И, забыв о собственных грехах, Йоко страстно ненавидела Курати. Эта ненависть становилась все сильнее и пугала Йоко, но она была не в состоянии справиться с ней.

И вот это утреннее происшествие! Очертя голову Йоко бросилась в пропасть. Мир, в котором она жила до сих пор, вдруг перевернулся. Кимура… Америка… сестры и Сада ко… чувство собственного достоинства, которое заставляло ее держаться настороже и быть готовой дать отпор насилию, – все разлетелось в прах. «Только бы завоевать Курати, я согласна на все. Любое унижение покажется мне сладким. Лишь бы он стал моим, только моим… Рабство, которого я до сих пор не знала, будет мне слаще меда!» – размышляла Йоко, сжимая руками голову и вглядываясь в зеркало. И эта, одна-единственная, мысль взяла верх над остальными, беспорядочно проносившимися в голове Йоко. Пройдя множество лабиринтов, воспоминания остановились на событии, которое предшествовало охватившему ее странному дремотному состоянию. Легко, как лань, она поднялась с дивана и улыбнулась. То, что произошло утром, глубокой бороздой легло между ее прошлым и будущим, и от этой перемены чуть кружилась голова.

Пока Йоко размышляла, дверь отворилась и вошел Курати.

– Скоро явится карантинный инспектор, – шутливо проговорил он, не обращая внимания на несколько необычный вид Йоко. – Прошу вас сделать так, как мы условились. Вы можете сослужить нам великую службу, и притом без вложения капиталов. Да, в руках женщин великая власть. Впрочем, на вас, видно, немалые капиталы затрачены… Так я прошу вас…

– Конечно, – ответила Йоко. Она сказала это так непринужденно и ласково, что сама удивилась.

Курати ушел, а Йоко, как ребенок, принялась в сладостном упоении кружиться по тесной каюте. Она смотрела на свое отражение в зеркале, видела, как развеваются ее волосы, и не могла сдержать лукавой улыбки.

17

Замысел Курати удался. Карантинный инспектор поручил осмотр парохода своему помощнику, старому врачу, а сам коротал время в капитанской рубке, играя в карты и болтая с капитаном, Курати и Йоко. Осмотр, который всегда производился с английской строгостью и придирчивостью и доставлял обычно немало неприятностей, на этот раз прошел легко и быстро. Веселый и живой, державшийся как завзятый повеса, карантинный инспектор пробыл на пароходе два часа и покинул его в наилучшем расположении духа.

«Эдзима-мару», как-то незаметно остановившись, медленно поворачивался по ветру, ожидая, пока от борта отвалит инспекторский катер. Инспектор, в щегольском темно-синем сюртуке, стоял на корме катера и продолжал перекидываться шутками с капитаном, который вместе с Йоко провожал его взглядом, перегнувшись через борт. Курати, сопровождавший инспектора до самого катера, небрежно сунул какую-то мелочь матросам, затем взглянул вверх и подал знак. Заскрипела лебедка, трап стал быстро подниматься, но Курати как ни в чем не бывало легко взбежал по нему на палубу. Инспектор, послав Курати торопливый прощальный взгляд, не отрывал глаз от Йоко, умышленно надевшей яркое кимоно. Она отвечала ему кокетливой улыбкой. Он все порывался что-то сказать, но в это время, выпуская кольца белого пара, оглушительно заревел гудок, под винтом заклокотала вода. Видно, жалея о том, что настала пора расставаться, инспектор махал шляпой и что-то кричал. Его слова тонули в шуме. Йоко молча улыбалась и кивала головой. Потом она бросила ему маленький искусственный цветок, которым украсила волосы. Он попал инспектору в плечо и соскользнул к ногам. Держа одной рукой руль, другой инспектор ловко поднял цветок. Он был восхищен. Столпившиеся у борта и с любопытством наблюдавшие эту сцену пассажиры третьего класса захлопали в ладоши. Йоко посмотрела по сторонам. Европейские дамы (среди них была и госпожа Тагава) все, как одна, уставились на Йоко, шокированные ее ярким платьем и легкомысленным поведением.

Пенистые волны, поднятые «Эдзима-мару», раскачивали катер, и инспектор, стараясь сохранить равновесие, посылал поклоны пассажирам. Толпа провожала его хохотом, прерываемым крепкими словечками. При этом седовласый капитан, понимавший по-японски, по обыкновению, краснел и виновато смотрел на Йоко. Однако, видя, что Йоко ничуть не задевают ни крепкие словечки, ни негодующие взгляды женщин и она продолжает посылать улыбки в сторону катера, капитан, багровый от смущения, удалился.

А Йоко забавляло происходившее. Радость жизни мурашками пробегала по всему ее телу, губы сами собой складывались в улыбку. «Смотрите, сегодня я вновь родилась», – хотелось ей крикнуть. Катер, уносивший инспектора, и белый домик на берегу были уже далеко и казались игрушечными. Йоко отошла от поручней, с улыбкой вспоминая беседу в капитанской каюте, и стала искать глазами Курати. Он стоял у входа в трюм и с серьезным видом беседовал с супругами Тагава. Будь Йоко в обычном состоянии, она сразу же догадалась бы, о чем они говорят, но сегодня душа ее ликовала, ей хотелось каждому сказать что-нибудь ласковое и в ответ услышать такие же добрые слова. Она направилась было к Курати, но вдруг заметила его строгий взгляд и поняла, что подходить ей не следует, – госпожа Тагава смотрела на нее с явным недружелюбием.

«Опять суешься!» – проворчала про себя Йоко и тут же решила: наплевать! Ни секунды не колеблясь и не обращая внимания на знаки, которые ей делал Курати, она бодрой походкой подошла к ним, непринужденно поклонилась и с милой улыбкой поправила выбившуюся прядь волос. Лицо профессора Тагава уже готово было расплыться в улыбке, но тут госпожа Тагава дрожащим от злобы голосом бросила:

– А вы позволяете себе излишние вольности.

Доктор Тагава попытался что-то сказать, чтобы сгладить неловкость. Это привело госпожу Тагава в бешенство, однако она не проронила больше ни слова.

Женское чутье подсказало Йоко, что госпожа Тагава знает про нее и Курати, ей только неизвестно, что между ними произошло. Ну конечно, она не стала бы говорить с Йоко таким резким, враждебным тоном только за то, что она играла в карты с карантинным инспектором. Госпожа Тагава имела в виду именно то, другое. Глубокая радость захлестнула сердце Йоко, затопив в нем каждый уголок. Чуть склонив голову набок, она пристально смотрела на госпожу Тагава с самым невинным видом.

– Меня просили взять на свое попечение госпожу Йоко… по крайней мере на время путешествия… – Госпожа Тагава начала спокойно и любезно, но не выдержала, сорвалась и конец фразы произнесла, уже задыхаясь от злости. Глаза госпожи Тагава, метавшие гневные искры, и спокойно-насмешливые глаза Йоко встретились, но тут же, оттолкнувшись друг от друга, устремились на Курати.

– Вы совершенно правы, – заметил Курати, пытаясь проявить несвойственную ему учтивость. Он напоминал сейчас медведя, которому досаждают слепни. Затем вдруг очень серьезно: – Как ревизор, я несу ответственность за благополучие пассажиров и всячески стараюсь избегать всего, что могло бы причинить им беспокойство.

Он улыбнулся, точно снял маску с лица:

– Все это пустяки, не заслуживающие внимания. Просто я попросил госпожу Сацуки сказать несколько любезных слов карантинному инспектору. Благодаря ей мы стояли в карантине по крайней мере часа на два меньше. Обычно здесь приходится торчать попусту больше четырех часов.

Госполо Тагава, все более разъяряясь, приготовилась обрушить на него поток возражений, но Курати уже менее вежливым тоном опередил ее:

– Вот что, не лучше ли продолжить наш разговор в каюте? Как вы думаете, профессор? У меня, правда, тесновато, но там будет спокойнее, чем на палубе. И чаю выпьем. Сацуки-сан, может быть, и вы составите нам компанию?

Он повернулся к Йоко и, незаметно для Тагава, скорчил веселую мину.

Едва уловимый сладковатый запах виски и сигар, который она впервые ощутила еще в Йокогаме, когда шла вслед за Курати в каюту, зажег в ней чувственный огонек.

Не обращая внимания на чету Тагава и не успев подумать, какое впечатление это произведет на Курати, она невольно улыбнулась улыбкой, которая ей самой показалась бы отвратительной. Курати снова стал серьезным.

– Так пойдемте? – еще раз обратился он к супругам Тагава.

Но доктор Тагава с видом благовоспитанного джентльмена, сожалеющего о выходке своей жены, вежливо извинился, и чета удалилась.

– Зайдите на минутку! – сказал Курати Йоко, не глядя на нее, когда Тагава скрылись из виду. Йоко с радостью последовала за ним. Спускаясь по темному трапу, она шла за ним по пятам, почти касаясь грудью его спины. Они прошли темный коридор между машинным отделением и кубриком, и Курати открыл дверь своей каюты. Сразу стало светло, и теперь Йоко смотрела на этого бесстрастного, наделенного сатанинской душой человека со смешанным чувством страха и нежности, словно видела его впервые.

Войдя в каюту, Курати с досадой вздохнул, видимо вспомнив госпожу Тагава, швырнул на стол журнал, затем высунул голову за дверь и громко позвал:

– Бой!

Он плотно прикрыл дверь и только сейчас прямо взглянул на Йоко.

– Ну?! – трясясь от смеха, проговорил он, не то спрашивая, не то утверждая, видимо хотел сказать: «Ну что, здорово?» Он стоял подбоченясь, широко расставив ноги и по-детски исподлобья смотрел на Йоко. В каюту заглянул бой.

– Принеси шампанского! У капитана в каюте осталось еще несколько бутылок из тех, что я взял сегодня в буфете. Ну, живо, в два счета… Тебе что, смешно?

Бой и в самом деле недвусмысленно ухмылялся, пока Курати говорил с Йоко.

Невозмутимый вид Курати раздосадовал Йоко. Еще свежо было воспоминание о сегодняшнем утре. И Йоко, взволнованно оглядывая каюту, ощущала, как захлестывает ее страсть. Это было тягостно, грудь теснило нетерпеливое беспокойство, не позволявшее ей ни остаться здесь, ни уйти. Все вызывало в ней сейчас враждебность: и госпожа Тагава, и две девушки лет двадцати из третьего класса, и этот похожий на девочку Ока, льнущий к Курати, и, наконец, жена Курати, которая смотрела на нее с фотографии. Даже бой над ней смеется, а это чувственное животное в обличье мужчины играет ею. Разве не так? Быть может, его страшная сила, которая в один миг способна подчинить ее, раздавить тело и душу, действует точно так же и на других женщин? Быть может, он и ее считает ничтожеством? Откуда такое спокойствие, почему он невозмутим даже после сегодняшнего утра, которое она не променяла бы, кажется, ни на какие блага в мире?

С тех пор как Йоко стала взрослой, она постоянно искала чего-то, чего – сама не знала. Даже когда это «что-то» оказывалось совсем рядом, ей не удавалось подчинить его себе, наоборот, она, как марионетка, послушно подчинялась его воле. Сегодня утром все было по-другому, ей показалось, будто она обрела наконец то, что искала.

Однако сейчас все это снова представилось ей иллюзией. «Я сама пробудила страсть в человеке, который почти не замечал меня. Что же я наделала? Я совершила непоправимую ошибку. Как спастись от гибели?» Она не может ни секунды оставаться в каюте, полной тягостных воспоминаний об утреннем событии. Но легче умереть, чем просто так уйти. Надо во что бы то ни стало завоевать его сердце… Самые противоречивые чувства терзали Йоко, лицо выражало презрение к самой себе, она стояла молчаливая и мрачная. Где светлая радость, от которой ее сердце прыгало, подобно чертенку? Догадывается ли Курати о ее переживаниях? Он уселся на круглый канцелярский стул без спинки и, усмехаясь, по-детски простодушно глядел на Йоко. «Этот человек способен совершить злодеяние с безмятежным видом младенца», – подумала Йоко. Ей никак не удавалось обрести такое же спокойствие. В чем еще он проявит свое превосходство над нею? Эта тревожная мысль все больше выводила ее из равновесия.

– Профессор Тагава, можно сказать, дурак дураком, а жена его тоже дура, но умничает! Ха-ха-ха!

Курати расхохотался, хлопнув себя по колену, и взял со стола сигару. Но Йоко было не до смеха, она злилась, ей даже хотелось плакать. Губы у нее дрожали, глаза блестели, будто от слез. Она впилась в Курати ненавидящим взглядом, но он сосредоточенно курил, равнодушно глядя в пол. Йоко готова была выплеснуть на Курати всю досаду и злобу, распиравшие ей грудь, но слишком сильно колотилось сердце, а горло сжимали спазмы. И она молчала, кусая губы.

«Ведь он догадывается о моем настроении, но слова не скажет». Йоко чувствовала себя покинутой и одинокой.

Появился бой с шампанским и бокалами. Он с преувеличенной учтивостью поставил все на стол и, противно ухмыляясь, исподтишка взглянул на Йоко. Но она так строго на него посмотрела, что улыбка слетела с его лица, он съежился и с виноватым видом поспешно вышел, как и подобало почтительному слуге.

Курати, морщась от сигарного дыма, налил шампанского и придвинул поднос к Йоко. Продолжая стоять, Йоко молча потянулась к бокалу. Да, сегодня она, кажется, делает все не так, сердце сжало предчувствие близкой гибели, голова стала холодной, словно ее обложили льдом. Йоко мужественно глотала подступавшие к горлу комки, но кипящие слезы уже навертывались на глаза. Тонкий бокал, полный золотистого вина, дрожал в руке Йоко так, что вино покрылось сверху мелкой рябью. Чтобы не выдать волнения, Йоко свободной рукой поправила волосы, затем легонько чокнулась с Курати. И сразу, словно освобожденная от обета, она утратила власть над собой.

Курати привычным жестом поднес бокал ко рту и, запрокинув голову, осушил его. Йоко смотрела, как двигается у Курати кадык при каждом глотке. Так и не выпив ни капли, Йоко поставила бокал на поднос.

– Послушайте, – воскликнула она, – ну и завидное у вас хладнокровие!

Она надеялась, что это прозвучит с достаточной убедительностью, но голос ее предательски дрогнул, и, стиснув зубы, она усилием воли сдержала готовые хлынуть слезы.

Курати казался изумленным. Широко раскрыв глаза, он посмотрел на Йоко, хотел что-то сказать, но Йоко дрожащим голосом, с горячностью продолжала:

– Ах, я знаю, я знаю. Вы в самом деле ужасный человек! Вы думаете, я ничего не знаю? Да, я не знаю, я ничего не знаю, в самом деле…

Она не понимала, что говорит, чувствовала лишь, что в ней растет неистовая ревность. А вдруг Курати бросит ее – это страшное предположение терзало Йоко. Никогда еще не испытывала она ничего подобного. Ей казалось, что она расстается с жизнью. И она подумала, что скорее убьет этого человека, чем позволит ему уйти.

Ощущая слабость во всем теле и с трудом сдерживаясь, чтобы не упасть в объятия Курати, Йоко опустилась на аккуратно прибранную койку, длинные брови сошлись на переносице, нос будто заострился, и от этого лицо приняло страдальческое выражение. Изо всех сил подавляя в себе желание изорвать что-нибудь или разбить, Йоко хрустнула пальцами и судорожно глотнула слюну.

Курати разглядывал ее с удивлением и любопытством ребенка, нашедшего диковинную вещь. Оглядев ее всю, от белых таби[27] – с одной ноги Йоко сбросила туфлю – до растрепавшейся прически, он спросил:

– Что это с вами?

Йоко хотела резко ответить, но не смогла. Курати посерьезнел. Он положил сигару, которую небрежно держал в уголке рта, на поднос, встал и снова спросил:

– Что же с вами?

– Ровным счетом ничего, – собравшись с силами, ледяным тоном ответила Йоко.

Он не понимал, что с нею происходит, а Йоко не хотела признаваться в своей слабости.

«Надо сейчас же уйти». Йоко кинулась к двери, путаясь в полах нарядного кимоно. Но Курати удержал ее за плечи. И она осталась. В душе ее не было уже ни гордости, ни стыда, ни даже слабости. Будь что будет! Йоко думала лишь об одном: она убьет его или умрет сама. Она дала волю долго сдерживаемым слезам и, чувствуя на плече огромную руку Курати, судорожно вздрагивала от злости и горечи. Тут ей снова попалась на глаза фотография его семьи. Кровь хлынула Йоко в голову, не помня себя, она схватила карточку обеими руками и принялась рвать с таким исступлением, словно это была не фотография, а сам Курати. Смятые клочки она с силой швырнула ему в грудь и, совершенно обезумевшая, бросилась на него. Курати невольно отстранился, вытянув руки, но Йоко в слепой ярости, скрежеща зубами, уткнулась лицом ему в грудь, вцепилась в плечи, потом начала всхлипывать и в конце концов разрыдалась. Некоторое время тишину каюты нарушал только ее отчаянный плач.

Вдруг Йоко почувствовала на своей спине руку Курати и вздрогнула, словно ее ударило током. Рыдая на груди Курати, она понимала, что вымаливает у него ласку, и испытывала стыд. Вдруг ей стало страшно, и она отскочила в угол. Курати шагнул к ней. Йоко заметалась по каюте, словно канарейка под немигающим взглядом кошки. Но Курати настиг ее, схватил за руки и грубо привлек к себе. Йоко сопротивлялась изо всех сил, но в Курати снова проснулся зверь, как и нынешним утром, когда Йоко разглядывала фотографии, и, весь содрогаясь от неукротимого вожделения, он стиснул Йоко в крепких объятьях.

– Ты что, опять меня дурачишь?! – процедил Курати сквозь зубы, но для Йоко голос его прозвучал как гром.

Вот они – долгожданные слова, искренние, полные страсти. Продолжая вырываться, Йоко чувствовала, как спадает тяжесть с сердца, как воскресает ее «я». Теперь можно было пустить в ход притворство. Она все еще всхлипывала, но прежней искренности в слезах уже не было.

– Не хочу! Пустите!

Это прозвучало театрально, наигранно. Однако каждое ее слово все больше опьяняло Курати.

– Так я тебя и отпущу!

Хриплый голос Курати дрожал. Йоко поняла, что ей удается вернуть потерянное «я», и все же старалась казаться еще более беспомощной и удрученной. Она, как птичка, трепетала в сильных объятиях Курати.

– Нет, правда, пустите же! Пожалуйста!

– Ну уж нет!

Уклоняясь от его поцелуев, Йоко плакала все сильнее. Курати рычал, как смертельно раненный зверь. Йоко чудилось, будто она слышит, как зловеще бурлит в его жилах кровь. Она зорко следила за ним, выбирая удобный момент. И когда нить страсти Курати натянулась до предела и, казалось, вот-вот лопнет, Йоко вдруг перестала плакать и подняла на него глаза. В них были неожиданные для него твердость и сила.

– Прошу вас, отпустите меня, – решительно потребовала Йоко и, ловко выскользнув из ослабевших объятий Курати, быстро подбежала к двери. Взявшись за ручку, она обернулась и, опустив глаза, воскликнула:

– Утром вы заперли дверь на ключ… Это насилие… Я…

В запальчивости она хотела еще что-то добавить, но передумала и быстро захлопнула за собой дверь.

Курати, опешив, постоял некоторое время, процедил сквозь зубы какое-то английское проклятие и кинулся за ней вдогонку. Вмиг он очутился у каюты Йоко. Постучал. Она не отвечала. Дверь была заперта. Он постучал еще несколько раз. Потом она услышала, как он, что-то громко говоря, прошел к врачу.

Йоко ждала, что сейчас он подошлет к ней Короку, но этого не случилось, более того, из каюты Короку время от времени доносился громкий смех, а Курати, как видно, и не собирался выходить. Возбужденное воображение рисовало ей Курати, который сидел в каюте врача. Никаких других мыслей не было. Она сама поразилась тому, как резко меняется ее настроение. «Сада-ко! Садако!» – шепотом позвала Йоко, будто дочь была здесь, рядом. Но даже произнесенное вслух самое дорогое имя не находило отклика в сознании, не будило забытых мечтаний. Что заставляет человека так резко меняться? Не столько из сострадания к дочери, сколько к самой себе, Йоко заплакала. Потом вдруг решительно уселась за столик, достала лежавшее среди других вещей, которыми она особенно дорожила, вечное перо, бывшее в то время диковинкой в Японии, и принялась глядеть, как из-под его тонкого кончика стали выходить слова:

«Вы жестоко воспользовались слабостью женщины. Я негодую. Быть может, сама судьба странным образом связала меня с этим пароходом… Как бы то ни было, я отбросила все прошлое, все будущее и сейчас, как морская трава, ношусь по волнам, терзаемая стыдом лишь за настоящее. Но Вам это безразлично, и от этого мне очень горько… Смерть…»

Она быстро исписала листок фразами, смысл которых сама смутно понимала, но, дойдя до слова «смерть», остановилась и в раздражении жирно перечеркнула все. «Быть искренней с Курати – значит сказать ему: играй мною, как хочешь». В ярости Йоко чертила какие-то небрежные каракули на оставшемся неисписанным клочке бумаги.

Из каюты врача опять донесся громкий хохот Курати. Йоко подняла голову и в волнении прислушалась, потом тихонько подошла к двери. Но там снова все стихло. Йоко поймала себя на том, что подслушивает, и вернулась к столу. В висках стучало. Подперев голову рукой, она рассеянно чертила на бумаге иероглифы, что-то рисовала, в то время как в мозгу ее проносились беспорядочные, бессвязные мысли.

«Только бы сбылось мое желание, тогда мне не нужны ни Кимура, ни Садако. Овладею сердцем Курати – все будет по-моему. Да, да! А если не исполнится желание, если оно не исполнится… Тогда мне ничего не нужно. Тогда я красиво умру… Почему… Почему я… Однако…» Йоко овладело светлое настроение. Она и не подозревала, что способна на сентиментальность, на романтические мечты, и, умилившись, готова была обнять и приласкать самое себя. Такого сладостного чувства она не испытывала со времени разлуки с Кибэ. Вся во власти его, она вдруг ощутила спокойствие, какое, вероятно, бывает лишь у людей, целиком отдавшихся любви и по уговору совершающих двойное самоубийство.[28] Йоко уронила голову на стол и долго сидела неподвижно.

Когда она очнулась, в каюте уже горел яркий свет.

Вдруг дверь лазарета с шумом отворилась. Йоко вся обратилась в слух. Кто-то грузный толкнулся в дверь ее каюты, потом она услышала хриплый голос Курати:

– Сацуки-сан!

У Йоко замерло сердце. Она невольно вскочила и отбежала в угол, прислушиваясь. – Сацуки-сан, прошу вас, откройте на минутку!

Йоко поспешно бросила исписанный листок в корзинку, спрятала вечное перо и, лихорадочно оглядевшись, задернула занавеску на иллюминаторе. Затем опять застыла на месте, не зная, что делать.

Курати продолжал стучать – теперь уже кулаком. Йоко плотнее запахнула кимоно, посмотрела через плечо в зеркало, вытерла слезы, пригладила брови.

– Госпожа Сацуки!!

Еще несколько мгновений Йоко колебалась, потом решилась наконец и с торопливой неловкостью повернула ключ.

Курати вошел в каюту и прикрыл за собой дверь. Он был совершенно пьян, что случалось с ним довольно редко: он мог выпить сколько угодно, но при этом у него не менялся даже цвет лица. Выпрямившись во весь свой огромный рост и прислонившись к двери, он пристально смотрел на Йоко, стоявшую поодаль с бесстрастным видом.

– Йоко-сан, или, если угодно, Сацуки-сан… Сацуки-сан! Я знаю, что делаю. Я влюблен в вас с самой Йокогамы. Вы не можете не знать этого. Насилие? Ха! Что такое насилие? Это чушь! Я могу убить вас, если пожелаю!

Последние слова привели Йоко в восторг.

– Я знаю, что вы едете к какому-то Кимура. Директор отделения в Йокогаме мне рассказывал. Я, конечно, не знаю, что он за человек, но зато уверен, что люблю вас сильнее, чем он. Понятно? К черту самолюбие! Видите – я вам говорю все напрямик! Понятно?

Глаза у Йоко сверкали, она упивалась словами Курати, смаковала их. Так прошел этот день, решивший ее судьбу.

18

«Эдзима-мару» пришел в Викторию к вечеру. Из иллюминатора видна была длинная набережная, вдоль которой тянулись ряды складов, и огромный белый щит с надписью: «Car to the Town. Fare 15 с».[29] Шум вокруг парохода все нарастал. Здесь шла разгрузка и высаживались китайцы-кули, которым был запрещен въезд в Америку. Занятый делами, Курати в этот вечер не зашел к Йоко. Чем сильнее становился шум, тем умиротвореннее чувствовала себя Йоко. Она и не надеялась, что когда-нибудь так просто избавится от вечной тревоги, постоянной своей спутницы. Но умиротворенность ее не была случайной. К Йоко пришла спокойная уверенность, она могла теперь преодолеть в себе любое желание и не прыгать от счастья, если даже ей того хотелось. И душу и тело охватила приятная истома, которой Йоко наслаждалась, как во сне, словно сбылись все ее мечты и ей удалось наконец снять забрало после победы в двадцатипятилетней тяжелой войне. Йоко лежала на диване, рассеянно глядя на отблески огней. Ей было чуть-чуть жаль, что рядом нет Курати, но теперь она уверена в своей власти над ним, и спокойная улыбка то и дело пробегала по ее губам.

На следующий день Йоко заметила, что отношение к ней пассажиров резко изменилось. Не иначе как госпожа Тагава постаралась. Кто же еще? Муж у нее – знаменитость, да и сама она дама заметная в обществе, хотя и приближается к критическому возрасту. А Йоко молода, красива, умна, любой мужчина счел бы для себя за честь составить ей партию. Но Йоко беззащитна, не то что госпожа Тагава. И мужчины, разумеется, колебались, кому отдать предпочтение. Люди, занимающие высокое положение в обществе, часто прибегают к добродетели. И госпожа Тагава не упускала случая использовать это оружие с выгодой для себя. Она понимала также, что пассажиры перестанут симпатизировать Йоко, если убедить их в бессмысленности этой симпатии, за которой крылось эфемерное честолюбие, скорее даже не честолюбие, а желание остаться в памяти Йоко любезным мужчиной, или смелым мужчиной, или красивым мужчиной.

Госпожа Тагава досадовала, что Курати вышел из-под ее влияния. И, разумеется, не без ее участия, весьма искусного, весь пароход узнал об отношениях Курати и Йоко. Все сразу же отвернулись от Йоко. По крайней мере, при госпоже Тагава большинство пассажиров держалось с Йоко весьма холодно. Но сильнее других огорчил молодую женщину Ока. Что именно ему наговорили, Йоко не знала, но когда она, встав поздно утром, вышла на палубу, Ока, уже, по обыкновению, стоявший у борта и любовавшийся тихой гладью залива, едва завидев ее, скрылся. Он бы охотно покинул пароход, но это было невозможно. Однако стоило Йоко появиться, как он исчезал, подобно привидению. И все же Йоко не раз чувствовала на себе его упорный взгляд – Ока следил за ней. Но это ее больше не волновало.

Всеобщая холодность вызывала в Йоко лишь легкую досаду. «Сегодня мы будем в Сиэтле, – спокойно размышляла она, – и я избавлюсь наконец от ненавистного надзора госпожи Тагава и остальных».

Но Сиэтл сулил Йоко новые тревоги. Придется ехать в Чикаго и провести там полгода, а то и год с Кимура. Ведь даже Кибэ надоел ей меньше чем месяца за два. А вот без Курати она не может и дня прожить. Правда, по прибытии в Сиэтл у нее будет еще дня три-четыре на размышления. Курати, несомненно, сам позаботится об этом. Она не хотела, да и не могла подобными заботами нарушать с таким трудом обретенный покой.

Йоко было тягостно встречаться с другими пассажирами, и Курати разрешил ей подняться на мостик. Трудно было понять, движется пароход или не движется в этом узком заливе, так напоминавшем Внутреннее японское море. Капитан, стоявший рядом с лоцманом, нанятым в Виктории, покраснел, как и всегда при встречах с Йоко, и приподнял фуражку в знак приветствия. Пожилой лоцман с лицом Бисмарка, чуть ли не вдвое выше капитана ростом, обернулся и, внимательно оглядев Йоко, сказал с сильным шотландским акцентом:

– Charming little lassie! Wha'is that?[30]

Он предполагал, что Йоко не понимает по-английски. Капитан что-то смущенно шепнул ему, лоцман расхохотался и еще раз оглянулся на Йоко.

Его простодушный смех очень понравился Йоко. Он был как-то неуловимо созвучен сухому, ясному небу осеннего утра. Йоко даже захотелось потрепать лоцмана по плечу.

Пароход спокойно пробирался между большими и малыми островами, невысокие волны тихо плескались о борта. К полудню он обогнул мыс и вскоре вошел в Порт-Таунсэнд. Здесь американские власти производили проверку судна, которая была чистой формальностью.

Порт-Таунсэнд представлял собой рыбачий поселок, построенный на искусственно расширенной за счет моря каменной площадке, с маленькой пристанью. Двух– и трехэтажные домики, выкрашенные одинаковой яркой краской, похожие на квадратные ящики с вырезанными в них отверстиями, неровными рядами вытянулись по крутому склону, а на вершине холма в голубом небе лениво махали белыми крыльями ветряные мельницы, качающие воду. Вокруг парохода, над самой водой, спокойно кружили и как-то по-кошачьи кричали чайки. С берега доносились громкие голоса, напоминавшие выкрики уличных торговцев тянучками. Прислонясь к штурманской рубке, под лучами мягкого осеннего солнца, Йоко любовалась маленькой жизнью маленькой гавани. На душе было мирно и спокойно. За эти четырнадцать дней она успела понять и полюбить море, безбрежное море, мечущееся и стонущее в разнузданной, изменчивой страсти! Глядя, как спокойная рябь морщит воду, она вспоминала о минувшем плавании, как Ева, тоскующая о потерянном рае.

– Госполо Сацуки, покажитесь на минутку, пожалуйста. Нет, нет, не нужно спускаться, – раздался откуда-то снизу голос Кураги. С радостно бьющимся сердцем Йоко перегнулась через перила мостика.

– One more over there, look![31] – Курати указал на Йоко какому-то американцу, по-видимому таможенному чиновнику. Тот кивнул головой и что-то записал в блокнот.

Вскоре «Эдзима-мару» покинул этот рыбачий поселок. Немного спустя Курати поднялся на мостик.

– Here we are! Seatle is as good as reached now,[32] – проговорил он, ни к кому в отдельности не обращаясь, потом пожал руку лоцману и добавил: – Thanks to you.[33]

Некоторое время трое мужчин оживленно болтали о всякой всячине, потом Курати, словно вспомнив что-то, вдруг обернулся к Йоко:

– Я сейчас опять буду занят до одури, но перед этим мне нужно было бы с вами потолковать. Может быть, сойдете вниз?

Кивнув капитану на прощанье, Йоко пошла вслед за Курати. Спускаясь по трапу, она видела перед собой его широкие, крутые плечи, но уже не боялась их, как прежде. Они дошли до каюты Курати, он положил ей руку на плечо и отворил дверь. В каюте, где было темно от табачного дыма, стояло и сидело несколько мужчин. Йоко узнала в них тех самых субъектов, которые вместе с Курати и врачом каждый день собирались тесным кружком в салоне и, потягивая виски, время от времени бесцеремонно вмешивались в разговор других пассажиров. Среди них Йоко заметила и Короку. Курати спокойно вошел, не снимая руки с плеча Йоко.

Судя по тому, как свободно эти люди чувствовали себя в американских костюмах, которые обычно не идут японцам, можно было предположить, что они уже не впервые пересекают Тихий океан. Кто они такие, чем занимаются – Йоко при всей своей проницательности определить не могла. Когда она вошла в каюту, никто из них не представился ей, только один, занимавший самое удобное кресло, уступил его Йоко, а сам, согнувшись почти пополам, втиснулся на койку, где уже кто-то сидел. Это всех рассмешило. Но они тут же с бесстрастными лицами возобновили непринужденный разговор. Эти люди уважали Курати. Он, очевидно, уже рассказал им о своих отношениях с Йоко, и она в конце концов почувствовала себя среди них легко и свободно.

– Придем туда, непременно жди неприятностей. Эта ведьма – жена Тагава не утерпит, чтобы не напакостить.

– Да, она настоящая мегера!

– Ну, что ж, придется все прямо сказать Кимура и решить дело без лишних слов.

В тоне их разговора проглядывало доброжелательное отношение к Йоко. Курати хмуро молчал, а Йоко старалась определить характеры этих людей, разгадать, к чему они клонят. Мужчина средних лет в шелковом ватном кимоно, человек, видно, бывалый, пытливо вглядываясь в лицо Йоко, сказал:

– Вам, пожалуй, лучше всего вернуться в Японию с этим же пароходом.

– Я тоже так думаю, – поддержал его Курати. – А вы как смотрите на это?

– Хм… – Йоко замялась. Ей не хотелось отвечать при незнакомых людях.

Тут с глубокомысленным видом вмешался Короку:

– Это действительно самое лучшее. Проще всего сказаться больной. Пусть все думают, что вы не можете двигаться и поэтому вам лучше не высаживаться, а то начнут придираться карантинные врачи, заставят вас раздеться в карантинном пункте, недавно был такой случай, а потом возникнут международные осложнения или еще какие-нибудь неприятности. Ну и, стало быть, вам лучше оставаться на судне до самого его отхода в Японию. Я все это устрою как нельзя лучше. Ну вот, а перед самым отплытием мы заявим, что сойти вам никак нельзя, и делу конец.

Будто не слушая его, Курати проговорил:

– Если госпожа Тагава наговорит Кимура всяких неприятных вещей, это будет нам только на руку.

Но Йоко знала, что Кимура упрям и так легко ее не отпустит. Какие только сплетни не ходили о ней, но тем, кто настраивал его против Йоко, Кимура обычно возражал:

– Я прекрасно знаю все ее недостатки и слабости. Мне хорошо известно также, что у нее есть внебрачный ребенок. Но как христианин я хочу спасти ее любым способом. Представьте себе спасенную Йоко. Я уверен, что у меня будет идеальная better half.[34]

И это упрямство, присущее северянам, раздражало Йоко.

Йоко молча слушала заговорщиков, собравшихся у Курати. Стратегический план Короку казался ей самым реальным. Приветливо глядя на него, она промолвила:

– Короку-сан, вы советуете мне притвориться больной, а ведь я и в самом деле больна. Все хотела показаться вам, да так и не собралась, думала, мнительность… Что бы это могло быть? Вот тут, в животе, временами какие-то странные боли… Еще перед отъездом они меня мучили.

Один из мужчин, тот, что сидел, согнувшись пополам, усмехнулся. Йоко строго на него посмотрела, но затем тоже улыбнулась.

– Может быть, сейчас не время говорить об этом или вы думаете, что я притворяюсь, но у меня и в самом деле бывают боли… Короку-сан, так вы потом посмотрите меня?

На этом, собственно, совещание и закончилось. Курати и Йоко остались вдвоем. Йоко ткнула Курати пальцем в щеку.

– Итак, теперь я настоящая больная…

Вдалеке уже виднелось густое облако дыма и копоти над Сиэтлом, и Йоко вернулась к себе. Она надела белый европейского покроя капот, длинные волосы заплела в косу и легла в постель. Хотя жалобы Йоко на нездоровье были восприняты как шутка, она давно уже ощущала недомогание. Стоило ей застудить поясницу или поволноваться, как в нижней части живота начинались спазмы. На пароходе они ее не беспокоили, и впервые за последние годы Йоко наслаждалась радостью здоровья. Но к концу путешествия снова стали появляться боли, и с каждым разом все сильнее. Часто немели ноги, поясница, а глаза заволакивало туманом. Лежа в постели и поглаживая живот, Йоко старалась представить себе, что будет, когда пароход подойдет к Сиэтлу. Надо чем-то заняться, думала Йоко, хотя никаких особых дел не было, по крайней мере создать видимость того, что она готова к высадке, собрать вещи, иначе план их не удастся.

Йоко поспешно встала и принялась аккуратно укладывать в чемодан разбросанные повсюду роскошные наряды. Кимоно, в котором она была сегодня, перед тем как лечь в постель, Йоко надела на плечики так, чтобы видна была подкладка и прелестное нижнее кимоно, и повесила на вешалку. Оставленную Курати трубку и его служебный журнал она старательно спрятала в ящик, а оттуда вынула письма Кото. Перед зеркалом она поставила фотографии сестер и Кимура. Да, чуть не забыла самое главное. Она позвала Короку и попросила его приготовить пузырьки с лекарствами и температурный лист. Почти половину содержимого пузырьков, принесенных Короку, она сразу же вылила в плевательницу. Затем достала из чемодана подарки, переданные в Японии для Кимура. Тут были самые разные вещи, уже одним своим запахом напоминавшие родину. Йоко остановилась посреди каюты, перевела дух и осмотрелась. Все было точь-в-точь как в день отъезда из Йокогамы, только цветы увяли, и их выбросили. Йоко смотрела на все эти вещи, овеянные ароматом воспоминаний, и сердце ее болезненно сжималось. Однако слабость быстро прошла и, против обыкновения, не вызвала слез.

В каюте было тихо, слышался лишь легкий шум лебедок. Душа Йоко была так же безмятежно спокойна, как поверхность озера в безветренный день, а тело охватила томная вялость.

Часы в столовой пробили три. И, словно догоняя их тугой звон, оглушительно взревел пароходный гудок. Йоко догадалась, что «Эдзима-мару» входит в гавань. И сразу же в груди ее поднялось смятение. Мысли приняли неожиданный для нее самой оборот. Долгое путешествие на пароходе кончилось. Вот она и в Америке, куда так стремилась с юношеских лет, чтобы учиться журналистике. Вот она и в Америке, о которой мечтала, но никогда не надеялась туда попасть. Кимура, наверно, ждет на пристани с глазами, полными слез, и силится унять бурю в душе. Взгляд Йоко обратился к фотографиям сестер и Кимура. Она вспомнила дочь, Садако, чью карточку не смела поставить рядом с теми. Что делает сейчас бедная девочка в тихом домике на берегу пруда, девочка, лишенная забот отца и материнской ласки? Йоко представляла себе, как она смеется, – и ей становилось грустно. Она представляла Садако плачущей – и жалость охватывала ее. Грудь сдавила неизъяснимая тоска, обильные слезы неудержимо хлынули из глаз. Йоко бросилась к дивану, схватила платок, лежавший у изголовья, и прижала к глазам. Эти чувства, неясные ей самой, вырвались из самой глубины души, печальные, тоскливые чувства, поглотившие горечь и злобу, сделавшие все до слез милым, примирившие ее со всем. «Бедная Садако, бедные сестры, бедные мои родители… Почему в таком милом сердцу мире одна только моя душа так печальна и одинока? Почему никто не знает, как успокоить таких, как я?» Крошечные обрывки этих чувств, орошенные слезами, один за другим проплывали в душе Йоко. Она стремилась хоть на время удержать их, но не могла. Между ними росла печаль, темная, глубокая, безбрежная, как беззвездная ночь, как затихшее море, печаль, все окрасившая в один цвет – и любовь и ненависть. Йоко не проклинала жизнь, но ее непрестанно мучила жажда смерти. Исполненная жалости к себе, Йоко горько плакала, уткнувшись лицом в подушку.

Прошло около получаса, снова раздался гудок. Пароход, как видно, пришвартовался к пристани. Йоко устало подняла голову. Наверху было шумно, как па пожаре: матросы бегали по палубе, стуча тяжелыми ботинками, перекликались, бросая и принимая концы каната. Йоко рассеянно прислушивалась. На душе у нее было смутно и пусто, как у ребенка, выплакавшего все слезы.

– Вот здесь ее каюта, – вдруг послышался за дверью голос Курати. Слова эти как громом поразили Йоко. Она замерла, чувствуя, что совсем не готова к встрече с Кимура. Сейчас она была просто не в состоянии спокойно встретить его. Она растерянно поднялась, но тут же поняла всю безвыходность своего положения, схватилась за голову, как настигнутый преступник, и, теребя волосы, повалилась на койку.

Отворилась дверь. «Открылась дверь», – чуть слышно простонала Йоко, словно ища в самой себе спасения. Тело ее словно оцепенело, она едва дышала.

– Госпожа Сацуки, пришел Кимура-сан.

«Голос Курати, ах, этот голос Курати». Йоко отвернулась к стене… «Голос Курати».

– Йоко-сан!

«А это голос Кимура. На этот раз он дрожит от волнения». Йоко решила, что сходит с ума. Нет, невозможно видеть их обоих вместе. Йоко вся съежилась, прижалась к стене и прерывающимся от слез голосом, в котором, казалось, слышались нотки смеха, крикнула:

– Уходите… уходите оба, прошу вас! Уходите сейчас же, ради всего святого. Прошу вас!

Кимура в волнении подошел к Йоко и положил ей руку на плечо. Она еще больше сжалась от страха и отвращения.

– Не трогайте меня… У меня боли… В животе… Уходите… Немедленно…

Курати позвал Кимура, они о чем-то пошептались, потом на цыпочках вышли из каюты. А Йоко, задыхаясь, все еще просила:

– Пожалуйста, уходите… уходите… И плакала, плакала.

19

Когда Кимура, приличия ради, поговорил о чем-то с Курати в столовой и, выждав время, снова постучался к Йоко, она по-прежнему лежала, уткнувшись лицом в подушку, а душа ее кружилась в водовороте каких-то странных чувств. Увидев, что Кимура один, она, превозмогая слабость, повернулась и обнаженной почти до плеча рукой безмолвно пожала руку Кимура. Он стоял, с состраданием глядя на Йоко, толстые губы его вздрагивали, на глаза навернулись слезы.

Йоко не хотела первой нарушать затянувшееся молчание, а Кимура, видимо, не знал, с чего начать разговор. Так они и молчали, не разнимая рук. Сентиментальность, неизбежная при первых минутах встречи, исчезла. И Йоко снова обрела то презрительное спокойствие, которое обычно вызывал в ней Кимура. Она чувствовала, как со дна души поднимается холодная насмешка, и это было ей неприятно. Рука ее, лежавшая в руке Кимура, стала липкой от пота. Ей захотелось выдернуть руку, забраться с головой под одеяло и там вволю посмеяться над стоявшим перед нею человеком. А Кимура, ощутив неловкость молчания, подыскивал нужные слова и наконец тихим голосом, в котором слышались слезы, произнес любимое имя:

– Йоко-сан!

Голос его прозвучал на удивление приятно. Йоко даже подумала, что никто никогда не произносил ее имя с такой поистине романтической пылкостью. И она нарочно крепко сжала его руку, а глаза устремила на его губы, словно поощряя сказать еще что-нибудь. К Кимура наконец вернулось красноречие, и он заговорил гладко, без запинки.

– В старину говорили: «Один день как тысяча лет». Так и я ждал вас!

Слова эти разочаровали Йоко, она едва не расхохоталась, настолько они были банальны. Но даже в ее сердце, принадлежавшем теперь Курати, не хватило жестокости посмеяться над искренней простотой Кимура. Она лишь с неприязнью подумала: «Именно это я в нем и ненавижу».

Но так же, как и Кимура, Йоко не могла побороть смущение и перейти на нужный тон. После ухода Курати она заперлась в каюте, чтобы спокойно обдумать, как лучше ей поступить, но так ничего и не придумала. Тут она вспомнила, что, когда уходила от Кибэ, у нее тоже не было четкого плана и поступки ее зависели от настроения. Тем не менее все были уверены, что Йоко очень тщательно все продумала. «Ничего, как-нибудь выплыву!» – решила она и уже совершенно спокойно предложила Кимура сесть. Потом положила руку ему на колено и, глядя прямо в глаза, промолвила:

– Мы и правда давно не виделись. Вы, кажется, немного похудели.

Кимура так расчувствовался, что не мог унять дрожь в теле, слезы струились у него по щекам. Как нарочно, одна слезинка повисла на самом кончике носа. Глядя на эту смешную слезинку, Йоко сказала:

– Я знаю, как много у вас забот, и очень волновалась, хотела поскорее приехать, но представьте мое положение. Чтобы добраться сюда, мне пришлось распродать решительно все, и то едва хватило…

Кимура поспешно перебил ее:

– Я это очень хорошо понимаю.

Он поднял голову. Слезинка сорвалась с кончика носа и упала на брюки. Йоко почему-то заинтересовал этот кончик носа. Он распух, наверное, от слез, стал красным и ярко блестел. Она знала, что неприлично так откровенно разглядывать человека, но никак не могла удержаться.

А Кимура терзался, не зная, как приступить к главному.

– Вы получили в Виктории мою телеграмму? – спросил он, чтобы скрыть неловкость. Йоко не получала никакой телеграммы, но невозмутимо ответила:

– Да, спасибо.

Она думала, как поскорее выйти из этого нелепого положения.

– Я сейчас только узнал от помощника капитана, – продолжал Кимура, – что вы хворали. Что с вами было? Нелегко вам пришлось. Я ничего не знал и лишь с нетерпением ждал минуты, когда смогу увидеть вас счастливой и лучезарной. Поистине испытания не оставляют вас. Чем же вы хворали?

Йоко слушала его и с неприязнью думала о том, как неделикатно со стороны мужчины так прямо расспрашивать женщину о ее болезнях. Поэтому она уклончиво ответила, что из-за перемены климата и пищи у нее обострилось давнишнее желудочное заболевание и она слегла. Он слушал с участием, страдальчески наморщив лоб.

Этот неискренний разговор стал надоедать Йоко. Кимура вызвал в ее памяти воспоминания о тягостных днях в Сэндае, о смерти матери… И чтобы переменить тему, она с деланным оживлением спросила:

– Ну, а как ваше дело?

Она умышленно употребила слово «дело», вместо того чтобы сказать «работа» или «как обстоят дела».

Выражение лица Кимура сразу изменилось. Он вытащил из верхнего кармана пиджака большой полотняный платок, ловко расправил его, звучно высморкался и так же ловко отправил платок обратно в карман.

– Очень плохо, – ответил он с горестной ноткой в голосе. Однако глаза его улыбались. Он рассказал, что японский консул в Сан-Франциско совершенно индифферентен к предпринимательской деятельности своих соотечественников в Америке, что в Сан-Франциско его, Кимура, постигла неудача, потому что он встретил там более серьезные препятствия, чем предполагал, – конкуренцию других японцев; что, как он и думал, предпринимательством нужно заниматься не на западе, а в центральной части Америки, особенно в районе Чикаго; что в Сан-Франциско ему посчастливилось познакомиться с одним весьма солидным немцем, который принял его предложение о посредничестве; что в Сиэтле он ищет подходящий магазин для посреднических операций, а в Чикаго намерен поступить на службу к довольно крупному торговцу железом – почетному консулу Японии в Чикаго и приобрести опыт в торговых сделках в Америке, а потом уже с помощью этого человека начать непосредственные сделки с Японией, и что он уже подыскал квартиру в Чикаго. Квартира не из дешевых, но если сдавать свободные комнаты, то обойдется она не слишком дорого, зато жить в ней будет очень удобно. В подобных вопросах он был скрупулезно точен и обо всем рассказывал обстоятельно, тоном делового человека. У Йоко отлегло от сердца, она чувствовала себя как человек, которому удалось выбраться из трясины. Рассеянно слушая Кимура, она внимательно его разглядывала. Здесь, в Америке, он изменился до неузнаваемости. Белая от природы кожа, словно отполированная каким-то особым способом, была необыкновенно гладкой. Напомаженные черные волосы, очень густые, тщательно расчесанные на пробор, подчеркивали белизну кожи. У белокурых европейцев такого контраста не увидишь. Воротничок, галстук и весь вид Кимура свидетельствовали о его тонком вкусе.

– Мне стыдно, что в первый же день нашей встречи я рассказываю вам обо всех этих вещах, – он через силу улыбнулся. – Но в последнее время я действительно вел тяжелую борьбу. Едва наскреб денег, чтобы приехать сюда встретить вас. – На груди его, однако, блестела массивная золотая цепочка, пальцы были украшены драгоценными кольцами. Взглянув на одно из них – золотое, которое Кимура получил от нее в день помолвки, Йоко вспомнила, что своего кольца не носила, и поспешно спрятала руку под покрывало, натянув его до самого подбородка. Словно следуя за ее рукой, Кимура наклонился к самому лицу Йоко.

– Йоко-сан!

– Что?

«Снова любовная сцена», – с легким раздражением подумала Йоко, но не решилась отвернуться и почувствовала неловкость. К счастью, в эту минуту раздался стук в дверь, и вошел Курати. Йоко встретила его веселым взглядом:

– А, вы весьма кстати. Простите меня за мое недавнее поведение. Лезла какая-то чепуха в голову, и я покапризничала. Мне очень неловко… Вы, как всегда, заняты?

Курати, подхватив ее полунасмешливое-полушутливое замечание, сказал:

– Я обнаружил, что из-за Кимура-сан забыл об одной важной вещи. В Виктории на ваше имя была получена телеграмма от Кимура-сан, но в суматохе я забыл передать ее вам. Виноват. Я ее измял…

Он вынул из кармана скомканную телеграмму с прилипшими к ней крошками табака. Кимура с недоумением и подозрением смотрел на Йоко. Ведь она сказала, что читала телеграмму. Это была мелочь, но Йоко несколько смутилась. Однако через мгновение она взяла себя в руки.

– Господин Курати, что это с вами сегодня? – воскликнула Йоко, незаметно подмигнув Курати. – Ведь я тогда же и прочла телеграмму. – Он сразу понял, в чем дело, и поспешно ответил, стараясь попасть в тон:

– Разве? Ах, да, да… Экий я болван беспамятный, Ха-ха-ха.

Переглянувшись, Курати и Йоко расхохотались. Кимура посмотрел на них и тоже рассмеялся. Тогда Курати и Йоко еще громче захохотали. Они, как дети, наслаждались тем, что даже при Кимура так легко поняли друг друга.

Но это забавное происшествие нарушило течение беседы. Преувеличенная веселость Йоко и Курати по столь незначительному поводу, по-видимому, озадачила Кимура. И Йоко решила, что сейчас ей лучше всего остаться наедине с Кимура и направить разговор в нужное русло. Она приняла серьезный вид и, достав из-под подушки письмо Кото, передала его Кимура.

– Это вам от Кото-сан. Я ему очень признательна, хотя он иногда раздражал меня своей наивностью. Я просила его устроить моих сестер в школу, но на душе у меня все равно неспокойно… Достается ему сейчас, наверное, от моей родни. Я так и слышу их бесконечные споры…

Разговор наконец коснулся знакомых вещей, и Кимура успокоился. Он всячески старался подчеркнуть, что именно ему, как жениху, принадлежит право беседовать с Йоко, и, не обращая внимания на Курати, стал разговаривать с нею о самых разных вещах. Курати постоял минуту-две, выжидая, как развернутся события дальше, потом вдруг вышел из каюты, сказав:

– Извините, я сейчас.

Метнув на него быстрый взгляд, Йоко заметила, как странно вытянулось его лицо.

Верный себе, Кимура весьма церемонно попросил прощения и распечатал письмо Кото. Оно было написано на нескольких листах линованной бумаги убористым почерком, и Кимура читал его довольно долго. Лежа на спине, Йоко прислушивалась к крикам грузчиков на палубе и наблюдала за Кимура. Он читал внимательно, чуть сдвинув брови, лицо его выражало то муку, то сомнение. Прочитав, Кимура облегченно вздохнул и отдал письмо Йоко.

– Прочтите, он разрешает.

Йоко не очень хотелось читать, но любопытство взяло верх, и она стала пробегать строчку за строчкой.

«Я никогда еще не оказывался в таком странном положении. После твоего отъезда я собирался взять на себя ответственность за Йоко-сан, но это мне не удалось. Если позволишь мне говорить откровенно, то скажу тебе, что вряд ли ты завладел ее сердцем. Мне, можно сказать, еще не довелось познать тайны женского сердца, но коль скоро мои предположения, к несчастью, окажутся правильными, то любовь Йоко-сан к тебе – если ее вообще можно назвать любовью – не заняла всего ее сердца. Я подумал было, что это женская тактика, но не знаю, так ли это.

В обществе молодых женщин я странным образом теряюсь и слова не могу толком сказать. Но с Йоко-сан я чувствовал себя совсем иначе, с нею легко говорить. Почему? Это загадка для меня.

Йоко-сан и в самом деле богато одаренная натура, в этом ты прав. Но есть в ней какое-то уродство, не правда ли?

Говоря откровенно, я очень не люблю подобных людей, но именно к ним меня и влечет. Очень бы хотелось разрешить это противоречие. Будь снисходителен к моей простоте. Йоко-сан, наверно, когда-то сбилась с пути. Почему же она так спокойна?

Бог ничего не дал дьяволу, кроме дьявольской красоты. Вот я и думаю, не дьявольская ли красота у Йоко.

Виноват, виноват. Я, кажется, пересолил и говорю дерзости.

Иногда я ее ненавижу, а иной раз, как это ни странно, очень, очень жалею. Йоко-сан, пожалуй, разозлится, если прочтет эти строки. Она не любит, когда ее жалеют, хоть и заслуживает жалости.

Я не понимаю Йоко-сан и удивляюсь той уверенности, с которой ты выбрал ее себе в жены. Но раз уж так случилось, я думаю, тебе нужно во что бы то ни стало постараться понять ее. Молю Бога, чтобы жизнь ваша была полна счастья».

Изобразив на лице крайнее презрение, Йоко вернула письмо. Лицо Кимура выражало напряжение, он силился понять, какое впечатление произвело на Йоко прочитанное.

– Ну, что вы скажете об этом? Йоко иронически усмехнулась:

– Да ничего особенного. В письме, пожалуй, Кото-сан выглядит несколько умнее, чем в жизни.

Кимура, судя по всему, не собирался прекращать интересующий его разговор, Йоко это надоело, и она весьма сурово сказала:

– Кото-сан волен думать все что угодно. Но вы, я надеюсь, с тех пор как обручились со мной, верите мне, понимаете меня?

– Конечно! – с жаром ответил Кимура.

– В таком случае о чем же говорить? Он, видите ли, не понимает меня… Но будь я доступна его пониманию, чего бы я стоила? Впрочем у вас, быть может, есть какие-то сомнения на мой счет?

– Нет, нет…

– Это правда? Должна вам сказать, что, раз приняв решение, я обычно стою на своем до конца. И потом, ведь я живой человек. Выискивать разные мелочи и порицать за них можно сколько угодно. Стоит только начать. Но ничего нет глупее этого занятия. Своенравная и капризная женщина умрет от тоски, если все время копаться в ее душе. Я стала такой потому, что все, словно сговорившись, старались приписать мне самые дурные качества. Когда я думаю, что, быть может, и вы один из этих людей, мне становится грустно.

Глаза Кимура заблестели.

– Йоко-сан, вы слишком плохо обо мне думаете!

И он стал с жаром объяснять, что только мысль о ней, Йоко, помогла ему выйти победителем из тяжелой борьбы, которую пришлось вести в Америке, что без ее сочувствия, без ее ободряющего слова он увянет душой и телом.

– Все это красивые слова, – холодно сказала Йоко. И, помедлив немного, неожиданно спросила: – А с госпожой Тагава вы уже виделись?

Кимура ответил, что не виделся. Тогда Йоко насмешливо сказала:

– Ничего, скоро увидитесь. Мы ехали вместе. Оказывается, тетушка Исокава просила ее за мной присматривать. Стоит вам поговорить с ней, и вы отвернетесь от меня.

– Почему?

– Да вы побеседуйте с госпожой Тагава!

– Неужели вы совершили какой-нибудь поступок, за который вас следует укорять?

– Да, да, и не один.

– По отношению к госпоже Тагава? Что же вы такое сделали, что заслужили порицание этой достойной дамы?

– Этой достойной дамы! – со смехом повторила Йоко, брезгливо поморщившись. Опять наступило тягостное молчание.

– Раз уж вы так верите госпоже Тагава, – снова заговорила Йоко, – то лучше рассказать вам все по порядку.

Полуиронически-полусерьезно, немного сгущая краски, Йоко рассказала о тайных кознях госпожи Тагава после отплытия из Йокогамы. Спокойно, словно речь шла о ком-то другом, Йоко сообщила, что госпожа Тагава как будто заподозрила ее в непозволительных отношениях с ревизором парохода. Однако за внешним спокойствием ее угадывалась скрытая ярость. Глаза ее то гневно сверкали, то наполнялись слезами. Будто пораженный током, Кимура молча слушал. Йоко выдержала до конца спокойный, уравновешенный тон и в заключение сказала:

– Доброжелательность бывает двоякого рода: искренняя и показная. И когда люди встречаются с ними одновременно, подлинная доброжелательность всегда берется под сомнение. Любопытно, не правда ли? В первые три дня путешествия я сильно страдала от морской болезни. И вот эта доброжелательная госпожа Тагава ни разу ко мне не заглянула, хотя столовую посещала регулярно. Очевидно, боялась меня беспокоить. Ну, а ревизор часто заходил вместе с врачом. Как видите, у этой дамы есть все основания для подозрений. Потом у меня начались боли в животе, и пассажиры всячески выражали мне свое сочувствие, что очень не понравилось госпоже Тагава. Конечно, было бы лучше, если бы право относиться ко мне доброжелательно принадлежало только госпоже Тагава, а остальные пассажиры оказывали бы внимание ей одной. Впрочем, главная беда была в том, что ревизор не оказывал ей достаточного внимания.

Кимура слушал ее, покусывая губы, затем глухо пробормотал:

– Понимаю, понимаю…

Йоко сосредоточенно наматывала на палец прядку волос, спадавшую на лоб, и, скосив на нее глаза, проговорила с напускным безразличием, иронически усмехаясь одними уголками губ:

– Понимаете? Гм… Ну, и что скажете?

– Как я виноват перед вами! – ответил Кимура прочувствованным тоном. – Я верил и верю вам бесконечно, но в то же время готов был прислушаться к тому, что говорили люди. Я был не прав… Подумайте сами. Я решил жениться на вас, несмотря на возражения родных и друзей. Жизнь без вас лишена для меня всякого смысла. Верьте мне, через десять лет, самое позднее, я добьюсь всего. Если же я лишусь вашей любви… Сама мысль об этом мне невыносима!.. Йоко-сан!

Он подошел к ней. Йоко почувствовала нечто вроде страха перед подобным постоянством. Кимура клянется, что верит ей, забыв все, даже мужскую гордость, а она его обманывает. Йоко больно кольнула совесть. Но сильнее всего ее мучило глубокое беспокойство. Она не испытывала ни малейшего желания стать женой Кимура… Женой этого человека… Она вспомнила о Курати – он был для нее тем берегом, на который с последней надеждой смотрит утопающий. Будь сейчас Курати здесь, рядом, насколько увереннее она чувствовала бы себя. Впрочем… Будь что будет. Придется переправляться через этот бурный пролив вплавь, иного выхода нет. И Йоко стала думать, как лучше держать себя и чем ответить на нежности Кимура.

20

Супруги Тагава, окруженные толпой встречающих, с величественным видом сошли на берег, не сказав Йоко ни слова на прощанье. Другие пассажиры заглядывали к ней в каюту, она дружески прощалась с ними, но уже через несколько минут все они были забыты. В этот вечер к ней зашел Курати, и они болтали допоздна. Ей вдруг вспомнился Ока. «Ему так не хотелось расставаться со мной, а теперь волей-неволей придется ехать в Бостон. Уедет и забудет меня. Все же он приятный юноша и вел себя благородно». Но воспоминание это оказалось мимолетным. Не успев постучаться в двери сердца, оно в тот же миг куда-то бесследно исчезло. Одна лишь забота не покидала Йоко – как избавиться от Кимура. Душой ее завладела зловещая, неодолимая сила – влечение к Курати.

Два дня продолжалась разгрузка. Наконец «Эдзима-мару» спокойно и одиноко замер у пристани среди сутолоки и шума портового города, словно покойник, окруженный многочисленной толпой родственников.

С утра до вечера матросы натирали палубу кокосовыми орехами, Йоко слушала монотонные резкие звуки, и ей казалось, что это напильником медленно стирают время. У нее было одно-единственное желание – как можно скорее вернуться в Японию. Все остальное перестало ее интересовать. Ей даже не хотелось посмотреть чужую землю. Живя затворницей в своей каюте, она с нетерпением ребенка ждала дня отплытия. А пока не решалась даже встать с постели из опасения, как бы ее не застал врасплох Кимура, который по-прежнему приходил каждый день.

Всякий раз Кимура уговаривал ее показаться американскому врачу, получить разрешение карантинного инспектора и сойти на берег. Но Йоко упорно не соглашалась, и тогда наступало опасное молчание. Однако она столь искусно его утешала, что Кимура, который, словно жалкий проситель, вытерпел за этот месяц немало обид и унижений, таял от ее теплых слов и ласковой улыбки. Он являлся пунктуально, едва она успевала закончить утренний туалет, и каждый раз приносил либо изящную корзиночку с превосходным калифорнийским виноградом или бананами, либо великолепный букет цветов. Каждый день он докучливо расспрашивал Короку о состоянии здоровья Йоко. Короку отделывался неопределенными объяснениями и утверждал, что Йоко пока нельзя вставать с постели. Потеряв терпение, Кимура обращался за советом к Курати, но тот отвечал еще более невразумительно. Так ничего и не добившись, Кимура возвращался к Йоко и чуть не со слезами молил ее сойти на берег. А вечером Йоко и Курати со смехом рассказывали друг другу о том, что произошло за день.

Йоко становилась все более жестокой, ей доставляло удовольствие мучить жениха. С каким-то болезненным наслаждением она наблюдала, как бессовестно издевается Курати над ничего не подозревавшим Кимура, – ей, видно, хотелось выместить на нем всю свою злость за прошлое. В подобных случаях Йоко вспоминала смутно сохранившийся у нее в памяти миф о Клеопатре. Когда Клеопатра, узнав, что ей грозит гибель, решила покончить жизнь самоубийством, она велела собрать всех рабов и отдать их на съедение ядовитым змеям. Сама же Клеопатра хладнокровно наблюдала, как корчатся в предсмертных муках невинные жертвы. Кимура казался Йоко символом ее проклятого прошлого. Тирания матери, интриги госпожи Исокава, гнет родни, изгнание из общества, домогательства мужчин, зависть женщин, которые заискивали перед ней, – за все это должен был расплачиваться Кимура: ему предстояло теперь изведать все пытки, какие только способна придумать женщина.

– Вы – соломенная кукла,[35] которую ночью несут в храм, – как-то раз вырвалось у нее. Видя, что он удивлен и пытается вникнуть в смысл ее слов, она истерически расхохоталась, из глаз медленно покатились беспричинные злые слезы.

Ей казалось, что, расставшись с Кимура, она сможет сбросить с себя прошлое, подобно тому как змея сбрасывает кожу.

Иногда у нее появлялось искушение показать Курати, до какой степени послушен ей Кимура. Она говорила Кимура дерзости и заставляла выполнять все ее прихоти. Порой Курати даже становилось жаль Кимура, и он пытался умиротворить обоих.

Однажды Йоко, усадив Кимура рядом с собой, рассказывала ему подробности своего отъезда из Токио. В это время вошел Курати. Йоко сразу преобразилась.

Прошу вас, пересядьте! – сухо сказала она Кимура, указав глазами на диван, и обратилась к Курати: – А вы, пожалуйста, сюда! Сегодня, кажется, чудесная погода… Что это за грохот слышится временами? Как гром… Так раздражает!

– Это багажные тележки.

– А… Я слышала, будет много пассажиров.

– Да, и некоторых из них я немного знаю.

– А вчера у вас опять была та красивая женщина? Вы так и не зашли ко мне поболтать.

Эти неосторожные слова, сказанные без малейшего стеснения, смутили даже Курати; ничего не ответив, он обратился к Кимура, пытаясь переменить тему разговора:

– Ну, что вы скажете о происшествии с Мак-Кинли? Ужасная история, не правда ли?

«Эдзима-мару» находился еще на пути в Сиэтл, когда президент Мак-Кинли был убит выстрелом из пистолета; сейчас вся Америка только об этом и говорила. Кимура знал подробности происшествия из газет и от знакомых и принялся было с охотой рассказывать, но Йоко сухо оборвала его, обратившись к Курати:

– Вы, кажется, перебили даму? Такими уловками меня не проведешь. Кто же эта красивая женщина? Хотелось бы мне взглянуть на чистокровную американку. Познакомьте меня с ней. Приведите ко мне. Все остальное меня не интересует, а вот на нее я просто жажду посмотреть. По правде говоря, Кимура в таких делах не очень-то смыслит… – Она пренебрежительно посмотрела на Кимура. – Скажите, Кимура-сан, вы не завели себе здесь подругу, так называемую Lady Friend?

– Да разве можно без этого? – громко поддакнул Курати, словно знал всю интимную жизнь Кимура.

– Значит, вы не скучали, верно, Кимура-сан? Курати-сан, хотите послушать, как Кимура-сан просил моей руки? Он сидел прямо, не шелохнувшись, а разговор вел в таком тоне, словно готов был бороться не на жизнь, а на смерть. Моя мать в это время лежала в постели, тяжело больная. И он сказал ей, моей матери, какие-то слова, которые я не должна забывать… Постойте… А, да, да…

Искусно копируя интонацию Кимура, она продолжала:

– «Пусть Бог меня накажет, если какая-нибудь другая женщина затронет мое сердце…» Что-то в таком духе…

Кимура покраснел и пристально, с укоризной смотрел на Йоко. Ревизор через плечо бросил взгляд на Кимура и с громким смехом обратился к нему:

– Ну, Кимура-сан, в таком случае вы, наверно, уже изрядно согрешили перед Богом.

– Вы, очевидно, судите о других по себе, не правда ли? – выдавил, кисло улыбаясь, Кимура. Лицо его, по-прежнему хмурое, выражало недоумение. Он не знал, как относиться к словам Йоко: они были чересчур легкомысленны, чтобы принять их за насмешку и выбранить ее в присутствии чужого человека, и в то же время слишком резки, чтобы обратить все в шутку и посмеяться. Йоко со злорадством следила за выражением лица Кимура, по которому словно разлилась желчь. У нее было такое чувство, будто она выпила какое-то освежающее лекарство, протолкнувшее давно стоявший в груди комок.

Курати вскоре ушел, и Йоко снова усадила Кимура, угрюмого и мрачного, рядом с собой.

– Ну, не противный ли этот господин! С ним больше не о чем говорить. Вам, наверное, было неприятно слушать? – Она льстиво и кокетливо смотрела на него снизу вверх, как только что смотрела на Курати. Но Кимура был слишком расстроен, чтобы сразу успокоиться. Йоко показалось, что он умышленно стремится подавить ее своей серьезностью. В душе насмехаясь над Кимура, она по-прежнему ласково смотрела на него. Кимура хотел высказать какие-то опасения, но не решался, боясь невзначай обнаружить свои истинные чувства. Разговор то и дело обрывался, так продолжалось еще с полчаса. Наконец он решился:

– Значит, ревизор и вечерами заходит к вам?

Ему не удалось сохранить равнодушный тон, голос его дрогнул. Глядя на него с участливой улыбкой, как на глупое животное, попавшее в капкан, Йоко возразила:

– Мыслимое ли это дело на таком маленьком пароходе? Подумайте сами! Я ведь о чем говорила? Ревизор и его приятели сейчас свободны, каждый вечер собираются в столовой, пьют, болтают всякий вздор. А мне все слышно. Вчера Курати там не было, вот я и решила подтрунить над ним. Дело в том, что в последнее время на пароход зачастили женщины сомнительной репутации, шумят, надоедают… Хо-хо-хо, а вы уж невесть что вообразили.

Кимура не знал, что и думать. Он вообще потерял всякую надежду разобраться в том, что говорила Йоко. А она невинно улыбалась, затем вдруг ловко возобновила разговор, прерванный приходом ревизора, и принялась рассказывать дальнейшие подробности своего отъезда из Токио.

Так, повинуясь капризу, Йоко создавала недоразумения и сама же их устраняла. Она не могла отказать себе в удовольствии поиграть человеком, которого крепко держала в руках, как играет кошка мышью. Порой при одном лишь взгляде на Кимура она едва не дрожала от ненависти и тогда, ссылаясь на болезнь, прогоняла его. Оставшись одна, Йоко в припадке ярости швыряла на пол все, что попадалось под руку. «Теперь я все ему скажу. Незачем держать возле себя человека, который не годится даже для игры. Нужно объясниться, я хочу, чтобы душа моя была чиста». Но в то же время Йоко, как опытный тактик, не забывала и о практической стороне жизни. Пока она прочно не завладела Курати, было бы неосмотрительно упускать Кимура. «Не торопись снимать сандалии, пока не знаешь, где будешь ночевать», – вспомнила она слышанную в детстве от матери поговорку и невесело усмехнулась. «Да, это верно, Кимура пока нельзя бросать», – без конца твердила она себе.

Однажды Йоко получила письмо из Соединенных Штатов. Она удивилась. Как будто некому было писать ей сюда, на пароход. Она хотела вскрыть письмо, но потом раздумала и передала его Кимура, нарочно, чтобы дать ему в руки оружие: ей было интереснее сражаться безоружной. Какую еще новую неразрешимую задачу ей предстоит решить? Йоко ждала с замиранием сердца. Оказалось, что письмо от Ока, он сошел на берег, на ходу попрощавшись с нею. Скверным почерком, который так не гармонировал с его внешним и внутренним обликом, Ока писал:

«Я слышал, что Вы решили не сходить с парохода и возвращаетесь в Японию. Если это верно, то и я непременно вернусь. Может быть, Вы посмеетесь надо мной, сочтете сумасшедшим. Но я не вижу другого выхода. В разлуке с Вами, среди чужих людей я сойду с ума. Вы еще не знаете, что я единственный сын очень известного в Японии коммерсанта. Мать умерла, и отец женился вторично. С мачехой я не очень лажу. К тому же я с детства слаб здоровьем, и отец решил послать меня путешествовать за границу. Но меня не покидает тоска по родине. Кроме того, никто еще не относился ко мне с такой добротой, как Вы, без Вас я не смогу и дня прожить на чужбине. У меня нет ни братьев, ни сестер, сама судьба послала мне Вас в сестры. Пожалейте меня, относитесь ко мне, как к младшему брату. Позвольте, по крайней мере, находиться там, где я мог бы слышать Вас, видеть Вас. Я прошу лишь об одной этой милости и непременно вернусь в Японию, хотя знаю, что это вызовет недовольство родных. Замолвите же за меня слово ревизору».

Йоко подробно, без утайки рассказала Кимура (он попросил ее об этом) о своих отношениях с Ока. Кимура задумчиво слушал и наконец изъявил желание познакомиться с ним. Йоко с неприязнью подумала, что Кимура проявляет такое великодушие потому, что Ока моложе его. «Ну что ж, пусть в таком случае Кимура узнает от Ока о наших отношениях с Курати. А когда он придет сюда, черный от ревности и злобы, я опять сделаю его покорным».

На следующее утро Кимура пришел глубоко взволнованный и подробно рассказал о своем свидании с Ока. Ока жил в роскошном номере «Ориентал-отеля». В том же отеле остановилась чета Тагава, и Ока жаловался Кимура, что ему ужасно надоели японцы, которые не переставая ходили к супругам. Ока очень обрадовался Кимура, встретил его почтительно, как старшего брата. Преодолев смущение, Ока откровенно признался, что его влечет к Йоко. Кимура, услышав из уст другого признание, которое собирался сделать сам, был тронут до глубины души, даже прослезился. Оба долго изливались в сочувствии друг к другу, и Кимура решил относиться к нему, как к младшему брату, однако от намерения вернуться в Японию посоветовал отказаться.

Выслушав Кимура, Йоко поняла, что хорошее воспитание не позволило Ока поступить бесчестно и, дав волю фантазии, рассказать Кимура об ее отношениях с ревизором, как он их себе представлял. Расчеты Йоко не оправдались. Спектакль, который она готовила, не получился из-за плохой игры актеров. Но позже Йоко не раз с удовольствием вспоминала стройного, красивого юношу, который вполне мог сойти за очаровательную женщину, если его нарядить в женскую одежду.

Через несколько дней после прихода судна в Сиэтл Кимура удалось повидаться с четой Тагава. С этого времени он резко переменился, стал задумчив и мрачен. Случалось даже, что он не слышал обращенных к нему слов Йоко. Но однажды он не выдержал и спросил:

– Как вы можете водить дружбу с этим человеком? Он имел в виду ревизора. Нахмурив брови и держась рукой за левый бок, будто страдая от невыносимой боли, Йоко несколько раз кивнула головой.

– Вы совершенно правы. У меня не было ни малейшего желания сближаться с этим человеком. Но я доставила ему много хлопот, кроме того, он очень обязательный и сердечный человек, хотя и производит весьма невыгодное впечатление. И матросы и официанты его любят. И потом, – добавила она смущенно, – я заняла у него денег.

– У вас нет денег? – Кимура тоже сконфузился. – Разве я не говорила вам об этом?

– Да-а, это плохо, – протянул Кимура, окончательно растерявшись. Уткнувшись подбородком в сплетенные пальцы и сосредоточенно глядя вниз, он долго раздумывал, потом спросил:

– А сколько вы ему должны?

– Плата врачу, лекарства – что-нибудь около ста иен.

– Так у вас совсем нет денег? – со вздохом повторил Кимура.

– Нет, и если, паче чаяния, мне не станет лучше и я вынуждена буду на время вернуться в Японию с этим же пароходом, мне снова придется прибегнуть к его помощи. – Все это Йоко произнесла очень ласково, словно наставляла неопытного младшего брата. – Я, разумеется, надеюсь, что все обойдется, но ведь когда путешествуешь, самое главное – каждую мелочь предусмотреть заранее.

Кимура сидел в прежней позе, погруженный в свой думы, молчаливый и неподвижный. Йоко не знала, о чем говорить дальше, ей стало скучно, но в то же время она с любопытством следила за его лицом.

Вдруг Кимура поднял голову, пристально взглянул на Йоко, словно хотел прочесть что-то на ее лице, и глубоко вздохнул.

– Йоко-сан! Я вам верю, но не знаю, хорошо ли сделаю, если поверю до конца. Пожалуй, лучше сказать вам… ведь я забочусь только о вашем счастье…

– Говорите, пожалуйста, – шутливо, дружеским тоном проговорила Йоко, но глаза ее при этом сверкнули: «Попробуй скажи что-нибудь не так, – уж я сумею заставить тебя просить прощения!»

Кимура невольно опустил голову и замолчал, ежась под ее колючим взглядом.

– Ну, говорите, что же вы! – все так же дружелюбно и доверительно произнесла Йоко.

Но Кимура по-прежнему молчал в нерешительности. Вдруг Йоко привлекла его к себе и, чуть приподнявшись, сказала ему на ухо:

– В жизни не видела более скрытного человека, чем вы. Разве не лучше сказать мне откровенно все, что вы думаете… Ох, больно. Впрочем, нет, не так уж болит… Скажите же, что у вас на уме? В чем дело? Я должна это знать. Почему вы сидите как чужой?.. Ох, как болит! Пожалуйста, нажмите вот здесь. Ох, как колет… Ох!

Йоко закрыла глаза и бессильно упала на койку. Натянув простыню на лицо, она прижимала руку Кимура к своему боку. Сквозь стиснутые зубы вырвался стон, плечи вздрагивали от глухих рыданий.

Забыв обо всем, Кимура хлопотал возле Йоко.

21

На двенадцатый день после прихода в Сиэтл «Эдзима-мару» должен был отдать швартовы и уйти обратно в Японию. Пятнадцатого октября, когда до отправления оставалось три дня, врач Короку объявил Кимура свое последнее решение: ради здоровья Йоко сейчас лучше всего вернуться в Японию. Кимура к тому времени уже смирился с этой мыслью. Он догадывался, что таково желание самой Йоко, и на все махнул рукой, – так или иначе, ничего не изменишь. Он встретил этот новый удар с покорностью барана, хотя по-прежнему упорно считал смыслом всей своей жизни женитьбу на Йоко.

Зима в Сиэтле, расположенном в высоких широтах, оказалась на редкость суровой. Скалистые горы, протянувшиеся вдоль побережья, уже были сплошь покрыты снегом. Облака, которые Йоко привыкла видеть в тихом вечернем небе, исчезли, вместо них появились холодные, бесформенные, как клочья ваты, снеговые тучи. Казалось, белый покров вот-вот спустится с небес и окутает всю землю. Не изменились лишь ядовито-зеленые сосны, окаймлявшие берег. Лиственные деревья как-то незаметно сбросили свой наряд и теперь стояли голые, упираясь в небо острыми спицами веток. С той стороны, где угадывался город, поднимались клубы черного дыма. Казалось, Сиэтл спешит подготовиться к зиме, чтобы оказать сопротивление, пусть тщетное, белой стуже, надвигающейся на северное полушарие. Даже в съежившихся фигурах прохожих, сновавших по каменному настилу пристани, угадывалась тревога, смешанная с нетерпением. Природа деловито меняла свой облик. На «Эдзима-мару» шли приготовления к отплытию, все чаще слышался громкий скрип лебедок.

Утром, как всегда, пришел Кимура. Необычно бледное лицо его выдавало сильное душевное беспокойство. По его собственным словам, он попал в критическое положение. Все доставшееся ему после смерти отца наследство было обращено в деньги, которые целиком ушли на закупку товаров в Японии. Если послать туда уведомление, то, конечно, пришлют товары, а свободных денег у него нет. Мечтая жениться на Йоко, Кимура в то же время надеялся, что она привезет с собой хоть сколько-нибудь денег. Однако его надежды не оправдались, теперь еще нужно было оплатить обратный проезд Йоко. Радость встречи оказалась преждевременной и очень недолгой, всего каких-нибудь два-три дня, а там снова зима и одиночество.

Йоко понимала, что в конце концов у Кимура не останется иного выхода, как обратиться за помощью к Курати.

Так оно и случилось. Кимура пригласил Курати в каюту, и тот не заставил себя долго ждать. Он пришел в рабочем костюме, с очень занятым видом. Кимура подвинул ему стул и, сменив обычный сухой тон на весьма любезный, умалял позаботиться о Йоко. Тогда Курати перестал изображать занятость, уселся поудобнее и, как всегда, спокойно и прямо глядя в глаза Кимура, приготовился внимательно слушать. В отличие от Курати, Кимура держался неуверенно и без конца ерзал на стуле. Он достал из бумажника чек на пятьдесят долларов и передал его Йоко.

– Поскольку Курати-сан в курсе дела, проще всего говорить при нем. Это все, чем я располагаю. В-вот это! – Он с жалкой улыбкой развел руками, затем похлопал себя по жилету. Ни золотой цепочки, ни колец уже не было. Одно лишь обручальное кольцо сиротливо поблескивало на левой руке. Йоко не могла сдержать удивления.

– Йоко-сан, я как-нибудь обойдусь, – быстро заговорил Кимура. – Мужчине всегда легче устроиться. Такие испытания даже полезны. Мне только стыдно, что тут так мало, этого вам, наверно, не хватит… Очень признателен, Курати-сан, что вы так заботились о Йоко. Видите, я не скрываю, мы с ней сейчас в скверном положении. Вы только довезите ее до Йокогамы, а там я что-нибудь придумаю. Если же не хватит денег на проезд, возьмите на себя и эту заботу, прошу вас!

Скрестив на груди руки, ревизор пристально смотрел на Кимура.

– У вас совсем нет денег? – осведомился он. Притворно расхохотавшись, Кимура похлопал по жилетным карманам:

– Пусто!..

– Так не годится, – заговорил Курати своим обычным хриплым голосом, в котором звучали нотки неодобрения. – Совсем ни к чему платить сейчас за проезд. Можно сделать это в Токио, в главном управлении фирмы, да и директор Йокогамского отделения пойдет навстречу. Так что вам не о чем беспокоиться. А этот чек возьмите обратно. В чужой стране очень плохо без денег.

Курати говорил так убедительно, что после недолгих споров Кимура сдался, решив не пренебрегать любезностью Курати, и положил чек в бумажник, не переставая просить ревизора позаботиться о Йоко в пути.

– Ладно, ладно, не о чем больше говорить, я беру Сацуки-сан на свое попечение.

И Курати с дерзкой улыбкой взглянул на Йоко. Она молча слушала разговор двух мужчин, переводя взгляд с одного на другого. Обычно Йоко принимала сторону слабого. Она не могла без гнева смотреть, как сильный, пользуясь своим превосходством, издевается над слабым, и всячески старалась помочь слабому. Сейчас слабым оказался Кимура. Да и положение, в котором он очутился, было достаточно тяжелым и печальным. Йоко это прекрасно понимала, но – как ни странно – ни капельки не сочувствовала Кимура. Любой мужчина – обаятельный, стройный, богатый, талантливый – ничто в сравнении с Курати. Рядом с Курати слабый внушает не сочувствие, а отвращение.

«Что за несчастный юноша! Рано лишился отца и оказался брошенным в самую гущу житейской суеты и лишений. Но он не сдается, усердно работает, ведет себя безупречно, все считают, что у него есть дело и обеспеченное будущее. А у него лишь тяжесть и тоска на сердце. Любимая женщина, которая должна бы стать ему опорой, изменила, ушла к другому. А он, ничего не подозревая, обращается к этому другому за помощью, пытается сохранить то, что уже обречено на гибель». Так размышляла Йоко, стараясь вызвать в себе жалость к Кимура. Напрасно. Мало того, ее разбирал смех.

«Ладне, ладно, не о чем больше говорить, я беру Сацуки-сан на свое попечение». Услыхав эти слова, сопровождавшиеся дерзкой улыбкой, Йоко сама едва не улыбнулась, но вовремя спохватилась, заметив, что Кимура не сводит с нее глаз.

– Я вам больше не нужен? Мне пора идти, у меня куча дел, – бесцеремонно заявил Курати и ушел. Кимура и Йоко почувствовали некоторую неловкость и какое-то время молчали, боясь взглянуть друг на друга.

После ухода Курати силы покинули Йоко. Все до сих пор происходившее воспринималось ею как спектакль. Но, подумав о том, как безотрадно должно быть сейчас на сердце у Кимура, Йоко растрогалась до слез. Впрочем, она не знала, кого жалеет: его или себя.

Кимура, с грустью глядя на Йоко, воскликнул:

– Йоко-сан, только не плачьте. Я этого не выдержу, успокойтесь! Дождемся и мы счастливых дней. Тот, кто верит в Бога, – не знаю, есть ли у вас такая вера сейчас, но ваша матушка была человеком твердой веры, да и вы в Сэндае тоже, по-моему, верили, – тот должен в дни испытаний идти вперед с верой и упованием. Бог всеведущ… Поэтому я непоколебимо уповаю на него.

Голос его звучал решительно и твердо. Упования? Но Йоко лучше Бога знает, что ждет Кимура впереди. Вскоре его надежды сменятся разочарованием, а затем и отчаянием. Какая вера, какие упования? В избранном Йоко пути – в этой узкой тропинке, оканчивающейся тупиком, Кимура видит небесную лестницу, по которой спускаются и поднимаются ангелы. Ах, какая там вера!

Йоко вдруг представила себя на месте Кимура. «Вот я верчу им, как мне хочется, а кто-нибудь или даже что-нибудь вертит мною. Чья-то сильная рука хладнокровно и безжалостно управляет моей судьбой. Разве могу я поручиться, что мои надежды не рухнут раньше, чем рассеются, как дым, его чаяния? Кимура – хороший, а я – дрянь». Йоко вдруг захотелось стать хорошей и доброй.

– Кимура-сан, – промолвила она, – вы непременно будете счастливы, непременно. Что бы ни случилось, не падайте духом. Не может быть, чтобы такому хорошему человеку, как вы, были суждены одни несчастья… Надо мной же с самого рожденья тяготеет проклятье. По правде говоря, у меня есть все основания не верить в Бога, не верить… я должна ненавидеть… Послушайте… И все же я верю, потому что презираю малодушие. Я тверда, я смело смотрю в будущее и жду, как поступит Бог с такой, как я.

Какая-то смутная горечь переполняла ее сердце, и она не знала, кого винить в этом.

– Вы, возможно, скажете, что такой веры не бывает… Но… Но в этом моя вера. Истинная вера!

Она вытерла платком навернувшиеся на глаза горячие слезы и решительно посмотрела на Кимура.

– Оставим этот разговор. Чем больше мы будем говорить, тем мрачнее покажется будущее. Людям злосчастным не стоит беседовать на подобные темы… Послушайте… Вы совсем затосковали. Можно ли так огорчаться только из-за того, что я тут наговорила. Вы ведь мужчина…

Кимура, бледный и безмолвный, не смел поднять глаз.

В эту минуту дверь неожиданно открылась, и кто-то; извинившись, вошел в каюту. Перед опешившими Кимура и Йоко предстал тот самый искалеченный старик матрос, за которым ухаживала Йоко. Он сказал, что из-за хромоты не может больше оставаться матросом, но, к счастью, у него есть племянник – владелец небольшой фермы в Окленде, который как-нибудь его прокормит. И вот сейчас он решил зайти попрощаться и еще раз поблагодарить Йоко.

Йоко, как могла, утешала его, смущенно моргая покрасневшими от слез глазами.

– Да что там, я ведь старая развалина, мне уже не под силу такая работа. Господин ревизор и боцман из жалости меня держали, а я радовался… Вот и наказал Бог…

Старик робко улыбнулся. Когда же он стал говорить, что в Японии у него не осталось никого, кому он мог бы передать поклон, и еще что-то такое же печальное, Йоко, чуть не плача, понимающе кивала и в конце концов, несмотря на протесты Кимура, поднялась с постели, сложила в корзинку все фрукты, принесенные женихом, и отдала их старому матросу.

– Там, на берегу, у вас, возможно, будет сколько угодно фруктов, но все же возьмите это с собой. А если найдете в корзинке еще что-нибудь, считайте это подарком от меня, смотрите только, чтобы не украли.

Приход старика вернул Йоко к ее обычному состоянию.

– Какой он простой и искренний, просто прелесть. За такого старика я бы охотно вышла замуж… Ну как не подарить ему что-нибудь!

Она глядела на Кимура, который был по-прежнему хмур и молчалив, по-детски, широко раскрытыми глазами.

– Знаете, что я ему подарила? То обручальное кольцо, которое вы мне дали… Больше ведь у меня ничего нет.

«Почему эта женщина так изменчива и беззаботна?»– казалось, кричала каждая черточка на лице Кимура. Он хотел что-то сказать, но раздумал и лишь тяжело вздыхал.

«Ну что за нудный человек!» – с раздражением думала Йоко, испытывая желание снова поддразнить его, и сказала с самым невинным видом:

– Кимура-сан, мне хочется, чтобы вы купили подарки, – для сестер, конечно, ну и для родственников, и для Кото-сан тоже. С пустыми руками мне просто неудобно показаться им на глаза. Тетушка Исокава, наверно, уже получила письмо от госпожи Тагава, которое, конечно, вызвало там, в Токио, целый переполох. Я доставила им много хлопот при отъезде, бросила на них дом, сестер. Что же они подумают о вас, если вы отпустите меня без подарков? Их упреки будут для меня горше смерти.

Купите что-нибудь оригинальное. Тех денег, что вы хотели мне дать, хватит, не правда ли?

Кимура с нарочитой мягкостью, словно уговаривая капризного ребенка, ответил:

– Хорошо, я куплю подарки, раз вы этого хотите. Только лучше бы вам взять эти деньги с собой. Подарки можно ведь купить и в Йокогаме. Но, по-моему, лучше приехать без подарков, чем без денег.

– Ну, там я уж как-нибудь устроюсь, а вот подарки… Сейчас я вам покажу, что можно купить в Йокогаме. Вот посмотрите-ка! – Она указала глазами на коробку со шляпой, стоявшую на полке. – Когда мы с Кото-сан покупали ее в Йокогаме, я думала, что это самая лучшая. А на пароходе увидела, как одеты дамы, и теперь смотреть на нее больше не могу. А какое европейское платье было на госпоже Тагава! Нет, я ни за что больше не надену европейской вещи, купленной в Японии, ни шляпы, ни костюма.

Кимура внимательно разглядывал шляпу.

– Да, в самом деле, фасон несколько старомодный, но качеством она не уступит самым лучшим здешним изделиям.

– Вот это-то и плохо. Чем вещь дороже, тем безобразнее она выглядит, как только выйдет из моды. Впрочем, эти деньги нужны вам самому, не правда ли? – добавила она, помолчав минуту.

– Нет, нет, я ведь все равно собирался отдать их вам, – торопливо, словно оправдываясь, возразил Кимура.

– Вот глупая я, – будто не слыша его слов, продолжала Йоко, – сболтнула, совсем забыв о вас… Нет, теперь я ни за что не возьму этих денег. Так я решила, и никто не уговорит меня поступить иначе, – торжественно закончила она.

Кимура хорошо знал, что не в характере Йоко отступать от своих слов. Он ничего не ответил, решив, что ему остается лишь купить подарки.

* * *

В этот вечер после работы ревизор, как обычно, зашел к Йоко, но она встретила его неприветливо, – видно, была чем-то расстроена.

– Ну, вот все и улажено. Отчаливаем девятнадцатого, в десять утра, – весело объявил Курати, но Йоко ничего не ответила. Он посмотрел на нее с недоумением.

– Злодей! – воскликнула она наконец, зло сверкнув глазами.

– Что такое? – повысил голос Курати, продолжая улыбаться.

– Впервые в жизни вижу такого жестокого человека. Посмотри на бедного Кимура, он и так измучен, а тут еще ты со своими издевательствами… Нет, ты страшный человек.

– Что такое? – грозно повторил ревизор, подходя ближе к Йоко.

– Да ничего! – Йоко пыталась сохранить сердитое выражение лица, но при виде простодушного Курати в ней словно что-то дрогнуло, и она не сдержала улыбки, показав плотно сжатые зубы.

Тогда Курати, тоже улыбаясь и в то же время хмурясь, произнес:

– Ну, что еще за ерунда!

Он подвинул стул ближе к свету, вытянул свои длинные ноги, развернул газету и принялся читать. Когда в каюту приходил Курати, там сразу становилось тесно. Его ботинки, обращенные к Йоко подошвами, были так огромны, что она чуть не прыснула со смеху. Ласковым взглядом оглядела она с ног до головы своего властелина, так похожего на большого ребенка. В каюте было тихо, только шелестела газета в руках у Курати. Медленно надвигалась ночь.

Мысли Йоко вернулись к Кимура.

Когда он получит в банке деньги и с покупками под мышкой, даже не поужинав, возвратится в гостиницу на улице Джексона, где живут японцы, в городе зажгут фонари и в холодном тумане, смешанном с дымом, побредут усталые рабочие. В номере у него в маленьком камине тлеет дешевый уголь, резкий свет не защищенной абажуром лампы освещает пустую неприбранную комнату. Кимура сидит на шатком стуле под лампой, уставясь на огонь в камине, и размышляет. Потом невеселым взглядом обводит комнату и снова глядит на огонь. И плачет.

Ревизор с шумом перевернул страницу.

Низко опустив голову и закрыв лицо руками, Кимура плачет или молится. Глядя поверх Курати, Йоко старается услышать молитву Кимура. Она слышит… да, слышит… слова жалобной молитвы, прерываемой слезами. Наморщив лоб, Йоко пыталась угадать, что думает о ней Кимура, но не смогла.

Опять Курати перевернул страницу.

Йоко встрепенулась, но мысли о Кимура снова овладели ею. Так листья в реке, наткнувшись на ветку или камень, потом снова плывут дальше. Вдруг она вспомнила об Ока. Бедный! Он тоже, наверно, еще не спит. Кто же это – Кимура или Ока? Все сидит и сидит без сна перед угасающим камином… Близится ночь, пронизывающий холод крадется по полу к его ногам. Но он, не ощущая холода, сидит, сгорбившись, на стуле. Вокруг все спят. Спит и Йоко, невеста Кимура, безмятежно спит в объятиях Курати…

Тут Йоко вздохнула, как человек, захлопнувший увлекательную книгу, и посмотрела на Курати. Все эти мысли лишь слегка ее взволновали, не затронув сокровенных тайников сердца, словно все, нарисованное ее воображением, происходило где-то далеко, на страницах давно прочитанного романа.

– Ты еще не ложишься? – едва слышно, тоненьким голоском спросила она Курати, боясь нарушить воцарившуюся тишину.

– Угу, – ответил Курати, не откладывая газеты и продолжая курить.

Спустя некоторое время он шумно вздохнул:

– Ну, что ж, спать, что ли?

Курати встал и забрался в постель, Йоко, свернувшись калачиком, прижалась к его широкой груди и вскоре задышала спокойно, младенчески тихо в глубоком счастливом сне.

Курати долго еще лежал с открытыми глазами, потом тихо позвал:

– Эй, злодейка!

Йоко по-прежнему ровно дышала. А под утро ее стали мучить кошмары. Она не запомнила всех подробностей, знала лишь, что, сама того не желая, убила человека. Один глаз у него почему-то был над другим, по лбу текла черная кровь. Он не переставал смеяться каким-то жутким смехом, в котором слышалось: «Кимура! Кимура!» Вначале тихо, потом все громче, громче, возгласы «Кимура, Кимура» повторялись бесконечно, обволакивая Йоко со всех сторон. Она в ужасе замахала руками, хотела бежать, но не могла ступить и шагу.

Кимура!

Кимура! Кимура!

Кимура! Кимура! Кимура!

Кимура! Кимура! Кимура! Кимура!

Йоко проснулась в холодном поту. Сердце неистово колотилось. Дрожащей рукой она нащупала в темноте грудь крепко спящего Курати.

– Послушай! – позвала она его, но он не ответил, и Йоко в страхе принялась изо всех сил его тормошить.

Но Курати спал мертвым сном…

22

Проснулась Йоко с удивительно приятным чувством. Ей чудился слабый запах хризантем. Рядом, укрывшись с головой, спал Курати. Дыхания его не было слышно. К ярким атласным одеялам, какие обычно бывают в богатых гостиницах, льнули блики проникавшего сквозь сёдзи осеннего солнца. Оно, как видно, поднялось уже очень высоко. После длительного путешествия в Америку, а потом обратно в Японию Йоко все еще качало, как на пароходе. Она испытала особое наслаждение, когда, постелив широкую мягкую, постель, разлеглась на ней и безмятежно проспала всю ночь. И теперь было так чудесно лежать на спине в просторной комнате, не душной и в то же время теплой, закинув обнаженные до плеч руки за голову, и ощущать приятное прикосновение к ним мягких волос, созерцать узорчатый полированный деревянный потолок. Йоко никогда не испытывала такого неизъяснимого блаженства.

Через некоторое время часы внизу пробили девять. Комната Йоко находилась на третьем этаже, но в чистом, сухом воздухе бой часов был отчетливо слышен и здесь. Курати вдруг резким движением сбросил одеяло и, сев на постели, протер глаза.

– Смотри-ка, уже девять.

Странно было слышать на суше его громкий хриплый голос. Как бы крепко ни спал Курати, он, по привычке, всегда просыпался в определенное время. Его заспанное лицо почему-то рассмешило Йоко.

Она тоже встала, и, пока прибирала постель и курила (на пароходе Йоко выучилась курить), Курати успел умыться и вернулся в комнату. Потом стал надевать форменную одежду. Йоко весело ему помогала. От тела и одежды Курати исходил какой-то особый, присущий только ему, сладковатый запах, неизменно волновавший Йоко.

– Есть уже некогда. Опять весь день буду мотаться. Вернусь поздно. Для нас ведь не существует праздников, даже в день рождения императора работаем.

Только теперь Йоко вспомнила, что сегодня праздник, и на душе у нее стало еще радостнее.

Курати ушел. Йоко вышла на балкон и посмотрела вниз. Улица Момидзидзака, обсаженная по обеим сторонам вишнями, круто спускалась к морю. По ней энергично шагал Курати в темно-синем кителе. Алели наполовину облетевшие цветы сакуры.[36] Украсившие дома японские национальные флаги висели не шелохнувшись в неподвижном воздухе. Среди них виднелся и английский флаг, как бы напоминая, что город является открытым торговым портом. У таможенной пристани стояло несколько судов, в их числе – «Эдзима-мару». Флажки, переброшенные с мачты на мачту в честь праздника, казались игрушечными на фоне безбрежного синего моря.

Все долгое путешествие представлялось Йоко сном. Словно это не в ее судьбе произошла важная перемена. Бодрая, полная неясных надежд, Йоко вернулась в номер. Опрятно одетая горничная убирала постель. В нише стояла огромная ваза с целой охапкой хризантем, которые при малейшем движении воздуха распространяли по комнате свой особый аромат, едва уловимый, наводящий грусть. Вдыхая его, Йоко наконец почувствовала, что она на японской земле.

– Какой чудесный сегодня день. Вечером у вас, наверно, будет много работы, – сказала Йоко горничной, с аппетитом уплетая завтрак.

– Да, сегодня, кажется, должно быть два банкета. Но некоторые наши постояльцы поедут на обед в министерство иностранных дел, так что вряд ли все номера будут заняты.

Горничная внимательно разглядывала Йоко, пытаясь угадать, кто эта красивая женщина, приехавшая вчера поздно вечером, такая непонятная, непохожая на тех, кого она привыкла здесь видеть.

Йоко не знала, чем заполнить предстоящий день, и он казался ей бесконечно долгим, хотя осенние дни становились все короче и короче. Послезавтра она вернется в Токио, а пока хорошо бы походить по магазинам, но Кимура уже накупил целую кучу подарков, кроме того, у нее при себе почти не было денег. Укутавшись в яркое кимоно на вате, – она заказала его специально для поездки в Америку и не собиралась носить в Японии, – Йоко нервно ходила по комнате, раздумывая, что бы предпринять.

«Попробую-ка я позвонить Кото», – решила она. Эта мысль ей понравилась. Как встретит ее родня, как отнеслись в Токио к тому, что произошло, – все это было очень важно знать. Йоко позвала горничную и попросила соединить ее с Токио. Токио дали немедленно, очевидно, по случаю праздника. Лукаво улыбаясь, Йоко быстро сбежала с лестницы. В коридоре ей встречались неряшливо одетые мужчины и женщины, они, казалось, только что встали с постели. Смотреть на них было совсем неинтересно. Йоко влетела в телефонную будку, плотно закрыв за собой дверь, сняла трубку и вдруг выпалила:

– Это Гиити-сан? Да… Гиити-сан, знаете, как все смешно получилось.

Тут она спохватилась. Правда, в ее возбужденном состоянии это были единственные слова, которые она могла произнести, но и они выдавали ее с головой. Кото (ну, конечно!) медлил с ответом. Он не мог не расслышать того, что сказала Йоко, и тем не менее переспросил:

– Что?

Йоко сразу все поняла.

– Ну, оставим это. Вы здоровы?

– Да, – последовал лаконичный ответ, прозвучавший особенно сухо в телефонной трубке. Затем до Йоко отчетливо донеслось: – А Кимура… Кимура-кун как живет? Вы видели его?

– Да, видела, – быстро ответила Йоко. – Он здоров. Спасибо. Только мне было очень жаль его, Гиити-сан… Вы слышите меня? Послезавтра я буду в Токио. Но к тетке не смогу поехать, понимаете? Просто не хочу. Так вот, слушайте. На улице Сукия есть гостиница «Сокакукан»… Да, «Пара журавлей»… Поняли?.. Я там остановлюсь. Вы приедете?.. Но мне нужно непременно сказать вам кое-что. Хорошо? Так обязательно, прошу вас! Через два дня утром? Спасибо. Буду ждать. Так непременно приходите.

Кото отвечал неохотно, односложно, будто недоговаривал что-то. Он и трубку, видно, не бросал лишь потому, что звонкий приветливый голосок Йоко оказал свое обычное действие. По его тону она поняла, что он охотно отказался бы от встречи с ней, – и настроение у нее как-то сразу испортилось.

Какую встречу готовят ей в Токио родственники и знакомые, она представляла, но это ее не пугало; однако сейчас, после разговора с Кото, она поняла, что дело обстоит гораздо серьезнее, чем она предполагала. Когда Йоко вышла из телефонной будки, с ней поздоровалась, выглянув из-за своей конторки, хозяйка гостиницы. Йоко видела ее впервые и была недовольна, что хозяйка не пришла к ней в номер узнать, как Йоко устроилась, а теперь заводит с ней фамильярный разговор. В общем, Йоко вернулась в номер в дурном настроении.

Дел у нее никаких не было. Оставалось только ожидать возвращения Курати, нетерпеливо поглядывая в окно. Со стороны форта Синагава донесся пушечный салют, отдавшись слабым эхом в душе Йоко. Дети на улице то и дело щелкали китайскими хлопушками (они тогда как раз входили в моду). Горничные решили воспользоваться хорошей погодой и открыли настежь все номера. Перебрасываясь легкомысленными шутками, они нарочито шумно орудовали щетками и вениками. Потом принялись мыть веранду. Убирать в номере Йоко, которая, как видно, одна только и оставалась сейчас в гостинице, они как будто и не собирались. Йоко восприняла это как грубый намек на то, что ей следует уйти.

– Наверно, есть номера, где уборка уже закончена. Поместите меня туда на некоторое время. А в моей комнате тоже, пожалуйста, уберите. Мыть веранду, не убрав в номере, не годится, – довольно резко сказала она горничной. Горничная, уже не та, что приходила утром, судя по всему, уроженка Йокогамы, видавшая виды женщина средних лет, с недовольной миной проводила Йоко по устланному циновками коридору в соседний номер.

В этом номере до сегодняшнего утра, наверно, кто-то жил, и, хотя здесь сделали уборку, в углу все еще стояло хибати,[37] ящик для угля, были навалены газеты. Сквозь распахнутые сёдзи в комнату лились теплые лучи солнца. Расположившись на циновке, Йоко, жмурясь от яркого света, внимательно прислушивалась к тому, что делала в ее комнате горничная. Куда бы Йоко ни приезжала, она сразу же, как дома, раскладывала все свои вещи, даже самых ценных никогда не прятала. Она любила покрасоваться и в то же время подчеркнуть свое полное равнодушие к вещам. Но при этом она зорко следила, как бы служанки не соблазнились чем-нибудь. Увидев в углу газеты, Йоко вспомнила, что после возвращения в Японию не прочла еще ни одной печатной строчки, и взяла лежавшую сверху газету. От нее пахло скипидаром, – видно, номер был получен совсем недавно. На первой странице под жирным заголовком «Да здравствует наш император!» был помещен портрет императора. В статье на первой полосе выдвигались различные требования к кабинету Кацура, который в июне этого года сменил кабинет Ито. В сообщениях из-за рубежа подробно излагалась речь графа Чирикова, посвященная русско-японским экономическим отношениям в Китае. На второй странице печаталось продолжение статьи профессора литературы Томигути «Так называемое пробуждение женщины в Японии». Там упоминались имена социалиста Фукуда, а также госпожи Акико Отори,[38] известной поэтессы. Но теперь все это казалось Йоко необычайно далеким. На третьей странице ей бросилось в глаза набранное крупным шрифтом знакомое имя – Кибэ Кокё. Она машинально стала читать и, едва прочитав две фразы, похолодела.

«НЕОБЫЧАЙНОЕ ПРОИСШЕСТВИЕ НА ПАРОХОДЕ ОДНОЙ КРУПНОЙ ПАРОХОДНОЙ КОМПАНИИ

Скандальный роман ревизора и пассажирки.

Пассажирка – бывшая жена Кибэ Кокё», – кричал заголовок. Йоко быстро пробежала глазами статью, в которой говорилось следующее:

«Странное происшествие случилось на пароходе, принадлежащем самой крупной в нашей стране пароходной компании. Ревизор этого парохода, находясь при исполнении служебных обязанностей во время недавнего рейса в Америку, уговорил некую пассажирку первого класса не высаживаться в Америке и тайно вернулся вместе с ней в Японию. Эта испорченная женщина в свое время вышла замуж за Кибэ Кокё, но вскоре сбежала от него. Сейчас у этой женщины есть жених, с которым она обручена и который еще раньше уехал в Америку. Такой заслуживающий осуждения поступок ревизора, несущего самую серьезную ответственность за пассажиров, бесчестит не только его самого, но и подрывает репутацию фирмы. Наша газета располагает всеми подробностями этого дела, но пока воздерживается от их опубликования, чтобы дать возможность этим людям раскаяться. Если же по истечении установленного срока они не изменят своего поведения, наша газета опубликует все подробности, заклеймит этих людей, опустившихся до уровня животных, и потребует ответа от пароходной компании. Газета просит читателей внимательно следить за нашими сообщениями».

Йоко читала, нервно кусая губы. Она снова посмотрела на первую страницу, чтобы выяснить название газеты, на которое вначале не обратила внимания. Это оказалась «Хосэй-симпо». Йоко побелела от гнева и никак не могла унять дрожь во всем теле. «Хосэй-симпо» принадлежала доктору Тагава. Появление такой заметки в его газете было для Йоко неожиданным и в то же время закономерным. Госпожа Тагава оказалась низкой, злобной женщиной. Информация, несомненно, исходила от нее. Газета поспешила опубликовать заметку, чтобы опередить другие газеты и разжечь любопытство читателей. Теперь она ждет новых сообщений от госпожи Тагава. Будь это другая газета, Йоко решилась бы на все, чтобы избавить от неприятностей Курати и не допустить появления следующей заметки. Но раз это дело рук госпожи Тагава, сделать все равно ничего не удастся. Остается одно – вступить в переговоры с пароходной компанией… До чего отвратительная эта госпожа Тагава… Йоко вновь живо вспомнила все ее оскорбления на пароходе.

– В номере убрано, – доложила горничная, выглянув из-за фусума, и, не дожидаясь ответа, спустилась вниз. Йоко отнеслась к такому непочтительному отношению горничной равнодушно и с газетой в руках вернулась в свою комнату. Уборка была сделана кое-как, даже щетка осталась под настенной полкой. Йоко сама с присущей ей энергией навела порядок в номере, затем, взяв сумочку и зонтик, вышла из гостиницы.

На улице она заметила горничных, которые, закончив работу пораньше, направлялись, видимо, к храму Нокэяма на праздничное гуляние. Теперь Йоко поняла, почему они так спешили с уборкой. Она проводила их взглядом, и ей почему-то стало грустно.

Йоко казалось, что газетная вырезка, спрятанная за оби, жжет грудь, и она на ходу переложила ее в сумочку. Идти ей, собственно, было некуда, и она, понурившись, спускалась по Момидзидзака, постукивая зонтиком по оттаивающей земле. Йоко не заметила, как оказалась на какой-то грязной, узкой улочке. Случай привел ее к той самой «Сагамия», где однажды она была с Кото. Здесь по-прежнему висел закопченный фонарь со старинными иероглифами. Опасаясь, как бы ее не узнали, Йоко поспешила пройти мимо.

Совсем рядом оказалась вокзальная площадь. Ярко светило полуденное осеннее солнце. По мостам, переброшенным через канал, группами сновали оживленные прохожие. Йоко мерещилось, что все с любопытством ее разглядывают. В другое время она не смутилась бы, обратись на нее одновременно тысяча глаз. Но она только что прочитала эту проклятую заметку, а кроме того, на ней было уродливое кимоно. Быть может, все дело именно в кимоно, и Йоко пожалела, что вышла из гостиницы.

Вот и пристань. В небольшой кирпичной таможне занимались своим делом молодые чиновники, в тужурках с двумя рядами золотых пуговиц, во флотских фуражках. Они уставились на Йоко, как на старую знакомую, будто запомнили ее во время вчерашней высадки. Уж не догадываются ли они, что это о ней напечатано в газете? Йоко поймала себя на мысли, что становится мнительной. Надо было уйти, но Йоко не могла. Она надеялась, что в обеденный час на пристани, степенно неся свое большое тело, покажется Курати.

Йоко побрела по набережной к «Гранд-отелю». Пусть только Курати сойдет на берег, он непременно заметит ее, либо она почувствует всем своим существом его появление, и Йоко шла не оглядываясь. Пристань постепенно оставалась позади. У железных цепей, связывающих кнехты вдоль набережной, под надзором гувернанток играли дети европейцев. Их охраняли большие, чуть не с теленка величиной, собаки. Увидев Йоко, дети приветливо улыбались. Малыши всегда напоминали ей о Садако – сердце ее болезненно сжималось, на глаза навертывались слезы. Сейчас Йоко с особой печалью смотрела на детей и, словно стремясь убежать от них, повернула назад, к таможне. Здесь по-прежнему было много людей, но ревизора среди них Йоко не видела, а подойти к «Эдзима-мару» у нее не хватало смелости. Как-то неприятно было бродить под пристальными взглядами таможенников, и Йоко, миновав главные ворота таможни, уныло двинулась к префектуральному управлению.

23

В этот день Йоко долго еще бродила по вишневым аллеям в ожидании Курати. Наконец он появился, торопливо шагая вверх по Момидзидзака, весь запыленный и потный. Стоял ноябрь, к вечеру заметно похолодало, подул ветер. Смешавшись с толпой людей, видимо утомленных суматохой праздничного дня, Курати шел, глядя прямо перед собой, выражение лица у него было недовольное. Стоило Йоко увидеть его, как силы тотчас вернулись к ней, сразу появилось игривое настроение. Спрятавшись за вишню, она пропустила Курати вперед, потом догнала его и тихонько пошла рядом. Курати изумленно заглянул в большие глаза Йоко, в которых от холода застыли слезинки, словно хотел спросить: «Откуда ты взялась?» Он и сам не думал, что таким бесконечно долгим покажется день без Йоко, после того как они несколько недель ни на минуту не расставались друг с другом, и теперь явно был рад этой неожиданной встрече. Поглядев на счастливого Курати, Йоко сразу забыла все горести. Ей хотелось схватить его черную от грязи руку и ласково прижаться к ней горячими губами. Но разве можно себе позволить такое на улице, где подойти поближе и то страшно. Она огорчилась и, чтобы показать ему свое недовольство, капризно сказала:

– Я больше не вернусь в гостиницу. Там ко мне плохо относятся. Иди один, если хочешь.

– Что случилось? – Курати остановился и удивленно посмотрел на Йоко. – В таком виде (он широко развел выпачканными руками и нахмурился) я не могу тебя сопровождать.

– Вот и иди в гостиницу.

Медленно шагая рядом с Курати, Йоко, чуть-чуть сгущая краски, стала жаловаться на хозяйку, на распущенных горничных и заявила, что хочет поскорее переехать в «Сокакукан». Курати слушал ее, глядя в сторону, точно обдумывая что-то, и, когда они подошли совсем близко к гостинице, вдруг остановился.

– Оттуда должны были сообщить по телефону, есть ли свободный номер. Ты не спрашивала? – Йоко совсем забыла об этом поручении Курати и смущенно покачала головой… – Ну, ладно, дадим телеграмму. Ты поедешь, а я уложу вещи и выеду следом, сегодня же ночью.

Йоко очень не хотелось ехать одной. Но должен же кто-то укладывать вещи.

– Все равно нам нельзя вместе садиться на поезд, – добавил Курати. Йоко как раз собиралась с силами, чтобы спросить его о сегодняшнем номере «Хосэй-симпо», но вдруг испугалась и ничего не сказала.

– Ты что? – с упреком спросил Курати, заметив, что при всей кажущемся спокойствии Йоко чем-то встревожена. Очень медлительный, Курати в то же время обладал поразительной способностью мгновенно все подмечать. Йоко ответила, что ничего не случилось, и он не стал больше допытываться.

Йоко ни за что не хотела возвращаться в свой номер и решила здесь же расстаться с Курати. Он согласился, пристально посмотрел на Йоко и, не оглядываясь, зашагал к гостинице. Она с чувством сожаления и какой-то пустоты смотрела ему вслед. Потом с необъяснимой легкой гордостью, чуть заметно улыбаясь, пошла вниз по той самой Момидзидзака, по которой недавно поднимался Курати.

Когда она подошла к вокзалу, везде уже зажгли газовые фонари. Опасаясь встретить кого-нибудь из знакомых, Йоко просидела до самого отхода поезда в закусочной, затем быстро прошмыгнула в купе первого класса. В просторном вагоне никого не было, только трое иностранцев с нарядно одетыми женами. Они, вероятно, ехали на званый ужин в министерство иностранных дел. Появление Йоко оказало свое обычное действие: иностранцы с любопытством и удовольствием воззрились на нее. Но Йоко не стала своим излюбленным жестом поправлять волосы. С независимым видом она села в углу купе, положив сумочку и зонтик на колени. На случайно встреченный взгляд она отвечала спокойным, простодушным взглядом. Ее нисколько не интересовал ни возраст, ни внешний вид спутников – перед глазами все время стоял Курати.

Поезд подошел к вокзалу Симбаси. Йоко горделивой походкой вышла из вагона. К ней проворно подбежал расторопный мальчик с телеграммой в руке, в нарядном кимоно, похожий на слугу гейши, несущего сямисэн.[39] Это был посыльный из гостиницы «Сокакукан».

Воспоминания нахлынули на Йоко с еще большей силой, чем в Йокогаме. Сидя в коляске рикши, присланной из гостиницы, Йоко любовалась вечерней Гиндза,[40] и на глаза ей то и дело набегали слезы. Одна лишь мысль о том, что она вернулась в город, где живет Садако, заставляла сердце биться тревожно и сладостно. «Айко и Садаё, наверно, дрожат от нетерпения, ожидая меня. А дядя и тетка нашептывают им разные гадости. Ну, да все равно. Пусть болтают что угодно». Она заберет сестер к себе, никто не посмеет ей помешать… Рикша вдруг свернул за угол Овари-тё и побежал по темной, узкой улице. Йоко догадалась, что они приближаются к гостинице.

«Сокакукан» содержала бывшая гейша, выкупленная каким-то богачом. Курати ей покровительствовал, хотя отношения между ними были чисто дружеские. С ней Курати обо всем и договорился. По мере того как рикша приближался к гостинице, в душе Йоко поднималось смутное беспокойство, она испытывала какую-то непонятную враждебность к незнакомой женщине, с которой ей предстояло вскоре увидеться. Она оправила платье, привела в порядок прическу.

Рикша остановился у старинного, заново оштукатуренного массивного кирпичного здания на углу улицы. У ярко освещенного подъезда Йоко ожидали несколько женщин. Придерживая полы кимоно, Йоко сошла с коляски и тотчас определила, которая из женщин – хозяйка. Это была женщина лет тридцати, маленького роста, с некрасивым, но энергичным и умным лицом, очень опрятно одетая. Почувствовав к ней симпатию, Йоко хотела поздороваться особенно приветливо, но хозяйка остановила ее.

– Поздороваемся после. Вы, наверно, замерзли. Пожалуйте наверх.

Она пошла вперед. Горничные заторопились, стараясь всячески услужить гостье. На стене, у самого входа, висели огромные часы, больше ничего в вестибюле не было. Женщины поднялись по широкой массивной лестнице. Отделенный коридором от других номеров, номер Йоко состоял из трех смежных комнат. Комнаты были чисто прибраны, из железных чайников, стоявших на хибати, шел пар, разливая вокруг приятное тепло.

– Мне следовало бы проводить вас в гостиную, но вы, наверно, устали; пожалуйста, располагайтесь, как вам удобно. Все три комнаты приготовлены для вас.

Хозяйка провела Йоко в самую маленькую комнату, где стояло продолговатое хибати.

Здесь они обменялись несколькими словами – и знакомство состоялось. Затем хозяйка, как будто понимая состояние Йоко, быстро удалилась вместе с горничными. Йоко действительно хотелось хоть немного побыть одной. Она сняла хаори из плотного шелка, вытащила из-за оби какие-то мелкие вещи и с облегчением расправила затекшие плечи. Почувствовав вдруг сильную усталость, она уселась в непринужденной позе на циновке, опершись локтем на широкий край хибати. Из потемневшего от времени чайника, стоявшего на хибати, с легким шумом вырывался густой белый пар. В хибати тлели угли из очень ценного вишневого дерева. В стену был вделан небольшой изящный шкафчик, а рядом с ним находилась неширокая ниша, где висела тонкая фарфоровая ваза с белыми хризантемами. В воздухе стоял легкий аромат благовонных курений. Потолок из полированной криптомерии с прожилками, пилястры, украшенные отшлифованной корой, – все радовало глаз Йоко, вырвавшейся наконец из тесной, душной каюты, и она осматривала комнату с таким чувством, словно нашла наконец надежное пристанище. Придвинув к себе коробку из тутового дерева, Йоко положила туда сумочку, кошелек и другие мелочи и с удовольствием провела рукой по ее гладким лакированным стенкам.

Где-то весело играла музыка, которую обычно можно было услышать в этом районе. Праздник ощущался и здесь. Снаружи непрерывно доносилось постукивание детских деревянных башмачков и женских гэта. Йоко вслушивалась в их перестук и представляла себе, как спешат нарядно одетые гейши, невольно ускоряя шаг из-за ночного холода, покалывающего их густо напудренные лица. С шумом проносились большие двухместные коляски. И Йоко вновь подумала, что нашла себе наконец надежное убежище. Здесь, пожалуй, никто не станет коситься на нее.

Поужинав одной только свежей рыбой, Йоко приняла ванну и вымыла волосы, они стали шелковистыми, как новенькие ассигнации. На пароходе она их не мыла – не хватало пресной воды. Появилось приятное ощущение легкости. Хозяйка, поужинав, пришла побеседовать с нею.

– Приедет ли он сегодня? Уже поздно, – сказала хозяйка, словно угадав, о чем думала сейчас Йоко.

– Да-а… – неопределенно протянула Йоко и зябко поежилась.

Надо сменить юката на что-нибудь более теплое, подумала она и вдруг почувствовала отвращение ко всем своим нарядам. Ей не хотелось появляться перед горничными в ярких, кричащих кимоно. С выражением отчаяния на лице Йоко перевела взгляд на хозяйку:

– Поглядите на эти кимоно. Я рассчитывала, что зиму проведу в Америке, и нашила себе все это, а теперь видеть их не могу. Не найдется ли у вас лишнего будничного платья? Я была бы вам так признательна…

– Что вы? Посмотрите на меня! – И хозяйка с шутливым видом выпрямилась, чтобы показать, какого она маленького роста. Потом задумалась, хлопнула себя по колену, словно гейша в танце, и сказала:

– Хорошо. Я помогу вам удивить Курати-сан. У моей сводной сестры фигура точь-в-точь как у вас. Вы уж простите меня за такое сравнение. Да и ровесница она вам. Не взять ли у нее кимоно для вас? И прическу сделаем… Ну как, согласны?

Затея показалась Йоко очень соблазнительной, и она без колебаний согласилась.

В двенадцатом часу ночи в «Сокакукан» в сопровождении четырех рикш приехал Курати. По совету хозяйки Йоко не вышла его встречать. Лукаво улыбаясь, она старалась сохранить спокойствие, но от охватившей ее робости дрожали колени. Курати не стал дожидаться, пока хозяйка проводит его, и с шумом ввалился в комнату. Он был изрядно пьян. Взглянув на Йоко, он, видимо, решил, что ошибся комнатой, слегка смутился и хотел было ретироваться, но вдруг в сидящей перед ним женщине с высокой прической, в кимоно с черным воротником узнал Йоко, и обычно хмурое лицо его расплылось в улыбке.

– Ты что это дурачишься? – проворчал он и тяжело опустился напротив нее на циновку.

Вошедшая вслед за ним хозяйка с минуту смотрела то на него, то на Йоко, потом рассмеялась и, усевшись вместе с ними, весело затараторила:

– Ну, ну… Забавно… Вы как кукольные принц с принцессой.

Все трое громко расхохотались. Вдруг хозяйка с серьезным видом обратилась к Курати:

– Вы сегодняшнюю «Хосэй-симпо»…

Йоко бросила в ее сторону быстрый предостерегающий взгляд, и хозяйка осеклась.

– Что вы хотели сказать? – повысив голос, спросил Курати, глядя на хозяйку посоловевшими глазами.

– Глухой хорошо слышит то, что не нужно, – как ни в чем не бывало отпарировала хозяйка. И все трое опять рассмеялись.

Курати и хозяйка некоторое время болтали о том, что произошло с тех пор, как они расстались, потом Курати повернулся к Йоко и бесцеремонно сказал:

– Иди спать.

Йоко внимательно посмотрела на Курати и хозяйку, поняла, что им надо решить, как лучше уладить все дела, и послушно встала.

В большой комнате была приготовлена постель на двоих. Из маленькой комнаты временами довольно ясно доносился разговор Курати с хозяйкой. И хотя их отношения не вызывали у Йоко ни малейшего подозрения, она не могла не прислушиваться.

Йоко показалось, что Курати все время роется в карманах, ему, видно, вдруг что-то понадобилось. Потом он сказал: «В саквояж положил, что ли». Йоко вздрогнула. Ведь там спрятана вырезка из «Хосэй-симпо». Бежать в ту комнату было поздно.

– Разве она знает об этом? – слегка повысив голос, с удивлением спросил Курати. Он, несомненно, обнаружил заметку.

– Конечно, ведь она сделала мне знак молчать, когда я начала разговор. Видно, не хотела вас расстраивать. Какая милая, правда? – Это сказала хозяйка, затем наступило молчание.

«Может быть, пойти к ним?» – подумала Йоко. Но тут же решила, что пока лучше оставить все на усмотрение Курати и хозяйки, и с головой залезла под одеяло. Когда спустя долгое время пришел Курати, Йоко спала легким, спокойным сном.

24

Все утро прошло в разговорах с хозяйкой и торговцем тканями, а когда Йоко собралась наконец выйти из гостиницы, солнце уже стояло довольно высоко. Курати, хотя и лег очень поздно, чуть свет уехал в Йокогаму. Досадливо морщась, Йоко надела раздражавшее ее яркое кимоно, а поверх накинула еще одно – из черного шелка с гербами, взятое у родственницы хозяйки. Стоял погожий осенний день. Йоко нарочно не стала вызывать рикшу из гостиницы, а наняла его, когда вышла на мощенную камнем соседнюю улицу, причем выбрала самого опрятного и велела ехать в Икэнохата. С замиранием сердца мечтала она о встрече с Садако, о том, как будет гладить ее ручки, перебирать мягкие, как шелк, волосы. Когда коляска миновала мост Мэганэбаси и стали видны большие часы в конце улицы, нетерпение Йоко достигло предела, ей казалось, что рикша бежит слишком медленно и никогда не доберется до места. В волнении она то вертела в руках игрушку и шляпку, которые везла в подарок Садако, то впивалась пальцами в толстый матерчатый полог коляски, тщетно пытаясь успокоиться. Наконец рикша добрался до Икэнохата и побежал по узким улочкам. Йоко указывала ему дорогу, заставляя сворачивать то вправо, то влево. На углу маленького переулка за усадьбой Ивасаки Йоко вышла из коляски. Она была здесь всего лишь месяц назад, но ей казалось, будто с тех пор прошел год, даже целых два года, и ее удивляло, что все осталось по-прежнему. Она пересекла двор небольшого храма, обнесенный прогнившим дощатым забором, протянувшимся вдоль канавки с водой. На арендованном у храма участке стоял небольшой домик. Здесь жила старая нянька Йоко. Перед кухней росли две зонтичные сосны с безжалостно подрезанными кронами. Между ними был перекинут шест. На шесте под теплыми лучами солнца сушились детские кимоно и теплые вещи, не распоротые, как это делалось обычно перед стиркой. Эти маленькие вещички так растрогали Йоко, что она едва не расплакалась. Голоса Садако не было слышно.

Стараясь унять волнение, Йоко остановилась у калитки и потихоньку заглянула через изгородь во двор. На освещенной солнцем веранде спиной к Йоко в подвязанном длинным шнурком кимоно сидела на корточках Садако и с очень серьезным видом играла поломанными игрушками. У Йоко всегда навертывались на глаза слезы при виде человека, увлеченного своим делом, – будь то крестьянин, сосредоточенно обрабатывающий поле, женщина у железнодорожного переезда с ребенком за спиной и флажком в руке или муж с женой, которые, обливаясь потом, толкают нагруженную тележку в гору. И теперь при виде Садако Йоко почувствовала такую щемящую грусть, словно перед ней и впрямь была очень печальная картина.

– Сада-тян! – крикнула Йоко со слезами в голосе. Садако, вздрогнув, оглянулась. Йоко распахнула калитку и подбежала к дочери. Трогательно тоненькая, похожая на отца, девочка была так поражена внезапным появлением матери, недавно исчезнувшей неизвестно куда, что не могла вымолвить ни слова и лишь испуганно на нее смотрела.

– Сада-тян, ты не узнаешь маму? Как я рада, что ты здорова! И как ты хорошо игра… – Голос Йоко дрогнул.

– Мамочка! – вдруг закричала Садако, вскочила и стремглав бросилась на кухню.

– Бабушка, мамочка пришла!

– Да что ты?! – изумленно воскликнула нянька. Послышались торопливые шаги, и нянька, запыхавшись и стягивая на ходу полотенце с головы, вбежала в гостиную. Садако она держала на руках. Женщины сели друг против друга и молча потупились. У обеих на глазах были слезы.

– Дай мне Сада-тян! – помолчав, сказала Йоко и, приняв Садако с колен старой кормилицы, прижала ее к груди.

– Госпожа… Я ничего не понимаю. Я так огорчена! Почему вы вернулись? Наслушаешься всяких разговоров, и тяжело становится… Я уж стараюсь не слушать… Не надо мне ничего объяснять, все равно я старая, не пойму. Я только беспокоилась, не больны ли вы. Ну, а раз вы здоровы, все хорошо. Конечно, жаль бедную Садако-сан…

Йоко с горечью выслушала упреки безгранично преданной старухи. Кормилица только говорила, что выживает из ума, а на самом деле была женщиной разумной, с твердым характером, но старого закала. Рано лишившись мужа, она жила затворницей и никак не могла поверить в легкомыслие Йоко, о котором столько слышала от родственников. Старуха гордилась Йоко, единственным своим сокровищем в этом мире. И Йоко хорошо понимала ее переживания.

Няня и Садако… Йоко невольно подумала, что хорошо было бы жить с ними в атмосфере чистой любви, жить мирно, достойно, как подобает всякой порядочной женщине.

Но едва только она вспоминала Курати, в ней закипала кровь. Чего стоит тихая, похожая на загробную, жизнь? Чего стоит чистая любовь, от которой ни холодно, ни жарко? Если жить, то жить так, чтобы ощущать, что живешь! Если любить, то любить, не жалея жизни! И это было сильнее Йоко. В ее сознании странным образом уживались два взаимно исключающих стремления. И она со свойственной ей широтой души легко переходила от одного к другому. Чаще всего у нее это получалось бессознательно. Она могла быть бесконечно сентиментальной и жестокой. Порой ей даже казалось, что в ней живут два разных человека: Йоко то гордилась собой, то себя презирала.

– Сада-тян, вот радость-то, что мамочка так скоро вернулась… Вы знаете, Йоко-сан, девочка была такой послушной, ни разу даже не спросила о маме, только вдруг задумается о чем-то. Сердце болело глядеть на нее. Однажды я подумала даже, что девочка наша захворала. А все оттого, что истосковалась она по вас.

Няня рассказывала, поглядывая то на Йоко, то на Садако, которая примостилась на коленях у матери и внимательно смотрела на нее. Йоко слушала, прижавшись щекой к ее теплой, покрытой, как персик, нежным пушком щеке.

– При твоем характере тебя, пожалуй, ни в чем не убедишь, поэтому рассказывать о своих делах я не стану. Об одном прошу, не слушай ты родню. Вместе со мной на пароходе ехала одна вздорная женщина. Она по глупости написала сюда о том, что было, а еще больше о том, чего не было, смешав все в одну кучу, а об этом узнали люди, которые только и ждут какого-нибудь скандала. Трудно представить себе, какие еще ужасы могут обо мне наговорить. У меня с детства причуды, ты ведь знаешь, но я не стала бы такой, если бы меня не терзали. Я хочу, чтобы ты, именно ты поняла это. Я и впредь буду поступать по-своему. Запомни, мне все равно, что обо мне скажут. Ведь только ты одна по-настоящему, от души посочувствуешь мне, что бы я ни натворила… Я буду изредка вас навещать, а тебя прошу и дальше заботиться о ребенке. Слышишь, Сада-тян? Слушайся бабушку и будь умницей. Мамочка очень тебя любит и никогда не забывает, где бы она ни находилась. Ну, а теперь оставим этот тягостный разговор. Займемся лучше обедом. Сегодня мамочка приготовит вкусный обед, а Сада-тян будет помогать, да?

Йоко легко поднялась и вместе с Садако пошла на кухню. Няня поплелась за ними. Лицо у нее было скорбное, и, хлопоча по хозяйству, она то и дело украдкой шмыгала носом.

На кухне все еще хранилась старая посуда, та самая, которой Йоко пользовалась, когда жила с Кибэ в Хаяма. Взволнованная встречей с Садако, Йоко растрогалась до слез, увидев вещи, которые напомнили ей о прошлом. Весь этот день был полон блаженного счастья, какого она давно не испытывала. Умевшая все делать ловко и быстро, Йоко приготовила европейский обед из трех блюд и пирожное. Садако сияла от радости, старательно помогая матери: то подавала нож, то тащила тарелки.

Наконец все весело уселись за стол, а поев, приятно, по-домашнему провели время до вечера.

Вечером Йоко ждала сестер, поэтому она отказалась от ужина и покинула нянюшкин домик. Садако, грустная, стояла у калитки, а нянька ласково обнимала ее за плечи. Девочка провожала мать взглядом до той поры, пока та не скрылась из виду. Образ Садако все время стоял перед глазами Йоко, и в коляске, растворившейся в вечерней тьме, она не раз утирала слезы.

В гостинице настроение ее изменилось. Войдя в вестибюль, она заметила среди щеголеватой обуви постояльцев и прислуги грязные дешевые гэта. Значит, сестры уже пришли и ждут ее. Она попросила хозяйку, встретившую ее у входа, приготовить постель Курати в другом номере и потихоньку поднялась наверх.

Йоко раздвинула фусума. Сестры плакали, тесно прижавшись друг к другу. Услышав шаги сестры, Айко, стараясь скрыть слезы, еще ниже опустила голову. А Садаё сразу вскочила и, всхлипнув, прижалась к груди Йоко. Йоко села на свое обычное место, у хибати, а младшая сестра уткнулась в ее колени и еще долго не могла успокоиться. Ее худенькие плечи вздрагивали от плача. «Как они меня ждали, как радуются теперь!» – подумала Йоко, и ей стало очень хорошо при мысли, что сестры так привязаны к ней и так ей послушны. Однако Айко, чинно сидя в отдалении и глотая слезы, лишь церемонно поклонилась. Это рассердило Йоко. Ей хотелось быть поласковее с Айко, но она раздражала ее своим поведением, и Йоко гневным взглядом следила за маленькой толстушкой.

– Не хочется делать тебе замечаний при первой же встрече, но скажи, пожалуйста, что за манера кланяться мне, будто я тебе чужая. Могла бы быть и поприветливее, не так ли?

Айко молча и как-то растерянно подняла на Йоко глаза. Не было и намека на страх или злость в этих кротких, как у овечки, больших, с красивым разрезом, глазах, затененных длинными ресницами и похожих на две вечерние луны, в них лишь блестели слезы. «Взгляд ее только кажется печальным, он скорее чуть грустный, задумчивый, пожалуй, даже чувственный». Словно насмешливый критик, Йоко оценивала выражение глаз Айко. «Любой мужчина почувствовал бы себя польщенным, если бы удостоился этого исполненного поэтичности и душевной глубины взгляда», – мелькнуло в голове Йоко. Садаё пришла в кимоно с широким поясом, на Айко были поношенные хакама, что тоже не нравилось Йоко.

– Впрочем, все это не важно. Давайте ужинать, – предложила Йоко, прогнав неприятные мысли, и позвала горничную.

Садаё вела себя, словно избалованный ребенок, которому все дозволено. Она воодушевленно, с чисто детской непосредственностью рассказывала, как Кото привел их в пансион госпожи Тадзима, и как госпожа Тадзима их любит, и в какой комнате они живут, и чем их кормят. Айко вставляла короткие, но очень меткие замечания.

– Кото-сан хоть изредка навещает вас? – спросила Йоко.

– Нет, совсем не появляется, – надувшись, ответила Садаё.

– А пишет?

– Да, пишет. Правда, сестрица Ай? Почти поровну нам обеим.

Айко, сдержанно улыбаясь, исподлобья посмотрела на Садаё.

– Нет, Саа-тян чаще получает, – произнесла она так, словно это было очень важно. Потом добавила: – Когда Кото-сан отвез нас в пансион, он сказал: «По-моему, это все, что я могу для вас сделать, так что приходить буду только по делу. Но если вам что-нибудь понадобится, напишите». Нам не о чем просить его, и он не приходит.

Йоко представила себе, как Кото привел девочек в пансион, и улыбнулась. Похожий на швейцара, как всегда, плохо выбритый, он конфузливо разговаривает с мужеподобной ученой дамой госпожой Тадзима, и эта застенчивость так не вяжется с его плотной коренастой фигурой!

Сестры болтали о разных пустяках, но Йоко знала, что это не может длиться до бесконечности. Разумеется, было очень нелегко объяснить разным по возрасту девочкам свое нынешнее положение, да еще объяснить так, чтобы это не оказало дурного влияния на их детские души. Йоко было очень не по себе.

– Отведайте-ка! – Йоко положила перед сестрами привезенные из Америки сласти, а сама закурила. Садаё удивленно округлила глаза и без обиняков спросила:

– Сестрица, разве хорошо курить?

Взгляд Айко тоже выражал удивление.

– Видите, какая скверная у меня появилась привычка. Но на свете бывают заботы и неприятности, о которых вы и понятия не имеете. Вот я и курю, чтобы легче было их переносить. Сейчас я постараюсь все объяснить вам, так что слушайте внимательно.

Йоко сидела перед сестрами со строгим видом и ничуть не напоминала ту юную девушку или даже девочку, которая, прижавшись к груди Курати, хмельными глазами вглядывалась в его загорелое, мужественное лицо. Она скорее походила сейчас на женщину средних лет, рассудительную и твердую. Даже маленькая Садаё понимала, как следует вести себя со старшей сестрой в подобных случаях. Она отошла от Йоко и с серьезным видом уселась поодаль. В такие минуты Йоко не простила бы никому, даже Садаё, малейший проступок, затрагивающий ее достоинство. Но заговорила она ласковым и приветливым тоном:

– Вы знаете, что я должна была выйти замуж за Кимура-сан и поэтому уехала в Америку. Но, говоря по правде, Кимура-сан отнюдь не жаждал взять в жены женщину, уже побывавшую замужем. Вот почему у меня не лежала душа к этому браку. Тем не менее я дала слово и, чтобы сдержать его, поехала. Но в пути я захворала и не смогла сойти на берег. Пришлось вернуться тем же пароходом. Кимура-сан не изменил своего намерения жениться на мне, я тоже по-прежнему согласна, но что поделаешь – мешает болезнь. Мне неловко признаться в этом, но ни у Кимура-сан, ни у меня не оказалось денег, и во время путешествия в Америку и обратно я должна была воспользоваться любезной помощью человека, занимавшего на пароходе важный пост ревизора. Лишь благодаря его великодушию я смогла вернуться в Японию и снова увидеться с вами. Я просто не знаю, как благодарить Курати – так зовут этого человека – Санкити Курати, – Йоко показала сестрам, какими иероглифами пишется его имя. – Может быть, Ай-сан, наслушавшись об этом человеке от тетки или еще от кого-нибудь, не верит мне. Я не зря вернулась, у меня были на то важные и очень сложные причины. Так что не надо никого слушать. Верьте только мне, ладно? Я вообще могу не выходить замуж. Для меня нет ничего радостнее, чем быть вместе с вами. Если у Кимура-сан появятся деньги и здоровье мое улучшится, быть может, мы поженимся, но когда это произойдет – неизвестно, а до тех пор… что, если я сниму где-нибудь домик и мы счастливо заживем вместе? Ты согласна, Саа-тян? Тогда не нужно будет возвращаться в пансион.

– Сестрица, в пансионе я каждую ночь плачу. Ай-сан хорошо спит, а я ведь маленькая, и мне очень грустно, – сказала Садаё.

Услышав это печальное признание из уст только что весело болтавшей Садаё, Йоко еще больше растрогалась.

– Я тоже плакала, – сказала Айко. – А Саа-тян только под вечер хныкала, а потом засыпала. Сестрица, я до сих пор ничего не говорила Саа-тян… чего только не болтают о вас… А пойдешь с Саа-тян к тетке – нехорошо долго не навещать, – так и там услышишь такое, что… Хоть не ходи никуда. И Кото-сан перестал писать… Тадзима-сэнсэй одна только и жалеет нас, но…

У Йоко внутри все кипело.

– Ну, довольно. Простите меня. Видно, и я не всегда правильно поступала… Был бы жив папа, нам не пришлось бы переживать все эти неприятности (Йоко умышленно не упомянула о матери). Сироту всегда легче обидеть. Ну-ну, не нужно так плакать, Ай-сан! А ты еще большая плакса, чем сестра! Я вернулась и теперь все возьму на себя, а вы спокойно учитесь, не обращая внимания на людские толки.

Огонь в хибати догорел. Уже подкрадывалась ночная прохлада. Совсем сонная, Садаё терла заплаканные слипающиеся глаза и с удивлением глядела на бледную от волнения Йоко. Айко отвернулась, чуть слышно всхлипывая.

Йоко не стала ее успокаивать, потому что у нее самой так щемило сердце, что она едва сдерживала рыдания и, стараясь унять охватившую ее дрожь, сосредоточенно смотрела на хибати.

Чтобы исправить ошибки прошлого, надо начать жить по-новому. Иного пути нет. При этой мысли сердце Йоко похолодело от отчаяния.

И все же, когда примерно час спустя после того, как сестры улеглись в большой комнате, Йоко услышала, что в номер напротив пришел Курати, она сразу же вскочила с постели. Некоторое время она прислушивалась к дыханию сестер и, убедившись, что разрумянившиеся девочки крепко спят, накинула халат и выскользнула из комнаты.

25

Еще через день в гостиницу позвонил Кото и попросил узнать, может ли Йоко принять его часов в девять. Йоко велела передать, чтобы он пришел после десяти. Она решила, что лучше встретиться с Кото, когда Курати уедет в Йокогаму.

Приехав в Токио, Йоко уведомила тетку и госпожу Исокава о своем возвращении, но ни та, ни другая не только не навестили ее, но даже не ответили на письма. Уж могли бы прийти утешить ее, пусть даже осудить. «Ни во что меня не ставят», – подумала Йоко, но потом решила, что в конце концов так даже лучше, меньше хлопот. Она встретится с Кото и от него узнает все, что говорят о ней в Токио, а о том, как вести себя дальше, еще успеет подумать.

Хозяйка гостиницы буквально не отходила от Йоко, стараясь угодить ей во всем. Делала она это, разумеется, по просьбе Курати, который при всей своей кажущейся неотесанности вникал в каждую мелочь. Газетные репортеры каким-то образом пронюхали, где находится Йоко, и осаждали гостиницу, но хозяйка ловко их спроваживала. «Теперь и близко к гостинице не подходят, – хмурясь, рассказывала она, – издали следят за каждым шагом Йоко». Особый интерес газетчиков вызвало, по-видимому, то, что когда-то Йоко была возлюбленной Кибэ. Девочкой она мечтала стать журналисткой, но сейчас этих людей, которые приходили что-то выведать, относила к самой презренной касте, а слово «репортер» вызывало у нее тошноту. Она не забыла, как в свое время в Сэндае была опубликована подлая фальшивка о ней, ее матери и редакторе газеты. Йоко не знала, в какой мере это справедливо в отношении матери, но что касается ее, Йоко, то это была чистая ложь. Более того, мать была торжественно реабилитирована на страницах газет, а с Йоко так и не сняли обвинения. Все эти горькие испытания вконец ожесточили Йоко. Когда она прочла заметку в «Хосэй-симпо», то прежде всего подумала о том, как бы через какую-нибудь газету нанести госпоже Тагава ответный удар. Это будет не так уж трудно, потому что добродетель для госпожи Тагава все равно что рисовая похлебка, и после такого удара она не посмеет нигде показаться. И все же Йоко не осуществила своего плана, чтобы не иметь никаких дел с газетчиками.

Утром Курати и Йоко, как всегда, завтракали вместе с хозяйкой и шутили по поводу того, что Йоко давно уже знала о злосчастной статейке.

– Дьявольски занят был, поэтому ничего делать не стал… Ведь спешкой можно все испортить. Но придумать что-то надо, иначе хлопот не оберешься.

Бросив на стол палочки для еды, Курати перевел взгляд с Йоко на хозяйку.

– Ну, конечно, надо. Смешно, право, – с серьезным выражением умных глаз проговорила хозяйка. – Уж так будет обидно, если из-за этой статьи у вас выйдут неприятности по службе. В «Хосэй-симпо» у меня есть несколько хороших знакомых. Если хотите, я могу при случае поговорить с ними. А то слишком уж вы беззаботны оба.

Курати в ответ пробормотал что-то. Он, пожалуй, уже готов был согласиться с хозяйкой, но Йоко заявила, что вряд ли удастся замять эту историю, как бы ловко хозяйка ни повела дело, потом пояснила, что все это затея госпожи Тагава, почему-то враждебно настроенной к Йоко, а «Хосэй-симпо» принадлежит доктору Тагава, почему, собственно, там и появилась заметка. Связь между Тагава и газетой явилась для Курати совершенной неожиданностью.

– А я было подумал, что это работа Короку. Ненадежный малый. Впрочем, сделай это он, заметка вряд ли появилась бы так скоро.

Курати спокойно встал и вышел в соседнюю комнату переодеться.

Не успела горничная убрать со стола, как доложили, что пришел Кото.

Йоко немного растерялась. Заказанное платье еще не было готово, и она надела легкомысленное, плотно облегавшее фигуру кимоно из полосатой материи с черным атласным воротником, какое иногда носят гейши. Она чувствовала себя хорошо в этом наряде, и Курати похвалил его, сказав, что кимоно ей очень идет. Оби из черного атласа с голубоватой подкладкой довершал туалет. Волосы были собраны в большой узел и украшены гребнем. «Ну, ладно, все равно. Удивлять, так уж с самого начала». И Йоко решила не переодеваться.

Кото неуверенно вошел в комнату. Он ни капельки не изменился. Ему, видимо, не очень понравилась гостиница, чем-то похожая на ресторан. Йоко окончательно сразила его своим видом, и он не мог скрыть удивления. «Прежняя ли это Йоко?» – было написано на его лице.

– А, Гиити-сан, здравствуйте. Как давно мы не виделись! Не замерзли? Присаживайтесь к хибати. Простите, одну минутку. – С этими словами Йоко, ловко изогнувшись, достала из коробки хаори с гербами и, не вставая, надела его. Тонкий, едва уловимый аромат распространился по комнате. Йоко, словно не замечая, какое впечатление произвел на Кото ее вид, держалась с ним непринужденно, как с младшим братом, с которым только вчера рассталась, а в своем нарядном кимоно чувствовала себя так, будто носила его по меньшей мере лет десять. Вид у Кото был растерянный. «А он все такой же, – подумала Йоко, – ловко сидящие хакама, грязноватое бумажное кимоно, крученые бумажные шнурки хаори». – Обстановка здесь несколько необычная, но прошу вас, чувствуйте себя свободно, как дома. Иначе нам будет трудно разговаривать.

Непринужденный, доверительный тон Йоко постепенно успокоил Кото, он смягчился и поднял на Йоко глаза, простодушные и в то же время проницательные.

– Прежде всего позвольте поблагодарить вас за сестер. Они были у меня позавчера: обе такие веселые.

– Ничего особенного я не сделал, только отвел их в пансион, – просто ответил Кото. – Вы здоровы?

После нескольких общих фраз Йоко осторожно перевела разговор на интересующую ее тему.

– Как назло, все сложилось так, что мне пришлось вернуться, не сходя на берег в Америке. Скажите откровенно, что вы думаете об этом?

Облокотившись о край хибати, Йоко то скрещивала пальцы рук, то снова разъединяла их и, не отрывая глаз, глядела в лицо Кото, стараясь прочесть на нем его мысли.

– Хорошо, я скажу вам правду, – решительно ответил Кото, чуть наклонясь вперед. – В декабре меня призовут в армию. Поэтому я начал приводить в порядок свою работу в лаборатории. Ни о чем другом и не думал и ничем не интересовался. О том, что вы вернулись, я узнал лишь после вашего звонка из Йокогамы. Правда, кто-то мне говорил, что вы возвращаетесь. Я подумал тогда, что у вас есть для этого серьезные причины. Но вскоре после вашего звонка я получил письмо от Кимура-кун. Оно прибыло с пароходом компании «Тайхоку-кисэнкайся», очевидно, дня на два раньше «Эдзима-мару». Это письмо я захватил с собой. Оно просто ошеломило меня. Письмо довольно длинное, я вам его оставлю, если захотите прочесть. Но, говоря коротко… – Кото помолчал немного, словно припоминая и систематизируя факты, изложенные в письме, – Кимура-кун, по-видимому, чрезвычайно опечален вашим возвращением в Японию. И еще он пишет, что над вами довлеет злой рок… И ни о ком не судят так неверно, как о вас… Никто не разгадал вашу сложную натуру, никто не попытался отыскать то драгоценное, что таится в глубине вашей души. Поэтому все ошибаются в вас, каждый по-своему. Он пишет, что в Японии могут возникнуть разные толки по поводу вашего возвращения, но ему будет тяжело, если я тоже поверю сплетням… Он считает вас своей женой и очень сожалеет, что вы, страдая от болезни, должны терпеть еще и преследования света. «Что бы ни говорили люди, – пишет он, – я буду счастлив, если ты поверишь мне. Если не можешь верить ей, верь мне, считай ее своей младшей сестрой и сражайся за нее…» Конечно, он пишет все это в самых высоких выражениях, но в общем там изложено примерно то, что я сказал. Поэтому…

– Поэтому… – нетерпеливо повторила Йоко, испытывая странное любопытство, как будто на ее глазах медленно разматывался запутанный клубок ниток, и в то же время оставаясь невозмутимой.

– Поэтому… Вот что… Я решительно не понимаю, как связать написанное в этом письме с вашими словами, сказанными по телефону: «Как все забавно получилось». Тогда я еще не видел письма Кимура, но тон ваш… быть может, виноват телефон… ваш голос звучал крайне легкомысленно. По правде говоря, мне стало очень не по себе. Я говорю прямо, что думаю, не сердитесь, пожалуйста.

– За что же мне сердиться? Очень хорошо, что вы откровенны со мной. Я потом и сама поняла, что следовало говорить иначе. По мнению Кимура, люди меня не понимают, но мне это безразлично. Я с детства к этому привыкла. И хотя изредка сердилась, что судят обо мне так несправедливо и неверно, все это меня в общем только смешило, понимаете? И вот тут… когда я услышала по телефону ваш голос, у меня от радости как-то нечаянно вырвались эти необдуманные слова. Что же касается ревизора Курати, который по просьбе Кимура заботился обо мне, то это очень любезный, искренний человек, но, так как мы познакомились с ним только на пароходе, я не могу считать его своим другом в такой степени, чтобы советоваться с ним обо всем. Стоило мне услышать ваш голос, как я почувствовала себя освобожденной из вражеского плена… Впрочем, оправдываться мне незачем. Расскажите лучше, как вы живете.

Кото хмуро смотрел на Йоко, в глазах его молниями вспыхивали чувства, глубоко спрятанные под толстым покровом идеалов истого пуританина. Не в меру стеснительный Кото, несколько привыкнув к человеку, сам того не подозревая, начинал смотреть на него испытующим взглядом, словно стремясь проникнуть в самую глубину его существа. Этот взгляд, в котором не было ни малейшего намека на дерзость, вызывал в Йоко смутное беспокойство. На первый взгляд Кото мог показаться недалеким – так мало разбирался он в житейских делах, не умея вникнуть в истинную сущность вещей. В действительности же он искренне стремился постичь сложность человеческой жизни. Сколько бы ни утешала себя Йоко тем, что Кото не способен разгадать ее до конца, взгляд его, мягкий и в то же время проницательный, говорил о том, что когда-нибудь он непременно проникнет в тайники ее души. «И все же ему придется долго и терпеливо ждать этого», – радовалась про себя Йоко.

С нескрываемым недоверием глядя на Йоко, Кото продолжал рассказывать. Прочитав письмо Кимура и не зная, как поступить, он немедленно отправился к тетке Йоко, присматривающей за домом на Кугидана, и попытался узнать, что она думает по поводу возвращения племянницы. Но тетка, видимо, затрудняясь определить, на чьей стороне симпатии Кото, и не желая попасть впросак, говорила весьма уклончиво и осторожно и посоветовала ему расспросить госпожу Исокава.

С госпожой Исокава Кото встретился в ее рабочей комнате при церкви в Цукидзи. И она сообщила, что дней десять назад получила от госпожи Тагава письмо, в котором та подробно описывала бесстыдное поведение Йоко на пароходе. Госпожа Тагава писала: «Я оказалась не в силах оберегать Йоко или хотя бы присматривать за ней в пути, и даже не попрощалась с нею. По слухам, она все еще остается на пароходе, ссылаясь на болезнь, но, если она вернется в Японию, станет очевидным, что ее отношения с ревизором зашли дальше, чем мы предполагали. Мне поистине нет прощения, что я не выполнила своей столь важной миссии, но я прошу вас быть снисходительной, ибо сделать это оказалось свыше моих сил». Госпожа Исокава заявила Кото, что хорошо знает госпожу Тагава и может поручиться за правдивость ее письма и потому сочла необходимым показать его ближайшим родственникам Йоко. На семейном совете было решено следующее: если Йоко вернется в Японию на «Эдзима-мару», считать, что она совершила тяжкое преступление, написать письмо Кимура, настоять на расторжении помолвки, а всем родственникам прекратить с ней какие бы то ни было отношения.

– Когда я услышал все это, – продолжал Кото, – то окончательно растерялся. Вы вот сейчас абсолютно спокойно говорили об этом ревизоре, а для меня вопрос о нем по-прежнему неясен. Я долго колебался, прежде чем встретиться с вами. Но я обещал и потом решил, что после разговора с вами все прояснится. Поэтому и пошел… Мне от души жаль Кимура-кун, он так одинок, а теперь еще получит от госпожи Исокава это ужасное письмо. Если все это ложь, скажите мне. Я не хочу судить о таком серьезном деле, не выслушав обеих сторон, – заключил Кото, печально и пристально глядя на Йоко.

«Каков нахал!» – подумала Йоко. И, не меняя позы, промолвила наполовину сочувственно, наполовину насмешливо:

– Да, конечно, я отвечу на любой вопрос, какой вам будет угодно задать, расскажу все, что вы хотите, но какой в этом смысл, если вы мне совершенно не верите?

– Я хочу выслушать вас, и если то, что вы расскажете, будет правдоподобным, охотно вам поверю.

– С такой меркой можно подходить лишь к вашим научным занятиям, а не к человеческим чувствам. Разве я не сказала, что ни в чем не провинилась перед Кимура? Но раз вы не верите, мне нечего добавить. Пусть я даже поклянусь, что Курати-сан мне только друг, все равно это бесполезно, если вы и дальше будете сомневаться… Разве не так?

– Значит, вы хотите, чтобы я судил о вас по словам Исокава-сан?

– Возможно, и так. Во всяком случае, в этом деле мне ваш совет не нужен.

При этом выражение лица Йоко оставалось самым ласковым и дружелюбным. Но Кото был слишком умен, чтобы поддерживать этот разговор, и промолчал. Он пристально смотрел на пальцы Йоко, которые она то сплетала, то разнимала, словно хотел сказать: «Было бы лучше, если бы ты рассказала все откровенно».

После десяти часов в этом квартале наступала тишина. Йоко услышала, как по водосточному желобу застучали капли дождя. Это был первый дождь после возвращения Йоко в Токио. В комнате, нагретой паром из чайника, было тепло, хотя на улице стало уже по-осеннему прохладно. Молчание становилось тягостным, и, чтобы нарушить его, Йоко подняла голову и, глядя в окно, проговорила:

– Смотрите, мы и не заметили, как пошел дождь! Кото ничего не ответил, лишь со вздохом опустил свою коротко остриженную голову.

– Не знаю, как был бы я счастлив, если бы мог до конца верить вам. Мне гораздо приятнее разговаривать с вами, чем с госпожой Исокава. И не только потому, что вы почти ровесница мне и очень красивы. (Тут Кото зарделся, как девушка.) Исокава-сан на все смотрит с предубеждением, и это мне, по правде говоря, не нравится. Но вы… Почему у вас, при вашем характере, не хватает смелости открыться мне? Я не могу верить тому, что вы сейчас говорили. Простите мне эти резкие слова. Но тут и ваша вина. Мне не остается ничего другого, как написать Кимура-кун всю правду о сегодняшней встрече с вами. Не знаю, что и думать о ваших делах… об одном только прошу. Если вы собираетесь расстаться с Кимура-кун, то пусть он узнает об этом как можно скорее. При мысли о нем мне так горько!

– Но, судя по письму, Кимура, кажется, верит мне? – спросила Йоко. Кото молчал. Йоко уже не в силах была сдерживать волнение. В такие минуты в речах ее появлялась убедительность, подавлявшая собеседника. По-прежнему ласково глядя на Кото, она заговорила дрожащим от едва сдерживаемого гнева голосом, собираясь рассказать все, что накипело у нее на сердце.

– Ну, довольно. Госпожа Исокава насильно выдала меня замуж за Кимура, хотя я сразу сказала, что не хочу выходить за него. А теперь, не пожелав даже выслушать моего объяснения, готова посоветовать Кимура расторгнуть брак. Это меня раздражает, просто выводит из себя. Да, да, я не из тех женщин, которые прощают причиненное им зло. Вы с самого начала отнеслись ко мне с предубеждением и надавали Кимура разных советов. Можете говорить ему что угодно, я не стану возражать… Но знайте – именно потому, что вы самый близкий друг Кимура, я полагалась на вас больше, чем на кого бы то ни было. Решилась даже побеспокоить вас своей просьбой прийти. Не забавно ли? Кимура верит и вам и мне, я верю и Кимура и вам, вы же верите одному Кимура, а во мне сомневаетесь… Впрочем, погодите… Сомневаетесь – не то слово. Да. Вы просто не можете заставить себя верить мне… Раз так, у меня нет иного выхода, как призвать в советчики хотя бы того же Курати-сан. Сколько бы меня ни порицали, одной мне очень трудно, да еще с сестрами на руках.

Кото, который сидел, согнувшись чуть ли не вдвое, выпрямился и, слегка волнуясь, сказал:

– Я думаю, вам не подобает так говорить. Если из-за этого человека вас напрасно осуждают…

Он не успел закончить фразу. В комнату вошел одетый в кимоно Курати, который, по расчетам Йоко, должен был давно уехать в Йокогаму. Даже для Йоко появление Курати было неожиданным, и она предостерегающе посмотрела на него. Но Курати, как бы не замечая ни ее взгляда, ни Кото, тяжело опустился на циновку возле хибати.

Кото, видимо, догадался, что это Курати, и как-то подтянулся, приняв еще более строгий вид. Не пытаясь возобновить прерванный разговор, он сидел молча, опустив глаза. Пользуясь тем, что Кото не мог видеть его лица, Курати сделал Йоко знак глазами, чтобы она спровадила гостя. Йоко, хоть и не поняла, в чем дело, решила повиноваться. К счастью, Кото молчал, и Йоко даже не стала знакомить его с Курати. Она налила мужчинам, а потом сама стала спокойно пить чай. Кото встал.

– Ну, я пойду. Мы, правда, не успели обо всем поговорить, но тем не менее я позволю себе откланяться. Остальное сообщу письмом, если в этом будет необходимость.

Он поклонился одной только Йоко и вышел. Йоко, как была в наряде гейши, проводила его до вестибюля.

– Простите меня. Сегодня все как-то неудачно получилось. Но мне бы очень хотелось увидеться с вами еще раз. Приходите непременно. Очень прошу вас. Хорошо? – шепнула она Кото. Но тот ничего не ответил и ушел, не попросив даже зонта, хотя шел дождь.

– Ну, не глупо ли с твоей стороны врываться в такой момент, мог бы немного обождать, – упрекнула Йоко Курати, вернувшись в комнату. Курати допил чай и с шумом отодвинул чашку.

– Ты все хочешь его одурачить, а я вижу, он парень въедливый и упорный. С дураками нужно держать ухо востро, если даже они дураки явные. Поговорила бы с ним еще немного и увидела бы, что из всех твоих хитростей ничего не выйдет. И вообще, зачем тебе с ним связываться? Не понимаю! Конечно, если ты никак не можешь выбросить Кимура из головы, тогда дело другое.

Курати, снисходительно усмехнувшись, взглянул на Йоко, и ей показалось, будто ее окатили холодной водой. А вдруг Курати догадался о ее намерении не отпускать от себя Кимура до тех пор, пока она прочно не завладеет Курати? Чтобы успокоить ее, Курати должен официально на ней жениться, иначе говоря, развестись с женой, это очень важно. А пока ни в коем случае нельзя упускать Кимура. Если же поднимется скандал из-за газетной заметки и Курати потеряет место, то тем более благоразумно держаться за Кимура, хоть и жаль его немного. Однако от Курати Йоко всячески скрывала свои соображения, собиралась лишь вскользь намекнуть ему о разводе.

– В такой дождь как-то не хочется ехать. Может, поедим юдофу[41] да спать ляжем? – предложил Курати.

Он хотел было прилечь, но Йоко заставила его сидеть.

26

– Говорят, она была гейшей в Мито, но вот уже лет семь-восемь, как ее выкупил Курати-сан. Ни за что не подумаешь, что эта женщина была гейшей, так она скромна. Оно и понятно. Говорят, она дочь митоского дворянина и не успела стать гейшей, как Курати-сан взял ее в жены. Словом, женщина она весьма добропорядочная, с очень благородными манерами, прекрасная хозяйка и жена.

Все это среди прочих новостей сообщила хозяйка «Сокакукан» о жене Курати, когда однажды вечером зашла, как обычно, поболтать с Йоко. Йоко крепко запомнила каждое ее слово. Чем больше она узнавала о достоинствах жены Курати, тем сильнее его ревновала. Йоко казалось, будто перед ней неожиданно выросло непреодолимое препятствие. Почувствовав отвращение к Кибэ, которого она некогда даже любила, Йоко недолго думая рассталась с ним. Но порой, сжимая сердце, в ней поднималось странное чувство к нему, чувство, похожее на ностальгию. К несчастью, Йоко полагала, что нечто подобное испытывает Курати к своей жене. А привязанность к детям? Йоко не знала, с одинаковой ли силой испытывают это чувство мужчины и женщины. Но ее собственная привязанность казалась ей самой глубокой и не могла идти ни в какое сравнение с чьей-либо еще. Йоко не раз замечала, что одним своим видом дочь пробуждала в ней чувство к Кибэ почти такое же сильное, как любовь. Иногда ей казалось, что не Садако плод их любви с Кибэ, а наоборот, появление на свет Садако породило их взаимную любовь. Она вдруг начинала думать о том, насколько сильно любил ее отец. Осиротев, Йоко вспоминала отца с необычайной нежностью и грустью: он хоть и не проявлял особых признаков любви, но всегда следил за дочерьми добрым, ласковым взглядом. Значит, мужчина, как и женщина, способен привязаться к своему ребенку. Все эти мысли и воспоминания постоянно будоражили душу Йоко, не давали ей покоя. К тому же дети и жена Курати живут здесь, в Токио, и он каждый день видится с ними – в этом Йоко не сомневалась.

Насколько она сумела завладеть человеком, которого любит? Она не найдет покоя до тех пор, пока не убедится, что он принадлежит ей целиком! Такие пытки, такие жестокие допросы она учиняла себе каждый день, каждую ночь. Безоблачное настроение, в котором она пребывала на пароходе, исчезло, о нем можно было лишь вспоминать с печалью. Почему же она опять потеряла покой? Нет, нужно что-то предпринять, и как можно скорей, надо сделать все, что в ее силах, иначе будет поздно. Но с чего начать? Если ты не свалишь врага, он тебя свалит. Что колебаться, что раздумывать? Если Курати не забудет тех, кого он покинул, то ее любовь обратится в прах, в обломки черепицы. Пусть он знает, что прошлое сгорело в ее душе. Нет больше Кибэ, нет Садако. Да и Кимура нет. Всех брошу, всех забуду. Но и Курати должен забыть все, что было у него в прошлом. Он увидит, как она сильна, сколько в ней нерастраченной нежности и горячего чувства. Боясь нашествия репортеров, Йоко безвыходно сидела в гостинице и в ожидании Курати предавалась своим бессмысленным фантазиям. Обострившиеся боли в пояснице и ломота в плечах усиливали ее нервозность.

Когда Курати возвращался поздно, Йоко места себе не находила. Она шла в среднюю комнату, где он жил, и старалась вызвать в памяти его образ. Воспоминания о радостных днях, проведенных на пароходе, будто нарочно не приходили. Даже дом Курати Йоко не могла себе представить, одну-единственную картину рисовало ее больное воображение: окруженный дочерьми, Курати потягивает вино, а красавица жена ему прислуживает.

Брошенная в комнате будничная одежда Курати лишь распаляла воображение Йоко. Зарывшись в нее лицом, Йоко почти в полуобмороке без конца вдыхала исходивший от одежды запах его тела, дорогого вина и табака. При мысли о том, что Курати приятно проводит вечер в кругу семьи, у Йоко появлялось желание все рушить и уничтожать.

Но стоило Курати вернуться, пусть даже поздно ночью, Йоко становилась счастливой, как ребенок. Тревога и волнения исчезали, и она, словно пробудившись от кошмарного сна, переносилась в мир счастья. Йоко бросалась навстречу Курати и прижималась к его сильной груди. Звонким, счастливым голосом она подробно рассказывала ему обо всем, что нарушало однообразную жизнь гостиницы, будто все эти пустяки доставляли ей огромное удовольствие. Курати пьянел от одного ее голоса. Они не знали, где вершина их счастья, кроме них, в мире никого не существовало. Они удивительно одинаково думали и чувствовали. Его «я хочу» становилось ее «я сделаю». Так было во всем. Что бы Йоко ни делала: расставляла ли чашки на столе перед завтраком, складывала ли одежду – все нравилось Курати, все было ему по душе.

И тем не менее даже в самые блаженные минуты Йоко неотступно преследовала одна мысль: «Как поступит Курати со своей семьей?» Однако стоило ей взглянуть на Курати, и ее охватывал стыд за все сомнения и страхи. Она целиком растворялась в Курати, и ее план оторвать его от жены и детей, пожертвовав ради этого даже Садако, представлялся ей глупым и нереальным.

«Да, кажется, я нашла наконец то, что искала всю жизнь. Как удивительно и странно, что счастье почти в моих руках, но если кто-нибудь мне скажет, что я достигла его вершины, я умру в тот же миг. Познать высшее блаженство, а потом смотреть, как оно уходит… Да и может ли оно когда-нибудь уйти?» – размышляла Йоко, словно погруженная в сладостный сон.

Через неделю после приезда в Токио Йоко с помощью хозяйки сняла двухэтажный дом в районе Сиба. Дом находился через дорогу от гостиницы «Коёкан» за «Тай-коэн» – усадьбой садовода, который выращивал розы на продажу.

Некая горничная «Коёкан» стала содержанкой богатого купца, и он выстроил для нее этот дом. Хозяйка гостиницы «Сокакукан» – ее подруга – знала, что та собирается переселиться в другой дом, так как здесь, с ее многочисленным потомством, ей уже было тесно. Поэтому она взялась подыскать этой женщине подходящее жилище и предложила Йоко снять ее дом.

Курати посмотрел дом и решил, что как временное пристанище он вполне годится, хоть и скрыт от солнца криптомериевой рощей. Решили переезжать немедленно.

Но тут нужна была большая осторожность. Вещи перевозили постепенно. Носильщиков наняли в Сиба, горничным хозяйка объявила, будто вещи отправляют к Курати домой. Наконец почти все вещи были водворены па новое место, и однажды поздним вечером, выбрав время, когда дул холодный ветер и лил дождь, Йоко юркнула в крытую коляску. Самой Йоко эта предосторожность казалась излишней, но хозяйка настояла на своем. Она заявила, что взяла на себя заботу о Йоко и не успокоится до тех пор, пока не устроит ее в безопасном месте.

Перед самым отъездом, когда Йоко переодевалась в сшитое для нее новое платье, явилась хозяйка. Заколов брошкой воротник, Йоко закончила свой туалет. Хозяйка посмотрела на нее и, потирая руки, сказала:

– Если только вы благополучно переберетесь туда, с меня свалится огромная тяжесть. Но нелегко вам придется. Стоит мне вспомнить его жену, и я уже не знаю, как относиться к вам и как к ней. И вас я понимаю, да ведь и жену его – уж очень она хорошая – мне тоже жаль до слез. Я всегда готова сделать для вас все, что в моих силах, но, говоря откровенно, виновата я перед вами обеими. Поэтому я так решила, хоть это и не слишком любезно с моей стороны: с сегодняшнего дня не вмешиваться в ваши дела. Прошу вас, не думайте обо мне плохо. Я просто не знаю, что делать, даром что кажусь такой энергичной.

Хозяйка не успевала вытирать слезы рукавом кимоно. Йоко не испытывала ни обиды, ни досады, лишь какое-то теплое чувство, похожее на печаль.

– Ну зачем же мне думать о вас плохо? Если бы когда-нибудь кто-то отнесся ко мне, как вы, я поклонилась бы ему в ноги и сказала спасибо. Вы так много для меня сделали. Может быть, наступит время, когда я сумею по-настоящему отблагодарить вас… Большое вам спасибо. Передайте привет вашей сестре и поблагодарите ее за кимоно.

Бросив взгляд на врезанную в стену полку, куда она убрала два американских саквояжа, оставленные ею в знак благодарности хозяйке и ее сводной сестре, Йоко покинула гостиницу.

Из-за дождя и ветра на улице, обычно людной, не было ни души. Сквозь жидкие облака пробивался бледный свет молодого месяца, который то и дело закрывали быстро пробегавшие грозовые тучи. После теплой комнаты было особенно неприятно ощущать забиравшийся под платье сырой холод. Хозяйка, подставляя ветру и дождю пышную прическу, – она даже не пыталась спрятаться под зонтиком, который раскрыла над ней горничная, – говорила что-то, вероятно, очень важное, рикше, опускавшему непослушный, вырывающийся из рук верх коляски. Йоко заметила, как она сунула ему кошелек.

– До свиданья! Счастливого пути! – почти одновременно крикнули женщины. Преодолевая сопротивление ветра, с силой врывавшегося под полог коляски, рикша помчался в темноту.

Но ветер, завывая, бил в лицо, и рикша невольно замедлял бег. Йоко, несколько дней просидевшей в гостинице возле хибати, казалось, что холод пронизывал ее до костей.

Вначале Йоко не придала серьезного значения тому, что сказала хозяйка о жене Курати, но сейчас это не давало ей покоя. «Вполне возможно, что я обманута, что меня превратили в игрушку. Курати и не подумает уйти от семьи. Ему просто захотелось развлечься со мною в дальнем плавании».

Она зашла непростительно далеко в отношениях с Курати и сама в этом виновата – ведь именно она сделала первый шаг и потому чувствовала себя приниженной. Она самонадеянно считала, что счастье наконец пришло. Но радость ее оказалась преждевременной, а счастье – призрачным. Курати по-прежнему нежен с нею, он счастлив – Йоко не сомневается. Но у него красивая и верная жена, трое девочек, и кто знает, как долго продлится его увлечение.

Ветер, врывавшийся в коляску, холодил душу никому не нужной, всеми отвергнутой Йоко… Где же радость? Где наслаждение? Ее подстерегают доселе не изведанные муки. Плутовка-судьба снова сыграла с ней шутку. Но от судьбы не уйти. До самой смерти… Она готова умереть, но прежде ей хотелось бы испытать эти муки. Йоко не знала, страдает ли она, наслаждаясь, или наслаждается, страдая. Она сама была поражена силой своей любви, неодолимой, несмотря на все мучения. У нее было такое чувство, будто сердце ее положили под пресс.

Вдруг коляска остановилась, и Йоко очнулась.

Буря не утихала. Рикша наступил ногой на ручку коляски, чтобы она не качалась на ветру, и откинул верх. Впереди во мраке мелькнул слабый луч света. В шорохе дождевых струй Йоко слышались какие-то грозные звуки, похожие на рев бушующего моря. Они словно предупреждали о несчастье.

Йоко вышла из коляски. Ветер сбивал ее с ног, волосы и кимоно мгновенно намокли, но она, будто ничего не чувствуя, запрокинув голову, смотрела на небо. Упираясь кронами в черный клубок туч, шумела еще более черная, чем сами тучи, густая криптомериевая роща. Кустарник за бамбуковой оградой пригнуло ветром к земле, засохшие листья неистово плясали в воздухе. Йоко вдруг захотелось прямо здесь опуститься на землю и сидеть долго, долго.

– Эй, входи же скорей. Вымокнешь!

Это кричал Курати, стоя в дверях и защищая рукой огонек лампы. Голос его относило ветром в сторону. Появление Курати оказалось для Йоко полной неожиданностью.

Где-то в отдалении раздался грохот, будто сорвало ставень. Ветер с оглушающим ревом пронесся по роще. Опасаясь, как бы не унесло коляску, рикша не пошел провожать Йоко, лишь поднял повыше фонарь и что-то прокричал ей вслед. Йоко нехотя поплелась к дому.

Курати, в ожидании ее, успел напиться: лицо его было багровым. Зато в лице Йоко не было ни кровинки. Она устало опустилась на приступок в прихожей и сняла грязные гэта. Войдя в переднюю, отсутствующим взглядом посмотрела на Курати.

– Не замерзла? Ну, пойдем наверх, – сказал Курати, передав лампу стоявшей рядом горничной, и стал подниматься по крутой красивой лестнице. Йоко, так и не сняв вымокшего пальто, пошла за ним.

В комнатах на втором этаже горел яркий электрический свет. Надсадно скрипели ставни. В крышу дома словно заколачивали гвозди – так сильно стучал дождь. В душной гостиной на столе в беспорядке были расставлены тарелочки с закусками, стояла бутылка с вином. Но Йоко, едва удостоив все это взглядом, кинулась к Курати. Он обнял ее и, прижимая к груди, вместе с ней опустился на циновку, прильнув горячей щекой к щеке Йоко.

– Да ты совсем замерзла! – воскликнул он. – Настоящая ледышка!

Курати хотел заглянуть в глаза Йоко, но она уткнулась лицом в его широкую, теплую грудь. Два противоречивых чувства смешались в ее душе – нежность и ненависть, и Йоко разразилась слезами. Кусая губы, она безуспешно силилась сдержать прерывистые, почти истерические всхлипывания. «Если бы можно было умереть вот так, на его груди! Или заставить его испытать то же, что испытываю я».

Курати ждал ласки и любви от Йоко, как от нежной, заботливой жены, ждал проявлений радости и восторга, и теперь, недоумевая, следил за ее странным поведением.

– Что это с тобой, а? – спросил он тихим, напряженным голосом и хотел оторвать Йоко от своей груди, но она мотала головой, точно капризный ребенок, и еще крепче прижималась к нему. «Если бы только можно было разгрызть эту сильную, мужественную грудь и зарыться в нее с головой, – думала Йоко, – пусть из нее текла бы кровь, все равно!»

Постепенно настроение Йоко передалось и Курати. Он, тяжело дыша, все крепче сжимал ее в своих объятиях. Уже на грани обморока Йоко мысленно молила Курати задушить ее. Потом, не поднимая головы, громко прошептала, захлебываясь слезами:

– Я не стану просить вас остаться со мной… Если хотите бросить меня, пожалуйста, бросайте… Только… Только… Скажите прямо, сразу, сейчас, слышите… Я не хочу быть пешкой в вашей игре.

– О чем это ты? – мягко и внушительно, словно он разговаривал с ребенком, прошептал Курати над самым ее ухом.

– Только в этом… только в этом поклянитесь… Я не хочу, чтобы меня обманывали… не хочу…

– Кто обманывает… в чем?

– Не выношу, когда мне так говорят.

– Йоко! – Курати весь дрожал от страсти. Однако это уже не была та животная страсть, которая обычно поднималась в Курати, когда он держал Йоко в своих объятиях. Теперь к ней примешивалось нечто вроде ласки. Йоко радовалась, но и этого ей было недостаточно.

Ей мучительно, до боли хотелось заговорить с Курати о его жене. Чем больше думала она об этой красивой, добропорядочной женщине, тем яростнее проклинала ее за то, что она стоит между ней и Курати. Пусть даже Курати бросит ее, Йоко, но прежде она должна отвоевать его сердце у этой женщины. Желание Йоко становилось все неистовее, но она не смела даже заговорить об этом. Она понимала, что гордость ее будет попрана в тот момент, когда она это сделает. Йоко досадовала на себя. Почему Курати все время уходит от серьезного разговора? Быть может, он считает его излишним? Нет, нет, это невероятно. Курати, продолжая любить жену, любит и ее, Йоко. Мужчинам, должно быть, свойственна такая циничная раздвоенность. И только ли мужчинам? Ведь она сама, до встречи с Курати, могла одновременно любить троих, а то и четверых мужчин. За свое прошлое она платит дорогой ценой. Йоко одолевали мрачные, теряющиеся где-то в глубине сознания, перехлестывающие друг друга сомнения, сомнения человека, ставшего рабом любви, – казалось, сердце ее от этой изнурительной досады разорвется на части.

Чем сильнее ныло сердце Йоко, тем больше распалялся Курати. Наконец он с силой оторвал Йоко от своей груди и сурово посмотрел ей в глаза:

– Что ты ни с того ни с сего плачешь? Не веришь мне?

«Как я могу верить!» – хотела крикнуть Йоко, но сдержалась, боясь себя унизить, и лишь молча, с укором взглянула на него заплаканными, словно плывущими в слезах, глазами.

– Сегодня меня вызывали в управление фирмы. Хотели выведать у меня, что случилось на пароходе. А я им выложил все как есть. Даже когда в газете о нас написали, я не испугался. Все равно рано или поздно все открылось бы. Так пусть сейчас узнают. Скоро меня, наверное, уволят, но я, Йоко, не огорчаюсь. Может, я выгляжу смешным, а? Вымазал сам себя грязью и радуюсь?

Курати хотел снова заключить Йоко в объятия, но она увернулась и, соскользнув с его колен, прижалась щекой к циновке. Ей очень хотелось верить его словам. Но вдруг он все выдумал? Почему он ничего не говорит о жене и детях? И Йоко ничего не оставалось делать, как лить слезы, вызывавшие у Курати только недоумение.

За окном, в черной ночи, бушевала буря.

– Можешь не верить мне, сама убедишься, что я говорю правду… Терпеть не могу уговаривать.

Курати сделал усилие, чтобы сдержаться, подвинул к себе курительный прибор и взял сигару.

Йоко со страхом подумала, что начинает раздражать Курати. Этого ни в коем случае нельзя допускать. Даже страшно подумать – это может натолкнуть его на мысль о разрыве. Но она никак не могла совладать с собой и продолжала рыдать под завывание бури.

27

«О чем же я думала? Нервы совсем сдали. Такого со мной еще не бывало».

В эту ночь Йоко легла спать в комнате на нижнем этаже. Курати остался наверху. Это была первая ночь, когда они спали врозь. Курати старался что-то объяснить ей, но она, ответив довольно сухо, велела горничной перенести постель вниз. Она легла, но так и не уснула, почти до двух часов проворочавшись с боку на бок. Ее воображение рождало все новые и новые фантастические идеи об отношениях между Курати и его женой, ее собственная судьба рисовалась ей в самых мрачных тонах. Наконец, совершенно обессиленная, она забылась беспокойным, полным тревожных видений сном.

Проснулась она от острой тоски, вдруг сжавшей сердце: то ли дурной сон ей привиделся, то ли она озябла – Йоко давно не проводила ночи одна. Видимо, ветром сорвало электрические провода: ложась спать, она не выключила свет, но сейчас он погас. Буря чуть успокоилась, и осенняя ночь казалась теперь особенно тихой. В соседней комнате трещал сверчок. Сон Йоко был коротким и неглубоким, но предрассветный холодок принес с собой бодрость, прояснил мысли. До связи с Курати она всегда спала одна, но теперь ей чего-то не хватало, было ужасно тоскливо, и она удивлялась, как могла жить в одиночестве все эти долгие годы. Наконец Йоко решила, что незачем подвергать сомнению искренность Курати. Правда, после возвращения в Японию прошло всего несколько дней, но отношения у них прежние.

Хоть любовь и затуманила ей глаза, Йоко все же сохранила способность трезво мыслить. До чего же глупо вела она себя накануне вечером! Обычно Йоко не теряла самообладания, как бы сильно ни горячилась, и ей было нестерпимо стыдно за вчерашнюю истерику. Йоко сама с собой разговаривала, ощущая подбородком холод свежевыстиранного пододеяльника.

– О чем же я вчера думала? Нервы совсем сдали. Такого со мной еще не бывало!

Йоко приподнялась, нащупала у изголовья чашку с водой и отпила немного. Ледяная вода, приятно холодя горло, медленно разлилась по желудку. И хотя Йоко не пила сакэ, ощущение было такое, словно она утолила жажду после похмелья – чувство совсем новое, незнакомое. В груди горело, а ноги совсем окоченели. Стоило ей пошевелить ими, и от белоснежных простынь, казалось, веяло холодом. Она представила себе широкую, сильную грудь Курати. Холод и любовь едва не погнали ее наверх. Но она сумела подавить в себе это желание и снова обрела душевное равновесие. Если она будет вести себя, как вела вчера, и не заставит Курати заговорить о жене, она ничего не добьется. Нужно все обдумать хладнокровно. С этой мыслью Йоко забылась в сладком предутреннем сне.

Проснулась она, когда Курати еще спал, быстро оделась и открыла дощатую дверь веранды, выходившей в небольшой садик. Трава на клумбах и кустарник были сильно потрепаны и примяты ветром. Сразу за садом начиналась роща, где росли криптомерии и сосны, а за рощей виднелся широкий двор усадьбы «Тайкоэн». Взору Йоко открылся спокойный, уединенный уголок, какой можно отыскать лишь где-нибудь в деревне. Просто не верилось, что она в Токио и что совсем рядом веселый квартал с гостиницей «Сокакукан». Это был тихий островок среди шумного и многолюдного города.

Сквозь утреннюю дымку пробивались солнечные лучи, и тени криптомерий прямыми полосами ложились на черную, влажную после дождя землю. Весь сад был в пестрых пятнах от опавших листьев вишни – желтых и красных на солнце, оранжевых и лиловых в тени. Пестроту дополняли цветы хризантем. Но пейзаж не радовал Йоко. Сад либо должен быть строгим, чисто и аккуратно прибранным, либо богатым и роскошным. А здесь такой беспорядок! Йоко уже не терпелось все убрать и переделать по-своему.

Но сначала она решила обойти весь дом и заглянуть в каждый угол. На шум открываемых ставней прибежала горничная, и Йоко повела ее за собой. Это оказалась та самая девушка, которая встретила вчера Йоко. Сразу можно было определить, что эта бойкая на вид, смазливая девушка лет девятнадцати на самом деле очень скромна, из тех, что становятся верными женами. Ее рекомендовала хозяйка гостиницы, знавшая отца горничной, который носил тофу[42] в «Сокакукан».

Цуя (так звали горничную) показала Йоко небольшую столовую под лестницей, огромную комнату с нишей в стене и отделенную от нее коридором, помешавшуюся рядом с передней комнату для чайных церемоний. В конце коридора находилась ванная и неожиданно большая кухня, а рядом с ними еще две небольшие комнатки (судя по всему, здесь жил владелец дома). Убранство комнат носило печать особого изящества. Горничная открыла ставни и показала Йоко еще один сад, поменьше. Деревья и цветы в нем содержались в относительном порядке. На них приятно было смотреть. Но Йоко покоробил вид грязной крыши какого-то низенького строения за оградой, – скорее всего уборной соседнего дома. В самой маленькой комнате рядом с кухней жила Цуя. Во всех пяти комнатах, кроме отведенной для горничной, были деревянные карнизы, а в трех из них – еще и стенные ниши, которые Курати уже успел украсить картинами и безделушками. Если в архитектуре дома и в устройстве сада Йоко разбиралась неплохо и имела даже свой собственный вкус, то в картинах и каллиграфических надписях она мало смыслила и оценить их была не способна. И хотя в беседах со знатоками ее выручала природная сообразительность, иногда все же случалось так, что она не видела достоинств произведения, вызывавшего восторги молодых художников. Она и сама понимала, что в живописи и литературе разбирается не намного лучше дюжинного обывателя, но упрямство не позволяло ей признаться в этом. Среди художников встречаются такие же снобы, как и те изысканные господа, которые увлекаются антикварными вещами и превозносят до небес так называемый привкус старины. Йоко гордилась тем, что в ней нет этого лицемерного снобизма, и, осматривая картины, развешанные в доме, не пыталась определить их действительную ценность. Ей было вполне достаточно того, что они висят на своем месте.

Комнатка Цуи была аккуратно прибрана, кухня блестела чистотой. Все это радовало Йоко. Приятно было сознавать, что у нее теперь удобный дом, расторопная, чистоплотная горничная, и дурное настроение, в котором Йоко встала, постепенно рассеялось.

Йоко умылась теплой водой, которую принесла Цуя, и напудрилась. На душе стало легко, воспоминания о вчерашнем вечере больше не тяготили ее. Йоко тихонько поднялась на второй этаж. Ей захотелось приласкаться к Курати, попросить у него прощения. Она осторожно раздвинула фусума. Из темной комнаты повеяло теплом и запахом, присущим одному только Курати. Он крепко спал, лежа на спине. Йоко подбежала, припала к его груди и обвила его шею руками. Курати проснулся и молча вдыхал волнующий аромат ее волос, тонкий, как аромат только что расцветшего цветка, особый запах ее одежды. Потом лениво пробормотал:

– Встала уже? Который час?

Сейчас Курати был похож на большого ребенка. Йоко невольно прижалась щекой к его горячей щеке.

– Уже восемь. Вставай, а то опоздаешь в Иокогаму.

– В Йокогаму? – протянул Курати, медленно проведя рукой по короткому ежику волос. – В Йокогаме мне уже нечего делать. Меня собираются уволить, с какой же стати я буду еще служить им? Все из-за тебя! Чертовка!

Обняв Йоко за шею, он привлек ее к себе…

Через некоторое время Курати встал, он был совершенно спокоен, будто совсем забыл о том, что произошло вчера и что они провели ночь отдельно друг от друга. Это несколько разочаровало Йоко, но на душе у нее по-прежнему было радостно, она чувствовала себя счастливой. Прибежав на кухню, Йоко стала готовить завтрак, испытывая при этом такое удовольствие, словно впервые занималась столь интересным делом.

Завтракали в маленькой столовой, один угол которой был уже залит солнцем. Когда-то в Хаяма у них с Кибэ тоже бывали приятные завтраки. Но теперешнее ее настроение не могло идти ни в какое сравнение с тогдашним, так, по крайней мере, казалось Йоко. Кибэ, бывало, появляясь на кухне, с гордостью рассказывал о том, как долго ему приходилось самому себе готовить еду, промывал рис, разжигал огонь. Вначале это развлекало ее, но со временем она стала презирать Кибэ за его пристрастие к кухне. Вдобавок Кибэ с каждым днем становился все ленивее, сам не хотел даже пальцем пошевельнуть, только вмешивался во все и, любуясь собой, красивым звучным голосом читал длинные стихи, которые совсем не нравились Йоко. Ее так и подмывало сказать ему что-нибудь дерзкое, очень обидное. Курати же с самого начала не делал ничего подобного. Умывшись, он, как избалованный ребенок, сразу усаживался за стол и подчистую съедал все, что подавала ему Йоко. Кибэ в этом случае стал бы с глубокомысленным видом рассуждать о каждом блюде, на все лады расхваливать искусство Йоко, почти не притрагиваясь к еде. И сейчас она не могла сдержать ласковой улыбки, наблюдая за тем, как энергично орудует палочками Курати.

Отодвинув чашку и бросив палочки, Курати со скучающим видом задымил сигарой, лениво поглядывая вокруг. Потом вдруг вскочил и, подбирая на ходу полы кимоно, босиком выбежал в сад. Неуклюже, как Геркулес, если бы он принялся за шитье, Курати стал убирать сад. На еще влажной земле всюду оставались его огромные следы. Вместе с сорняком Курати безжалостно вырывал еще не увядшие хризантемы. И Йоко уже стала опасаться за судьбу сада. Она села на край веранды, прислонившись плечом к столбу, и то и дело громко смеялась: своим видом Курати очень забавлял ее.

Утомившись, он долго разглядывал «Тайкоэн», потом быстро подошел к Йоко, обнял ее выпачканными руками, привлек к себе и, прижавшись щекой к ее носу, вытянул трубочкой губы. Йоко с озорной улыбкой посмотрела по сторонам, закрыла ладонями его лицо и поцеловала. После этого Курати с новыми силами принялся за работу.

Он проработал весь день. А когда стало смеркаться, в сад вышла Йоко. Курати, который, казалось, работал небрежно, забавы ради, привел все в строгий и разумный порядок. Крышу уборной, так раздражавшую Йоко, теперь закрывал специально пересаженный сюда дуб. Пионы на клумбах по обе стороны дорожки, ведущей к дому, были аккуратно прикрыты соломой на случай заморозков.

Временами из гостиницы «Коёкан» слышались музыка и пение, а из «Тайкоэн» ветер приносил нежный аромат роз, и это скрашивало пребывание в доме, окруженном криптомериевой рощей. Предвкушение счастливой жизни вдвоем с Курати наполняло душу Йоко радостью. Прежде она возмущалась своими бывшими подругами, которые нарожали детей, стали хозяйками и просто не в состоянии были понять ее. Она смеялась над ними и клялась, что скорее умрет, чем последует их примеру. Но теперь она все это забыла. Теперь она готова была нестись стремглав, наверстывая упущенное, по пути, избранному ее подругами.

28

Похожее на сон счастье продолжалось почти неделю. Йоко любила удовольствия и инстинктивно стремилась как можно веселее прожить каждый день. Больше всего она боялась нарушить безмятежность нынешнего существования. Сестры, с которыми Йоко после возвращения виделась всего раз, по праздникам настойчиво просились в гости, но она отказывала им, ссылаясь то на болезнь, то на беспорядок в доме. Она предполагала, что письма от Кимура приходят либо на имя Исокава, либо Кото, но они не знали адреса Йоко и поэтому не могли их ей переслать. Время от времени Йоко с мучительной нежностью думала о Садако, но чем чаще она ее вспоминала, тем сильнее желала забыть. Только при мысли о жене Курати у Йоко до боли сжималось сердце и становилось трудно дышать. Однако она старалась не омрачать всем этим радость настоящей минуты. Она всячески ублажала Курати, жадно ища его ласки. Если он будет любить ее так же сильно, как любит она, трудная задача разрешится сама собой.

Курати, пожалуй, тоже привязался к Йоко и тоже хотел без конца пить из чаши удовольствий, которую сна ему подносила. Деятельный по натуре, он после переезда ни разу не покинул дома, хотя сам признавался, что такой образ жизни непривычен для него. Словно впервые познавшие любовь юноша и девушка, которые, забыв обо всем на свете, даже о самой жизни, горят единым стремлением – слить воедино души, не боясь разрушить этим самое плоть, Йоко и Курати упивались страстью, наслаждаясь близостью. Впрочем, они не столько наслаждались, сколько мучили друг друга и наслаждались этими муками. Курати перестал выписывать газеты, но сообщил о перемене адреса, и почту доставляли регулярно. Не только письма, но даже надписи на конвертах оставались непрочитанными; Цуя связывала письма в пачки и складывала на полку в маленькой комнате Йоко. Йоко писали только сестры. Но ни Курати, ни Йоко не страдали от одиночества. Более того, они гордились им и были счастливы. На воротах висела небольшая табличка с единственным словом: «Кимура». «Кимура – самая обычная фамилия. Никто и не догадается, что у нас здесь счастливое гнездышко», – заявил Курати. И все же Йоко понимала, что жить так замкнуто Курати долго не сможет. Однажды после ужина, сидя на коленях у Курати и нежно перешептываясь с ним, Йоко в чувственном порыве горячо поцеловала его, и – о, ужас! – она заметила, как в эту самую минуту Курати подавил зевок. И тогда она поняла, что счастье не бесконечно. Но оттого, что конец наступил так скоро, ей стало очень горько. С огромным трудом воздвигнутый замок, казалось, рушился на глазах. Прижавшись к груди Курати, она провела ночь почти без сна.

На следующий день Йоко снова была радостной и оживленной. Она всячески старалась сохранить веселый и счастливый вид, и благодаря самозабвенной любви к Курати у нее это получалось легко и непринужденно.

– Пойдем ко мне в комнату, займемся интересным делом. Ладно? – тоном маленькой девочки, обращающейся к подружке, предложила Йоко. Огромный, как бык, Курати хмуро последовал за ней.

В комнате Йоко на всем лежал отпечаток женского изящества. В восточное окно лились нежаркие лучи ноябрьского солнца. Круглая вышитая подушечка на стене, опрыснутая привезенными из Америки духами, распространяла по комнате едва уловимый, тонкий аромат. Йоко пододвинула к стене шелковую подушку для сидения, усадила на нее Курати и достала с полки несколько связок писем.

– Давай выглянем сегодня из нашей пещеры. Я думаю, это будет занятно, – сказала Йоко, пододвинувшись ближе к Курати.

Курати взглянул на письма с такой кислой миной, будто плотно поел и теперь чувствовал тяжесть в желудке, но потом заинтересовался и стал один за другим вскрывать конверты.

Даже самая скучная деловая корреспонденция превратилась в неожиданно интересное развлечение для любовников, живущих то ли на отрезанном от мира острове, то ли в восхитительном заточении за высокими стенами. Курати и Йоко вчитывались в обыкновенные, ничем не примечательные строки, находили в них какой-то тайный смысл и с упоением фантазировали, придавая каждому слову им одним понятное значение. Йоко умела вдохновлять и заражать энтузиазмом других. И именно в такие минуты становилась особенно обаятельной. Каждое слово, слетавшее с ее уст, отличалось тонким изяществом. В одной из связок оказалось письмо от Ока. Он благодарил ее за дружеское внимание на пароходе и сообщал, что вернулся в Японию на том же судне, что и Йоко. По этой причине все домашние считают его слабовольным человеком, каким он слыл всегда, и это очень его удручает. Он всячески старался узнать ее адрес, но так и не смог, потом в пароходной компании ему посчастливилось выяснить адрес Курати, и вот он шлет ей письмо. Он почитает Йоко как старшую сестру, беспрестанно думает о ней и просит разрешения хотя бы изредка говорить или писать ей о своих чувствах. Йоко отнеслась к письму с любопытством археолога, выкопавшего из руин хорошо сохранившуюся статую юноши.

– Если бы мне было столько лет, сколько Айко, я могла бы, пожалуй, вместе с ним покончить жизнь самоубийством. А то ведь с годами человек с самой нежной душой превращается в такого, как ты.

– Что значит в такого, как я?

– В такого, как ты, разбойника.

– Ну, это не по адресу.

– Как раз по адресу. Вернее говоря, в точно такого же, как ты. Пожалуй, лучше было бы принадлежать тебе только сердцем, а ему – телом.

– Дура! Мне твое сердце ни к чему.

– Тогда, может, ему отдать?

– Отдай. У тебя их, должно быть, много, вот и отдай ему все.

– Но мне жаль тебя, и одно, самое маленькое, я, пожалуй, оставлю.

Они рассмеялись. Курати отложил письмо Ока в число тех, на которые следовало ответить. Это слегка заинтриговало Йоко.

Затем они нашли письмо Кото, адресованное Курати. Но в конверте оказалось одно лишь длинное послание Кимура к Йоко. Было еще два письма Кимура, помеченных тем же числом. Йоко порвала их, не читая.

– Не дури! Интересно все же, что он там написал, – произнес Курати с самоуверенной улыбкой, в которой сквозило горделивое сознание, что он безраздельно владеет Йоко.

– Такие письма только портят аппетит, – возразила Йоко, брезгливо поморщившись. Они снова расхохотались.

На глаза им попалось письмо из редакции «Хосэй-симпо». Курати объяснил, что в свое время он, желая замять дело, сам обратился в редакцию. Но теперь с этой историей покончено, и читать его незачем. На этот раз уже он порвал письмо, не распечатывая. «Интересно, о чем он думал, когда рвал письмо?» – с тревогой подумала Йоко, вдруг вспомнив о том, почему сама она порвала письмо Кимура. Но тут же успокоилась. В следующей стопке внимание их привлек большой конверт со штампами пароходной компании. Курати чуть сдвинул брови – на лице его отразилось минутное колебание, – потом передал конверт Йоко и велел распечатать. Йоко машинально взяла его, и сердце замерло от страха. «Все же Курати из-за меня…» Изменившись в лице, она медленно вскрыла конверт. Там оказались два документа, похожие на дипломы, и официальное письмо. Это был приказ компании об увольнении и о выплате выходного пособия. В письме сообщалось также о порядке получения пособия. Положив приказ на колени, Йоко в замешательстве молчала. Она не думала, что все кончится так скверно. Значит, Курати сказал правду? Значит, он и в самом деле так привязан к ней? Глаза щипало, к горлу подкатил комок. Йоко понимала, что плакать сейчас не время, но едва сдерживалась.

– Как я перед тобой виновата… Прости… Я готова остаться твоей любовницей, содержанкой, только бы ты был со мной. Да, да, правда, больше мне ничего не нужно… Я всему буду рада!

Курати спокойно и внимательно смотрел на плачущую Йоко, словно хотел сказать: «Ну, что с тобой говорить после этого?»

– Какая любовница, какая содержанка? У меня ты одна, больше никого. Письмо о разводе я послал жене сразу же, как только попал в Йокогаму.

Йоко перестала плакать и, затаив дыхание, растерянно глядела на Курати.

– Помнишь, на пароходе я как-то сказал, что люблю тебя сильнее, чем любит Кимура. Я на ветер слов не бросаю. Первые дни, пока мы жили в «Сокакукан», я вообще не ездил в Йокогаму. Больше всего мне докучали переговоры с родственниками жены. Но как только дело в общем было улажено, я с небольшим багажом перебрался сюда незадолго до твоего приезда… Ну, теперь все хорошо, и я спокоен… Хозяйку «Сокакукан» эта бумага тоже ошарашит.

Теперь-то Йоко до конца узнала своего избранника. Все тревоги о его жене исчезли. Не вытирая слезы, Йоко подвинулась к Курати, положила руки ему на плечи и крепко прижалась щекой к его груди. Задача, мучившая ее днем и ночью, была решена, и Йоко не знала, как выразить свою радость. Но облегчения она не почувствовала, ей почему-то стало грустно, словно это она была покинутой женой Курати. Любовно гладя черные, как эбонит, растрепавшиеся волосы Йоко, Курати сказал с необычной серьезностью:

– Ну вот, стал я жить совсем как медведь в берлоге. Остается полеживать да лапу сосать… Я не стану болтать разный вздор, что, дескать, я забыл жену и дочерей. У меня и сейчас душа болит, когда подумаю о них… Я ведь человек… Но мне хорошо здесь, я счастлив, что же еще нужно?.. Я, кажется, становлюсь дурак дураком.

Курати крепко обнял Йоко. Его слова опьяняли ее, и она хотела снова и снова пить это чудесное вино. Склонив голову, она без конца повторяла про себя: «Я не допущу, чтобы только ты один страдал. Я тоже оставлю Садако». Эти мысли довели ее до слез.

Сквозь кимоно Курати чувствовал, как горит лицо Йоко, покоившееся у него на груди. Глаза его затуманились, и он стал осторожно раскачивать Йоко, словно младенца. За окном снова подул суровый зимний ветер, роща глухо шумела, сухие листья кружились, как птицы, и с мягким шелестом ударялись о сёдзи, отбрасывая на них черные тени. Но в комнате было тепло. Впрочем, Йоко не знала, тепло или холодно в комнате. Она чувствовала лишь, что сердце ее обволакивает какая-то сладкая боль. «Пусть бы вот так прошла целая вечность! Пусть бы вот так я погрузилась в пучину смерти, спокойную, как сон!» Теперь, когда сердца их слились в одно большое, до краев переполненное нежностью сердце, Йоко скорее готова была умереть, чем лишиться этого огромного счастья.

29

Некоторое время Курати, казалось, был вполне доволен уединенной жизнью вдвоем с Йоко. Йоко содержала дом в идеальном порядке и стремилась все сделать так, чтобы Курати чувствовал себя уютно, а он в погожие дни выходил в сад и трудился в поте лица, чтобы Йоко было приятно совершать там прогулки. Он переговорил с владельцем усадьбы «Тайкоэн» и сделал еще одну калитку, чтобы можно было гулять вдали от хозяйского дома. Хозяева, в свою очередь, тоже старались не докучать им. Сад, где цвели розы, зимой имел унылый, заброшенный вид. И все же розовые кусты, с одинокими хилыми цветами, отчаянно сопротивляясь холоду и инею, старались раскрыть свои бутоны. Бутоны самой различной окраски были даже на верхних ветках, совсем почти голых. От заморозков они пожелтели и свернулись, и хотя солнце грело щедро, у них уже не было сил раскрыться. Курати и Йоко, спокойные и довольные, бродили между кустами. Иногда в тихие вечера они проходили через главные ворота «Тайкоэн» и медленно брели по очень пологому склону перед гостиницей «Коёкан» в направлении храма Тосёгу. Сейчас, зимой, здесь можно было встретить лишь редких прохожих, и никто не мешал их уединению. Йоко с любопытством разглядывала наряды изредка попадавшихся им навстречу женщин. «Женщина непременно должна рассмотреть одежду других женщин, какой бы неизящной и безвкусной она ни была», – объяснила однажды Йоко своему спутнику.

Йоко, каждый день надевавшая новое платье и по-новому убиравшая волосы, обнаружила нечто новое и в своем настроении: не только Курати стал тяготиться их уединением! Однажды они наблюдали, как по пустынной дороге, пролегающей по склону холма, стремительно мчались нарядные экипажи и рикши. Широкий проспект тянулся до самой гостиницы «Коёкан», откуда доносились знакомые звуки музыкального сопровождения, обычного для пьес «Но».[43] Видимо, представление подходило к концу. Только сейчас они вспомнили, что сегодня воскресенье.

Йоко все более отчетливо сознавала, что их затворничество, как бы упоительно оно ни было, не может продолжаться вечно и что очень скоро ему наступит конец. Однажды, когда Курати, по обыкновению, копался в саду, Йоко велела Цуе принести корзину для бумаг и с таким чувством, словно совершает что-то дурное, стала искать письма Кимура, которые когда-то порвала, не читая. Среди множества обрывков плотной бумаги она нашла клочки, исписанные рукой Кимура, и стала вчитываться в них, испытывая при этом какое-то неизъяснимое очарование, словно разглядывала незаконченную картину. Вдруг ей померещилось ее прошлое, аккуратно вплетенное в эти отрывочные строки. Но Йоко поспешила вернуться к действительности – ей стали до тошноты противны все эти воспоминания. Она отнесла корзину с бумагами на кухню и приказала Цуе сжечь их на заднем дворе.

Как изнывает от скуки Курати, подумала Йоко, если даже ее потянуло заглянуть в старые письма. О, это был опасный признак! К тому же не могут они, подобно отшельникам, питаться одним воздухом, Курати пока не заговаривает о деньгах, но ведь скоро им не на что будет жить. Вряд ли он что-нибудь откладывал из своего ревизорского жалованья, тем более что не привык себя ограничивать. Уже из-за одного этого их уединению должен прийти конец. Ну что же, думала Йоко, так даже лучше для них обоих.

Как-то вечером Курати завел разговор об их жизни. Он долго в рассеянности перелистывал какую-то книгу, а потом вдруг сказал:

– Давай возьмем к нам твоих сестер… и потом, я хотел бы, чтобы здесь воспитывалась твоя дочка. Я ведь лишился сразу троих, и мне чертовски скучно.

Сердце Йоко подпрыгнуло, но она быстро овладела собой.

– Да, да… – нарочито спокойно, безразличным тоном откликнулась она и взглянула на Курати. – А может быть, лучше привезти твоих дочерей, ну хотя бы одну или двух? Я не могу думать без слез о твоей жене… (Глаза Йоко действительно были полны слез.) Я не стану лицемерить и не скажу, мол, вернись к семье. Мне совсем не хочется этого. Одно дело – сочувствие, а другое – наши с тобой отношения. Это совсем разные вещи, так ведь? Если бы твоя жена прокляла меня или попыталась убить, я не стала бы ее жалеть. Но меня трогает до слез, что она покорно вернулась в родительский дом. И все же я не могу уступить другой счастье, за которое боролась всю жизнь. До тех пор, пока ты не покинешь меня, я с радостью буду за него бороться… Но я совсем не против того, чтобы взять сюда детей. Ну как, согласен?

– Глупая ты… Разве теперь это возможно? – отрывисто сказал Курати и отвернулся.

И действительно, о жене Курати Йоко говорила то, что думала; все же, что касалось его дочерей, было явной ложью. Йоко было неприятно любое напоминание о жене Курати. Даже к вещам, привезенным из ее дома, Йоко испытывала отвращение. А уж тем более – ее дети, что могла чувствовать к ним Йоко, кроме злобы и ненависти? Она заговорила об этом лишь для того, чтобы еще больше расположить к себе Курати. Поэтому ответ Курати вполне ее удовлетворил, правда, она была несколько обескуражена его резким тоном. И хотя Йоко с присущей ей самоуверенностью полагала, что проникла в глубину души Курати, временами она все же испытывала смутное беспокойство.

– Раз я сама прошу об этом, чего же тебе колебаться?

– Нечего выдумывать, возьми сюда сестер или Садако.

Курати окинул Йоко таким взглядом, будто видел ее насквозь, будто ему был открыт каждый уголок ее души, и, как всегда, довольно кисло улыбнулся.

Йоко, будто нехотя, уступила Курати. И они решили взять ее сестер из пансиона Тадзима. Одновременно Курати пришлось снять себе квартиру по соседству. Сестры пока ничего не знали об их отношениях. Лучше подождать немного, выбрать подходящий момент и тогда обо всем рассказать. Курати не возражал. Вскоре они убедились, что жить отдельно, встречаясь когда захочется, куда интереснее. Курати нужно было зарабатывать на жизнь, кроме того, его кипучая энергия не находила выхода. И он часто думал о том, чем бы ему заняться. В конце концов он выработал план действий и счел пока более удобным находиться там, где его будущие посетители не видели бы Йоко.

Жизнь Йоко постепенно налаживалась. В конце декабря после экзаменов из пансиона Тадзима с небольшим багажом приехали сестры. Особенно радовалась переезду Садаё. В комнате Йоко у окна сестры поставили два небольших столика. Цуя, которая до сих пор чувствовала себя скованно, повеселела. Одна только Айко не выказывала ни малейшей радости, была сдержанно-почтительной и послушной.

– Сестрица Ай, как весело, правда? – с восторгом воскликнула Садаё, положив руку на плечо Айко, которая стояла на веранде и не отрываясь смотрела на голый зимний сад.

– Да, – буркнула под нос Айко, не меняя позы.

– А ты почему-то совсем невеселая, – дергая ее за плечо, сказала Садаё с упреком.

– Нет, я очень рада, – безучастным тоном ответила Айко.

Йоко, разбиравшая в это время белье в гостиной, быстро взглянула на Айко и готова уже была вспылить, но сдержалась, решив, что не годится бранить только что приехавшую девочку.

– Как тихо! Еще тише, чем в пансионе. Но из-за этой рощи здесь, наверно, страшно по вечерам. Не знаю, как я буду одна ходить в уборную… О, сестрица Ай, смотри, там калитка. Наверно, можно пройти в соседний сад. Ты позволишь мне пойти туда, а, сестрица? – обратилась она к Йоко. – А чей тот дом?

Все, что попадало Садаё на глаза, вызывало у нее бурный интерес, и она, не умолкая ни на минуту, сыпала вопросами, обращаясь не то к Йоко, не то к Айко. Узнав, что в соседнем саду растут розы, Садаё сунула ноги в гэта и хотела немедленно отправиться туда. Айко тоже собралась с нею, но Йоко ее остановила.

– Ай-сан, куда ты? Раньше прибери свои вещи, сделай все, а потом пойдешь гулять.

Длинные ресницы Айко метнулись вниз, и она покорно вернулась в комнату. Однако это маленькое происшествие никому не испортило настроения, и ужин прошел на редкость весело. Садаё оживленно болтала обо всем, что волновало ее воображение, перескакивая с одного предмета на другой. Даже Айко не могла удержаться от смеха, а когда над ней подтрунивали, застенчиво краснела.

Утомленная впечатлениями дня, Садаё рано забралась в постель. Сидя друг против друга под яркой лампой, Йоко и Айко испытывали легкое смущение, какое обычно испытывают давно не видевшиеся близкие люди. Йоко решила, что сначала лучше рассказать о Курати одной только Айко.

– Я еще не познакомила вас с господином Курати, – начала она строгим тоном, – тем самым ревизором с «Эдзима-мару»… (Айко смиренно кивнула головой.) Он взял на себя все заботы обо мне. Об этом его попросил Кимура-сан. Курати-сан был так любезен, что подыскал для меня этот хороший дом. Кимура-сан в Америке затевает разные предприятия, но дела у него идут не очень успешно. Все деньги он вложил в дело и мне ничего не может прислать. Ну, а как относится ко мне родня, ты сама знаешь. Хоть и неловко, а придется просить Курати-сан еще некоторое время заботиться о нас. Прошу тебя иметь это в виду. Он будет время от времени приходить сюда… Люди, наверно, болтают про меня всякую чепуху… Ты в пансионе ничего не слышала, Ай-сан?

– Нет, пока никто ничего не говорил. По крайней мере, прямо. Однако… – Айко подняла на сестру красивые, как всегда грустно-задумчивые, глаза. – Однако есть ведь та газета…

– Какая газета?

– Как, разве сестрица не знает? В «Хосэй-симпо» была напечатана еще одна длинная заметка о вас и об этом господине по имени Курати.

– О! – не сдержала Йоко удивления. Этот разговор для нее не был неожиданным, он мог возникнуть в любое время. Но то, что она до сих пор не знала об этой второй заметке, ее ошеломило. Искреннее удивление оправдывало ее в глазах Айко и в этом смысле оказалось для Йоко выгодным. Айко озадаченно смотрела на сестру.

– Когда? – спросила Йоко.

– Кажется, в начале месяца. Вот почему все только об этом и говорят. Я сказала госпоже Тадзима, что мы переедем к старшей сестре, а в пансионе будем только учиться. Она, верно, уже успела многое разузнать, может быть, писала нашим родственникам, не знаю, – сегодня вызвала нас к себе и говорит: «Я не собираюсь вас исключать, но разве вам самим хочется остаться здесь?» Нам стало как-то стыд… очень неприятно жить в пансионе, и мы попросились к вам…

Обычно неразговорчивая, Айко говорила сейчас очень разумно и связно, и Йоко поняла, почему у сестры такое мрачное настроение. Она потемнела от ярости. «До каких пор эта госпожа Тагава будет причинять мне зло? Не иначе как тетушка Исокава – ее приятельница. Но если тетушка действительно хочет, чтобы я образумилась, уговорила бы доктора Тагава не печатать этих заметок или хотя бы поместить опровержение. Да и Тадзима могла бы, наверное, помочь. Чем говорить об этом с сестрами, лучше предупредила бы меня хоть словом». Правда, после возвращения в Японию она не нанесла Тадзима ни одного визита. Но не так уж трудно было догадаться, что обстоятельства помешали ей сделать это. «Вот как меня презирают в обществе». Если бы то, что называется обществом, имело форму, Йоко с наслаждением нанесла бы ему удар. Она дрожала, но голос оставался спокойным:

– А как Кото-сан?

– Иногда пишет.

– А вы ему?

– Тоже иногда.

– Он что-нибудь говорил о газете?

– Нет, ничего.

– А этот адрес вы ему сообщили?

– Нет.

– Почему?

– Боялись вас огорчить.

«Эта девочка все понимает», – думала Йоко со страхом и настороженностью. И сестра с ее невинным видом представлялась Йоко чуть ли не лазутчиком из стана врага.

– Ну, ладно, ложись спать. Устала, наверно, – холодно сказала Йоко, искоса посмотрев на сестру, которая чинно сидела под лампой, скромно потупившись. Айко послушно встала, вежливо поклонилась и вышла.

Часам к одиннадцати пришел Курати. Он вошел с черного хода через маленькую комнату, которую не запирали. Йоко, с раздражением глядевшая на пар, поднимавшийся из чайника, тотчас же услышала его шаги. Она вскочила и, крадучись как кошка, поспешила ему навстречу. Курати, едва перешагнув порог, сразу ощутил присутствие Йоко и, как всегда, хотел обнять ее. Но она воспротивилась. Плотно закрыв дверь, она повернула выключатель. В комнате сразу стало светло и будто еще холоднее. Йоко заметила, что лицо у Курати красное – он, видимо, как всегда, был навеселе.

– Что с тобой, ты плохо выглядишь, – всматриваясь в лицо Йоко, спросил Курати.

– Подожди. Я перенесу хибати сюда, а то разбудим сестер – они только что уснули.

Йоко принесла небольшое хибати, насыпала туда углей и приготовила ужин.

– Будешь плохо выглядеть… Сегодня во мне буквально все перевернулось от злости. Ты знаешь, что «Хосэй-симпо» теперь уже все напечатала о нас?

– Знаю, конечно! – ответил Курати равнодушным тоном.

– Ну и дрянь эта госпожа Тагава, – скрипнула зубами Йоко.

– Дура она набитая, да к тому же еще беспардонная, – процедил Курати.

Чтобы Йоко не увидела заметку в «Хосэй-симпо», которую там могли поместить, признался Курати, он после переезда сюда не стал выписывать газет. О заметке ему сообщил через Цую один человек. (Йоко видела его в каюте Курати. Когда обсуждали, как следовало Йоко поступить, он сидел на койке, согнувшись чуть ли не пополам, в шелковом ватном халате. Звали его Масаи.)

Пароходная компания сделала все, чтобы эта гнусная заметка не появилась, но редакция не пошла на уступки. Тогда стало ясно, что дело не только в алчности газетчиков, в их желании сорвать взятку, что было в то время в порядке вещей. Они рассчитывали, что после опубликования заметки пароходная компания уже не сможет закрыть глаза на происшествие, немедленно займется его расследованием и в результате Курати и врач Короку будут наказаны.

– Все это штуки мерзавки Тагава. Видно, здорово она злится. Но, в общем, даже лучше, что все узнали… По крайней мере, не надо будет перед каждым оправдываться. А ты все еще унываешь из-за таких пустяков? Дурочка… Сестры здесь? Дай-ка я взгляну на них хоть на спящих. На фотографии – помнишь, была у тебя на пароходе – они очень славные.

Они потихоньку раздвинули фусума между столовой и спальней. Сестры мирно спали, каждая на своей постели, друг против друга. Свет ночника под зеленым абажуром делал комнату похожей на морское дно.

– Там кто?

– Айко.

– А здесь?

– Садаё.

Йоко в душе гордилась, что у нее такие прелестные сестры. На сердце у нее потеплело. Она тихо опустилась на колени и осторожно отвела со лба Садаё прядь волос, чтобы Курати мог посмотреть на ее личико. Ему стоило немало труда говорить тихо, но он прошептал:

– Смотри-ка, эта девочка, Садаё, так похожа на тебя… Айко… гм… ведь это настоящая красавица. Никогда не встречал таких. Только бы она не пошла по твоим стопам.

Курати протянул огромную, величиной чуть ли не с лицо Айко, руку и, поддавшись искушению, коснулся ее красных, как румяна, губ. Йоко вздрогнула от испуга. Она догадалась, что Айко только притворяется спящей, сделала глазами знак Курати и потихоньку вышла из комнаты.

30

«Я не пишу Вам каждый день – вернее, не каждый день, а каждый час, не потому, что не хочу писать. Я мог бы писать Вам целыми днями, да и этого мне было бы мало, только не позволяют обстоятельства. С утра до вечера я вынужден работать, как машина.

Это письмо, по-моему, уже седьмое, которое я Вам посылаю после того, как Вы покинули Америку. Но я пишу их урывками, используя для этого каждую свободную минуту, и получается, что я пишу Вам дважды, трижды на день. А Вы с тех пор ни разу не осчастливили меня ответом.

Я повторяю: какую бы ошибку, какую бы неосторожность Вы ни допустили, я верю, что смогу все перенести и простить, – терпения у меня больше, чем у самого Христа. Не поймите меня превратно. Я терпелив не с каждым, только с Вами. Вы всегда благотворно на меня влияли. Благодаря Вам я познал силу любви. Понял благодаря Вам, как бесконечно можно прощать даже то, что в обществе называют нравственным падением или грехом, а прощая, увидел, насколько облагораживает человека сама возможность прощать. Я узнал, каким мужественным могу быть в своем стремлении завоевать Вашу любовь. Я и помыслить не могу о том, чтобы Вас потерять, потерять ту, которая дала мне эту божественную силу. Я верю, Бог не настолько жесток, чтобы послать человеку такое испытание, ибо перенести его – выше сил человеческих. Отнять Вас у меня сейчас – то же самое, что отнять Бога. Я не стану называть Вас Богом, но Бога могу почитать лишь благодаря Вам.

Иногда мне становится жаль себя. Когда я думаю, как был бы счастлив и свободен, если бы мог постичь все сущее своим собственным разумом и с помощью своей веры, мне хочется проклинать цепи – те самые цепи, которые приковали меня к Вам и не дают шагу ступить без мысли о Вас. В то же время я знаю, что нет для меня ничего дороже этих цепей. Где нет таких цепей, нет и свободы. Поэтому цепи, связывающие меня с Вами, и есть моя свобода. Неужели Вы, некогда обещавшая отдать мне свою руку, все же собираетесь меня покинуть? Вы не написали мне ни единой строчки. Но я твердо верю: если есть на свете правда и она восторжествует, Вы непременно вернетесь ко мне. Ибо клянусь – и Бог мне в том порукой, – полюбив Вас, я ни разу не взглянул ни на одну женщину. Думаю, что Вы не можете сомневаться в моей искренности.

Вы некогда совершали неблаговидные поступки, отчаялись и, возможно, не надеетесь духовно подняться, очиститься. Если это так, то Вы заблуждаетесь, и единственный выход – преодолеть это заблуждение, иначе Ваше прошлое с каждым днем будет казаться Вам все мрачнее. Неужели Вы не можете довериться мне? Неужели не верите, что есть в мире, по крайней мере, один человек, готовый с радостью забыть все Ваши грехи и принять Вас с распростертыми объятиями?

Ну, оставим эти глупые рассуждения.

Продолжаю вчерашнее письмо. Сегодня мне позвонил господин Гамильтон и попросил срочно зайти к нему. Зима в Чикаго холоднее, чем я предполагал. Никакого сравнения с Сэндаем. Снега совсем нет, но ветер с Великих озер, особенно с Эри, пронизывает насквозь. Поверх пальто я надел еще одно пальто, побольше, но вое равно ужасно замерз. Господин Гамильтон срочно выезжал в Сан-Луис на совещание по вопросу о большой выставке, которую там организуют в будущем году, и предложил мне составить ему компанию. Я совсем не был готов к поездке, но подумал, что в этом и заключается американский стиль жизни, и решил поехать в чем был. Я выскочил из дому, даже не заперев комнату, и супруга профессора Бабкока, наверно, очень удивилась. Но Америка есть Америка. Приехав сюда в чем был, я не ощущаю никаких неудобств. У нас в Японии, даже если едешь в Камакура, надо брать с собой кучу вещей, начиная от пледа и кончая дорожным чемоданом, и в этом смысле Япония еще не достигла настоящей цивилизации. Когда мы сюда приехали, мы сразу на вокзале побрились, почистили ботинки, – в общем, привели себя в такой вид, что не стыдно было бы ехать и на бал. С вокзала отправились прямо на совещание. Как Вы знаете, в этом районе очень сильно влияние немцев. Когда откроется выставка, нам нужно будет напрячь все силы, чтобы состязаться не столько с американцами, сколько с этими немцами. Во время завтрака я снова разговаривал с господином Гамильтоном о кимоно и других вещах, обычно закупаемых в Японии. Поскольку это было накануне выставки, господин Гамильтон на этот раз отнесся к моим словам с интересом. Он сказал, что, хотя бы для того, чтобы установить связи с фирмой Такасима, он попробует заказать у нее товар и пустит его в продажу в своем магазине. Тогда мои финансовые дела поправятся. Когда не имеешь магазина, очень хлопотно выписывать товар из Японии. Но через магазин господина Гамильтона можно будет продать довольно много. Тогда я смогу высылать вам денег больше, чем теперь. Я немедленно телеграфировал, чтобы товар отправили с первой же оказией. Думаю, что груз на днях прибудет.

Сейчас уже довольно поздно. Господина Гамильтона пригласили на званый ужин и, наверно, мучают застольными спичами, которые он ненавидит. Он энергичный и деловой человек. Кроме того, он благотворитель и ревностный приверженец ортодоксальной церкви. Мне он вполне доверяет и, кажется, ценит меня. Думаю, что поможет мне сделать карьеру. Теперь будущее кажется мне более светлым.

Я мог бы писать Вам без конца. Но чтобы подготовиться к завтрашней жизни, полной напряженной борьбы (этими словами я попробовал перевести название книги президента Рузвельта «Strenuous Life»; сейчас эти слова здесь в моде), приходится отложить перо. Могу ли я надеяться, что Вы разделите со мной мою радость?

Вчера вернулся из Сан-Луиса. Меня ждало много писем. Иду ли я мимо почты, вижу ли почтовый ящик, встречаюсь ли с почтальоном – не было случая, чтобы я не вспомнил о Вас. Переворошил все письма на столе, надеясь обнаружить конверт с Вашим почерком. И опять мне пришлось испытать разочарование, близкое к отчаянию. Может быть, я разочаруюсь. Но не потеряю надежды. Не могу, Йоко-сан, верьте мне. Я, как Евангелина из поэмы Лонгфелло, с терпением и скромностью буду ждать того времени, когда Вы по-настоящему поймете мою душу.

Письма от Кото-кун и Ока-кун несколько смягчили мою горечь. Кото-кун написал за пять дней до ухода в армию. Он пишет, что еще не смог узнать Вашего адреса и поэтому продолжает пересылать мои письма господину Курати. Эта процедура, видимо, ужасно неприятна Кото-кун. Ока-кун, как всегда, слишком сильно переживает непонимание со стороны окружающих и семейные неурядицы, о которых он никому не может рассказать. От этого здоровье его еще больше расстроилось. О некоторых вещах, про которые он пишет, трудно судить с точки зрения моего здравого смысла. Он глубоко верит, что когда-нибудь Вы ему напишете, и ждет письма, как своего спасения. Он так пишет о благодарности и восторге, которые он будет при этом испытывать, что письмо его читаешь, как чувствительный роман. Вообще, мне всегда кажется, что в его письмах раскрывается моя собственная душа, и я чуть не плачу.

Почему Вы не пришлете хоть какой-нибудь весточки? Возможно, у Вас есть для этого серьезные причины, но что за причины, я никак не могу представить себе, сколько ни думаю. Вестей из Японии, неважно каких, всегда ждешь с нетерпением. Но, всякий раз как я просматриваю почту, меня охватывает уныние. Не знаю, что было бы со мной, если бы не моя вера.

Продолжаю письмо через три дня. Сегодня с профессором Бабкоком и его супругой смотрел в театре Лэшема «Воскресение» Толстого. Играла мисс Уэлш. Есть там места, которые претят христианину, но величие заключительных сцен захватило всех зрителей. Мисс Уэлш играла с такой потрясающей правдивостью, что казалось, на сцену вышла сама героиня романа. Если Вы еще не читали «Воскресение», настоятельно советую прочесть. До этого я знал лишь «Исповедь» Толстого, которую читал в переводе К., когда был в Японии. Но сейчас после спектакля я решил основательнее познакомиться с его творчеством, как только будет время. Думаю, что в Японии пока еще немногие знают произведения Толстого. Но я хотел бы, чтобы Вы прочитали хотя бы «Воскресение», закажите книгу, скажем, в магазине «Марудзэн». Ручаюсь, от этого произведения Вы получите очень много. Все мы одинаково грешны перед Богом, но все можем стать избранными слугами Божиими, если раскаемся в своих прегрешениях. В рай нет иного пути. Давайте же пойдем в осиянную Богом даль, пока не угасли наши чувства благоговения перед Богом и любви к человеку.

Йоко-сан! Пусть в Вашей душе есть темные пятна или пустота, ради Бога, не отчаивайтесь. Не забывайте, что живет на свете человек, который с радостью примет Вас такую, какая Вы есть, который готов страдать вместе с Вами, готов грустить вместе с Вами. Я буду бороться за Вас. Какие бы раны Вы ни получили в борьбе с жизнью, я буду сражаться за наше будущее, оберегая Вас. Если передо мной будет дело, а рядом – Вы, то я, самый маленький слуга Бога, отдам жизнь за счастье людей.

Ах, перо и язык мой уже бессильны. С самыми искренними чувствами и молитвой я заканчиваю это письмо. Если его вручит Вам господин Курати, передайте ему мой привет.

Относительно денег, израсходованных господином Курати на Вас, я писал в предыдущем письме, которое, надеюсь, Вы прочитали.

Бог да не оставит нас!

13 декабря 1901 года».

Курати сказал, что в этот вечер будет занят хлопотами о работе и встречать Новый год не придет. Сестры не хотели ложиться, пока не услышат звон новогодних колоколов, но сон все же сморил их, и когда Йоко, удивленная необычной тишиной, поднялась наверх, они уже спали. Цуя была уволена за то, что тайком от Йоко передала Курати газету «Хосэй-симпо», и хотя так ей велел сам Курати, действовавший из самых благородных побуждений, Йоко не могла ей этого простить. Йоко хорошо знала, как предана ей Цуя, как уважает и любит ее. Цуя с самого начала понравилась Йоко и внешностью, и характером, и расторопностью. Она была идеальной горничной, особенно для мелких услуг, быстро усвоила привычки Йоко и служила ей очень усердно. Но маленькое происшествие с газетой насторожило Йоко, и хотя Курати считал, что им будет неловко перед хозяйкой «Сокакукан», она уволила Цую под тем предлогом, что обязанности горничной могут выполнять сестры.

Йоко была теперь постоянно раздражена, плохо спала. Вот и сейчас, несмотря на холод, она не ложилась в постель, а сидела, опершись о край хибати, намереваясь прочитать письмо Кимура, которое днем принесли от Курати.

Оно было написано крупным почерком на плотной и, видимо, очень дорогой почтовой бумаге. Йоко читала листок за листком и думала, что писать на такой бумаге – излишняя роскошь. Даже за наивно детскими, с потугами на мудрость, фразами, в то же время проникнутыми самыми высокими чувствами, Йоко, как ни странно, мерещилась расчетливость.

Читать все подряд было скучно, и Йоко пропускала по нескольку строчек. Наконец она дошла до даты и так и осталась равнодушной к письму. Однако на сей раз она не изорвала его, как обычно. На это у нее были свои соображения. В нем содержалось нечто, заставившее Йоко призадуматься. В скором времени Кимура при помощи некоего Гамильтона, почетного японского консула, получит возможность вернуть тот капитал, который он так решительно вложил в дело перед отъездом из Японии. Выходит, она правильно рассчитала, не порывая с Кимура окончательно. Во всяком случае, она не «снимет сандалий, не выбрав места ночлега», этой глупости она не сделает. Курати теперь целиком в ее власти. Но он нуждается в деньгах, хотя и молчит об этом. Он загорелся идеей организовать союз лоцманов всех открытых портов Японии, но в короткий срок этого не сделаешь. К тому же и время было неподходящее – новогодние праздники. Поэтому пренебрегать Кимура никак нельзя.

Так рассуждала Йоко, но где-то в глубине души ощущала боль. Измучить Кимура, а потом еще обманом выжимать из этого добрейшего человека последние деньги – ничуть не лучше того, что в народе называют «цуцумотасэ».[44] Йоко с горечью думала о том, как низко она пала. Но сейчас для нее не было на свете никого дороже Курати, ее возлюбленного. При мысли о нем сердце ее болезненно сжималось. Он принес в жертву жену и детей, лишился работы, пренебрег даже репутацией в обществе – и все ради любви к Йоко, он живет ею одною. И она ради него готова на все. Иногда ей до слез хотелось увидеть Садако, но она подавляла в себе это желание, строго храня данный ею обет не видеться с дочерью, полагая, что от этого Курати будет любить ее еще сильнее. Когда-нибудь она сумеет, наверное, возместить Кимура его материальные жертвы. То, что она делает, лишь по видимости цуцумотасэ. И Йоко сказала себе: «Действуй!» Последний листок письма, который она, задумавшись, держала в руке, с шуршанием упал ей на колени.

Некоторое время Йоко рассеянно следила за тем, как из чайника поднимается пар, образуя узоры в полосах электрического света. Потом с тяжелым вздохом достала с полки шкатулку и, устремив глаза куда-то вверх и грызя кисточку для письма, о чем-то задумалась. Вдруг, словно очнувшись, она быстро растерла в тушечнице превосходную китайскую тушь, отчего вокруг распространился легкий запах мускуса, и энергичным, похожим на мужской, почерком в один присест написала на тонкой японской бумаге следующее:

«Стоит начать писать, и никогда не кончишь. Стоит начать спрашивать, не будет конца вопросам. Поэтому я и не писала. Все Ваши письма, за исключением того, что получила сегодня, я порвала, не читая. Прошу Вас, постарайтесь понять, почему я это сделала.

До Вас, очевидно, дошли слухи, что в глазах общества я – человек конченый. Как же я могу называться Вашей женой? Как говорится, каждый получает по заслугам. Отвергнутая родными, родственниками и даже друзьями, я просто не знаю, что делать. Один только Курати-сан, не понимаю почему, не покинул меня и заботится о нас троих. До какой же степени падения я в конце концов дойду? Поистине, каждый получает по заслугам.

Ваше письмо, которое я получила сегодня, тоже следовало бы порвать, не читая, но… Вряд ли нужно объяснять, почему я никому не сообщаю своего адреса.

Это, пожалуй, мое последнее письмо. Желаю Вам благополучия и молю Бога о Ваших успехах.

Только что звонили новогодние колокола.

В ночь под Новый год.

Кимура-сан

от Йо».

Йоко вложила листок в конверт, взяла кисточку и очень быстро и красиво написала адрес. Потом вдруг схватила письмо, хотела порвать, но передумала и швырнула его на циновку. Холодная усмешка чуть тронула ее губы.

Совсем рядом, в храме Дзодзёдзи, громко звонили новогодние колокола, сладкой болью отзываясь в душе Йоко. Вдалеке им вторили колокола других храмов. Прислушиваясь к их перезвону, Йоко уловила в ночном безмолвии и другие звуки. Часы пробили двенадцать, кто-то восторженным голосом читал стихи знаменитых поэтов, кудахтали куры, вероятно чем-то испуганные… Йоко подумала, что жизнь человека – удивительно странная вещь.

Йоко совсем озябла и поднялась, чтобы приготовить постель.

31

Наступил холодный январь 1902 года. Зимние каникулы Айко и Садаё подходили к концу. Йоко очень не хотелось снова посылать сестер в пансион, и не только потому, что госпожа Тадзима стала ей неприятна. При одной мысли о предстоящем визите к этой даме Йоко овладевали смущение и робость. Она почему-то боялась госпожу Тадзима и еще директора Йокогамского отделения Нагата, почему – Йоко и сама не знала. Не то чтобы она считала их важными или опасными людьми, просто у нее не хватало решимости показаться им на глаза. Она представила себе, как ученицы будут молча изводить ее сестер, и решила определить их в женскую гимназию «Юран» в районе Иигура, объяснив это тем, что школа Тадзима слишком далеко от дома.

Как только сестры уходили в гимназию, Курати приходил к Йоко и оставался у нее до их возвращения. Иногда их навещали самые близкие друзья, и чаще других Масаи. Он буквально не отходил от Курати, повсюду следуя за ним как тень. И пожалуй, больше всех трудился над созданием союза лоцманов. При всей кажущейся вялости и безалаберности, он обладал острым, как бритва, умом и зорким глазом. Войдя в прихожую, аккуратно расставлял валявшуюся обувь, ставил в угол все зонтики. Он сразу же приметил, что цветы в вазе начали увядать, а запас чая и сладостей в доме скоро иссякнет, и на следующий день с самого утра занялся наведением порядка. Неразговорчивый, он был в то же время очень любезен. Он мог вдруг ни с того ни с сего глупо захохотать, в то же время исподтишка хитро наблюдая за собеседником. Чем больше Йоко узнавала его, тем чаще приходила в недоумение, и это ее раздражало. Йоко догадывалась, что они с Курати обсуждают не только организацию союза, но и еще какие-то, видимо, секретные вопросы, однако выяснить ей так ничего и не удалось. Она попробовала было спросить об этом Курати, но он, как ни в чем не бывало, перевел разговор на другую тему.

И все же Йоко снова была близка к вершине того счастья, о котором мечтала. То, что радовало Курати, радовало и ее, радости Йоко были радостями Курати. Эта естественная гармония сделала Йоко веселой и ровной в обращении с окружающими. Для Йоко, способной выполнить все, что бы она ни задумала, не составляло никакого труда сыграть роль примерной, заботливой жены. Сестры как будто тоже считали ее самой лучшей в мире старшей сестрой и одобряли все ее поступки. Даже Айко, к которой Йоко всегда относилась словно мачеха к падчерице, была послушна, как и подобает хорошо воспитанной девочке. Уже за одно то, что Айко в свои шестнадцать лет выглядела настоящей красавицей, она должна была быть благодарна Йоко.

За несколько недель Айко из грубого рубина, только что добытого в горах, превратилась в отшлифованный драгоценный камень. Она была несколько полновата и гораздо ниже Йоко ростом, но этот недостаток скрадывался почти безупречным сложением, поразительно белой, гладкой кожей, округлостью плеч, очень тонкими, хоть и короткими пальцами рук и ног, и усилия Йоко не пропали даром. Она причесала Айко на свой вкус, и та стала еще привлекательнее. Шлифуя красоту сестры, Йоко испытывала такую же радость и гордость, какую испытывает художник, создающий прекрасную картину. Лицо Айко с тонким овалом, выхваченное лучом света из темноты, могло бы, пожалуй, вызвать зависть у самой Венеры. Блестящие, словно покрытые лаком, густые волосы, ниспадающие на лоб, сливались с темнотой, а в полосе света четко вырисовывались линии прямого, как у гречанки, носа, большие влажные глаза, упругие полные губы. Айко любила сидеть где-нибудь в темноте и оттуда пристально глядеть на свет своими меланхолически-задумчивыми глазами – в такие минуты она бывала особенно хороша.

Курати все забыл ради Йоко, и она жаждала отплатить ему тем же: она решила изгнать из своего сердца Садако – самое дорогое, что у нее было. Но это оказалось свыше ее сил. Правда, после возвращения в Токио она ездила к ней всего лишь раз, но время от времени посылала деньги и просила няньку сообщать ей о здоровье дочери. Ответы няньки всегда были полны упреков. «Что толку от того, что Вы вернулись в Японию? Подумайте сами, может ли ребенок расти без родителей? Нянька все стареет. Садако больна корью и не перестает звать маму. Странно, что Йоко не слышит ее голоса», – почти в каждом письме повторяла нянька, растравляя душу Йоко.

Йоко не находила себе места, ее тянуло потихоньку выскользнуть за ворота усадьбы, но, вспоминая Курати, она стискивала зубы и побеждала искушение.

Ока все не приходил. Курати, верно, забыл послать ему письмо. Раз уж Ока написал такое скорбное послание Кимура, то непременно пришел бы к ней, если бы знал ее адрес.

Последнее время она все чаще думала об Ока и других своих знакомых, которых раньше ей совсем не хотелось видеть. Она даже вспомнила юношу, который пристал к ней тогда на пристани в Йокогаме. И всякий раз Йоко задумывалась над тем, как отнесся бы к ее мыслям Курати, и давала обет не вспоминать ни о чем подобном даже во сне. Курати ко всему относился беспечно, и поэтому Йоко до сих пор не изъяла своего имени из семейного списка Кибэ.[45] Правда, она не знала и того, осталась ли в семейном списке Курати его бывшая жена. Гордость не позволяла ей спросить об этом. К тому же он не придавал никакого значения подобным формальностям. Заговори она об этом, и Курати еще подумает, что она струсила, а ей очень не хотелось, чтобы он так думал. На самом же деле за гордостью Йоко скрывался простой женский страх перед Курати – она робела перед своим возлюбленным, боялась рассердить его, настолько подчинила себя его воле. Она хорошо это понимала и все же не находила в себе мужества заставить Курати поступать так, как хотелось бы ей. Жена Курати не выходила у нее из головы. Йоко с подозрением оглядывала всех женщин, встречавшихся ей поблизости от его дома. Она была уверена, что непременно узнает ее по той фотографии, которую видела на «Эдзима-мару». Но ей ни разу не пришлось встретить свою соперницу, и порой ее охватывало странное чувство, будто ее обманули.

Ощущение полного здоровья, испытанное ею в начале путешествия на пароходе, больше уже не возвращалось. Наступали холода, и она все чаще чувствовала тупую боль в нижней части живота, а в пояснице была такая тяжесть, словно к ней привязали холодные камни. По ночам у нее нередко стыли ноги. Прежде Йоко легко переносила холод, будто в жилах у нее текла не кровь, а огонь, и теперь удивлялась, когда Курати жаловался, что у нее холодные ноги. С самого детства у Йоко часто немели плечи. Сейчас это проявлялось во все более тяжелой форме, и Йоко постоянно приглашала массажистку. Она заметила, что боли в животе повторяются каждый месяц, и решила, что у нее какая-нибудь женская болезнь, и все же очень не хотелось верить в это, и она старалась найти какое-нибудь другое объяснение своему плохому самочувствию.

Не беременна ли она? Мысль эта привела Йоко в восторг. Нарожать кучу детей, подобно свинье, это ужасно. Но иметь одного, да еще от Курати, Йоко жаждала и постоянно молилась об этом. Родила же она Садако, значит, у нее могут быть еще дети. Но нынешнее ее состояние мало походило на беременность.

В конце января, как она и рассчитывала, пришли деньги от Кимура. Йоко тратила их с легким сердцем, не то что деньги Курати, хотя он давал ей немало.

Как-то солнечным днем они сидели с Курати друг против друга и пили вино. Йоко прислушалась к пению соловья, доносившемуся из соседнего сада, и подняла глаза на Курати.

– Вот и весна, – проговорила она задумчиво. – Что-то она поспешила в этом году.

– Поедем куда-нибудь?

– Холодно еще!

– Да, конечно… А как дела с союзом?

– Дела… Вот как только будет все улажено, поедем… Я порядком измотался. – Он устало поморщился и залпом выпил чашку сакэ.

Йоко поняла, что дела с организацией союза обстоят плохо. «Откуда же тогда берется такая уйма денег?» – мелькнуло в голове Йоко, и она поспешно заговорила о другом.

32

В один из первых дней февраля погода резко изменилась. С утра было ясно, пригревало солнце, а во второй половине дня ветер нагнал серые облака и с шумом засуетился в криптомериевой роще. После нескольких обманчиво теплых дней сейчас все вокруг выглядело как-то особенно мрачно. Можно было ожидать, что в холодном воздухе вот-вот закружатся снежинки. Йоко принесла в столовую котацу[46] и положила на нее одежду, которую должен был надеть Курати. По субботам сестры возвращались раньше. Курати знал это, но нарочно мешкал, сидя у хибати. Йоко в это время выносила на кухню посуду, на ходу разговаривая с Курати.

– Слушай-ка, О-Йо, – громко обратился к ней Курати (он теперь всегда называл Йоко этим уменьшительным именем), – я дождусь сегодня твоих сестер и потом смогу приходить в любое время, когда захочу.

Йоко с тряпкой в руке поспешно вернулась в комнату.

– Почему же именно сегодня?.. – Она наклонилась, чтобы вытереть обеденный столик.

– Потому что мне чертовски надоело так жить…

– Да, да, конечно.

Усевшись возле столика и комкая тряпку, Йоко задумалась. В сущности, она сама давно должна была предложить это. Встречаться с Курати украдкой, когда сестер нет дома или когда они спят, вначале было даже интересно – это напоминало юность. Кроме того, она не хотела, чтобы сестры знали эту сторону ее жизни, – Йоко стремилась уберечь их от сомнительных соблазнов. Вот почему она всячески оттягивала знакомство сестер с Курати. Но сейчас она поняла, что встреча неизбежна и что нельзя было откладывать ее так надолго. К тому же это принесет ей и Курати новые радости, новые ощущения.

– Хорошо, пусть будет сегодня… Только, пожалуйста, переоденься.

– Вот и отлично! – Курати сразу поднялся и заулыбался. Йоко набросила на него кимоно, обняла его и, прижавшись грудью к его широкой сильной спине, шепнула:

– Они хорошие девочки. Люби их, пожалуйста… Но все, что касается Кимура, сейчас для них секрет, понимаешь? Делай вид, что ничего не знаешь, пока я не расскажу им все, как подобает. Хорошо?.. Ты иногда, забывшись, становишься излишне откровенен. Пожалуйста, будь осторожен, не проболтайся.

– Что за глупости! Все равно ведь узнают.

– Только потом. Теперь этого ни в коем случае нельзя делать.

Йоко приподнялась на цыпочки и поцеловала Курати в шею. Они посмотрели друг на друга и улыбнулись.

В это время с шумом распахнулась входная дверь, и послышался звонкий голос Садаё:

– Ой, как холодно!

Йоко в страхе невольно отпрянула от Курати. Они не ждали сестер так рано. Послышался шорох раздвигаемых сёдзи, отделявших переднюю от столовой, быстрые шаги Садаё.

– Сестрица, снег идет! – кричала Садаё, открывая фусума в комнату Йоко. Садаё, видимо, надеялась, что сестра встретит ее словами: «Ага… Замерзла, наверно», – и вдруг увидела, что Йоко в комнате не одна. У котацу сидел какой-то огромный человек. Девочка широко раскрыла глаза от удивления и тут же выбежала в переднюю.

– Сестрица Ай, а у нас гость! – сообщила она, чуть понизив голос. Курати и Йоко с улыбкой переглянулись.

– Так ведь здесь стоят гэта, разве не видишь? – услышали они спокойный ответ Айко.

Наконец девочки вошли в комнату. Они уселись, Айко, как всегда, чинно, Садаё – по-ребячески шумно, поклонились и в один голос сказали: «Здравствуйте». Когда Йоко была в возрасте Айко и ходила в католическую школу, где были строгие пуританские порядки, ей приходилось носить некрасивую, очень похожую на мальчишескую, одежду. И теперь, словно из мести, Йоко наряжала Айко с большим вкусом, и та привлекала всеобщее внимание. Вместо обычной гладкой прически, которую носили сверстницы Айко, Йоко стянула ей волосы узлом на затылке и, как было модно в Америке в то время, вплела в них широкую черную ленту, завязав ее бантом. На Айко было темно-лиловое кимоно из чесучи, кашемировые короткие хакама, украшенные той самой пряжкой, которую когда-то изобрела Йоко. В коротко остриженные волосы Садаё сбоку была вплетена алая лента. Вместе с укороченными до колен хакама это придавало девочке, старавшейся походить своими манерами на взрослую девушку, забавный вид. Холод разрумянил сестрам щеки и выдавил из глаз несколько слезинок, что делало их еще более очаровательными.

Строго поглядывая на девочек, Йоко проговорила:

– Здравствуйте. Сегодня вы раньше, чем обычно… Идите к себе, положите учебники и снимите хакама. А потом кое о чем потолкуем не спеша.

Из комнаты девочек некоторое время слышалось веселое щебетание Садаё. Вскоре они вернулись. Айко надела будничное кимоно, повязала широкий пояс. Садаё ограничилась тем, что сняла хакама.

– Ну, садитесь вот сюда. – Йоко усадила сестер рядом с собой. – Этот господин – Курати-сан, о котором я вам как-то говорила еще в гостинице. Он иногда заходит к нам, но все не было случая познакомить его с вами… Это Айко, а это Садаё. – Йоко не без смущения повернулась к Курати. Тот, по обыкновению спокойно улыбаясь, чуть кивнул головой и произнес очень серьезным тоном:

– Рад. Да они красавицы обе!

Взгляд его лишь на секунду задержался на Садаё и надолго остановился на Айко.

Айко спокойно, без всякого смущения, кротко смотрела в глаза Курати. В них светилась наивность, еще не делавшая различия между мужчиной и женщиной. В то же время было в Айко что-то от порочной женщины, которая хорошо знает мужчин и стремится испытать на них свое обаяние, настолько странным казалось равнодушное выражение ее глаз.

– Рад с тобой познакомиться. Сколько тебе лет? – спросил Курати, не отрывая глаз от Айко.

– А мы с вами немного знакомы. Я уже видела вас однажды, – опустив глаза, бесстрастным тоном ответила Айко. Йоко не подозревала, что Айко, в ее возрасте, может так смело разговаривать с мужчиной, и с невольным любопытством на нее посмотрела.

– Вот как? Где же? – спросил Курати: видимо, он тоже был удивлен.

Айко молчала, не поднимая глаз. Словно легкая тень ненависти промелькнула в комнате. Это не ускользнуло от Йоко, и она подумала: «Когда я в первый раз показывала их Курати, Айко еще не спала. Наверно, это она и имеет в виду». Йоко заметила, что и на лице Курати отразилось легкое замешательство. «Ну, неважно!» – ободрила себя Йоко.

Садаё с детской непосредственностью решила, что этот большой, похожий на медведя, человек может стать ее товарищем по играм. Она обычно с мельчайшими подробностями докладывала старшей сестре обо всем, что видела и слышала в школе. Курати весело ее подзадоривал, и Садаё, после переезда сюда совсем отвыкшая от гостей, была рада случаю поболтать. После полудня Курати ушел. Йоко, сославшись на то, что поздно завтракала, велела сестрам обедать одним, а сама присела неподалеку.

– Курати-сан сейчас организует одну фирму и без конца проводит совещания, – сказала она. – У него на квартире ему мешают, и он попросил разрешения заниматься делами здесь. Поэтому время от времени он будет приходить к нам. Но только вот что, Саа-тян, – заметила Йоко, – все время болтать с ним, как сегодня, не годится. Лучше попроси его помочь по-английски, если чего-нибудь не поймешь. Многие вещи он знает гораздо лучше меня… А ты, Ай-сан, когда к Курати-сан будут приходить гости, не дожидайся, пока я позову тебя, сама ухаживай за ними.

Когда сестры, закончив обед, убирали со стола, тихо скрипнула входная дверь. Садаё влетела в комнату Йоко.

– Сестрица, кто-то пришел. Целый день у нас сегодня гости. Интересно, кто же это?

Садаё с любопытством прислушалась. Йоко тоже недоумевала, кто бы это мог быть. Через некоторое время негромкий мужской голос спросил, можно ли войти. Садаё побежала в прихожую, а Айко вышла из кухни, развязывая тесемки на рукавах кимоно. Вскоре Садаё вернулась к Йоко с визитной карточкой. На дорогой, с золотым обрезом, карточке значилось: «Хадзимэ Ока».

– О, вот уж кого не ждала! – вырвалось у Йоко, и она вместе с Садаё поспешила в переднюю. Невысокий, красивый, как девушка, Ока, сложив зонтик, покрасневшими, точно нарумяненными, пальцами смахивал с пальто таявшие снежинки. Вид у него был сконфуженный.

Йоко проводила гостя наверх и с гордостью показала ему припудренный снегом великолепный пейзаж, открывавшийся за стеклянной дверью.

– Хорошо у нас здесь, не правда ли? Вы замерзли, наверно? Я рада вашему приходу. Вы как раз кстати сегодня. По соседству с нами – знаменитый «Тайкоэн», за той рощей – гостиница «Коёкан». А эту криптомериевую рощу я просто обожаю. Выпал снег, и она стала еще красивее.

Ока выразил свое восхищение рощей, которая ослепительно ярким видением то проступала сквозь снежные вихри, то исчезала за ними.

– Интересно, как вы нашли меня? Получили письмо от Курати?

– Нет. – Ока загадочно улыбнулся.

– Странно… Как же тогда?..

Они возвращались с веранды в гостиную. Ока неторопливо сказал:

– Не получая от вас приглашения, я не отваживался прийти, но сегодня решил, что в такой снег у вас, пожалуй, не будет гостей и вы не откажетесь меня принять…

Его кузина, объяснил Ока, учится в женской гимназии «Юран». Она-то и рассказала ему как-то, что с нового года в их гимназию поступили красивые сестры Сацуки – две из трех сестер, которые живут в Сиба, в доме за храмовой рощей, известном вокруг как «Усадьба красавиц», и что старшая из них – та самая необыкновенная красавица, о которой ходили разные толки после заметки в «Хосэй-симпо».

– Охочие до сплетен гимназистки принялись злословить о новых ученицах. Когда эти разговоры дошли до меня, я сразу догадался, о ком идет речь, но со дня на день откладывал визит.

Мир тесен, подумала Йоко и забеспокоилась, как бы разговоры о ней не повредили сестрам. В это время Садаё, неуверенно держа поднос, внесла приготовленный Айко чай. Садаё сияла. В этот день скучное однообразие их жизни нарушило появление гостей. С искренней радостью на круглом улыбчивом личике она приветливо поклонилась Ока. Движением головы откинув со лба волосы и простодушно глядя на юношу, она подошла к сестре и громко спросила:

– Кто это?

– Пойди позови Ай-сан. Я вам представлю гостя. Ока чуть не со слезами на глазах пристально смотрел на хибати. Он немного похудел. Впрочем, может быть, это только показалось Йоко. Он слишком болезненно переживал свои семейные неурядицы, на которые другой, быть может, не обратил бы внимания, и сейчас явно искал утешения, хотя ни словом не обмолвился об этом.

– Ну что ты так спешишь, Саа-тян? – донесся снизу голос Айко. – Не терпится тебе!

– Нельзя так долго прихорашиваться. Сестрица велела поскорее, – столь же отчетливо послышался голосок Садаё, в котором не было и нотки застенчивости.

Йоко, улыбаясь, ласково посмотрела на Ока. Он тоже улыбнулся, подняв голову, но, встретившись взглядом с Йоко, залился румянцем и отвел глаза. Пальцы его, лежавшие на краю хибати, дрожали.

Вскоре в комнату вошли Айко и Садаё. Они остановились за спиной Йоко. Продолжая сидеть, Йоко рукой поманила их и сказала:

– Подойдите сюда, поближе… Это мои младшие сестры. Прошу вас быть друзьями. А это господин Хадзимэ Ока, мы ехали на одном пароходе… Ай-сан, ты не знаешь… Простите, как зовут вашу кузину? – обратилась она к Ока.

Тот окончательно смутился. Способность Ока смущаться и краснеть привлекала и в то же время отталкивала людей. Ока поспешно встал, но тут же снова принял прежнюю позу и, видимо, пожалел об этом.

– Что?

– Как зовут девочку, которая рассказывала вам о нас?

– А, ее тоже зовут Ока.

– Тогда я знаю ее. Она на класс старше, – глядя прямо в глаза Ока, заявила Айко тем же ровным тоном, каким разговаривала с Курати.

Ее взгляд был, как всегда, невинным, настолько невинным, что казался порочным, – иными словами, он был настолько порочным, что казался невинным. Ока не мог отвести глаз от Айко и стал пунцовым до мочек ушей. Заметив это, Йоко почувствовала к Айко еще большую неприязнь.

– А как поживает Курати-сан? – спросил Ока, явно обрадованный тем, что удалось наконец перевести разговор на другую тему.

– Курати-сан? Он, к сожалению, только что ушел… Но надеюсь, теперь вы будете заходить ко мне чаще. А Курати-сан живет по соседству, совсем рядом, и мы можем как-нибудь вместе пообедать. Я впервые после возвращения принимаю гостей в этом доме. Правда, Саа-тян?.. Очень хорошо, что вы навестили меня. Я давно хотела вас видеть и все ждала, когда Курати-сан сообщит вам мой адрес. Ведь мне нельзя писать вам. (Тут Йоко многозначительно взглянула на юношу, словно хотела сказать: «Вы, надеюсь, понимаете?») Из писем Кимура-сан я знаю о вас все. Он пишет, что у вас много неприятностей.

Ока наконец преодолел смущение. И мысли его и речь стали более связными. Айко всего раз взглянула на него спокойно и пристально, а потом отвернулась, уставившись в одну точку, и казалось, думала о чем-то очень далеком.

– Самая большая моя беда – бесхарактерность, – говорил Ока. – Родные непременно хотят сделать из меня коммерсанта, чтобы я унаследовал дело отца. Быть может, это и хорошо. Но беда в том, что я ровным счетом ничего не смыслю в коммерции. Иначе я охотно послушался бы всех, особенно мать, – ведь все равно я ни к чему не годен с моим слабым здоровьем. Но… Иногда мне кажется, что я охотно стал бы нищим. Стоит напомнить мне, что я глава семьи, как я испытываю жгучий стыд и думаю, что не стоит жалеть таких, как я, никчемных людей… Я еще ни с кем не говорил об этом. После моего неожиданного возвращения в Японию за мной даже установили слежку… В таких семьях не может быть искренних друзей, не с кем поговорить по душам… Я невыносимо одинок.

Он говорил очень серьезно и жалобно глядел на Йоко. Мелодичный голос его слегка дрожал, в словах сквозила грусть, такая сдержанная в сравнении с ненастной погодой, порывистым ветром, от которого кружился снег и поскрипывали двери. Йоко не понимала людей слабовольных, но знала, что Ока способен и на решительные поступки – ведь смог же он, приехав в Америку, на том же пароходе вернуться в Японию. Другой юноша на его месте без малейшего колебания согласился бы с доводами родных и, по крайней мере, сделал бы вид, что с радостью готов продолжить дело отца. Ока же упорно твердит, что это ему не под силу.

И в самом деле, не каждый ведь способен стать коммерсантом. А родственники Ока ничего не понимают, только и знают ахать да охать. Йоко считала их просто недалекими. Почему же он не проявит чуть больше энергии и не преодолеет в себе эту глупую нерешительность? На его месте она попользовалась бы имуществом, а потом отвела бы душу, вволю посмеявшись над теми, кто хлопотал вокруг него, и сказала бы что-нибудь в таком духе: «Ну что, довольны?» Ей даже стало досадно, что Ока размазня. Но в то же время он был настолько мил, что ей захотелось прижать его к груди. Ока допил зеленый чай, очень искусно приготовленный, и разглядывал чашку, любуясь тонкой работой.

– Чашка дрянная и не заслуживает вашего внимания.

Ока покраснел, словно совершил какую-то неловкость, и опустил голову. Он, видимо, не умел говорить комплименты, приличествующие случаю. Йоко догадывалась, что Ока считает неудобным засиживаться в доме, куда пришел впервые, и всячески старалась не дать ему возможности откланяться.

– Посидите еще немного, пусть пройдет снег. Сейчас я налью вам индийского черного чаю, который недавно привезли, попробуйте его, пожалуйста. Ведь вы знаете толк в чае. Мне хотелось бы выслушать ваше мнение. Ну подождите хоть минутку, прошу вас, – удерживала она Ока.

Садаё, которая вначале вела себя не так свободно, как в обществе Курати, понемногу освоилась. Своим милым голоском она отвечала на вопросы Ока, а когда он умолкал, истощив тему для разговора, простодушно расспрашивала его о всяких пустяках.

Ока же все время улыбался, тронутый сердечностью и дружелюбием красавиц сестер (Айко, правда, держалась несколько сдержанно). Легкий аромат, исходивший не то от волос молодых женщин, не то от их кожи, не то от хибати с красными угольками, и теплая комната не позволяли Ока подняться с места и уйти. Постепенно он освоился, стал держаться свободнее и даже забыл о своих заботах и неприятностях.

После этого вечера Ока стал частым гостем в «Усадьбе красавиц». Иногда он встречался там с Курати, и они с удовольствием вспоминали о днях, проведенных на пароходе. Он на все смотрел глазами Йоко. То, что считала хорошим Йоко, считал хорошим и он. Что не нравилось ей, безусловно не нравилось и Ока. Только в отношении Айко их взгляды расходились. Сестры были привязаны друг к другу, хотя Йоко не нравился характер Айко. Зато Ока, судя по всему, был искренне влюблен в Айко.

Как бы то ни было, появление Ока в их компании внесло разнообразие в жизнь «Усадьбы красавиц». Иногда сестры в сопровождении Курати и Ока выходили прогуляться за ворота «Тайкоэн», вызывая любопытство прохожих, которые разглядывали эту празднично красивую группу.

33

Вскоре и Кото узнал адрес Йоко и в феврале переслал ей письмо Кимура, минуя Курати. Сам он, однако, упорно не желал приписать от себя даже слово.

Приблизить к себе Кото значило приблизить разрыв с Кимура. С другой стороны, если бы ей удалось обрести власть над этой простой душой, тогда Кимура, пожалуй, успокоился бы. Йоко хотелось приручить Кото еще и из свойственного ей озорства. Но это ее желание так и осталось неудовлетворенным.

Дела Кимура, против ожидания, развивались успешно. Он прислал вырезки из «Чикаго трибюн», где под рубрикой «Молодые предприниматели» был помещен его портрет с надписью «Будущий Пибоди Японии» и хвалебная заметка. В заметке говорилось, что Кимура один из многих способных молодых людей, работающих под руководством господина Гамильтона, что он блестящий предприниматель, добропорядочный и глубоко сознающий общественные интересы, и что в скором времени он завоюет в Японии такое же доброе имя, как в Америке – Пибоди.

Время от времени Кимура посылал Йоко довольно крупные суммы и просил сообщить, сколько всего она задолжала Курати. Он как-нибудь соберет нужную сумму и вышлет ей. Кимура писал, что Йоко должна как можно скорее освободиться от покровительства Курати, тем самым она завоюет симпатии общества и, кроме того, докажет, какие чувства питает к нему, Кимура. Йоко же, души не чаявшая в Курати, лишь язвительно усмехалась.

У Курати дела шли не блестяще. Хотя, по его собственному утверждению, в организуемый ими союз должны были войти только японские лоцманы, Курати говорил, что им необходимо начать переговоры с такими же союзами во всех портах Востока и побережья Западной Америки. Однако в связи с шумихой, поднятой вокруг вопроса о японской иммиграции в западных штатах США, там усилились антияпонские настроения. Из-за этого переговоры с американцами зашли в тупик. Йоко обратила внимание, что на квартиру к Курати часто приходят иностранцы, судя по виду, американцы. Однажды в великолепном экипаже к нему явился господин в парадном костюме, который показался ей чуть ли не служащим американской миссии. В другой раз это был неряшливого вида, в измятых брюках человек с очень неприятной физиономией.

С февраля Курати заметно помрачнел, стал резким, много пил. Иногда он сквозь зубы ругал Масаи. Но его чувство к Йоко стало еще сильнее, чем прежде, и он постоянно мучил ее, требуя различных доказательств любви. Йоко была в восторге, это действовало на нее, как крепкое вино.

Как-то поздним вечером, уложив сестер спать, Йоко пришла к Курати. Он сидел в одиночестве и угрюмо пил виски, закусывая бисквитами. На столике, где в беспорядке были разбросаны какие-то документы, карты с обозначением морских портов, стоял еще один бокал. Видно, кто-то, скорее всего Масаи только что ушел. Курати встретил Йоко необычно хмурым взглядом, посмотрел на документы, сгреб их своими длинными руками и спрятал в стенной нише. После этого он положил рядом с собой подушку, знаком велел Йоко сесть и хлопнул в ладоши.

– Принеси стакан и зельтерской, – велел он вошедшей горничной и в упор, тяжелым взглядом, уставился на Йоко.

– Йо-тян, ты получаешь деньги от Кимура? Скажи откровенно… (Называть ее при сестрах просто Йоко было неловко, и некоторое время он называл ее О-Йо-сан. Потом услышал, как Йоко обратилась к Садаё – Саа-тян, и ему пришло в голову всех трех сестер звать уменьшительными именами: Йо-тян, Ай-тян и Саа-тян.)

– А что? – Йоко спокойно встретила взгляд Курати. Она полулежала, опершись на обеденный столик и накручивая на палец прядку волос.

– Ничего. Просто я не из тех простофиль, что позволяют совершенно постороннему человеку содержать принадлежащую им женщину.

– Испугался? – Йоко оставалась невозмутимой. Вошла горничная, и разговор прервался. Некоторое время они молчали.

– Я сейчас еду в Такэсиба. Поедем со мной.

– Не могу. Утром сестрам надо в гимназию.

Йоко сказала это просто так. Она нередко уходила, оставляя дом под присмотром старухи из соседней усадьбы. А сегодня ей особенно хотелось побыть с Курати. Надо было поговорить с ним о Кимура, раз уж он сам завел о нем речь.

– Оставь им записку, чтобы не ходили учиться, – сказал Курати. Йоко взяла со стола перо и торопливо написала на листке бумаги, что Курати заболел и она останется у него до завтра, чтобы ухаживать за ним. Если к утру она не вернется, они могут запереть дверь и идти в гимназию. Между тем Курати быстро переоделся, сунул бумаги в свой большой портфель, проверил, надежно ли заперты замки, постоял в раздумье, опустив голову и глядя исподлобья, и наконец спрятал ключ за пазуху.

Был десятый час вечера. У храма Дзюдзёдзи они наняли рикшу. Высоко в холодном небе висела полная луна.

Горничная, встретившая их в гостинице Такэсиба, знала Курати и сразу же провела их в отдельный флигель из двух комнат, находившийся в саду. Ветер стих, но вечер был очень холодным. Ноги у Йоко закоченели, будто зарытые в снег. Курати принял ванну, после него погрузилась в теплую соленую воду Йоко, и ноги ее постепенно отошли.

Горничная приготовила ужин. Это была первая сравнительно дальняя поездка Йоко с Курати. Она вызвала в их сердцах давно забытое нежное чувство, которое обычно возникает во время путешествия вдвоем. В комнате слышен был тихий плеск морских волн, лизавших каменную ограду за лужайкой. В окна смотрела ясная луна. Постоянно ощущавшие присутствие Айко и Садаё или же соседей Курати по квартире, они теперь сидели у хибати вдвоем, наслаждаясь покоем. Они были одни в целом мире. Йоко же, привыкшая смотреть на Курати как на мужа, вдруг снова увидела в нем любовника. Ей захотелось подразнить его, возбудить в нем желание, а потом вдосталь натешиться сладкими, как мед, словами любви. Она инстинктивно чувствовала, что и Курати хочется того же.

– Как хорошо! Почему только мы раньше не приезжали сюда? Здесь забываешь обо всем на свете.

Поглаживая разгоревшиеся, гладкие после ванны щеки, Йоко затуманенными глазами глядела на Курати. Он, тоже будто захмелев, искоса взглянул на нее, дымя сигарой. Запах его сигары всегда возбуждал Йоко.

– Прекрасно. Но у меня не идет из головы наш разговор. Даже тошно…

– Это о Кимура? – Йоко с недоумением посмотрела на Курати.

– Ты что, боишься тратить мои деньги, как тебе хочется?

– Так ведь не хватает.

– А почему молчишь?

– Зачем же говорить? Кимура присылает, и ладно, верно?

– Дура! – Курати передернул плечами, повернулся вполоборота и зло посмотрел на нее. Йоко улыбнулась в ответ, словно летняя луна, поднимающаяся из-за моря.

– Кимура без ума любит Йо-тян! А Йо-тян его не любит, вот!

– Брось шутить! Я серьезно. Нам Кимура ни к чему, У меня принцип – бросать всех, кто мне не нужен. Даже если это жена или дети… Смотри мне в глаза… Хорошенько смотри… Ты все еще мне не веришь? Оставляешь про запас Кимура, чтобы в любое время променять меня на него?

– Вот уж нет.

– Зачем же тогда ты переписываешься с ним?

– Затем, что нужны деньги. – Йоко спокойно вернулась к тому, с чего начала разговор. Она налила себе сакэ и выпила. Курати от злости даже стал заикаться.

– Ты что, не понимаешь, как это скверно? Ты втаптываешь меня в грязь… Пойди сюда! – Курати схватил Йоко за руку и пригнул ее к своим коленям. – Говори!.. Не таись… Тебе, верно, жаль, что ты не с Кимура? Все вы, женщины, таковы. Хочешь, иди к Кимура, сейчас же иди. Что толку возиться с таким конченым человеком, как я! Впрочем, ты, видно, привыкла к двойной игре. Только не вздумай водить меня за нос! Просчитаешься!

Курати оттолкнул Йоко. Она не рассердилась и с обворожительной улыбкой промолвила:

– Ты сам не очень-то понимаешь… – Йоко прислонилась спиной к его коленям, но сейчас Курати не стал ее отталкивать.

– Чего я не понимаю? – спросил он, немного помедлив, и потянулся к сакэ. Наступила пауза. Когда же Курати снова заговорил, то услышал, что Йоко тихонько всхлипывает. Эти слезы застигли его врасплох.

– Почему нехорошо принимать от Кимура деньги? – начала Йоко упавшим голосом, делая вид, будто она изо всех сил сдерживает слезы. – Ты думаешь, я не вижу, каково тебе? Отлично знаю, что тебе трудно без работы, и ведь все из-за меня. Я хоть и дура, но это-то я вижу. А жить, отказывая себе во всем, ни ты, ни я не любим. Я тратила твои деньги по собственному усмотрению. Тратила, а… в душе плакала. Ради тебя я готова на все. Вот я и написала Кимура. А ты еще сомневаешься! Как ужасно, что ты подозреваешь меня в неискренности… Разве я такая?.. – Йоко отошла от Курати и села, закрыв лицо рукавом. – Уж лучше бы послал меня воровать… Ты один мучаешься, добываешь деньги… А я? Раз туго приходится, сказал бы прямо… Посоветовался бы со мной. Или я тебе чужая?

Курати выпучил глаза от удивления, но тут же, как ни в чем не бывало, рассмеялся.

– Вот, оказывается, какие у тебя мысли. Глупая. Ну, спасибо тебе за добрые чувства. Большое спасибо… Но каким бы бедняком я ни стал, у меня хватит средств прокормить двух, а то и трех женщин. Если мне не удастся добыть три-четыре сотни в месяц, я повешусь. А советоваться с тобой нет нужды. Есть вещи, до которых тебе нет дела. Сама волнуешься, меня дергаешь, а я, ты знаешь, не люблю тревожиться по пустякам.

– Ну, это неправда, – поспешно возразила Йоко. Разговор опять прервался. Из главного дома донесся бой часов, едва слышный здесь, во флигеле. Пробило двенадцать. В комнате стало еще холоднее. Но Йоко не слышала боя часов, не ощущала холода. Вначале она собралась было разыграть комедию, но потом как-то невольно оказалась во власти своих чувств. Ей жаль было себя за то, что она всецело предалась Курати и принесла Кимура в жертву своей любви, и еще ей было обидно, что Курати не признается, откуда берет деньги. Только сейчас, пожалуй, она по-настоящему ощутила, как привязана к Курати, да и он к ней, – они будто срослись друг с другом. Что бы ни случилось, уйти от него Йоко не сможет. Если дойдет до разрыва, она непременно умрет. Столь же нелепое, сколь неотвязное желание вцепиться зубами в грудь Курати и вырвать у него сердце повергло Йоко в бездонную печаль. Они сидели молча, но Курати, видимо, передалось настроение Йоко, и он тоже впал в какое-то странное душевное состояние.

– Может быть, я сам во всем виноват, – заговорил наконец Курати глухим голосом. – Одно время у меня было очень туго с деньгами. Но потом я подумал: жизнь я знаю, опыта у меня хватает, – и взял себя в руки. «Глотаешь яд – глотай и бутылку», – решил я и, – тут Курати огляделся вокруг и понизил голос, – ввязался в это дело с союзом. Эти ребята-лоцманы сами делают для себя подробные морские карты и расположение укрепленных районов знают лучше даже, чем специалисты. Ну мы и начали раздобывать эти карты. И хотя получаем меньше, чем надеялись, на пропитание хватает с избытком.

Страх сдавил горло Йоко. Она вдруг поняла, почему в последнее время к Курати зачастили всякие подозрительные иностранцы. Заметив ее испуг, Курати догадался, что она верно истолковала его слова, и на лице его появилась дьявольская ухмылка. Отчаянная дерзость и сила были в его глазах.

– Тебе противно? Да, ей было противно.

Она к самой себе испытывала отвращение. Йоко казалось, будто она на судне, которое вот-вот может пойти ко дну со всеми ее спутниками. Изменник, предатель – так, наверно, назовут Курати. Ей захотелось быть подальше от него. Но это длилось лишь мгновенье. Может, попытаться спасти Курати от этой страшной опасности? Однако велико было искушение столкнуть его в пропасть. Доброта Курати вызвала в Йоко удивление, смешанное со страхом. Пусть Курати презирает ее за двойную игру, Йоко не боится. Зато она увидит, до какой степени падения, до какого бесчестия способен дойти ради нее Курати, и тем насытит свою вечно голодную душу. Ей казалось, что тогда он будет любить ее еще крепче, а ради этого Йоко готова была на любые жертвы. Разве стоило презирать Курати только из-за его дел? Она быстро успокоилась. С лица исчезло выражение испуга, губы тронула чувственная обольстительная улыбка бездушной кокетки.

– Ты напугал меня немного… Но я на все готова. Курати уловил скрывавшуюся за ее словами глубокую взволнованность.

– Ладно, мы поняли друг друга. Кимура… Из Кимура тоже выжимай деньги, все равно. Раз уж мы пали, нам нечего терять. Йо-тян… Жить!

– Жить! Жить! Жить!

Йоко с силой привлекла к себе Курати. Они услышали, как с грохотом полетело на пол все, что стояло на столе, потом вселенная потонула в пламени, лишенном цвета и звука. Буйное, все сокрушающее вожделение овладело ими. Йоко не знала, где она – в раю или в аду. Было ли в мире что-нибудь еще, кроме этого высшего блаженства, которое все обращало в прах, сжигало в пылающем, пляшущем пламени. Йоко прижалась к Курати с ощущением какой-то острой и в то же время сладкой боли и в озорном опьянении крепко впилась зубами ему в руку, чуть повыше локтя, ощутив при этом, как распалено его крепкое тело…

Проснулась Йоко лишь в двенадцатом часу. У нее было такое чувство, словно ее вытащили из недр земли на поверхность. Курати спал как мертвый. Ставни из криптомериевого дерева отсвечивали полупрозрачным ярко-красным светом. Солнце, наверно, поднялось уже высоко, стояла отличная ясная погода. В комнате висел сладковато-кислый запах сакэ и табака, лучи света, проникавшие сквозь щели, прорезали полумрак прозрачными янтарными полосами. Даже Курати, у которого энергия била через край, а кипучая деятельность, казалось, не прекращалась даже во сне, всегда багрово-красный Курати в это утро был мертвенно-бледным, на обнаженных руках его змеились болезненно-синие вены. У Йоко кружилась голова, ей было невыразимо жутко, как убийце, опомнившемуся после совершенного злодеяния. Она потихоньку выскользнула из комнаты.

От ярких лучей полуденного солнца глазам стало больно. Йоко зажмурилась. Лишенный влаги воздух сушил горло и затруднял дыхание. Йоко покачнулась и прислонилась к стене у входа. Словно защищаясь от удара, она закрыла лицо руками и наклонила голову.

Избегая прохожих, Йоко вышла к морю. Приближалось время полнолуния, и оно отступило далеко от берега. Перед глазами открылась равнина, напоминающая болото, солнце блестело на сухих листьях тростника. В природе ничто не изменилось; люди трудились, как обычно. Йоко то разглядывала илистое дно, обнажившееся после отлива, то поднимала глаза к синему небу, покрытому чешуйками облаков. Если все происшедшее вчера – правда, тогда то, что она видит сейчас, – сон. Если же все это – явь, тогда происшедшее вчера должно быть сном.

Йоко рассеянно созерцала открывшуюся ей картину. Она постепенно приходила в себя, но головная боль и головокружение усилились. Заныла поясница, плечи онемели, застыли ноги.

Нет, вчерашнее не было сном… И то, что она видит сейчас, тоже не сон… Как это жестоко, как жестоко! Почему мир не переменился со вчерашнего вечера?

Найдет ли она для себя место в развернувшейся перед ней мирной картине? С болезненной остротой ощутила Йоко глубину омута, в котором увязла. Она опустилась на корточки и горько заплакала.

Перед ее внутренним взором открывался только один путь, темный и мрачный, и ворота к покаянию на этом пути были накрепко заперты.

34

Когда Йоко взяла к себе сестер, занялась их образованием и воспитанием и почувствовала за них ответственность, словом, стала хозяйкой дома, в ней пробудился инстинкт жены и матери. Теперь к Курати ее привязывала не только плотская любовь, она все больше и больше ценила в нем человека. Казалось бы, наступило наконец счастливое благополучие. Но Йоко не могла не замечать, что Курати постепенно от нее отдаляется. Йоко тоже испытывала неудовлетворенность. То ли Курати привык к ней, то ли просто охладел, во всяком случае, в нем не было прежней страсти. И, осознав это, Йоко впала в глубокую печаль. Могла ли она допустить, чтобы осыпались цветы любви, которой она посвятила всю себя без остатка? В ее любви не должно быть зенита. У нее еще хватит сил, чтобы с легкостью взобраться на гору, как бы ни был крут подъем. И пока огонь в ней не угас и силы не иссякли, она не станет сидеть сложа руки и довольствоваться созерцанием окружающего ее будничного пейзажа. Она будет взбираться на вершину вечно, но никогда ее не достигнет. Пусть всегда будет как в тот день на «Эдзима-мару», когда ее обожгла буйная, всесокрушающая, почти божественная страсть Курати.

Ночь в Такэсиба напомнила Йоко жизнь на «Эдзима-мару». И если бы наутро она оказалась мертвой, это было бы прекрасно. Однако, проснувшись, она уже не думала о смерти. Неутолимая жажда наслаждений сделала Йоко малодушной. Она без сожаления отдала бы все, чтобы снова и снова испытать самозабвенную радость удовлетворенного желания. Она пожертвовала даже своей недоступностью, самым сильным соблазном, на какой только способна женщина, не опасаясь оказаться в глазах Курати существом еще более низким, чем продажная женщина. Они стремились вырвать друг у друга как можно больше чувственных радостей; что могло бы показаться добровольным самоумерщвлением. Они медленно разрушали себя физически и духовно.

Однако для Йоко (она не знала, что думал об этом Курати) в этом отвратительном разложении скрывалась последняя надежда. В нем заключалось нечто, чем нужно только суметь воспользоваться, – эту надежду Йоко не в силах была изгнать из сердца. Может быть, наступит такой миг, думала она, когда Курати окончательно запутается в сетях ее чар и перестанет быть самим собой.

Йоко, которая сделала первый шаг к их сближению, до сих пор опасалась, что Курати любит ее меньше, чем она его. Это постоянно ее тревожило, вселяло неуверенность. Вот почему она мечтала лишить его способности думать, рассуждать и, не выбирая средств, шла к осуществлению своей мечты. Она довела его до разрыва с семьей, превратила в полнейшее ничтожество, но этого ей было мало. В ту ночь в Такэсиба она узнала, что толкнула его на преступление, на позор. Это принесло ей невыразимую радость. Ведь чем дальше уходил Курати от внешнего мира, думала Йоко, тем сильнее становилась ее власть над ним. Чтобы вознаградить его за позор, она дарила ему свою бурную страсть, ибо полагала, что именно этого желает ее возлюбленный. Йоко не понимала, что все это истощает ее силы и она в конце концов надоест Курати.

Так или иначе, после Такэсиба их отношения изменились. Йоко снова превратилась в юную любовницу. Встретившая уже двадцать шестую весну, она словно помолодела на несколько лет.

В один из погожих дней, когда на сливовых деревьях уже набухали почки, Йоко стояла на веранде рядом с Курати, положив руку ему на плечо, и с любопытством следила за любовной игрой воробьев. В это время кто-то вошел в прихожую.

– Кто бы это мог быть?

– Ока, наверно, – пробурчал Курати.

– Нет, верно, Масаи-сан.

– Да нет, Ока.

– Давай поспорим, – предложила Йоко тоном избалованной девочки и пошла в переднюю. Курати угадал: пришел Ока. Едва поздоровавшись, Йоко схватила его за руку и тихо сказала:

– Как хорошо, что вы пришли. Вам очень идет этот костюм. Чудесный цвет, как раз весенний. А мы поспорили с Курати, вы это пришли или не вы. Проходите же скорее.

Йоко вошла в гостиную, положив руку на хрупкое плечо Ока, ту же руку, которая только что покоилась на мощном плече Курати.

– Я проиграла. Ты мастер угадывать, – обратилась Йоко к Курати. – Надо было тебе уступить. Сейчас получишь выигрыш, стой там и смотри. – И, порывисто обняв гостя, она поцеловала его в щеку. Сконфузившись, как девочка, Ока неловко пытался высвободиться из ее объятий. Курати, скривив рот в своей обычной кислой усмешке, сказал:

– Дурочка!.. Эта женщина не в себе последние дни. Стукните ее, Ока-сан, по спине разок, что ли… Они еще занимаются? – Курати указал на потолок.

Йоко повернулась к Ока спиной и сказала:

– Ну, стукните же! – Потом, подняв глаза к потолку, звонко и кокетливо крикнула: – Ай-сан, Саа-тян, пришел Ока-сан! Сделаете уроки, сразу спускайтесь вниз!

– Хорошо-о! – донеслось в ответ, и по лестнице кубарем скатилась Садаё.

– Саа-тян, а уроки сделала? – спросил Курати.

– Да, только что, – ответила Садаё, и тут же лицо ее расцвело в улыбке. Айко не спешила сойти вниз. Не дожидаясь ее, все четверо уселись за столик и принялись пить чай. Ока сидел с таким видом, будто хотел сказать что-то очень важное, и наконец проговорил, запинаясь:

– Я хочу обратиться к вам с небольшой просьбой. Вы позволите?

– Да, да, конечно, с удовольствием, все, что вы скажете… Правда, Саа-тян? – проговорила Йоко шутливым тоном, но тут же стала серьезной. – Говорите, пожалуйста. Не хватало еще, чтобы вы у нас стеснялись.

– Мне легче говорить сейчас, поскольку и Курати-сан здесь. Нельзя ли мне привести к вам Кото-сан? Я давно слышал о нем от Кимура-сан, но все как-то не решался идти к незнакомому мне человеку. Однако в позапрошлое воскресенье Кото-сан сам навестил меня и сказал, что ему надо было бы еще раз повидаться с вами. По средам он выполняет поручения начальства и может отлучаться. Сходить за ним сейчас?

Йоко тайком, так, чтобы не заметил Ока, взглянула на Курати, как бы говоря: «Предоставь все мне», – затем спокойно ответила:

– Можно, конечно.

Курати с весьма многозначительным видом кивнул головой.

– Ну, конечно же, можно! – повторила Йоко, сделав ударение на слове «конечно». – Мне, разумеется, очень неловко, что вам придется самому идти за Кото-сан, но, если вы приведете его, это будет великолепно. И Саа-тян обрадуется, правда? У нее появится еще один друг… Не какой-нибудь, а военный.

– Совсем недавно сестрица Ай тоже просила Ока-сан привести Кото-сан, – громко заявила Садаё.

– Да, да, Айко-сан действительно просила меня об этом, – вежливо подтвердил Ока и ушел. Через некоторое время поднялся и Курати.

– Не волнуйся, я все сделаю как надо, – сказала ему Йоко на прощанье. – Пусть приходит, так будет лучше.

– Смотри. Этот тип Кото что-то слишком настойчив… Впрочем, хуже не будет. Однако сегодня я, пожалуй, уйду…

Йоко прибрала в маленькой комнатке, выходившей в сад, положила в хибати ароматических курений и, спокойно обдумывая план действий, стала поджидать Кото. За то время, что они не виделись, он, наверное, стал еще строже и несговорчивее. Тем забавнее будет еще раз попытаться обмануть его. Только бы удалось, тогда отношения ее с Кимура упрочатся.

Через полчаса из казарм Хитоцуги возвратился Ока вместе с Кото. Йоко послала Садаё встретить гостя.

– О, Садаё-сан, как ты выросла! – раздался густой, погрубевший голос Кото. Что-то звякнуло – он, видно, снял саблю и через мгновение появился перед Йоко в мешковатой грязно-черного цвета военной форме. По комнате распространился кисловатый запах кожи. Йоко встретила его с искренним дружелюбием, с милой, как у невинной девушки, чистой улыбкой.

– Неужели это вы, Кото-сан? Какой же вы страшный! От Кото, которого я знала, остался только белый лоб. Ну, ну, не будьте таким букой. Ведь мы так давно не виделись. Я уж перестала надеяться, думала, никогда не заглянете… Очень, очень хорошо сделали, что пришли. Молодец Ока-сан, привел вас… Спасибо! – Йоко слегка поклонилась, одарив каждого из них сияющим взглядом. – Нелегко вам приходится, наверно! Может быть, не откажетесь принять горячую ванну? Как раз только что приготовили.

– Мне очень неловко, что от меня так пахнет, но панна тут не поможет, даже если я приму ее дважды… Благодарю вас.

Выражение лица Кото немного смягчилось. «Все такой же простак», – подумала Йоко.

– Простите, до какого времени вы свободны? Ах, до шести? Тогда остается не так уж много. Ладно, отложим ванну, лучше побеседуем подольше. Ну, как вам служится? Довольны?

– Сейчас я ненавижу армию еще сильнее, чем до поступления на службу.

– А как вы, Ока-сан?

– У меня пока отсрочка, но все равно меня не пропустит медицинская комиссия, не признают годным. Ах, как я завидую тем, кого берут в армию… Будь я покрепче телом, я, наверно, и духом был бы крепче, но…

– Ну, это вы напрасно, – видимо имея в виду собственный опыт, сказал Кото. – Я вот один из таких крепких. Но, служа в армии, я убедился, что там много людей здоровых, как дьявол, и трусливых, как женщина. Мне, видно, самой природой так назначено: при столь слабом характере иметь такое сильное тело. Вот я и мечусь. Это противоречие принесет мне, наверное, еще немало бед.

– Что это вы упражняетесь в скромности друг перед другом? И Ока-сан не такой уж слабый, а что касается Кото-сан, то его твердость духа…

– Если бы это было так, я не пришел бы сегодня сюда. Да и Кимура-кун давно заставил бы принять решение, – прервав ее, с жаром возразил Кото.

Йоко прекрасно все поняла, но взглянула на него с притворным изумлением.

Да, я решил высказать все до конца… Ока-кун, не уходите. Так будет лучше.

Кото несколько мгновений испытующе глядел на Йоко, потом опустил глаза, как бы собираясь с мыслями. Ока тоже как-то присмирел, украдкой наблюдая за нею. Она и бровью не повела, только шепнула сидевшей рядом Садаё, чтобы та помогла Айко приготовить ужин к пяти часам и заказала в ресторане «Мицуэнтэй» несколько блюд. Кото взглядом проводил Садаё, которая вприпрыжку выбежала из комнаты, и медленно поднял голову. Даже сквозь густой загар видно было, как он покраснел.

– Я, понимаете… – Кото умолк, словно о чем-то думая. – Если вы… надо полагать, вы скажете, что это не так, если вы собираетесь стать женой этого ревизора Курати, то я не стану осуждать вас. Если это случится, то тут ничего не поделаешь… И мне понятно… Понятно то, что вы, по-моему, способны это сделать, – вот что мне понятно. Но тогда прямо скажите об этом Кимура. Вот об этом я и хотел вас просить. Вы, может быть, рассердитесь, но я уже не раз советовал Кимура порвать с вами. Я виноват, что не сказал вам об этом раньше, прошу меня простить. – Кото слегка наклонил голову. Йоко молча кивнула ему в ответ. – Но Кимура всегда пишет одно и то же: «До тех пор, пока Йоко не напишет, что берет назад данное мне обещание, пока не сообщит о своем браке с Курати, я не поверю ничьим словам. Я верю только словам и сердцу Йоко. И хотя ты мой близкий друг, но в данном случае твои советы не смогут поколебать моего решения». Вот каков Кимура, – грустно заметил Кото и продолжал уже прежним тоном: – Мне несколько странно, что вы обходите этот вопрос молчанием.

– Так… Что же дальше? – Йоко слегка наклонилась вперед, всем своим видом выражая внимание.

– Кимура давно просил меня навестить вас, узнать, как ваши дела, его очень беспокоит ваше здоровье. Но какая-то непонятная щепетильность, которую я никак не мог преодолеть, мешала мне выполнить его просьбу… А вы похудели. И цвет лица у вас неважный. – Кото внимательно посмотрел на Йоко. Она снисходительно улыбнулась: «Пусть говорит что хочет» – и перевела взгляд на Ока:

– Ока-сан, вы слышали все, что сейчас говорил Кото-сан. Смею заметить, что вы теперь у нас свой человек. Расскажите же, Кото-сан, откровенно все, что вы обо мне думаете. Без малейшего стеснения… Я не рассержусь.

Ока смутился и покраснел. Рядом с Кото он выглядел так, как выглядел бы цветок вишни рядом с бронзовой вазой. Это сравнение, пришедшее вдруг на ум Йоко, показалось ей интересным. Даже такой важный разговор не лишил ее способности размышлять о пустяках, не относящихся к делу.

– Не мне судить обо всем этом…

– Это вы напрасно. Просто скажите, что вы в действительности думаете. – Кото оглянулся на Ока. – Я ведь упрямый, мог и ошибиться. Пожалуйста, говорите…

– Мне, право, нечего сказать… Не могу даже выразить, как я сочувствую Кимура-сан. Мне грустно при одной мысли о том, как тоскливо и одиноко сейчас этому на редкость хорошему человеку. Но ведь судьба у всех складывается по-разному, не правда ли? И каждый должен молча и терпеливо ей покоряться. А насиловать волю – это еще хуже. Так я, по крайней мере, думаю. Но это мое личное мнение. Думай я иначе, я убежден, что не смог бы прожить ни минуты. Иногда мне кажется, что я немного понимаю отношения между Йоко-сан, Кимура-сан и Курати-сан, но стоит призадуматься, и я снова теряюсь в догадках. В самом себе я и то никак не разберусь, поэтому мне хочется думать, что мои догадки всего лишь плод фантазии… Кото-сан еще не знает, как плохо мне живется дома, там нет никого, кому я мог бы открыть душу… ни матери, ни сестер. И вот после знакомства с Йоко-сан мне показалось, что я нашел близкого человека. И мне стало радостно. Йоко-сан никогда не уживется с Кимура-сан. Простите меня, но думаю, что в данном случае мое предположение справедливо. В остальном я не уверен. Не знаю, удобно ли постороннему судить о таких вещах или даже строить предположения. Быть может, слова мои звучат чересчур смело, но не сочтите меня самоуверенным. Я хочу по мере сил быть покорным судьбе и боюсь что-либо сказать или сделать вопреки ей… Я, кажется, нагородил столько чепухи…

Под конец Ока перешел на шепот и, словно обессилев, осекся. Может быть, он решил, что сейчас лучше всего помолчать. Никто не проронил ни слова, лишь слабый аромат курений носился в воздухе. Наконец Кото не выдержал:

– Даже такой сдержанный человек, как Ока-кун (Ока в смущении хотел было возразить, но не осмелился перебить Кото и, покраснев, молчал), понимает, что между вами и Кимура нет согласия. Верно?

Притворившись, будто она недовольна тем, что грубо нарушено столь восхитительное молчание, Йоко ответила:

– Я как-то подробно рассказывала вам обо всем по дороге в Йокогаму, еще перед моим отъездом в Америку. Я и всем это говорила.

– Почему же, в таком случае… Но тогда, быть может, вы ехали к Кимура, считая, что приносите себя в жертву ради сестер. Ведь у вас не было другого покровителя. Но почему… почему сейчас вам нужно сохранять прежние отношения с Кимура?

Ока сконфуженно опустил голову, будто эти резкие слова относились к нему, и переводил взгляд с Кото на Йоко. Наконец он не выдержал и тихонько поднялся наверх, где никого не было. Йоко понимала, какое это тяжкое испытание для Ока, и не стала его удерживать. Кото тоже не сказал ни слова, видимо, считая его присутствие бесполезным. «Бронзовая ваза без цветов…» – иронически усмехнулась в душе Йоко.

– Я хотела бы прежде всего спросить, знаете ли вы, в какой мере Курати-сан нам покровительствует?

Кото замялся, не находя, что сказать, но тут же снова ринулся в бой.

– В отличие от Ока-кун, я родился в семье буржуа и не имею счастья обладать такой добродетелью, как деликатность. Простите, если я скажу что-нибудь грубое. Этот Курати даже бросил жену и детей… Причем очень преданную ему жену… Об этом писали в газете.

– Ах, вот оно что. Писали в газете… Ну, ладно. Допустим, что это так. И вы хотите сказать, что все это имеет ко мне какое-нибудь отношение?

Она сердито придвинула к себе угольный ящик и добавила углей в хибати. Оттуда вылетели искры и с треском пронеслись между Йоко и Кото.

– Какой ужасный уголь. Видно, его не полили водой. Даже торговцы углем, очевидно, полагают, что, раз в доме одни женщины, им можно всучить что угодно, – заметила, нахмурясь, Йоко. Кото, видно, тронули ее слова.

– Я человек грубый… И если сказал что-нибудь лишнее, простите меня. Каким бы я ни был близким другом Кимура, это не значит, что я забочусь только о его благополучии. Но я всей душой ему сочувствую… Если бы только вы высказали все, что у вас на сердце, я нашел бы в себе силы понять и вас и его. Может, я слишком прямолинеен? Но я хочу видеть мир, озаренным солнечным светом. Или это невозможно?

Йоко ответила ему ласковой улыбкой.

– Я вам просто завидую. Вырасти в дружной семье, научиться смотреть на все прямодушно – как это замечательно! Если бы остальные люди походили на вас, в мире исчезли бы все неурядицы и воцарился покой. А таких, как Ока-сан, мне искренне жаль. Когда я увидела, что он нуждается в моей, именно в моей, поддержке, я из жалости поцеловала его сегодня на глазах у Курати… Я ему очень сочувствую. – По лицу Йоко пробежала легкая тень. – И вот подумайте, Кото-сан, я, как и вы, люблю веселье и радость, а приходится быть упрямой, сторониться людей, по собственной воле вызывать у них ложное о себе представление. Сейчас, быть может, вы не поймете… О, уже пять часов. Я велела Айко приготовить ужин. Вы уж покажитесь сестрам, они давно вас не видели. Хорошо?

Кото вдруг выпрямился.

– Я ухожу. Пока я не смогу сообщить Кимура что-нибудь определенное, обедать у вас мне не позволит совесть. Йоко-сан, умоляю вас, спасите Кимура. И себя спасите. Говоря по правде, когда я наблюдаю за вами издалека, вы внушаете мне ненависть. Но стоит мне с вами так побеседовать, как я чувствую, что есть в вашей душе нечто такое, в чем вы сами себя не можете обмануть. И я злюсь на себя за это и говорю вам грубости. У вас плохое окружение. Самое дорогое – это жизнь, не будущая, не прошлая, а эта, нынешняя жизнь, и я хочу прожить ее так, чтобы не о чем было сожалеть. Я могу споткнуться, могу упасть, но все равно не стану унывать и хныкать, как другие. Упаду – встану. Быть может, я глупец и не похож на остальных людей, но я хочу жить именно так.

В этот момент в комнате загорелся яркий электрический свет.

– У вас и в самом деле болезненный вид, – сказал Кото, с жалостью глядя на Йоко. – Скорее поправляйтесь. А сейчас позвольте мне откланяться.

Даже чуткий, как лань, Ока не заметил, как плохо Йоко выглядит, а бесчувственный Кото заметил и выразил беспокойство. И Йоко прониклась теплым чувством к этому простодушному человеку.

– Ай-сан, Саа-тян, – крикнула Йоко, – скорее идите сюда, Кото-сан уходит, уговорите его остаться.

Садаё выбежала в прихожую, но броситься Кото на шею, как она проделывала это с Курати, не решилась и стояла молча, застенчиво глядя на него. Вслед за ней, снимая с головы полотенце, появилась Айко, Свет лампы упал ей на лицо. Кото, видимо, поразила ее красота. Он, словно зачарованный, забыв даже поздороваться, не отрываясь смотрел ей в глаза. С улыбкой, от которой на щеках у нее появлялись ямочки, Айко без тени робости слегка поклонилась Кото.

– Нехорошо, Кото-сан, – сказала Йоко. – Сестры так старались отблагодарить вас за добро, которое вы им сделали. Может, и невкусно у них получилось, но вы непременно должны попробовать. Слышите? Саа-тян, беги спрячь его фуражку и саблю.

Садаё живо выхватила фуражку из рук Кото, и ему ничего не оставалось, как вернуться в комнату. Йоко послала за Курати.

За столом, накрытым в большой гостиной, царило оживление, редкое в этом доме. Все пятеро сидели на своих местах, готовые приступить к трапезе, когда вошел Курати.

– О, входите, пожалуйста. Сегодня у нас весело. Сюда, прошу вас. – Йоко указала на место рядом с Кото. – Курати-сан, этот господин – Гиити Кото – близкий друг Кимура. Я вам о нем говорила. Он так редко жалует нас своими визитами. А это Санкити Курати, бывший ревизор с «Эдзима-мару».

Курати спокойно уселся рядом с Кото.

– Я как-то мельком видел вас в «Сокакукан», но так и не познакомился, за что прошу прощения. Я многим обязан нашей любезной хозяйке. Очень рад с вами познакомиться.

Слегка наклонив голову, Кото молча смотрел Курати прямо в глаза. Курати нахмурился, ему было неловко за свои необдуманные слова, но тут же справился с собой и с улыбкой снова обратился к Кото:

– С тех пор вы очень изменились, вас не узнать. Во время японо-китайской войны я тоже был наполовину военным. Это очень интересно. Но иногда трудновато приходится, правда?

– Да, – коротко ответил Кото, не поднимая глаз от стола.

Терпение Курати истощилось. Все почувствовали это, и настроение сразу испортилось. Даже умелая тактика Йоко не могла спасти положение. Особенно остро переживал это Ока. Одна только Садаё оставалась веселой и беспечной.

– Сестрица Ай ошиблась и вместо уксуса налила в салат слишком много оливкового масла.

– Вот Саа-тян всегда так, – кротко взглянула на лее Айко. Но Садаё, ничуть не смутившись, продолжала:

– Зато потом я еще подлила уксуса, так что, может, он даже чересчур кислый. Хорошо бы еще зелени добавить.

Все невольно рассмеялись. Засмеялся и Кото, но тут же умолк. Вдруг он отложил в сторону палочки для еды.

– Из-за меня стало грустно за этим веселым столом. Прошу извинить. Мне пора.

– Нет, нет, что вы, ничего подобного, – пыталась уговорить его Йоко. – Оставайтесь с нами до конца, прошу вас, пожалуйста. Потом мы все вместе пойдем вас провожать.

Но Кото ничего не хотел слышать. Все поднялись из-за стола, не окончив ужина. Кото надел сапоги, пристегнул саблю и, разглаживая складки на мундире, внимательно посмотрел на Айко. С самого начала не принимавшая участия в разговоре, Айко и сейчас молчала и укоризненно смотрела на Кото своими широко раскрытыми кроткими, задумчивыми глазами. Это не укрылось от зоркого взгляда Йоко.

– Кото-сан, вы приходите к нам почаще, непременно. Мне еще многое надо сказать вам, да и сестры будут рады. Смотрите же приходите, пожалуйста.

Йоко дружески взглянула на Кото. Он неловко козырнул и скрылся в окутанной вечерней тьмой роще, гравий на дорожках заскрипел под его сапогами.

Курати, который был в это время в гостиной, словно разговаривая сам с собой, досадливо произнес:

– Дурак!

35

После поездки в Такэсиба Йоко и Курати часто покидали дом, чтобы где-нибудь вдали насладиться уединением и любовью. Иногда вместе с ними отправлялись Масаи или кто-нибудь из знакомых Курати иностранцев, главным образом американцы. Йоко понимала, почему Курати часто бывает в обществе этих людей, знала, как они ценят женскую красоту, и сумела покорить их не только женскими чарами, но и весьма изысканными манерами и превосходным знанием английского. Это, несомненно, немало помогло Курати в его делах. У него появилось еще больше денег. В дом Йоко благодаря денежной дани от Курати и Кимура пришел полный достаток, почти немыслимый для людей среднего класса. Йоко могла теперь больше посылать Садако. Со свойственной женщинам бережливостью, она даже откладывала понемногу каждый месяц и открыла текущий счет в банке.

Однако Курати с каждым днем становился все вспыльчивее и грубее. В его глазах уже не было прежней беззаботности и уверенности. В них появилась тревога. Временами на него находила беспричинная ярость, и он принимался на чем свет ругать Масаи и других своих компаньонов.

Йоко чувствовала, как ухудшается ее здоровье. А Курати, чем грубее он становился, тем настойчивее требовал от Йоко страсти, неистовой, испепеляющей. И она невольно подчинялась его желаниям. Да и сама она жаждала получить от Курати не меньшую долю этой сумасшедшей любви. Не задумываясь, она шла на все, только бы угодить ему. Бурное чувство, которое вспыхивало яростным пламенем, заставляло бешено работать мозг и сердце и приводило к крайнему нервному напряжению – Йоко превращалась в комок нервов и плоти, но вслед за этим все чаще наступало состояние полной прострации, похожее на смерть. Такое испытание жизненных сил до полного изнеможения, такая жестокость к самой себе повторялись бесконечно. А Курати становился просто невыносим.

Йоко все чаще и чаще впадала в меланхолию. Все мучительнее становились тупые боли в пояснице, немели плечи. У нее было такое ощущение, будто два чертика забрались в пространство между мясом и костями и, упираясь ногами в кости, а головой в мясо, стараются распрямиться, разрывая ей плечи; сердце замирало, так что трудно было дышать, и казалось, вот-вот остановится, потом вдруг начинало бешено колотиться, и стук его отдавался в ушах. Мозг, казалось, то погружался в огненный туман, то наполнялся прозрачной ледяной водой. Все это вызывало в Йоко отвращение к жизни.

Особенно мучила ее пустота, наступавшая после мгновенного блаженства, пустота, которой она не находила названия – скука ли то была, печаль или безнадежность? Ей даже чудилось, что и после смерти эта пустота будет преследовать ее. И чтобы забыться, у Йоко оставался один лишь путь – погоня за новыми наслаждениями, как бы быстротечны они ни были, какие бы ни таили в себе муки. Курати тоже становился все неистовей в своих желаниях. Так они, крепко держась за руки, неслись очертя голову куда-то в бесконечность.

Однажды утром, приняв ванну, Йоко сидела в маленькой комнатке перед зеркалом, с удивлением и страхом разглядывая свое отражение. Зеркало хоть и искажало несколько ее лицо, но она и так знала, что очень изменилась за последнее время. Вокруг глаз, которые казались теперь еще больше, легли лиловые тени, что, по мнению Йоко, делало их глубокими и таинственными, как прозрачные лесные озера. Нос заострился, щеки слегка ввалились, ямочки, придававшие лицу особую прелесть, исчезли, зато взгляд был каким-то новым, задумчиво-грустным. Как ни странно, благодаря постоянному чувственному возбуждению черты Йоко обрели одухотворенность. Единственное, с чем Йоко не могла смириться, – это резко обозначившиеся жесткие линии подбородка. Надо бы тщательнее ухаживать за лицом, подумала Йоко и тут же с раздражением вспомнила о платьях, которые пора было сменить на новые. Эти мысли вытеснили все остальное.

Йоко слегка напудрилась, аккуратно стерла пудру на подбородке и вокруг глаз, волосы стянула узлом на затылке, лишь у висков оставила несколько локонов, чтобы хоть немного смягчить заострившиеся черты. Когда туалет был закончен, Йоко еще раз внимательно осмотрела свое лицо, и у нее даже дух захватило, столько было в нем ущербной красоты и очарования. Она выбрала самое скромное платье и, одевшись, сразу же поехала в Этигоя.

Время до обеда Йоко провела в магазине. Она обладала великолепным вкусом, и для нее не было большего удовольствия, чем, набив кошелек деньгами, отправиться за покупками. Покинув Этигоя, она испытывала невероятную усталость, как художник, измучивший себя поисками единственно прекрасного, единственно верного решения.

Вернувшись домой, она увидела в прихожей узкие изящные ботинки Ока. Она прошла в свою комнату, положила покупки, выпила чашку воды и крадучись поднялась по черной лестнице наверх. Ей, как ребенку, не терпелось посмотреть, какое впечатление произведет на Ока ее новый наряд. Она открыла фусума и увидела Ока и Айко. Садаё в комнате не было, может быть, она ушла гулять в «Тайкоэн»?

Ока сидел, уткнувшись в какую-то книгу, кажется, сборник стихов. Рядом валялось еще несколько книг. Айко стояла на веранде и, облокотившись на перила, смотрела вниз. Интуиция подсказала Йоко, что, когда она поднималась по лестнице, Ока и Айко были совсем в других позах и вели себя иначе. Казалось, нет ничего удивительного в том, что Ока читает, а Айко стоит на веранде, и в то же время это было очень неестественно.

Вдруг неприятное чувство царапнуло сердце Йоко. Ока, который сидел в подчеркнуто небрежной позе и делал вид, будто погружен в чтение, увидев Йоко, сразу подобрался и как-то слишком равнодушно захлопнул книгу. Он поздоровался с Йоко несколько фамильярнее, чем обычно. У Айко вид был невозмутимый. Она спокойно обернулась к сестре, вежливо и бесстрастно поклонилась. И все же Йоко заметила, что Айко только что плакала. Судя по всему, им было сейчас не до того, чтобы обращать внимание на внешность Йоко.

– А Саа-тян где? – продолжая стоять, спросила Йоко. Молодые люди смутились и заговорили в один голос, но, украдкой взглянув на Айко, Ока осекся.

– Я попросила ее сходить в соседний сад за цветами, – заявила Айко, наклонив голову так, чтобы Йоко не видела ее лица.

«Гм…» – не без ехидства усмехнулась про себя Йоко. Она села и, испытующе глядя на Ока, спросила:

– Что это вы читали?

Потом взяла в руки небольшой тоненький томик в красивом переплете. Очаровательная женская головка с растрепавшимися черными волосами, сердце, пронзенное стрелой… Капли крови, стекающие со стрелы, как бы выписали название книги: «Спутанные волосы». Это был сборник стихов известной поэтессы Акико Отори, о которой слышала даже Йоко, не любившая читать. Рядом лежали литературный журнал «Утренняя звезда», «Смоковница» Сюнъу, «Полтора года» Тёмин[47] и другие.

– Да вы, оказывается, настоящий романтик, Ока-сан! Вам нравятся такие вещи? – с иронической усмешкой обратилась к нему Йоко.

– Это книга Айко-сан. Я только сейчас краем глаза, взглянул на нее, – спокойно возразил Ока.

– А эта? – Йоко указала на «Полтора года».

– Эту Ока-сан принес мне почитать. Хотя я вряд ли что-нибудь в ней пойму, – как бы заранее защищаясь от язвительных слов сестры, пояснила Айко.

– Да? В таком случае, Ока-сан, вы реалист, а? – пропустив мимо ушей слова сестры, заметила Йоко.

Оба тома этой книги, которая потрясла всех мыслящих читателей, стояли на книжной полке Курати, отнюдь не являвшегося книголюбом, и даже Йоко с интересом читала отдельные места.

– Здесь описан совсем иной, чуждый мне мир, и в то же время, мне кажется, в этой книге переданы близкие мне мысли и чувства… Я люблю эту вещь, но это не значит, что я реалист, – скромно закончил Ока.

– Однако главная идея книги – гимн упрямству и настойчивости. А вам, по-моему, ни то, ни другое не свойственно, – возразила Йоко.

– Вы так думаете? – Ока ерзал на месте, явно опасаясь, как бы Йоко не затронула самое больное его место. Против обыкновения, разговор не клеился. Йоко, ничем не выказывая раздражения, направила острие своего гнева против Айко.

– Ай-сан, когда это ты успела накупить все эти книги? – спросила она.

Поколебавшись немного, Айко ответила спокойно и искренне:

– Я и не думала их покупать. Это Кото-сан прислал.

Йоко опешила. Кото, тот самый Кото, который ушел тогда, отказавшись от ужина, и с тех пор не появлялся… И вот на тебе…

– Почему же вдруг он прислал книги? Ты писала ему, что ли? – довольно резко спросила Йоко.

– Да… Я получила от него письмо и…

– Какое письмо?

Айко молчала, скромно потупившись. Йоко хорошо знала эту ее упрямую позу и почувствовала, как напряглись нервы.

– Покажи его мне, – строго приказала она. Эти слова были сказаны и для Ока.

Айко продолжала сидеть, упрямо поджав губы. Но в тот момент, когда Йоко собралась повторить свое требование, она порывисто встала и вышла из комнаты.

Тогда Йоко одарила Ока таким взглядом, от которого неопытный юноша должен был бы испытать в душе трепет и либо подчиниться ее обаянию, либо почувствовать к ней антипатию. Ока не выдержал ее взгляда и, зардевшись, как девочка, опустил глаза. Йоко продолжала рассматривать его нежный профиль. А Ока до того оробел, что боялся даже сглотнуть слюну.

– Ока-сан! – окликнула его Йоко. Он несмело поднял голову. Теперь она смотрела на него осуждающе.

Вернулась Айко с белым европейским конвертом в руке. Йоко нарочито строго взяла его и небрежно прочитала письмо, как нечто не заслуживающее внимания. Содержание его было самым банальным. Кото писал, что удивлен тем, как сильно выросли и изменились девочки за то время, что он их не видел; очень сожалел, что ушел, не насладившись до конца угощением, которое они приготовили; просил прощения за то, что из-за своего характера не остался. И еще он писал, что не годится человеку перенимать чужие взгляды и манеры, что в любом случае нужно сохранять свои убеждения, что ему хотелось бы как-нибудь помешать влиянию этого Курати на девочек. В конце письма он поинтересовался, по-прежнему ли Айко пишет стихи, выразил желание прочитать их – ему так надоела серая, однообразная армейская жизнь. Письмо было адресовано Айко и Садаё.

– Ну, не глупо ли, Ай-сан, ты, верно, Бог знает что возомнила о себе после этого письма и стала показывать Кото-сан свои никудышные стишки. Ни капли скромности… С этими книгами тоже, должно быть, пришло письмо.

Айко поднялась было, но Йоко ее остановила.

– Так до сумерек можно ходить взад и вперед и носить письма… Впрочем, уже стемнело… Где же Саа-тян? Скорее зови ее, надо приготовить ужин.

Айко собрала в охапку книги и, придерживая их подбородком, вышла из комнаты. Йоко казалось, что она нарочно притворяется такой милой и покорной, чтобы вызвать сочувствие Ока. «Попробуйте только переглянуться!»– мысленно грозила Йоко, внимательно наблюдая за ними. Ока и Айко, словно сговорившись, даже не взглянули друг на друга. Но Йоко интуитивно чувствовала, как волнует их сердца желание утешить друг друга хотя бы взглядом. Ее мучили отвратительные подозрения. Сама мысль о том, что молодость упорно ищет молодость, что чувство молодых людей растет и ради него Ока может с легкостью забыть даже ее, Йоко, была невыносима. Чтобы успокоиться, она достала из-за пояса табакерку и трубку и не спеша закурила. Кончиком трубки она случайно коснулась пальцев Ока, которые тот грел на хибати. И Йоко показалось, будто по ней прошел электрический ток. Молодость… молодость…

Наступило неловкое молчание. «Что же такое мог сказать Ока, отчего Айко плакала? О чем она со слезами жаловалась ему?» – раздумывала Йоко. В ее памяти возникали бесчисленные картины чувственной близости, такие знакомые ей. И Ока и Айко уже в таком возрасте, что удивляться нечему. Но могла ли Йоко оставаться равнодушной к тому, что Ока, который совсем недавно обожал ее, поклонялся ей, этот неиспорченный, благородный и очень застенчивый Ока ускользает из ее рук и переходит – к кому же? – к Айко, ее младшей сестре Айко. Йоко догадывалась, чем могли быть вызваны слезы Айко. Она была почти уверена, что Айко жаловалась на постыдную распущенность Йоко и Курати в последнее время; сетовала на то, что Йоко пристрастна в своей любви и ненависти к Айко и Садаё и относится к ним как законная жена к наложницам. И все это Айко, разумеется, излагала с присущей ей меланхолической холодностью… Молодость нашла у молодости душевный отклик.

Ревность сдавила грудь Йоко. Она пододвинулась к Ока и крепко сжала его трепещущую руку. Оттого что он держал ее над хибати, рука стала горячей и потной. Но может быть, виной тому была его робость?.. – Вы боитесь меня? – спросила Йоко, заглянув ему в лицо.

– Нисколько… – Голос Ока звучал твердо и спокойно, хотя для этого ему пришлось сделать над собой усилие. Он смотрел в глаза Йоко, рука его, которую она сжимала, была безжизненной. Йоко чувствовала себя обманутой и уже не в силах была притворяться равнодушной. Куда девались ее способность сохранять самообладание, ее настойчивость?

– Вы любите Айко, да? Что же она вам говорила? Скажите. Для нее большая честь—любовь такого человека, как вы. Я рада за нее и не собираюсь никого ни в чем упрекать. Поэтому вы можете рассказать… Впрочем, не нужно ничего рассказывать, я и так все понимаю и все вижу… Вы не можете быть искренним со мной? Но я не хочу этому верить! Как ужасно, если вы забыли все, что говорили мне. У меня, я думаю, достаточно серьезности для серьезных дел. Ваши слова я помню. Если вы и сейчас считаете меня старшей сестрой, скажите мне правду. Для Айко я сделаю все, что в моих силах, вот увидите… Ну же…

Йоко говорила резким, пронзительным голосом, то и дело судорожно встряхивая руку Ока, которую не выпускала из своей руки. Чем старательнее она сдерживала слезы, тем сильнее хотелось ей плакать. Она говорила с горячностью, с какой укоряют возлюбленного в вероломстве. В конце концов ее настроение передалось и ему. Он положил свободную руку поверх руки Йоко, сжал ее и заговорил тихим дрожащим голосом:

– Разве вы не знаете, что я… не способен полюбить. Годами я молод, а душа у меня дряхлая. Я способен, пожалуй, полюбить только женщину, чьей любви никогда не смогу добиться. Стоит кому-нибудь меня полюбить, и душа моя стынет. Как бы я ни мечтал, как бы ни стремился к кому-нибудь или к чему-нибудь, как только мечта моя сбывается, у меня пропадает всякий интерес. Поэтому я так страшно одинок. Ничего у меня нет, одна пустота. Я хорошо это знаю и тем не менее все время жажду недостижимого. Порой я даже не знаю, что хуже – одиночество или это неодолимое желание. Как бы мне хотелось обладать молодой душой, исполненной жгучей жажды деятельности. Но я не обладаю ею… Особенно пустым кажется мир весной. Об этом я нечаянно и сказал Айко-сан. А она расплакалась. Я сразу понял, что поступил нехорошо, никому не следует говорить подобных вещей…

Выражение лица Ока совсем не вязалось с тем, что он говорил: оно было скучным, пожалуй, даже суровым. Йоко было понятно его настроение, и в то же время его слова неприятно ее задевали; какой-то бес лишал ее рассудительности.

– Так вы говорите, Айко плакала из-за этих ваших слов? Странно, странно. Ну что ж, допустим, что это так… – Тут Йоко не выдержала и разрыдалась. – Мне тоже тоскливо, Ока-сан… Так тоскливо, так тоскливо…

– Я понимаю, – неожиданно мягко проговорил Ока.

– Вы понимаете меня? – сквозь слезы спросила Йоко, наклонившись к нему совсем близко.

– Понимаю… Вы как падший ангел. Простите меня. Мои чувства к вам нисколько не изменились с тех пор, как я впервые увидел вас. Когда вы рядом, я избавляюсь от тоски.

– Ложь! Я успела опротиветь вам. Падшие создания, вроде меня… – Йоко выпустила руку Ока и поднесла платок к глазам.

– Я совсем не то хотел сказать, – растерянно пробормотал Ока, приуныл и умолк. Как бы плохо ни было ему, он никогда не плакал, и от этого лицо его казалось еще более грустным.

Вечернее мартовское небо было спокойно. На верхушке вишни, со стороны, обращенной к югу, виднелись словно прилетевшие откуда-то и приклеившиеся к ветвям белые лепестки. Краснолистная, тронутая морозом вишня постепенно погружалась в сумерки. А над нею медленно плыло еще хранившее слабый свет синее небо. Было тихо, лишь из соседнего сада доносилось мерное щелканье ножниц садовника.

Молодость уходит… Тоскливое чувство пришло на смену ревности. Йоко вдруг вспомнила свою мать. Она думала о том, что испытывала мать в те дни, когда Йоко защищала от нее свою любовь к Кибэ. Теперь настал ее черед. Сознавать это было невыносимо. И вдруг в душе возник самый дорогой образ – образ Садако. Йоко и сама не понимала, откуда приходят эти ассоциации. Они были слишком неожиданны, но с тем большей силой давили на Йоко. Она упала на циновку и разрыдалась.

Кто-то вошел в переднюю. Йоко сразу почувствовала, что это Курати, и с щемящей ненавистью стала прислушиваться, стараясь угадать, что он делает. Вот он прошел на кухню и позвал Айко. Потом они проследовали в маленькую комнату рядом с передней. Некоторое время было тихо. Потом вдруг ясно послышался тихий протестующий голос Айко:

– Нет, нет!

В ее тоне почти не слышалось злости, хотя было ясно, что она вырывалась из объятий и что Курати пришлось отступить.

Точно пораженная громом, Йоко сразу перестала плакать.

Вскоре на лестнице послышались шаги Курати.

– Я пойду на кухню, – вдруг коротко сказала Йоко и, оставив Ока, видимо ничего не подозревавшего, быстро вышла на черную лестницу. И тут же, едва не столкнувшись с ней, в гостиную вошел Курати. По комнате сразу же распространился крепкий запах сакэ.

– Вот и весна пришла. Вишня в цвету. Эй, Йоко! – слегка возвысив голос, хрипло закричал Курати. Но Йоко не в силах была ответить ему. Кусая платок и держась дрожащей рукой за стену, она спустилась с лестницы.

В голове у нее так шумело, что казалось, рушится вселенная. Выбежав на веранду, Йоко стала совать ноги в садовые гэта, но от волнения никак не могла надеть их и вышла в сад босая. В следующее мгновенье она, сама не зная как, очутилась в кладовой.

36

Глубокая меланхолия стала все чаще и чаще посещать Йоко. Какой-нибудь пустяк вдруг пробуждал в ней ярость, и она уже не могла совладать с собой. Наступила весна, ожила природа. Айко и Садаё еще больше похорошели. Каждой клеточкой своего тела они ощущали весну, всасывали ее, переполнялись ею. Но Айко будто не радовалась весне, она ходила вялая и скучная. Зато Садаё была сама жизнь. Ее стройное, юное тело буквально на глазах наливалось соками весны. Только Йоко с приходом весны еще больше похудела. Сквозь легкое платье проступали костлявые плечи, прежде круглые и упругие, как гуттаперчевый мячик. Шея тоже стала тоньше и будто согнулась под тяжестью волос. И Йоко поняла наконец, что той особой красоте, которую придавали ей худоба и меланхолия, – красоте, в которой она находила утешение, – не суждено расцвести, что ее ждет не лето, а холодная зима.

И наслаждение не приносило ей теперь прежней радости. Потому что на смену ему приходили телесные муки. Порой сама мысль о них вызывала отчаяние. И все же Йоко всей силой своего воображения стремилась к призрачной вершине наслаждения, уже исчезнувшей в прошлом. Она стремилась приковать к себе Курати. И тем нетерпеливее и сильнее она жаждала этого, чем больше разрушала себя. Она спешила пленить Курати всем своим болезненным очарованием, так похожим на свечение гнилушек, очарованием, свойственным уже отцветшим гейшам.

Как мучительно сознавала она это! Она сравнивала себя с прежней Йоко, здоровой и цветущей. Но человек, увидевший Йоко впервые, нашел бы ее весьма красивой женщиной в расцвете лет и безошибочно определил бы в ней невиданный в Японии тип кокетки. Она научилась скрывать недостатки фигуры нарядами.

В, то время в японо-русских и японо-американских отношениях появились мрачные симптомы, вся страна, казалось, была подавлена предчувствием надвигающейся бури. «Приготовимся к тяжким испытаниям!»– этот лозунг не сходил со страниц газет. Но люди успели забыть суровые военные времена. Китайская кампания представлялась им чем-то очень далеким, и сейчас, когда наступило процветание, они с упоением отдавались так называемым радостям жизни, стремясь вырвать у нее как можно больше. В моду вошел натурализм. Сторонники гениального безумца Тёгю Такаяма[48] под лозунгом философии Ницше провозгласили идейный переворот, выступив со статьями «О культе красоты в жизни», «О Киёмори».[49] Консерваторы яростно спорили о нравах, о женской одежде, а в это время повсюду появлялись новые идеи, подобно бесчисленным зернам мака, прорвавшим созревшие коробочки. Молодежь все внимательнее приглядывалась к жизни, нетерпеливо ожидая чего-то нового, каких-то перемен в судьбах страны, – и Йоко явилась для нее воплощением этих перемен, подлинным откровением. Япония того времени еще не знала ни настоящих актрис, ни настоящих кабаре, и Йоко сразу привлекла всеобщее внимание. Все встречавшиеся с ней люди, будь то мужчины или женщины, смотрели на нее широко открытыми глазами.

Однажды утром Йоко, тщательно одевшись, отправилась к Курати. Он еще спал, и ей пришлось его разбудить. В углу были свалены остатки ужина, от которых исходил дурной запах. Значит, Курати веселился до поздней ночи. Только знакомый ей портфель был убран в стенную нишу. Йоко, как всегда, с невинным видом просмотрела имена отправителей писем, валявшихся по всей комнате. Злой с похмелья Курати приподнялся в постели, почесывая взъерошенные волосы.

– Ты что это опять явилась спозаранку, да еще выфрантилась так? – буркнул он, глядя мимо нее и притворно зевая. Будь это три месяца назад или хотя бы месяц, Курати, которому хватало ночи, чтобы восполнить свою могучую энергию, живо вскочил бы и без дальнейших слов швырнул бы Йоко на постель, если бы даже она и сопротивлялась. Йоко, которая суетливо убирала разбросанные в беспорядке вещи, складывая отдельно письма, разную мелочь и чайную посуду, не глядя на Курати, сухо ответила:

– Разве мы вчера не условились, что я приду в это время?

– Все равно зря пришла, – произнес Курати, делая вид, что теперь он смутно припоминает вчерашний разговор. – Я занят сегодня.

Наконец он встал, потягиваясь. Йоко едва сдерживала гнев. Не злиться! Иначе Курати совсем охладеет к ней. Однако в душу Йоко уже успел залезть озорной чертенок, не желавший прислушиваться к ее внутреннему голосу. Мгновенная решимость рассердиться, выскочить из комнаты и никогда больше не возвращаться боролась с желанием во что бы то ни стало увлечь за собой Курати. Кое-как примирив в себе эти желания, Йоко заговорила:

– Да, немножко не вовремя… Прийти в другой раз? Как досадно. Погода – просто чудо!.. Никак не можешь? Ведь это неправда. Мне говоришь, что занят, а сам все пьешь… Послушай, пойдем, а? Посмотри! – Йоко встала, широко раскинув руки – длинные рукава кимоно ниспадали свободными красивыми складками; напряженно улыбаясь, она приблизилась к Курати и застыла. Он смотрел на нее, словно завороженный, сбитый с толку ее красотой. Молочно-белая кожа с тем прозрачно-матовым оттенком, который, говорят, отличает истинных красавиц; словно облака печали, лиловатые полукольца вокруг глаз, едва заметный, прозрачный слой пудры; ярко-красные губы; черные горящие глаза; черные блестящие волосы, стянутые на затылке; огромный черепаховый гребень на испанский манер; прильнувший к белой тонкой шее пурпурный воротник, алый шнурок пояса; темно-синее с отливом кимоно, облегающее фигуру так, словно его владелица только что побывала под проливным дождем; тонкие лиловые носки, скромно спрятанные под кимоно, – носить носки лилового цвета было одной из новых выдумок Йоко, – все это, удивительно тонко и гармонично сочетаясь в мягком утреннем свете комнаты, придавало Йоко какую-то сверхъестественную красоту.

Прежде чем Курати успел произнести хоть слово или сделать хоть одно движение, Йоко плавной походкой приблизилась к нему вплотную и положила руки ему на грудь.

– Надоела, так и скажи. Слышишь? Ты уходишь все дальше от меня. Сама себя ненавижу, сама себе противна… Говори же. Сейчас… Здесь… Скажи прямо. Ну, скажи мне: «Умри!» Скажи, что убьешь меня. Я буду счастлива. Ты даже не можешь себе представить, как я буду счастлива… Я на все готова, потому что хочу знать правду. Ну, скажи… Я готова выслушать самое страшное… Я нисколько не боюсь. Нет, правда, ты ужасный…

Йоко припала лицом к груди Курати. Вначале она плакала тихо, потом вдруг впала в истерику и, отскочив от Курати, точно от чего-то гадкого, бросилась на постель и громко зарыдала.

За последнее время Курати успел привыкнуть к подобным странностям Йоко, но эта внезапная выходка его смутила. Он подошел к Йоко и положил руку ей на плечо. Йоко вздрогнула, будто от страха, и сбросила его руку. Она походила сейчас на дикую кошку, одетую в нарядное кимоно, готовую в любую минуту пустить в ход зубы и когти. Тело ее болезненно содрогалось. Ярость, страх, ненависть сплелись в ней в единый клубок и боролись друг с другом. Йоко вцепилась ногтями и зубами в циновку, словно боялась, что кто-то унесет ее сейчас в синюю даль неба. Опасаясь, как бы соседи не услышали ее громкого плача, Курати гладил ее плечи, всячески пытаясь успокоить, но Йоко отталкивала его от себя и плакала все сильнее.

– Тебе все кажется, – тихо над самым ее ухом проговорил Курати. Но Йоко по-прежнему мотала головой. Тогда Курати с силой оторвал ее от циновки и зажал ей рот ладонью.

– Да, да, хочешь убить – убей. Убей же! – крикнула она в исступлении и впилась зубами в его ладонь.

– Больно! Ты что, рехнулась?! – Курати вцепился Йоко в шею, прижал ее к колену и стал душить. С какой-то бешеной радостью Йоко ощущала, что дышать становится все труднее. «Я умру от руки Курати» – эта мысль казалась ей великолепной, она вселяла спокойствие. Тело ее обмякло, зубы разжались, – рука у Курати оказалась свободной, и он вдруг хлестнул Йоко по щеке, еще и еще… Йоко и это показалось приятным. На нее нашло своего рода опьянение. «Еще ударь, еще!» – губы ее шевелились, но голоса не было слышно. Тогда она схватила руку Курати, инстинктивно защищаясь от ударов. Но Курати так придавил ее локтем, что она не могла пошевелиться и лишь отчаянно сучила ногами, ощущая на своем лице прерывистое дыхание Курати, у которого с недавнего времени стало пошаливать сердце.

– Дура!.. Говорила бы тихо, я не глухой… Брошу я тебя или не брошу, можно решить без крика… Дура… Орешь на весь дом, позоришь меня. Да как ты смеешь?!

И он швырнул Йоко на циновку.

Силы Йоко иссякли, даже плакать она не могла и, лежа навзничь, закрыла глаза, будто собираясь уснуть. Курати пристально глядел на нее, натужно вдыхая воздух и тяжело поводя плечами.

Прошло около часа. Йоко опять стала веселой и беззаботной, словно и не было недавнего скандала. Вместе с Курати она поехала на вокзал Симбаси и здесь, опустившись на потертый кожаный диван в полутемном зале для женщин, ожидала Курати, который пошел за билетами. Дамы, находившиеся в зале, сразу же прекратили разговор и стали шептаться, видимо, о Йоко. Она сидела прямо и вместе с тем непринужденно, без спеси и без застенчивости, сжимая в руке зонтик с ручкой из белого янтаря. Одна из дам показалась ей очень знакомой. Быть может, это какая-нибудь из ее бывших соучениц – обожательниц или верных последовательниц. Йоко следила за выражением лица этих женщин, стараясь угадать, что о ней говорят.

«Вы делаете удивленный и негодующий вид, а в душе завидуете мне. Для чего вам эти пышные наряды и драгоценности, эти румяна и белила, если вы боитесь выйти за «рамки приличия»? Чтобы подчеркнуть свое положение в обществе или понравиться собственному мужу? Только для этого? А может быть, вы хотите привлечь взоры проходящих мимо мужчин? Жалкие, трусливые, гнусные лицемерки!»

Йоко с гордостью думала о том, что она гораздо выше всех этих женщин и одета куда красивее любой из них. И поэтому сидела с величавостью королевы.

В зал вошла еще одна женщина. Госпожа Тагава! Йоко тотчас же узнала ее, но виду не подала. Она и теперь умела сохранять самообладание, если только это не касалось Курати. Госпожа Тагава, конечно, и не подозревала, что здесь может оказаться Йоко, и не обратила на нее внимания.

– Простите, пожалуйста. Я заставила вас ждать, – проговорила она, подойдя к шептавшимся дамам. Еще не закончились взаимные приветствия, а они уже обступили госпожу Тагава и стали что-то тихо ей говорить. Йоко спокойно ждала, что будет дальше. Госпожа Тагава была, видно, неприятно изумлена и через плечо оглянулась на Йоко. Йоко только и ждала этого момента. Она с достоинством чуть повернула голову и встретилась взглядом с госпожой Тагава. Они улыбнулись друг другу, но улыбка не могла скрыть взаимной неприязни. «Наглая дрянь!» – подумала Йоко и, выпрямившись во весь рост, направилась к ней. Слегка побледнев, госпожа Тагава в замешательстве хотела отвернуться, но было уже поздно. Дамы – они, верно, думали, что Йоко смутится, – готовы были позлорадствовать как бы в отместку за то, что Йоко унизила их своей красотой. Но Йоко как ни в чем не бывало слегка поклонилась госпоже Тагава. Та едва ответила на приветствие и надменно бросила:

– Кто вы?

– Йо Сацуки, – очень спокойно, как равная равной, ответила Йоко. – Весьма признательна вам за все, что вы для меня сделали на «Эдзима-мару». Кроме того… Я получила огромное удовольствие, прочтя «Хосэй-симпо». – Йоко с любопытством наблюдала, как с каждым ее словом менялось выражение лица Тагава. – Это было так интересно. Вы так подробно все расписали… И это при вашей занятости… Кстати, и Курати-сан здесь, он пошел за билетами. Проводить вас к нему?

Позеленев от злости, госпожа Тагава молчала, не зная, что ответить. Наконец она процедила сквозь зубы:

– Я не расположена разговаривать здесь. Если у вас есть дело, прошу приехать ко мне.

Она, видимо, боялась появления Курати. Но Йоко с самым невинным видом возразила:

– Нет, нет, что вы, зачем же беспокоить вас… Подождите, пожалуйста. Я сейчас позову Курати-сан.

Йоко быстро вышла из зала. Она озорно и не без злорадства усмехалась, представляя себе, в какой растерянности стоит сейчас госпожа Тагава перед своими приятельницами. Сразу же у выхода она увидела Курати с билетами.

В вагоне первого класса пассажиров было немного. Госпожа Тагава и остальные дамы не то кого-то провожали, не то встречали. Они так и не появились. Йоко не замедлила рассказать Курати об этой встрече, и они долго от души смеялись.

– Бедняга, наверное, трясется от страха, что ты вот-вот придешь.

– Не могла же она удрать, раз ты сказала ей так при людях. Вот было бы смешно, если бы я там появился.

– Чувствую я, что мы еще кого-нибудь встретим. Всегда ведь так, пришел один гость, жди за ним другого, а там и третьего… Чудно!

– И неудачи тоже – как случится одна, так за ней и другие посыплются, – хмуро и многозначительно заключил Курати.

После утреннего приступа истерии случай с госпожой Тагава вызвал у Йоко настоящий взрыв веселья. Если бы в вагоне никого, кроме них, не было, она взвилась бы чертенком и не позволила бы Курати сидеть с кислым лицом. «Почему в мире так много людей, которые мешают жить?» – сетовала в душе Йоко, но даже это сейчас вызвало у нее смех. Напротив них с важным видом сидели пожилые супруги. Йоко некоторое время сосредоточенно глядела на них. Уж очень комичной и странной показалась ей их важность. Йоко не выдержала и прыснула в платок.

37

Высоко в небе повисло одинокое белое облако – только в разгар весны бывают такие пышные облака. Весна, казалось, заполнила собой окрестности старого, заброшенного Камакура,[50] где был всего какой-нибудь десяток дачных домиков. Опавшие цветы камелии и вишни усеяли белую песчаную дорогу. На верхних ветвях ярко сверкала на солнце, отбрасывая негустую тень, молодая, чуть красноватая листва вишни. В эту пору прекрасными казались даже самые обыкновенные деревья – «дворняжки». С рисовых полей доносилось нагоняющее дрему кваканье лягушек. Каникулы еще не наступили, и поэтому здесь, против обыкновения, почти не было людей. Лишь изредка встречались совершенно трезвые, мирно беседующие деревенские жители. Они, как видно, совершали весеннее паломничество в храмы и пришли издалека. Старший каждой группы держал в руках лиловый флажок. И женщины и мужчины украсили себя цветами: женщины прикололи их к волосам, а мужчины – к отворотам кимоно.

Курати немного повеселел. Они с Йоко пообедали в уютном гостиничном ресторанчике неподалеку от станции. В саду виднелась крыша храма. Этот храм называли по-разному: и Ниттёсама и Домбукусама. Оттуда слышались монотонные звуки барабана: дом-буку, дом-буку. Под его аккомпанемент читали молитвы, помогающие от глазной хвори. На востоке возвышалась гора Бёбу,[51] одетая молодой зеленью, еще более красивой, чем цветочный убор; ее отвесный склон вполне оправдывал название горы-ширмы. Трава на коротко подстриженных газонах еще не разрослась, зато ярко зеленели сосенки, махровая вишня была густо усыпана багровыми цветами и склонила свою крону. Официантка, одетая в белое авасэ, слегка распахнутое у шеи, смеясь, сказала, что уже настоящее лето. Идеи, одна за другой, осеняли Йоко.

– Как хорошо! Давай останемся здесь сегодня.

Захватив с собой самое необходимое, они наняли рикшу до Эносима.

На обратном пути у склона Гокуракудзи они отпустили рикшу и пошли к морю. Солнце уже садилось за мыс Инамурагасаки, на взморье медленно опускались сумерки. Над обрывом мыса Коцубо стояла утопающая в зелени белая дача европейцев. В лучах заходящего солнца она сверкала, как бриллиант в волосах франтихи, выкрасившей волосы в зеленый цвет. Под самой скалой ютились маленькие домики – в сторону моря, смешиваясь с туманом, полз дым из очагов. Прибрежный песок был влажным, и гэта Йоко увязали в нем. Навстречу им попадались компании элегантно одетых мужчин и женщин. И снова Йоко видела, что изяществом одежды и внешностью она превосходит любую из этих женщин, испытывая при этом легкую гордость и какое-то удивительное спокойствие. Курати, видимо, тоже льстило, что у него такая спутница.

– Я боялась встретить здесь кого-нибудь, но, к счастью, все обошлось. Пойдем в Коцубо, оттуда видны домики. Полюбуемся вишнями в храме Комёдзи и вернемся. Как раз наступит время ужина.

Курати молча кивнул. Йоко вдруг взглянула на море и спросила:

– Там море, правда?

– До чего же ты догадлива! – Курати знал эту особенность Йоко с детской наивностью спрашивать о вещах, совершенно очевидных каждому, и, как всегда, кисло улыбнулся, словно хотел сказать: «Ну, опять начала!»

– Мне хотелось бы еще раз очутиться в море, далеко-далеко, на самой середине.

– Ну, и что было бы? – спросил Курати, и на лице его как будто отразилось сожаление, может быть, он вспомнил о своей долгой жизни на море, теперь такой далекой.

– Просто мне так хочется. Стоит вспомнить о тех днях, когда пароход, качаясь на огромных волнах, пробивал себе путь сквозь бушующий ветер и, казалось, каждую минуту мог опрокинуться, как у меня начинает сильно-сильно биться сердце и возникает желание снова отправиться в путь. А здесь что! – Йоко ткнула в песок раскрытым зонтом. – Я почему-то отчетливо помню тот холодный вечер, когда стояла, задумавшись, на палубе, а ты с фонарем в руке подошел ко мне вместе с Ока. Тогда я слышала музыку, настоящую музыку моря. На суше такой не услышишь, сколько ни ищи. Э-э-й, э-э-й, эй, эй, э-э-й… Что это?

– Ты о чем? – Курати с недоумением обернулся к Йоко.

– Эти голоса!

– Какие голоса?

– Голоса моря… Словно зовут кого-то… Или перекликаются друг с другом…

– Так ведь ничего не слышно.

– Тогда я их слышала… А на таком мелководье разве что-нибудь услышишь?

– Столько лет плавал – и ни о каких голосах понятия не имею.

– Да? Странно. Впрочем, для этого нужен музыкальный слух. Но я могу определенно сказать, что слышала их в тот вечер. Они звучали зловеще… Они, ну, как бы это сказать, стремились соединиться и никак не могли… Там, на дне моря, собрались многие миллионы людей, и каждый из них глухим, словно умирающим голосом звал: «Ээй, ээй!» От этого даже жутко становилось… Верно, и сейчас где-то слышатся эти голоса.

– Кимура, должно быть, орет, – расхохотался Курати.

Но Йоко даже не улыбнулась. Она снова устремила взгляд на море. Далекий, почти невидимый, остров Осима растаял в вечерней дымке, и только вершина горы на нем плыла в небе сплющенным треугольником.

Незаметно они вышли к устью Намэри. Когда до этого они переходили вброд речку Инасэ, Курати обхватил Йоко за талию, как того юнца, что приставал к ней в Йокогаме, и легко перешел неширокий проток. Намэри оказалась чересчур широка. В поисках более узкого места они поднялись вверх по течению, но река становилась все шире.

– Надоело! Вернемся? – нерешительно предложила Йоко, хотя они не прошли еще и половины пути до Комёдзи, куда она так самонадеянно решила добраться. Гэта глубоко увязали в песке, и Йоко выбилась из сил.

– Вон там мост. Хоть до него дойдем, что ли, – вздохнул Курати и стал подниматься по дороге, ведущей к холмам, громоздившимся вдоль берега. Он вел Йоко за руку. Она едва передвигала уставшие, непослушные ноги и, задыхаясь, ловила ртом воздух. Эта усталость снова напомнила Йоко о нездоровье. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас разорвется.

– Подожди немного, как бы краба не раздавить, так трудно идти, – словно оправдываясь, несколько раз повторила Йоко. Здесь действительно было множество маленьких крабов с красными спинками, которые, грозно подняв клешни, шурша, шествовали по дороге. Особенно много их встречалось по вечерам поздней весной.

Поднявшись по песчаному холму, они вышли на дорогу, ведущую к Дзаймокудза. Какое-то странное чувство овладело Йоко. Она никак не могла заставить себя идти к мосту Мидарэбаси, видневшемуся с побережья. Но Курати продолжал шагать, и она тащилась за ним с недовольным видом, повиснув у него на руке. На мосту не было ни души. Только поблизости от него в небольшом тростниковом чайном домике старуха хозяйка суетилась в тесной комнатушке, отгороженной камышовой шторой, собираясь, видимо, закрывать лавку.

Они смотрели на реку с моста. Чуть мутноватая Намэри спокойно, бесшумно катила свои воды, омывая корни растущего по берегам еще голого камыша. Она скрывалась за песчаными холмами, словно поглощенная ими, потом снова блестела в отдалении и, наконец, растворялась в волнах моря, мерно и ласково плескавшихся о берег.

Вдруг Йоко заметила, что внизу, в камышах, кто-то копошится. Это был бедно одетый мужчина в широкополой соломенной шляпе, какие носят на взморье, с удочкой в руке. Он вглядывался в лицо Йоко, поблескивая глазами из-под полей шляпы. Йоко присмотрелась к нему и отшатнулась. Это был Кибэ Кокё.

Он сильно постарел, – впрочем, может быть, его старила шляпа, низко надвинутая на лоб. Лицо Кибэ было неподвижно, как маска. Он не замечал, что удочка погрузилась в воду и леска, чуть вздрагивая, плыла по воде, как женский волос.

Даже хладнокровная Йоко была ошеломлена. «Эй, эй, ээй!» – прозвучало в ее ушах. Она боязливо посмотрела на Курати. Он, видимо, ничего не подозревая, весь отдался созерцанию синего неба, которое постепенно окрашивалось в мягкие сумеречные тона.

– Пойдем обратно, – попросила Йоко дрожащим голосом.

Курати спокойно оглядел ее.

– Ты не замерзла? Губы побелели! – сказал он, оторвав руки от перил моста. Не успели они сделать и нескольких шагов, как из-под моста послышалось: «Подождите минуточку!» Курати оглянулся, сдвинул брови. Зашелестел раздвигаемый камыш, послышались шаги, и перед ними появился Кибэ. Йоко уже окончательно справилась с волнением и была готова ко всему.

Кибэ с преувеличенной вежливостью приподнял шляпу, приветствуя Курати, и тут же повернулся к Йоко.

– Вот удивительная встреча. Давно не виделись! – сказал он.

Йоко, вспомнив, каким был Кибэ год назад, опасалась, что он сразу начнет с упреков, но сдержанность Кибэ успокоила ее. И в то же время насторожила. Она знала, как быстро у него меняется настроение, и теперь ей было ясно одно: надо сделать так, чтобы Курати узнал о Кибэ как можно позже, поэтому она поспешила опередить его и с улыбкой сказала:

– Да, встретиться в такой глуши… Я просто поражена. Очень рада видеть вас. Вы здесь живете?

– Нельзя сказать, что живу… Так, прозябаю… Ха-ха-ха! – Кибэ рассмеялся каким-то пустым смехом и по-мальчишески сдвинул шляпу на затылок. Потом торопливо снял ее и обратился к Курати:

– Вам, наверное, странно, что я неизвестно откуда появился и так фамильярно заговорил с Сацуки-сан. Я человек конченый, но все же когда-то пользовался гостеприимством и заботами семьи Сацуки. Мое имя просто недостойно того, чтобы я назвал его, в общем, я весь перед вами… Далеко ли направляетесь?

Маленькие глаза Кибэ светились умом и непреклонной волей, но из-за его запущенной, нечесаной бороды и длинных, давно не стриженных волос никто не заметил бы этого, кроме Йоко. Курати, разумеется, не стал себя называть, лишь коснулся шляпы с таким видом, словно хотел сказать: «И откуда только тебя черт принес!»

– Хотели сходить к Комёдзи, – ответил он, – да вот не можем перебраться через реку… А по этому мосту можно туда пройти?

Они оглянулись на мост. Прямая дорога, пролегавшая по насыпи, белела до самых гор.

– Можно, но приятнее идти вдоль берега. И через реку можно переправиться. Я провожу вас.

Йоко владели два чувства: ей хотелось поскорее отделаться от Кибэ и в то же время поговорить с ним по душам обо всем, что произошло с тех пор, как они расстались. Со времени их случайной встречи в поезде, которую Йоко считала их последней встречей, Кибэ сильно изменился. Ей казалось, что он стал опытнее, что теперь с ним можно поговорить серьезно и откровенно. Кибэ был бедно одет, – очевидно, жил в нужде, и Йоко преисполнилась к нему жалостью.

Курати шел впереди, за ним в нескольких шагах шествовали, несколько поодаль друг от друга, Йоко и Кибэ. Так они спустились к морю по песчаной дороге, усеянной маленькими крабами с красными спинками.

– Я по слухам и из газет, в общем, знаю, как обстоят ваши дела… Забавное существо – человек!.. А я с тех пор, как говорится, сошел с круга. За что бы я ни брался, ничего не получалось. Жену и детей отправил в деревню и вот шатаюсь здесь один. Каждый день с удочкой. Сижу и гляжу, как бежит вода, а заодно нет-нет да и попадется рыбка на закуску к сакэ. Ха-ха-ха…

Кибэ опять рассмеялся каким-то пустым смехом, но сразу замолчал, точно смех бередил рану. Слышался только скрип песка под двумя парами гэта.

– Нельзя сказать, чтобы я был совсем одинок. Недавно вот познакомился с одним человеком. Он развлекается тем, что закапывает вино в песчаных дюнах, потом идет туда гулять и напивается. Он выдвинул чертовски интересную философию жизни. Законченный фаталист. Пьет и разглагольствует о фатализме. Настоящий отшельник!

Курати успел уйти далеко и не мог слышать их разговора. Йоко все ждала, что Кибэ станет, как прежде, сентиментальным, но он был настолько равнодушен, что не только смех, но и все в нем казалось безжизненным. – Чем же вы все-таки занимаетесь сейчас? – спросила Йоко, подойдя чуть ближе к Кибэ. Он отошел от нее и опять как-то странно рассмеялся.

– Чем занимаюсь? Что может человек?.. Вот и весна уже кончается… – сказал он ни с того ни с сего, взглянул на Йоко, но тут же отвел глаза и стал смотреть вдаль, туда, где море сливалось с небом.

– Мне бы хотелось спокойно, не торопясь, побеседовать с вами, – вкрадчиво проговорила Йоко, чуть понизив голос. На Кибэ ее слова, казалось, не произвели никакого впечатления.

– Да?.. Ну что ж, это, пожалуй, интересно. Я… впрочем, вы сами видите, чем я стал, а все же иногда молюсь о вашем счастье. Смешно, не правда ли? Ха-ха-ха!..

Йоко хотела что-то возразить, но он прервал ее:

– Вон там, видите, это Осима. Как будто облако плывет в небе, верно? Осима находится возле полуострова Идзу, как раз напротив того места, где я ужу рыбу. И каждый день он выглядит по-новому. Иногда видно, как дымится вулкан.

Снова наступила пауза. К стуку гэта примешивался теперь приближавшийся шум волн. На душе у Йоко становилось все тяжелее, и в то же время в ней крепло желание еще раз встретиться с Кибэ.

– Кибэ-сан, вы, наверное, сердитесь на меня… Но я непременно должна кое-что сказать вам. Вы не смогли бы навестить меня как-нибудь? На этих днях. Мой адрес…

– Навещу. Как-нибудь… Удобное слово «как-нибудь»… Как-нибудь… «Когда женщина говорит, что должна кое-что сказать, не жди разговора, а будь готов к объятиям или к тому, чтобы уйти ни с чем». Превосходно сказано! Ха-ха-ха…

– Ну, уж это вы слишком, – полушутя заметила Йоко.

– Слишком или не слишком… Во всяком случае, это вполне справедливо, – снова рассмеялся Кибэ и снова осекся, будто прикоснулся к ране. Курати подошел к самому краю воды, но перейти реку вброд было невозможно, и он с угрюмым видом оглянулся на Кибэ и Йоко.

– Ну что, помочь вам переправиться? – С этими словами Кибэ раздвинул камыши и исчез в них. Вскоре он показался оттуда, управляя с помощью шеста небольшой плоскодонкой. Йоко заметила, что при Кибэ нет его рыболовных принадлежностей.

– Послушайте, а удочка?

– Удочка? Удочка, наверно, плывет по реке. Может, приплывет сюда, может, нет, – ответил Кибэ и неожиданно ловко, как заправский лодочник, подвел лодку к берегу. Курати поспешно вернулся и подошел к лодке. Трое, стоя в лодке, рискуя каждую минуту перевернуться, отправились в путь. Курати, не стесняясь Кибэ, поддерживал Йоко. Кибэ ловко орудовал шестом. Несколько взмахов, и лодка благополучно пристала к берегу. Курати быстро спрыгнул на землю и протянул руку Йоко. Кибэ тоже подал ей руку, и она ухватилась за нее. То ли она слишком сильно сдавила руку Кибэ, то ли Кибэ устал грести – но руки их, соединившиеся в, пожатии, задрожали.

– Ну, большое спасибо, – сказал Курати.

Кибэ не вышел из лодки. Приподняв свою широкополую шляпу, он сказал:

– Я позволю себе проститься с вами… Уже темно, – добавил он, – смотрите внимательно под ноги. До свиданья.

– До свиданья. – Не успели Курати с Йоко пройти и ста метров, как вдруг сделалось очень светло. Это над гребнем горы за Комёдзи в просветах между облаками выглянула луна. Йоко обернулась. На фоне песчаников, окрашенных сумерками в фиолетовые тона, вырисовывался, как в китайском театре теней, темный силуэт Кибэ, направлявшего лодку в камыши. Йоко раскрыла зонтик и помахала им с шутливым видом, чтобы не вызвать подозрений у Курати. Они прошли еще несколько сот шагов. На этот раз оглянулся Курати. Кибэ уже не было видно. Йоко стала складывать зонтик, на глаза ее навернулись слезы.

– Кто это? – спросил Курати.

– Не все ли равно?

В темноте не было видно, что Йоко плачет, но голос ее дрожал.

– Ну, женщины, у которых было много любовных приключений, – существа особые.

– Да, это верно… У меня были и такие любовники, неприглядные, похожие на нищих…

– От тебя всего можно ждать.

– Поэтому я тебе, видно, опротивела!

Не успел Курати подумать: «Ну, снова нашло!» – как Йоко бросилась на песок и забилась в таком страшном припадке, что казалось, сейчас умрет. Но Курати только чуть слышно прищелкивал языком с досады.

В эту ночь Йоко совсем не спала. Возвратившись в гостиницу, она грубо отчитала одну за другой всех горничных, и они старались не попадаться ей на глаза. Курати, пересиливая себя, вначале пытался ее уговорить, но потом махнул рукой, ушел в другую комнату и лег спать.

Весенняя ночь беззвучно опускалась на землю. Где-то вдалеке квакали лягушки, в роще храма Ниттёсама кричали совы. В этих криках Йоко мерещилась злая насмешка и в то же время какая-то неизбывная тоска. Через равные промежутки времени слышалось монотонное: «кху, кху, кху», казалось, эти звуки доносятся с одной и той же ветки. Вокруг все спало. Гнев Йоко постепенно утих, осталось лишь ощущение пустоты и одиночества.

Каждый поступок Йоко, каждое ее слово все больше и больше отдаляли от нее Курати. Она хорошо знала, чего ждал от нее Курати сегодня. Но его разочаровала беспричинная вспышка Йоко, ее каприз. Чем чаще будут повторяться такие дни, тем скорее начнет он искать новый предмет своих вожделений. В самом деле, разве не проявляет он интерес к Айко? И теперь, оглянувшись назад и вспоминая, как складывались ее отношения с Курати, она вынуждена была признаться самой себе, что зашла слишком далеко. Но иного пути к завоеванию Курати, пожалуй, не было. Он – человек со слабостями. А у нее, которая ищет его любви, разве их нет? Когда после долгих рассуждений Йоко пришла к этому выводу, ей стало так отвратительно собственное «я», что она готова была его растоптать.

«Зачем я покинула Кибэ, зачем мучаю Кимура? Почему, уйдя от Кибэ, я не смогла пойти по избранному мною пути? Во всем виновата тетушка Исокава, толкнувшая меня в объятия Кимура. Пройдет ли когда-нибудь моя ненависть к ней? Но как же я глупа, что поддалась ее хитрым уловкам! В одном лишь Курати мне бы не хотелось разочароваться. Им одним я стремилась восполнить все прежние разочарования, и не только это, я мечтала жить в радости. Я твердо верила, что не смогу расстаться с Курати. И без сожаления отдала ему все, даже жизнь, жизнь, которую бросила к его ногам. Что же теперь у меня осталось? К чему я пришла? Ведь завтра Курати может бросить меня. Какое равнодушное было у него лицо, когда он выходил из моей комнаты! Сейчас же пойду просить у него прощения. Как рабыня, буду биться головой о пол и молить о пощаде… Да… Но если Курати не захочет даже взглянуть на меня и будет сидеть с каменным лицом? Нет. Пока я жива, у меня не хватит мужества видеть его равнодушие… Может быть, просить прощения у Кибэ?.. Но я не знаю, где он живет».

Исхудавшие плечи Йоко вздрагивали, она плакала горько и жалобно, пока не иссякли слезы, словно Курати уже покинул ее. Ночную тишину нарушали только ее всхлипывания.

Через некоторое время она решительно пододвинула к себе тушечницу и бумагу и, с трудом сдерживая дрожь в пальцах, написала короткую записку няне. Она порывает всякую связь с нянькой и Садако, говорилось в записке, и просит считать ее с этого момента чужой. Если она умрет, пусть няня отнесет вложенное в этот же конверт письмо к Кибэ. Кибэ непременно возьмет на себя воспитание Садако. В письме к Кибэ она писала:

«Садако – Ваша дочь. Вы увидите это сразу, только взглянув на нее. Я до сих пор из упрямства не хотела, чтобы она знала своего отца. Но теперь, когда меня уже нет в этом мире, я надеюсь, что Вы простите мне мою вину. По крайней мере, возьмите на свое попечение Садако.

После смерти Йоко отцу Садако.

От несчастной матери Садако».

Слезы безостановочно капали на бумагу, размывая иероглифы. Йоко не запечатала конверт, чтобы, вернувшись в Токио, вложить в него перевод на весь остаток вклада в банке.

Последняя жертва… Может быть, она вернет любовь Курати, пожертвовав самым любимым существом, которое не решалась до сих пор покинуть. Ею овладела фанатическая решимость древних людей, приносивших самые дорогие существа в жертву свирепым божествам, чтобы те вняли их молитвам. Потрясенная собственной решимостью, Йоко вновь зарыдала. Свой поступок она считала подвигом.

«Помоги мне, помоги, помоги!» – всем сердцем взывала Йоко, молитвенно сложив руки, сама не зная к кому. Наконец она решительно вытерла слезы, вышла из комнаты и потихоньку пошла по коридору. Почти все лампочки были погашены, и путь ей освещал лишь проникавший через стеклянные двери тусклый свет луны. Исхудавшая и поэтому казавшаяся еще выше ростом, Йоко шла, неслышно ступая. Потом осторожно раздвинула фусума и вошла к Курати. Слабо светил ночник, Курати безмятежно спал. Йоко потихоньку опустилась на циновку у изголовья и принялась разглядывать его лицо.

Распухшие губы дрожали. Она не могла отвести взгляда от Курати, и он расплывался у нее перед глазами, полными слез. Йоко совсем пала духом, и ей было жаль себя. Как горько, как больно! Она начала всхлипывать. Курати сквозь сон что-то с досадой пробурчал и повернулся на другой бок. Йоко испуганно притихла.

Но тут же снова начала всхлипывать. Забыв обо всем, она плакала и плакала, неподвижно сидя у постели Курати.

38

– Ну что ты боишься? Просто вдень эту запонку в петлю, и все, – сказал Курати самым мягким тоном, на какой только был способен. Он стоял в белой рубашке спиной к Йоко. Огорченная Йоко нервно вертела в руках запонку, словно совершила непростительную оплошность.

– Когда взяла рубашку из стирки, совсем забыла об этом…

– Оправдываться незачем… Поскорее, прошу тебя.

– Сию минуту, – послушно ответила Йоко. Она подошла к Курати вплотную и попыталась вставить запонку, но ничего не вышло: воротничок был туго накрахмален, а руки дрожали.

– Извини, пожалуйста, сними на минуту рубашку. – Ну, сколько возни… Неужели нельзя так сделать? Йоко попробовала еще раз, опять не получилось.

Курати стал уже заметно раздражаться.

– Не выходит?

– Сейчас, минуточку.

– Дай мне запонку. Пусти, я сам. Этакий пустяк… – Курати покосился на Йоко, вырвал запонку и, снова повернувшись спиной, принялся сам ее вдевать. Но у него тоже дрожали руки и ничего не вышло.

– Эй, могла бы помочь!

Йоко неуверенно протянула руку, но запонка упала на циновку. Йоко нагнулась, и над головой у нее загремел голос Курати:

– Дура! Никто не просил тебя мешать!

Йоко не возражала.

– Прости, пожалуйста. Я не хотела помешать…

– А ты мешаешь! Как это еще назвать?.. Ах, да не там. Вот же она! – крикнул он, недовольно выпятив губы и выставив подбородок, и затопал ногами.

Йоко и это стерпела. Когда, найдя запонку, она выпрямилась, Курати уже снимал рубашку.

– Прямо тошно! Эй, дай-ка кимоно.

– К нижнему кимоно еще не пришит воротник. Сейчас будет готова рубашка, потерпи немного, – заискивающе проговорила Йоко.

– А тебя и не просят. Ай-тян! – громко позвал Курати.

Йоко и сейчас изо всех сил старалась сдержаться. Поднявшись по лестнице, с обычным кротким видом в комнату спокойно вошла Айко. Курати сразу расплылся в улыбке.

– Ай-тян, будь добра, вдень эту запонку.

Айко с таким видом, словно и не подозревала, что произошло, нагнулась, показав при этом соблазнительные линии своего тела, и подняла с циновки рубашку. Она, казалось, не замечала Йоко, прислуживавшую Курати. В последнее время Йоко стала подозрительной, и сейчас она восприняла поведение Айко как отвратительную дерзость.

– Не лезь не в свое дело! – не выдержав, вскипела Йоко и выхватила рубашку у Айко.

– Ты… Я попросил Айко, чего же ты суешься, – властно произнес Курати. Но Йоко даже не взглянула на него. Она смотрела на Айко.

– Твое место – внизу. Ты не можешь толком выполнять даже обязанности служанки, так не суйся не в свое дело. Отправляйся, – грубо сказала Йоко.

Айко не стала ей перечить и молча вышла.

Ссоры в доме учащались. Оставшись одна и успокоившись, Йоко обычно раскаивалась в своих необузданных вспышках и старалась быть ласковой с Айко. Чтобы загладить свою вину перед ней, Йоко становилась суровой с Садаё, мучила ее при Айко, как умеют мучить только люди, возненавидевшие тех, кого прежде любили. Йоко понимала, что это нелепо, дико, но ничего не могла с собой поделать. Более того, она ощущала потребность время от времени вымещать на ком-нибудь долго сдерживаемую злобу. Наносить раны кому бы то ни было – не человеку, так животному, не животному, так дереву, не дереву, так самой себе, – доставляла ей истинную радость. Вырывая сорную траву в саду, она вдруг ловила себя на том, что, сидя на корточках, с глазами полными слез, с ожесточением разрывает ногтями какую-нибудь ничтожную травинку. Это же чувство мучило ее в объятиях Курати, – и она не испытывала никакого наслаждения. Она хотела найти удовлетворение в жестокой физической боли, причиняемой ей Курати, и не могла. Давно уже объятия Курати не приносили Йоко желанной радости. Напротив, они казались ей адской пыткой. После мгновенной близости наступало страдание, вызывавшее тошноту, отвратительная вялость приходила на смену бесполезным усилиям забыться. Инертность Йоко раздражала Курати, вызывала в нем дикую ненависть. И когда Йоко поняла это, ею овладело чувство трагической беспомощности. Она всячески пыталась пробудить в нем прежнюю страсть. Но Курати все заметнее отдалялся от нее. И становился еще грубее. Настал день, когда Курати заявил ей прямо, словно выплевывая слова:

– Я смотрю, тебе со мной уже не хочется быть. Верно, любовника себе завела.

«Что же делать?» – мучительно раздумывала Йоко, приложив руку ко лбу и превозмогая головную боль.

Однажды она собралась с духом и тайком показалась врачу. Врач легко определил причину ее страданий: женское заболевание. Йоко показалось, что врач с видом всезнайки говорит слишком очевидные вещи, что его белое, ничего не выражающее лицо – это маска, за которой скрывается ее страшная судьба, что в его словах звучит предсказание ее мрачного будущего. Она ушла от врача злая и раздосадованная. На обратном пути зашла в книжную лавку и накупила книг по женским болезням. Ей надо было знать все. Запершись у себя, Йоко прочитала самое главное, что ее интересовало. Загиб матки можно выправить операцией, воспаление – путем удаления пораженного места. При выпрямлении матки из-за небрежности хирурга случаются проколы, которые ведут к острому перитониту. Йоко пришла в голову мысль рассказать обо всем Курати и решиться на операцию. В другое время, повинуясь здравому смыслу, она, не раздумывая, сделала бы это. Но в теперешнем ее состоянии она способна была реагировать лишь на то, чего в действительности не существовало, только нереальное казалось ей реальным. Курати наверняка будет противна ее болезнь. И если даже у нее не окажется ничего страшного, кто поручится за то, что, пока она будет в больнице, ненасытная плоть не заведет его неизвестно куда. Возможно, она ошибается, но если верно, что Айко не безразлична Курати, то, пока Йоко не будет дома, ему останется сделать всего лишь один шаг к сближению. Айко, в ее годы и при ее неопытности, конечно, не влечет дикая грубая сила Курати, она, пожалуй, относится к нему даже с некоторой неприязнью и наверняка его оттолкнет. Но Курати отличается наглостью. К тому же он обладает необъяснимой притягательной силой, действующей, как наркотик, перед которой не устоит ни одна женщина. Не отягощенная чувством долга или приличия, неиссякаемая первобытная мощь мужчины-завоевателя действует магически и способна возбудить желание в любой женщине. Кроме всего прочего, эта послушная Айко чуть ли не с рождения питает враждебность к Йоко. Поэтому тут можно ждать чего угодно. Ревность заставила Йоко забыть обо всем на свете. Чтобы удержать Курати, она готова была на любые страдания.

С некоторых пор к Йоко в отсутствие Курати стал являться уже известный читателю Масаи. «Собака! Чуть не влип из-за него. Ни за что теперь не буду иметь с ним дела», – заявил ей однажды Курати. Не прошло и недели после этого, как пришел Масаи. Прежде настоящий щеголь, уделявший много внимания своей внешности, он теперь как-то опустился – воротничок лоснился от пота, на коленке виднелась дыра. Не дожидаясь согласия Йоко принять его, он, будто старый приятель, уверенно прошел из передней в гостиную, развернул красивую коробку, видимо с дорогими европейскими конфетами, и поставил ее перед Йоко.

– Весьма сожалею, но Курати-сан еще не вернулся. Вы извините, но я попрошу вас зайти в другой раз. А это сохраните у себя до того времени, – с очень любезным выражением лица, но обескураживающе холодным и строгим тоном произнесла Йоко. Однако Масаи и бровью не повел. Он не спеша вытащил из кармана портсигар, взял сигарету с золотым обрезом, осторожно разгреб золу в хибати, прикурил и спокойно выпустил струю ароматного дыма.

– Еще не вернулся? Это очень кстати… Уже совсем лето. Розы у соседей, наверно, цветут… Кажется, давно это было, а ведь всего лишь в прошлом году мы с вами дважды пересекли Тихий океан, верно? Тогда все шло блестяще. Й наши дела еще не вызывали никаких подозрений… Кстати, госпожа Сацуки…

Масаи, словно намереваясь советоваться с Йоко о чем-то очень важном, отодвинул курительный прибор и подался всем телом вперед. Йоко была задета за живое и с раздражением подумала: «Какое нахальство». Случись нечто подобное раньше, когда Йоко еще ощущала всю силу своей красоты и ума, она с необыкновенным спокойствием заманила бы его в ловушку и заставила горько раскаяться в том, что он попался в собственные сети. Теперь же она позволила врагу беспрепятственно проникнуть в свой стан, и ей ничего не оставалось, как волноваться и досадовать.

Масаи некоторое время молча ощупывал ее лицо острым взглядом, потом, видимо, решив, что пора действовать, начал:

– Дайте мне взаймы хотя бы немного.

– Неужели вы не знаете, что у меня ничего нет? Вы нам не чужой, и я бы что-нибудь придумала. Но что я могу сделать, когда Курати один кормит троих. Вы просто не по адресу обратились, Масаи-сан, на вас это не похоже. Поговорили бы лучше с Курати, он бы вам что-нибудь посоветовал. А мне неудобно вмешиваться.

– Давайте говорить начистоту. Я ведь не вчера и не сегодня познакомился с вами… Разве вы не знаете, что у меня испортились отношения с Курати-сан? А если знаете, то тем более жестоко с вашей стороны говорить так. – Масаи стал держаться несколько свободнее, словно сбросил маску, уселся поудобнее, но в словах был по-прежнему сдержан. – Хотя Курати-сан и невзлюбил меня, я не собираюсь причинять ему зла или мстить, не в моем это характере. Если что-нибудь случится, я пострадаю так же, как и он, а может, и больше. Однако… Значит, ничего у нас с вами не получится?

Йоко оробела. Масаи знал всю подноготную Курати и, доведенный до отчаяния, мог впутать его в любую неприятность. А этого нельзя было допускать. Да, конечно, нельзя. Йоко не знала, как выйти из положения.

– Как же вы, зная, каковы сейчас обстоятельства, пришли ко мне?.. Допустим, у меня нашлись бы деньги, все равно это бесполезно. Какая бы я ни была, я не могу дать вам взаймы деньги Курати, раз вы с ним порвали отношения.

– Зачем же деньги Курати? Ведь вы и от Кимура-сан получаете немалую толику… Вот из них… Я не прошу много, так, на первый случай…

Масаи держался с Йоко высокомерно и нагло, как если бы требовал деньги от содержанки, которая тайком завела себе любовника, и в конце концов без особого труда вытянул у нее почти триста иен. У Йоко не хватило духу рассказать об этом Курати, когда тот вернулся вечером. Все свои сбережения она целиком отправила Садако, и у нее ничего не осталось.

После этого Масаи чуть ли не каждую неделю приходил к Йоко вымогать деньги и при этом каждый раз подробно рассказывал о темных делах Курати. Сообщниками Курати были те самые люди, которые обычно занимали угол в салоне на «Эдзима-мару», пили сакэ, курили и о чем-то таинственно шептались, – люди, профессию которых, при всей своей проницательности, не могла определить даже Йоко. Она понимала, что Масаи сгущает краски, чтобы запугать ее, и тем не менее кровь стыла в жилах от его рассказов.

Курати служил ревизором еще во время японо-китайской войны и благодаря этому завел довольно широкие знакомства среди военных моряков и среди моряков торгового флота. Сейчас он возглавлял группу, занимавшуюся сбором военной информации. Теперь Йоко поняла, почему Курати стал таким мрачным и резким. В конце концов Йоко пришла к выводу, что не стоит отталкивать Масаи еще и потому, что он может защитить ее. По ночам она вспоминала каждое слово Масаи, мучилась, не могла уснуть. Ей приходилось теперь нести бремя еще одной важной тайны. И Курати, видно, почувствовал это. У него вошло в привычку время от времени останавливать на Йоко тяжелый, подозрительный взгляд, словно он опасался, не шпионит ли она за ним. Так между ними возникла еще одна преграда.

Однако этим дело не ограничилось. Из тех денег, которые ей давал Курати, Йоко никак не могла выкроить даже небольшую сумму для Масаи и под разными благовидными предлогами заставляла Кимура присылать ей деньги. Если бы она делала это во имя Курати, во имя благополучия сестер, она испытывала бы при этом какую-то своеобразную гордость, даже радость, близкую к отчаянию. «Ради любимого я готова на все». Но эти деньги попадали в карман Масаи, и сердце Йоко болело, хотя она прекрасно понимала, что в конечном счете это пойдет на пользу Курати. К каждому денежному переводу Кимура неизменно прилагал длинное послание. Любовь его к Йоко не угасала, напротив – с каждым днем она разгоралась все ярче. В работе, писал Кимура, были допущены ошибки и просчеты, поэтому он не добился ожидаемого успеха. Но все же он завоевал доверие, достаточное для того, чтобы пользоваться кредитом, и просил Йоко не стесняться и при первой же необходимости сообщать ему. Совесть Йоко восставала. Иногда она готова была во всем признаться Кимура и навсегда порвать с ним. Все это вызывало острую боль в сердце, взвинчивало нервы, усугубляло болезнь. Месяц цветов – май – подходил к концу, приближался месяц зеленой листвы – июнь. Йоко сильно похудела, только глаза лихорадочно блестели. Постепенно она превращалась в настоящую истеричку.

39

Полицейские уже облачились в летнюю форму, но погода в нынешнем году была неустойчивой: то становилось жарко так, что все завидовали белой форме полицейских, то наступали холода, и полицейских все жалели. Трудно было заранее предсказать, будет погода ясной или дождливой. От этой неустроенности в природе ухудшилось здоровье Йоко. Она постоянно чувствовала раздражающую тупую боль в пояснице, страдала от головных болей и все чаще с сожалением вспоминала ушедшую молодость. Она и не предполагала раньше, что погода может так сильно отражаться на здоровье, а теперь засыпала и просыпалась с одной лишь мыслью – о погоде. А чего стоило ей отвратительное ожидание еще одного отвратительного дня!

С начала мая Курати стал бывать у Йоко все реже. Иногда он исчезал на несколько дней. Она смутно догадывалась, что дело не только в ее докучливых домогательствах любви, дикой ревности и бесконечных припадках истерии. В так называемом предприятии Курати обнаружился какой-то роковой просчет, и Йоко понимала, что даже Курати бессилен что-либо исправить. Он, несомненно, прячется не то от кредиторов, не то от компаньонов, поэтому и исчезает. И все же страдала Йоко невыносимо.

Однажды она потребовала, чтобы Курати откровенно рассказал ей о своих делах. Ведь как нелепо – она, его любовница, знает о грозящей ему опасности, а помочь не может.

– Это как раз то, что женщин не касается. Если даже я попаду в переплет и одним концом ударит по мне, я не хочу, чтобы другим ударило по тебе. Поэтому и не рассказываю о своих делах. Где бы и кто бы тебя ни спрашивал, ты должна стоять на своем – ты ничего не знаешь… И не вздумай больше расспрашивать. А то я уйду от тебя.

Последние слова Курати прозвучали так мрачно и сурово, что у Йоко дух перехватило, и она решила больше не приставать к Курати с расспросами. Из рассказов Масаи тоже можно было понять, что женщина тут бессильна чем-нибудь помочь. И Йоко не оставалось ничего другого, как молчать.

В свое время Йоко твердо решила, что никогда не достигнет намеченной цели, если будет рассчитывать на других. В пути, который она себе избрала, забыв о нравственности, произошла встреча на «Эдзима-мару», эта встреча принесла ей необычайное блаженство и, казалось, открыла перед ней ослепительное будущее. Но не прошло и года, как новая жизнь, которой она отдала всю себя без остатка, поставив на карту свое доброе имя, стала рушиться на глазах. Достаточно было легкого дуновения ветра, чтобы воздвигнутая с таким трудом высокая башня опрокинулась. Йоко все чаще думала о самоубийстве. Когда Курати уедет, пойти к нему на квартиру и дать вдогонку телеграмму: «Есть срочное дело, немедленно возвращайся». Потом спокойно, прямо на постели Курати упасть грудью на лезвие меча. Это, пожалуй, самый подходящий способ опустить занавес своей жизни. В сердце Курати ещё тлеет любовь к ней. И, может быть, в ее последний час эта любовь, хоть на мгновенье, вспыхнет ярким пламенем. Это будет так прекрасно. Ничего больше ей не надо.

Однажды вечером, когда Курати не было дома, отчаяние овладело Йоко с такой силой, что она, не помня себя, выскочила из дому. Она не ощущала ни тепла, ни холода, лишь перед глазами надоедливо кружили рои маленьких жучков.

Йоко прошла немного, но вдруг вспомнила, что уже несколько дней не умывалась, и со страхом подумала, что на нее, мертвую, будет неприятно смотреть. Она вернулась домой, потихоньку прошла в ванную и погрузилась в теплую воду. Сестры давно уже спали. На бамбуковой вешалке висели два мокрых полотенца. Сердце Йоко болезненно сжалось: она подумала о сестрах. Но это не поколебало ее решимости. Скромно одевшись, Йоко снова отправилась к Курати.

Когда она подходила к его дому, оттуда быстро вышла невысокого роста женщина с прической «марумагэ», Йоко не могла как следует разглядеть ее. Был уже вечер, да и уличные фонари светили тускло, но ей показалось, что это хозяйка «Сокакукан». Йоко чуть не ахнула и ускорила шаги. Расстояние между ними постепенно сокращалось, и, когда женщина проходила под фонарем, Йоко смогла разглядеть ее лицо. Ну конечно же это хозяйка «Сокакукан». Как же так? Женщина, которой она безгранично верила, оказывается, обманывала ее? Йоко хорошо помнит ее слова: «Я виновата и перед женой Курати, поэтому с сегодняшнего вечера порываю отношения и с вами и с ней. Не судите меня». Как же глупа была Йоко, позволив обмануть себя этими благородными речами. Все поплыло у нее перед глазами, ей казалось, что она сейчас умрет с досады и еще от чего-то очень страшного, теснившего грудь. Она пустилась вдогонку за шагавшей впереди женщиной. Но та остановила пробегавшего мимо рикшу. Чтобы не упустить ее, Йоко попробовала бежать быстрее, однако ноги не повиновались ей. «Громко крикнуть, нарушив царившую вокруг тишину?! Нет, только не это», – мелькнуло в ее сознании. Оставалось каких-нибудь десять шагов, когда рикша тронулся с места и, под колесами коляски заскрипел гравий. Йоко, запыхавшись, мчалась изо всех сил, но расстояние между ними все увеличивалось, и в конце концов Йоко осталась одна в вечернем сумраке. Она бездумно дошла до того места, где женщина наняла рикшу. Больше ни одного рикши не было. Не догнать! Йоко стояла, сосредоточенно вглядываясь в землю, словно могла там что-то прочитать. Сомнения нет, это хозяйка «Сокакукан». И рост, и прическа, и семенящая походка… все точь-в-точь как у нее. Курати, конечно, солгал, что уезжает, наверняка сидит дома. Решил, видно, примириться с прежней женой при посредничестве этой женщины. Впрочем, что тут особенного. Разве его жена не прожила с ним много лет? Разве не родила ему трех прелестных дочерей? Разве Курати с каждым днем не отдаляется от нее, Йоко? Чему же тут удивляться? И все же для нее было слишком оскорбительно сознавать все это. Он мог сказать ей обо всем прямо! У нее хватило бы мужества выслушать! Если им суждено расстаться, она уйдет! Какая обида! Какое унижение! А жена его будет с постным лицом лить слезы жалости и говорить: «В таком случае считай, что меня нет, мне так жаль госпожу О-Йо…»…Невыносимо смотреть, невыносимо слушать… Не-ет! Сегодня Курати узнает, какова Йоко.

Шатаясь, словно пьяная, Йоко вернулась к меблированным комнатам, в которых жил Курати. Задыхаясь, не в силах вымолвить ни слова, вошла она в дом и прочла во взглядах горничных: «Опять явилась эта сумасшедшая!» Скривив рот в улыбке, Йоко кивнула человеку за конторкой и направилась к лестнице. Ноги подкашивались. Вот она, комната Курати. Остановившись перед фусума, Йоко вдруг разрыдалась, сама удивившись тому, что так громко плачет. Сегодня, сейчас – конец жизни, конец любви! Резким движением она раздвинула фусума.

Курати в комнате не было. Этого она никак не ожидала. Все было аккуратно прибрано, не чувствовалось даже знакомого запаха. Йоко перестала плакать. Едва держась на ногах, она вошла в комнату и огляделась. Какая досада! Курати, который непременно должен был оказаться дома, вдруг куда-то исчез, словно растаял. Силы окончательно покинули Йоко. Она сидела, безучастно глядя перед собой, с растрепанными волосами, в распахнутом кимоно.

Кругом было тихо, как в дремучем лесу. Перед глазами Йоко мелькала черная тень. Она никак не могла понять, что это за тень, чувствовала лишь, что она раздражает ее. Потеряв наконец терпение, Йоко подняла руки, как бы защищаясь от этой назойливой тени. Но она не исчезала. Так продолжалось до тех пор, пока у Йоко от страха не поползли мурашки по спине. Наконец сознание ее прояснилось.

Йоко вдруг различила характерные для меблированных комнат шумы. Черная тень становилась все бледнее и постепенно исчезла. Теперь она стала кружиться вокруг электрической лампы. Приглядевшись, Йоко поняла, что это ночная бабочка. Она успокоилась и стала размышлять.

Что было реальностью, что – сном? Она вышла из дому. Это несомненно. С полпути она вернулась и приняла ванну. Зачем? Не может быть, чтобы она сделала такую глупость. Но она отчетливо помнила, что там висели два мокрых полотенца. Ну так, все это хорошо. Потом она догоняла хозяйку «Сокакукан»… Отсюда, вероятно, и начинается сон. Вон та бабочка показалась ей черной тенью. Точно так же, наверно, ей померещилась женщина небольшого роста. Куда же, однако, девался Курати, ведь он должен быть здесь?.. Йоко никак не удавалось связать свои поступки в одну цепь.

Она позвонила и вызвала портье.

– Послушайте, выгоните эту бабочку, пожалуйста. Затем вот что… здесь не появлялась женщина лет тридцати с прической «марумагэ»? Не так давно… Впрочем, я сама не знаю, давно или недавно?

– В этой комнате никто не бывает, – ответил портье с недоумевающим видом.

– Я и не спрашиваю об этой комнате. Из ваших меблированных комнат такая женщина выходила?

– Гм… Да, с час назад одна женщина ушла.

– Может быть, это хозяйка «Сокакукан»? – спросила Йоко подчеркнуто спокойным, мягким, но не допускающим возражений тоном.

– Нет, это была не она, – уверенно ответил портье.

– Кто же?

– Она приходила в гости в другую комнату. Я не могу назвать вам ее имени, у нас это не полагается.

Йоко поняла, что дальнейшие расспросы бесполезны, и отпустила портье.

Она уже никому не верила. Возможно, это и не была хозяйка «Сокакукан», но разве не мог портье войти в сговор с Курати и солгать?

Где же правда? Йоко захотелось умереть. И тут она вспомнила истинную цель своего прихода сюда. Одна исстрадавшаяся душа, во всем и во всех разуверившаяся, всеми покинутая, сама решила всех покинуть, уйти из этого призрачного мира. Там, в мире ином, не ведают ни жалости к покинутым, ни привязанностей. Все ее радости, печали, все мучения исчезнут, как пузырьки с поверхности воды. Будет ли горевать Курати, когда увидит Йоко мертвой, – это ей все равно. Да и существует ли Курати? Какую-то постороннюю женщину она приняла за хозяйку «Сокакукан», а саму хозяйку могла бы принять за незнакомую женщину. Так и жизнь, – она не что иное, как иллюзия. Все эти мысли возникали в еще затуманенном сознании Йоко. А в самых глубоких тайниках души крепла решимость умереть. Из ясных, холодных глаз Йоко не выкатилось ни слезинки. Она спокойным медленным взглядом обвела комнату, поднялась как лунатик, подошла к шкафу, вынула постель Курати и расстелила посреди комнаты. Некоторое время она сидела на постели, закрыв глаза, потом снова поднялась и стала искать в шкафу револьвер, который Курати, когда бывал дома, обычно держал под рукой. В конце концов она отыскала его в ящике книжного шкафа, среди вороха писем, ненужных документов, фотографий. С каким-то непонятным безразличием взяла она револьвер и, как бы с опаской держа его в опущенной руке на некотором расстоянии от себя, вернулась к постели. В действительности же ей совсем не было страшно. Усевшись на самую середину постели, она положила револьвер на колени и, придерживая его, разглядывала некоторое время. Потом подняла, приставила к груди и взвела курок, раздался короткий щелчок, и в тот же миг Йоко вся напряглась, словно ее ударило электрическим током. Но сердце оставалось спокойным, как прозрачная вода. Йоко снова положила револьвер на колени.

Вдруг ей показалось, что она еще чего-то не сделала. Чего именно, она не знала, но, словно повинуясь чьему-то строгому приказу, встала, подошла к книжному шкафу, вынула оттуда фотографии и стала их разглядывать. Зачем – она и сама не знала.

Спустя какое-то время Йоко поймала себя на том, что пристально всматривается в фотографию женщины. Она долго ее рассматривала… Временами к Йоко возвращалась способность чувствовать и размышлять – так у умалишенного появляются проблески сознания. Какой смысл рассматривать эту фотографию? Надо поскорее умереть! А кто, собственно, эта женщина?.. А-а, это его жена. Да, это она в молодости. Красивая. Курати, кажется, до сих пор не забыл ее? У нее три хорошенькие дочери. «Я и сейчас их вспоминаю», – сказал однажды Курати. Этой фотографии здесь не место. Да, конечно, не место. А Курати бережно хранит ее. Эта женщина надеется вернуть его в семью. Она жива. Она – не призрак! Она жива, жива… Может ли Йоко умереть? Умереть, когда эта женщина жива? Вы же видите, она жива, не так ли?.. Еще немного… еще немного, и Йоко облегчила бы Курати жизнь. Еще немного, и она принесла бы счастье этой, живой. На лице у Йоко появилось выражение безумной радости, как у человека, неожиданно спасшегося от гибели. Широко раскрыв глаза, Йоко чуть не запрыгала с фотографией в руке. Но тут непреодолимая ревность и злоба исказили ее лицо. «Ну, хорошо же, хорошо!» – бормотала она, скрежеща зубами. Она вцепилась зубами в фотографию, в ярости разорвала ее пополам и вдруг с дикими воплями бросилась на постель…

Когда в комнату вбежал испуганный служащий, Йоко, спрятав револьвер под одеяло, уже просто плакала. Чтобы скрыть неловкость, портье спросил:

– Вам что-нибудь приснилось? Вы так громко кричали, что я вбежал, даже не постучавшись…

– Да, мне приснилась черная бабочка, – ответила Йоко. – Такая противная! Выгоните ее поскорее.

Сказав это, Йоко вытерла слезы.

С каждым припадком Йоко все больше мрачнела. Временами ей казалось, что, кроме того мира, который она сама себе придумала, есть еще один мир, непостижимый, загадочный, и что она живет то в одном мире, то в другом. Сестры со страхом следили за ее дикими выходками. Курати не раз просил Айко прятать ножи и другие режущие предметы.

Только при Ока Йоко не позволяла себе ничего подобного, и он, видимо, не придавал серьезного значения тому, что говорили о ней младшие сестры.

40

В один из июньских вечеров Курати после долгого перерыва пришел к Йоко и пил сакэ в комнате, выходившей окнами в сад. Стемнело, в доме зажгли свет, и из криптомериевой рощи слетелось множество мелких мошек, которые, назойливо жужжа, кружились вокруг лампы. Под крышей летали рои москитов. Йоко в простом летнем кимоно, из-под которого отчетливо проступали худые плечи, в строгой позе сидела за обеденным столиком, нервно теребя воротник и отгоняя веером москитов, привлеченных ароматом сакэ. Йоко и Курати уже не беседовали, как прежде, когда они могли говорить до бесконечности, и темам, казалось, не будет конца. Стоило им заговорить, как сами собой вылетали неприятные слова, и они умолкали.

– Саа-тян все капризничает? – отпив глоток сакэ, спросил вдруг Курати, словно это было очень важно, и шумно вздохнул, как бы стремясь выдохнуть вместе с воздухом и плохое настроение.

– Да, она просто невыносима, особенно последние несколько дней.

– Это бывает. Не надо только обходиться с ней так строго.

– Мне иногда в самом деле хочется умереть, – ни с того ни с сего вдруг выпалила Йоко.

– И у меня такое бывает. Человеку, попавшему в беду, довольно трудно выкарабкаться. Он, как судно, давшее течь, обречен на гибель… Но я попробую бороться… Главное, не бояться риска, тогда все преодолеешь.

– Совершенно верно! – подтвердила Йоко, в упор глядя на Курати лихорадочно блестящими глазами.

– Что, этот тип Масаи бывает здесь? – сменил тему разговора Курати. Йоко не боялась признаться, потому что была уверена, что Курати отнесется к этому сравнительно спокойно, в крайнем случае скажет: «Этот дрянной человечишка ищет твоей поддержки, но теперь все равно ничего не исправишь. Помогай ему, чтобы он хотя с голоду не подох». Однако то ли из опасения, что Курати упрекнет ее в скрытности, то ли считая, что и у нее могут быть секреты, раз они есть у Курати, – в общем из ей самой неясных побуждений, она ответила отрицательно:

– Нет.

– Не бывает? Ну, не выдумывай! – укоризненно произнес Курати.

– Нет, – стояла на своем Йоко, глядя в сторону.

– Дай-ка мне веер. Комары покоя не дают… Я знаю, что он приходил.

– Кто это тебе сказал такую чепуху?

– Неважно кто…

Йоко рассердил уклончивый ответ Курати, и она промолчала.

– Йо-тян! Не в моем характере угождать женщинам. Не думай, что ты можешь врать мне, ни в грош меня не ставя.

Йоко не отвечала. Курати раздражала ее манера дуться.

– Послушай, Йоко! Так приходит или не приходит Масаи? – резко спросил Курати. Его, видимо, не столько интересовал сам этот факт, сколько хотелось заставить Йоко признаться во лжи. Йоко обернулась к Курати и с удивлением посмотрела на него.

– Я ведь сказала, что нет, и ничего другого ты от меня не услышишь. Не знаю, может, твое «нет» совсем не такое, как мое?

– Черт, сакэ в горло не идет. Я с трудом выкраиваю время, чтобы прийти к тебе и отдохнуть, а ты придумываешь всякие глупости и упрямишься из-за чепухи. Какая тебе от этого польза?

Печаль переполняла сердце Йоко. Ей хотелось пасть ниц перед Курати и с мольбой сказать ему: «Я тяжело больна и уже не могу быть, как прежде, твоей настоящей любовницей. Очень жаль, что я доставляю тебе огорчения. Но, прощу тебя, не покидай меня, люби. Пусть я не могу принадлежать тебе телом, но сердцем, пока оно бьется, я хочу оставаться твоей возлюбленной. Я не могу иначе. Пожалей меня и позволь хотя бы отдать тебе свое сердце. Если ты мне прямо скажешь о том, что хочешь вызвать сюда жену, я не стану возражать. Только жалей и люби меня!» Может быть, слова мои тронут Курати и он скажет со слезами: «Я люблю тебя, но и жену не в силах забыть. Ты очень хорошо сказала. Я воспользуюсь твоим добрым советом и возьму к себе свою несчастную жену. Она оценит твое золотое сердце. С женой у нас будет семья, а с тобой – любовь». Как счастлива была бы Йоко, если бы такой разговор был возможен. Она бы переродилась, перед ней открылась бы настоящая, чистая жизнь. Сладкие слезы подступили к горлу. Но если Курати скажет: «Не говори глупостей. Я люблю одну тебя, а жену давно забыл. Тебе надо лечь в больницу, все расходы я оплачу», – значит, безжалостно будут втоптаны в грязь искренние слова Йоко, ее светлые мысли, и это будет для нее страшнее мук ада. Даже если есть один шанс против ста получить второй ответ, у Йоко не хватит мужества обратиться к Курати с такой мольбой. Его самого, наверное, мучают подобные мысли. Он стремится найти прежнюю Йоко, не такую безнадежно далекую, стремится хотя бы на короткий миг вернуть прошлое и отодвинуть пустоту и отчаяние, к которым они пришли. Йоко хорошо это знала, глубоко, всей душой сочувствовала Курати и все же при встречах с ним не могла побороть в себе жгучей ненависти, желания убить его.

Слова Курати больно задели Йоко, она совсем поникла и изо всех сил держалась, чтобы не расплакаться, Курати, видимо, понял, какие чувства терзают Йоко.

– Йоко! Почему ты стала такой чужой, а? – Курати хотел взять ее руку, но Йоко со злостью ее отдернула.

– Это ты как чужой, – вырвалось у нее, и по щекам покатились крупные горячие слезы. «А-а, что за адская жизнь», – в отчаянии кричала ее душа.

И вновь воцарилось враждебное молчание. В это время в передней кто-то попросил разрешения войти. Йоко узнала голос Кото и поспешно вытерла слезы. Айко спустилась вниз и через некоторое время вошла в комнату доложить о госте.

– Проводи его наверх и предложи чаю. Нашел когда явиться – в самый обед, – с досадой сказала Йоко. Но Кото пришел весьма кстати. Иначе у Йоко началась бы истерика, а это еще больше оттолкнуло бы Курати.

– Пойду поговорю с ним. – Йоко поднялась. – А ты посиди здесь. Мне хочется расспросить его о Кимура.

Ни слова не ответив, Курати взял чашечку с сакэ. Кото в военной форме с погонами ефрейтора о чем-то беседовал с Садаё. Глядя на Йоко, никто бы не сказал, что она только что плакала. Коротко поздоровавшись, Кото, как всегда, приступил прямо к делу.

– Извините, что побеспокоил вас. Завтра у нас очередная инспекторская поверка, будут обходить казармы. А я забыл отдать в стирку платок, в который увязаны мои вещи. Сейчас потихоньку отпросился у капрала, чтобы купить кусок материи. Но подрубить платок некому, вот я и прибежал к вам. Не могу ли я попросить вас сделать это, и как можно скорее.

– Нет ничего легче! Ай-сан! – громко позвала Йоко. Айко явилась с необычной для нее поспешностью. Йоко вдруг вспомнила Курати, и ей стало не по себе. Но в последнее время она относилась к Айко с такой нежностью, что можно было подумать, будто ее любовь перешла от Садаё к Айко. Йоко продолжала суеверно надеяться, что их отношения с Курати станут прочнее, если она убьет в своей душе любовь ко всем остальным людям. Если она будет обращаться с горячо любимой Садаё сурово, а с Айко, которую недолюбливает, ласково, пусть даже пересиливая себя, Курати, может быть, переменится к ней. И она старалась не укорять Айко, несмотря на все свои подозрения.

– Ай-сан! Кото-сан просит подрубить вот этот платок. Сделай, пожалуйста, только побыстрее. А с вами, Кото-сан, мы поговорим в соседней комнате. Внизу сидит Курати-сан, но вам, наверно, не очень хочется его видеть… Прошу вас!

Она провела Кото в соседнюю комнату. Кото время от времени беспокойно поглядывал на часы.

– Кимура что-нибудь пишет? – Кото произносил теперь имя Кимура без вежливой приставки «кун», словно подчеркивая этим, что Кимура – его близкий друг, а не муж Йоко. И сегодня Йоко обратила на это особое внимание. Она ответила, что Кимура пишет, и довольно часто.

– У него снова что-то не ладится? – Да, как видно, не совсем ладится.

– Как видно, совсем не ладится, если судить по его письмам. Открытие выставки снова отложили на год, и Кимура очутился в еще более тяжелом положении, чем прежде. Для человека молодого это не так уж страшно, но все же жаль, что ему не везет. Денег вам он, наверно, не посылает?

«Какая дерзость!» – подумала Йоко. Но поскольку Кото сказал это, надо полагать, без всякой задней мысли, ей не хотелось отвечать колкостью.

– Нет, по-прежнему присылает.

– Да, таков уж Кимура, – обращаясь скорее к самому себе, нежели к Йоко, взволнованно сказал Кото, неприятно пораженный спокойным ответом Йоко.

– Неужели деньги, посылаемые Кимура, не жгут вам руки? – сказал он резко, глядя ей прямо в глаза и в волнении застегивая и расстегивая латунную пуговицу мундира красными, лоснящимися, словно вымазанными маслом, пальцами.

– Нет, отчего же?

– Так ведь Кимура бедствует… Судите сами… – Кото собрался было обрушить на Йоко страстную и гневную речь, но, заметив, что фусума в соседнюю комнату, где находились сестры Йоко, раздвинуты, заговорил о другом.

– Вы еще больше похудели со времени нашей последней встречи.

– Ну как, Ай-сан, готово? – уже совсем другим тоном спросила Йоко и, воспользовавшись тем, что Айко ответила: «Нет, осталось еще немного», – направилась к ней. Садаё, облокотившись на стол, со скучным видом глядела в сад, на который уже спустились вечерние сумерки, не проявляя никакого интереса к тому, что происходит вокруг. В просветах между деревьями, выстроившимися вдоль ограды, виднелись розы самых разнообразных оттенков. «Последнее время Садаё и в самом деле какая-то странная», – подумала Йоко. Кусок материи в руках у Айко не был подрублен и наполовину. Подавив растущее раздражение, Йоко сказала:

– Это все, что ты сделала? Что с тобой, Айко-сан? Давай, я сама. А ты… Саа-тян, и ты тоже… Идите к Кото-сан, займите его.

– Я пойду поговорю с Курати-сан, – неожиданно заявил Кото. Не успела Йоко ответить, как он стал спускаться с лестницы. Йоко сделала Айко знак глазами, и та, поняв, что надо проводить Кото вниз и прислуживать мужчинам, поспешно вышла.

Сидя за шитьем, Йоко испытывала некоторую тревогу. Кто знает, что может произойти, когда сойдутся этот Кото, не признающий никаких компромиссов, и Курати, окончательно потерявший способность владеть собой. Водить Кимура за нос после сегодняшней встречи с Кото, вероятно, больше не удастся. Однако сказанное Кото пробудило в ней сочувствие к Кимура. Любя Курати, она могла с легкостью представить себе положение и душевное состояние Кимура. Чутье любящего человека давно подсказало Кимура, каков характер отношений между Курати и Йоко. Он знает все – и мучается и страдает. Но по доброте душевной бесконечно верит Йоко и не перестает надеяться, что когда-нибудь его искренность найдет в ее сердце отклик. Он посылает ей деньги, добытые ценой отчаянных усилий, несмотря на то, что в любой момент сам может оказаться в безвыходном положении. Да, в самом деле странно, как эти деньги не жгут ей руки. Правда, верная себе, Йоко не была настолько бездумной, чтобы не обнаружить в характере Кимура эгоистических черточек. И в его безграничном доверии к ней, и в том, что он посылает ей деньги, добытые потом и кровью, она усматривала холодный деловой расчет. Меряя чувства Кимура к ней той же меркой, что и собственные чувства к Курати, Йоко считала их недостаточно сильными и искренними. Ведь глупо сидеть где-то за тридевять земель в Америке и оттуда пытаться завоевать чью-то любовь. Будь Йоко на месте Кимура, она бросила бы все, стала бы нищей, но немедленно уехала бы из Америки. Насколько прямодушнее и искреннее Ока, вслед за Йоко возвратившийся в Японию. У Ока, правда, нет нужды заботиться о хлебе насущном. Но пусть даже Кимура с головой ушел в дела и терпит лишения во имя их будущей совместной жизни, все равно неприятно сознание, что сердце его больше занято коммерцией, чем любовью. Если бы он бросил свое дело и остался без гроша, если бы вернулся в Японию на одном пароходе с нею, быть может, она убила бы его, но печальная и светлая память о нем жила бы в ее сердце до самой смерти… В этом нет сомнения. А так Кимура – просто человек, достойный сострадания. Сердце женщины, которую он любит, принадлежит другому. Уже одно это – трагично. Вряд ли Курати любит еще кого-нибудь, кроме Йоко. Он только немного отдалился от нее. Но и это породило в ней беспокойство и ревность, жгучую, как раскаленное железо. Легко себе представить, как мучается Кимура… Да, она чересчур жестока с ним – эта мысль больно кольнула Йоко в самое сердце. «Неужели деньги, посылаемые Кимура, не жгут вам руки?» – все время звучало у нее в ушах.

Размышляя, Йоко не заметила, как подшила материю и аккуратно разгладила шов рукой. Садаё по-прежнему сидела, положив на стол широко расставленные локти, и равнодушно смотрела в сад, даже не отгоняя комаров. Мочки ушей, выглядывавшие из-под густых лаково-черных волос, покраснели, будто обмороженные, и Йоко безошибочно поняла, что Садаё чем-то расстроена и плачет. Нельзя сказать, чтобы Йоко было неведомо такое состояние. Когда ей было примерно столько же лет, сколько Садаё, мир вдруг начинал казаться ей печальным, и в светлое, радостное настроение врывалась грусть. Очень живая, Йоко, как ни странно, в детстве была пугливой. Как-то летом она ездила с семьей в глухую деревушку на севере. В пути они остановились на ночлег в большой пустой гостинице. Все улеглись рядом. Йоко положили с самого края, у стенной ниши. И ей почему-то стало невыносимо жутко, мерещилось, будто с картины, висевшей в нише, и с остальных вещей ползут к ней какие-то странные существа. Она дрожала и никак не могла уснуть, а когда попыталась втиснуться между отцом и матерью, уже начавшими засыпать, ее прогнали да еще выбранили за то, что она, такая большая, болтает вздор. Пока ее ругали, она уснула, а когда проснулась утром, то увидела, что лежит на том самом месте, где ей было так страшно. А вечером, разглядывая с веранды запущенный сад, она вдруг вспомнила ночное происшествие, и ей стало грустно. Все ее бросили, даже отец и мать. Люди, которые, казалось, были добры к ней, лгали. Все только и ждали случая, чтобы оттолкнуть ее от себя. Почему же она до сих пор не поняла этого? И когда все ее отвергнут, она будет, как и сейчас, в одиночестве тоскливо разглядывать сад. Так размышляла маленькая Йоко, и сколько ни утешали ее родители, никак не могла успокоиться.

Глядя на Садаё, Йоко вспомнила свое детство, и ей вдруг показалось, что Садаё – это маленькая Йоко. С ней такое часто бывало. Случится что-нибудь, а ей мерещится, что когда-то раньше это уже случалось. Ей казалось, что Садаё – это не Садаё, «Тайкоэн» – не «Тайкоэн», «Усадьба красавиц» – не «Усадьба красавиц». Голова Йоко была словно в тумане, сквозь который отчетливо проступала только одна мысль: где же Садаё, а где сама она в детстве. При этой мысли стало пусто и тоскливо. Ощущая собственную беспомощность, Йоко застыла с иглой в руке и чуть не со страхом смотрела на освещенную лампой Садаё, которая сидела, устремив взгляд на погружавшуюся в сумерки рощу.

– Саа-тян! – позвала Йоко только для того, чтобы нарушить молчание, ставшее невыносимым. Садаё не отвечала… Йоко вздрогнула. Не умерла ли Садаё, застыв на месте, околдованная каким-нибудь фантомом? И если она еще раз назовет ее по имени, не исчезнет ли эта милая девочка, как пепел из курильницы при легком дуновении ветерка или как привидение при звуках человеческого голоса? А потом останется лишь окутанная вечерним сумраком роща в «Тайкоэн», веранда и маленький столик? Прежде Йоко рассердилась бы на себя за подобные мысли и сказала бы: «Что за глупость!» – но сейчас они нагоняли на нее ужас.

В это время снизу донесся громкий возбужденный голос Курати. Йоко точно пробудилась от кошмара. Там у окна сидит Садаё, ну, конечно, Садаё. Йоко торопливо подняла сползший с колен кусок материи и прислушалась к голосам внизу. Кажется, обстановка там довольно серьезная.

– Саа-тян, Саа-тян! – Йоко поднялась и, подойдя к сестре, хотела обнять ее, но в этот момент вспомнила свой обет и, изгнав из сердца жалость, строго проговорила: – Когда тебя зовут, Саа-тян, ты должна отвечать. Что случилось, почему ты дуешься? Иди на кухню, вымой посуду… Ты совсем не занимаешься, сидишь и бездельничаешь. Нехорошо!

– Но, сестрица, я нездорова…

– Не выдумывай! Последнее время ты плохо ведешь себя. Я и слушать тебя не стану, если будешь капризничать.

Садаё покраснела и с выражением грусти и укоризны на лице повернулась к Йоко. Сердце Йоко готово было разорваться на части. В горле застрял комок, под ложечкой кольнуло, словно туда ткнули острой ледяной сосулькой. Какой же она стала… Йоко не в силах была дольше оставаться здесь и поспешно сошла вниз.

Перебивая Курати, Кото что-то возбужденно говорил.

41

Внизу у лестницы стояла Айко, словно раздумывая, звать ей сестру или нет. Йоко прошла мимо нее в комнату. Красный, как спелая хурма, Курати сидел под лампой, лицом к двери, в саржевом кимоно с высоко закатанными рукавами, выпятив волосатую грудь, видневшуюся из расстегнутого воротника, и высокомерно вздернув подбородок. Кото, прямой и суровый, сидел спиной к Йоко. Нервы Йоко напряглись, и она с трудом подавила бешенство. «Осточертело! Пусть все идет своим чередом». Голова сразу стала тяжелой, а тупая боль в пояснице была так мучительна, что казалось, там застрял большой свинцовый шар. Это удвоило раздражение Йоко.

– О чем это вы тут, собственно, спорите?

На этот раз у Йоко не хватило спокойствия, чтобы тактично вмешаться в разговор. Обычно она не теряла присутствия духа, прекрасно владела своим лицом и могла преодолеть любую трудность собственными, ей одной известными способами, но сейчас такой внутренней уверенности у Йоко не было.

– О чем… Этот спесивый молодой человек слишком невежлив. Через каждые два слова хвастает, что он, видите ли, близкий друг Кимура. Ну, а я… меня ведь тоже просил Кимура-сан, и я не желаю выслушивать нравоучения. Он бросает мне обвинение за обвинением, забывая о ваших интересах, ну, я ему и сказал, что он чепуху несет.

Курати произнес это с таким видом, словно обращался не к Йоко, а к кому-то другому, и снова повернулся к Кото. Но тот молчал, не находя слов, чтобы ответить на такое оскорбление.

– Если вам стыдно, можете не говорить. Во всяком случае, вам наверняка перевалило за двадцать. И если человек в вашем возрасте бесцеремонно вмешивается в чужую жизнь, как это делаете вы, значит, он просто глуп. Кроме того, настоящий мужчина, прежде чем говорить, должен сначала подумать.

В голосе Курати звучало возмущение. Он сидел в надменно-вызывающей позе, стараясь сохранить спокойствие, обмахивался веером и с напускным равнодушием смотрел на только что политый сад.

Еще некоторое время Кото молчал, потом обернулся к Йоко.

– Йоко-сан, ся-сядьте, пожалуйста, – чуть заикаясь, попросил он.

Только сейчас Йоко сообразила, что все еще стоит, растерянно глядя на мужчин. Это было нелепо. Такого с ней никогда еще не случалось. Стараясь взять себя в руки, Йоко уселась между Кото и Курати. Кото был бледен, на висках у него вздулись жилы. Понемногу Йоко овладела собой.

– Кото-сан, – сказала она, – Курати-сан выпил немного, и сейчас просто не время вести серьезный разговор. Не знаю, о чем идет спор, но давайте отложим его до следующего раза, хорошо? Поговорим о чем-нибудь другом. Ах, да! Ай-сан, пойди к себе и поскорее закончи шитье. Я почти все сделала, но… – Йоко решила отослать сестру, которая, как видно, с самого начала слушала этот спор.

Кото наконец успокоился и обрел дар слова.

– Быть может, мне не следовало говорить с Курати-сан. Но при вас я могу это сделать. Я всегда считал, и это не лесть, что человек вы искренний, чего нельзя сказать о Курати-сан. Выслушайте же меня и судите о том, что я скажу, со свойственной вам искренностью.

– Ах, не хватит ли на сегодня? Я заранее знаю, что вы скажете. Я дорожу вашим мнением, понимаю вас и вовсе не обижаюсь. Меня одолевают те же мысли, что и вас, и как-нибудь на днях я непременно выскажу вам свои соображения на этот счет, но умоляю вас, отложим пока…

– Ну, а я прошу выслушать меня сегодня. Пока я в армии, такой случай не скоро представится… И потом, мне пора возвращаться в казарму. Поэтому выслушайте меня терпеливо.

«Ну и говори, что хочешь. Я тоже не смолчу, отвечу как подобает», – Йоко чуть насмешливо улыбнулась. Курати продолжал равнодушно смотреть в сад. Кото, будто Курати и не было в комнате, повернулся к Йоко и посмотрел ей прямо в глаза. Даже сейчас в его открытом взгляде мелькнула тень почти детской застенчивости. По привычке то расстегивая, то застегивая пуговицу на груди, он заговорил:

– Мне очень стыдно, что из-за своей нерешительности я до сих пор так ничего и не сделал ни для вас, ни для Кимура. Давно надо было что-нибудь предпринять, но… Пусть вам не покажется, что я думаю только о Кимура, ведь думать о нем – значит заботиться и о вас. Так вот, скажите мне сейчас при Курати-сан, намерены ли вы выйти замуж за Кимура? Все зависит от вашего ответа, иначе весь этот разговор ни к чему. Я ничуть не удивлюсь, если вы скажете, что не намерены, и не стану вас уговаривать. Мне жаль Кимура. Вы, быть может, видите в нем человека волевого, который верит в свое будущее. Возможно, это и так, но он к тому же легко ранимая натура. Представьте себе его разочарование!

Но что поделаешь! Все шло не так с самого начала… Хотя бы судя по тому, что вы говорили. Но как бы то ни было, если вы раздумали, то так и должны сказать. Впрочем, оставим это, что толку говорить о прошлом! Йоко-сан, вы не пробовали разобраться в самой себе? Может быть, вы в чем-то ошиблись? Только поймите меня правильно. Я не хочу сказать, что поступаете вы опрометчиво. Судить о чужих делах трудно, конечно, но мне тяжело видеть вас какой-то неестественной. Говорят, что жизнь не такая простая штука. И вот я наблюдаю вашу жизнь. Может быть, мне это только кажется, но она и в самом деле представляется мне сложной. Должно ли быть так? Я уверен, что можно сделать жизнь светлой, светлой, как солнце, если не жалеть сил и поступать по совести. Пусть наконец поднимет голову другая, лучшая Йоко… Возможно, когда-нибудь мои взгляды изменятся, но сейчас я не могу думать иначе. Все бывает в жизни: и трудности, и нелады, и ссоры, но надо твердо идти по намеченному пути, не сворачивая в сторону. Мне давно хотелось помочь вам, но опять же из-за своей нерешительности я думал, что и без меня все уладится. Однако дольше терпеть я не могу.

Пусть Курати-сан женится на вас, тогда Кимура поневоле оставит свои надежды. Он будет страдать, но, по-моему, это гораздо лучше, чем терзаться неопределенностью. Вот почему я и попытался выяснить намерения Курати-сан. Однако он не пожелал серьезно разговаривать и обошелся со мной как с дураком.

– Хуже, когда человек сам ведет себя по-дурацки. – Курати оторвал взгляд от окна и, криво усмехаясь, посмотрел на Кото с таким видом, словно хотел сказать: «Да ты и впрямь законченный дурак», – и снова равнодушно отвернулся.

– Это верно. Я, пожалуй, и в самом деле дурак, раз позволяю над собой издеваться. Но у вас… у вас нет совести, которая есть у людей, подобных мне. Это я понимаю, хоть и дурак. И считаю я себя дураком совсем не потому, почему считаете вы.

– Это верно. Вы хоть и считаете себя дураком, а иногда все же подумываете: «Да полно, дурак ли я?..» Я же называю вас дураком с полной уверенностью. Вот и вся разница.

– Мне жаль вас.

В глазах Кото стояли слезы, вызванные не столько обидой, сколько каким-то другим, наверно, очень сильным чувством. Эти слезы придавали его взгляду необычайную чистоту и выразительность, казалось, из глубины его глаз выглянул вдруг ничем не запятнанный, самый сокровенный уголок души. Даже Курати не нашелся, что ответить, лишь с удивлением взглянул на Кото. У Йоко тоже возникло новое, какое-то особое чувство. Ей почудилось, будто прежний Кото исчез, а вместо него появился чистый, сильный юноша, с которым непростительно лукавить. Йоко больше не испытывала к нему презрения и не думала, что вот опять он болтает, как всегда, говорит прописные истины, она поняла, что Курати, который, казалось, совсем прижал Кото к стене, был легко отброшен и разбит одной-единственной фразой: «Мне жаль вас». Перед искренностью Кото ничто не могло устоять, только такая же искренность. Способен ли на нее Курати, этого Йоко не знала. Несколько секунд Курати удивленно глядел на Кото, потом, чтобы скрыть смущение, взял со стола чашку и допил остывшее сакэ. Йоко не в силах была дольше выносить испытующий взгляд Кото и со страхом подумала, что жизнь, которую она с таким трудом создавала, рушится. И она продолжала молчать, будто следуя примеру Курати. Стараясь сохранить спокойствие, Йоко взяла трубку, но тут же спохватилась, что делает совсем не то, что нужно.

Кото помолчал, потом снова очень серьезно обратился к Йоко:

– Не держитесь так отчужденно. Лучше поговорим обо всем, что накопилось в душе. Хорошо? Я человек неопытный, но ваша жизнь с Курати представляется мне чем-то таким, что нужно до конца понять. А ваши объяснения не что иное, как отговорки. При всей своей тупости я воспринимаю это именно так. Вот я и хочу выяснить ваши отношения с Кимура, хочу, чтобы вы честно во всем признались. Представьте себе хоть на миг, как тяжело сейчас Кимура одному, как мечется он в тягостных сомнениях… Впрочем, требовать этого от вас сию минуту, пожалуй, бессмысленно… И еще, я полагаю, что ваш прямой долг – избавить Айко-сан и Садаё-сан от подобной обстановки. Поймите же – каждый ваш поступок, каждое слово больно ранят и других. Даже когда наблюдаешь со стороны – охватывает ужас. В жизни человека однажды наступает такой момент, когда он должен оплатить все счета. Делать одни долги, не задумываясь о будущем, и оставаться при этом спокойной, – страшно, очень страшно! В вас много хорошего, Йоко-сан. Я это знаю. Вы не сможете оставаться спокойной, если должны хотя бы полушку. По для Кимура вы почему-то сделали исключение. А ведь это самый большой ваш долг. Можно ли со спокойной душой его увеличивать? По-моему, нельзя. Для чего же вы упорно губите то хорошее, что есть в вас? Разве можно жить такой жалкой жизнью?.. Я не умею ясно выражать свои мысли, но… вы, наверно, все поняли.

Кото несколько раз взволнованно провел пальцами по векам. Он, казалось, забыл обо всем и не замечал москитов, с жужжанием атаковавших его. Невыносимо тяжело было слушать Кото. Скользкая грязь, осевшая на дне души Йоко, грязь, которую она боялась взбаламутить, вдруг всколыхнулась и поплыла у нее перед глазами. В стенке сердца снова образовалась брешь, которую она так старательно замазывала, и сквозь нее ворвался слепяще-белый луч света. Но было уже слишком поздно. Что-то встрепенулось в Йоко, когда Кото уличил ее во лжи, но она в отчаянии махнула рукой – надо забыть его слова, ни на что другое она не способна.

– Я всегда понимала вас. И сейчас поняла. На днях я непременно напишу Кимура, так что вы, пожалуйста, не беспокойтесь. В последнее время вы, по-моему, нервничаете еще больше, чем Кимура, но я ценю ваши добрые чувства. Да и Курати-сан все понимает. Однако вы… как бы это сказать… вы слишком прямолинейны и рассердили его. Ведь так, Курати-сан, да? Давайте кончим этот неприятный разговор, позовем сестер и побеседуем о чем-нибудь более интересном.

– Будь я мастером говорить, мои слова запали бы вам в душу, но что поделаешь. Во всяком случае, я уверен, что сказал правду. Прошу вас, непременно напишите Кимура-сан. Я не стану, разумеется, узнавать содержание вашего письма…

Кото хотел еще что-то добавить, но тут вошла Айко с платком в руках. Кото взял его и торопливо взглянул на часы. Будто не замечая этого, Йоко проговорила:

– Ай-сан, покажи-ка Кото-сан то, знаешь… Кото-сан, подождите минутку. Сегодня мы вам покажем нечто интересное. Саа-тян наверху? Нет? Где же она? Саа-тян!

Появилась Садаё с унылым видом. Щеки ее были покрыты красными пятнами, будто она только что плакала. «Она и в самом деле ушла на кухню, как я велела, и мыла там посуду одна-одинешенька», – подумала Йоко. Сердце ее сжалось от боли, глазам стало горячо.

– Ну-ка, девочки, станцуйте нам танец, которому вы недавно научились в гимназии. Немного походит на котильон, но только немного, а так совсем другой танец. Ну-ка.

Девочки перешли в гостиную. Курати сразу оживился, улыбнулся Кото, словно забыв обо всем, что произошло, и пошел следом за ними, приговаривая: «Интересно, очень интересно!» При появлении Айко Кото тоже оживился, что не ускользнуло от Йоко.

Сестры стали друг против друга. Айко, как всегда, держалась спокойно. Ни капли застенчивости, свойственной девочкам ее возраста, только полуопущенные ресницы на равнодушном лице. А жизнерадостная, беспечная, всегда так мило смущавшаяся Садаё в этот вечер выглядела вялой и чем-то удрученной. Такой безысходной грустью веяло от этой красивой юной пары.

– Раз, два, три, – скомандовала Йоко. Сестры, положив руки на пояс, медленно закружились в танце. Кото, в казарме успевший отвыкнуть от всего красивого, некоторое время, как зачарованный, следил за движениями девочек.

Вдруг Садаё закрыла лицо руками и бросилась в маленькую комнату рядом с прихожей. И тотчас же все услышали ее надрывный плач. Кото, растерявшись, хотел было последовать за ней, но, увидев, что Айко, как ни в чем не бывало, продолжает танцевать, остановился. Айко танцевала с таким видом, словно единственным ее желанием было выполнить обязанность, возложенную на нее старшей сестрой.

– Ай-сан, подожди, – тихо, но с раздражением в голосе сказала Йоко, дрожа от едва сдерживаемого гнева. Ее возмущало бессердечие Айко, продолжавшей танцевать с невозмутимым видом, и в то же время злило своеволие Садаё, нарушившей приказание. Айко, опустив руки, спокойно стояла на месте.

– Саа-тян, что это значит, почему ты так неприлично себя ведешь? Вернись сейчас же! – крикнула Йоко. Но из соседней комнаты по-прежнему доносились жалобные всхлипывания Садаё. Ненависть, эта оборотная сторона горячей привязанности, обожгла сердце Йоко, и она строго-настрого приказала Айко привести Садаё.

Вскоре Айко возвратилась. Она была, против обыкновения, встревожена. Садаё, по ее словам, жаловалась на невыносимые боли. И лоб у нее был горячим, как огонь.

У Йоко упало сердце. Ни разу в жизни не хворавшая Садаё, наверно, не знала, что такое жар. Она стала капризничать с неделю назад, и если у нее лихорадка, то за это время болезнь могла принять опасный оборот. «А вдруг она умрет?» – черным вихрем закружилась в голове страшная мысль. Свет померк перед глазами Йоко. Ну, что ж, и пусть умрет. Как знать, быть может, это та самая жертва, благодаря которой Курати окажется накрепко привязанным к Йоко? «Я принесу ее в жертву!» – так рассуждала Йоко с каким-то необъяснимым спокойствием, испытывая в то же время безграничный ужас. В тупом оцепенении она не заметила, как Курати и Кото вышли из комнаты.

– О-Йо-сан! Скорее идите сюда, у нее жар! И, кажется, не от слез, – услышала Йоко встревоженный голос Курати.

Этот голос словно пробудил ее от сна и вернул к действительности. Она вбежала в маленькую комнату. Садаё лежала, свернувшись комочком и уткнувшись лицом в подушку. Йоко опустилась на колени и потрогала ее затылок. Он буквально пылал.

В душе Йоко словно что-то перевернулось. Все развеялось прахом: и само стремление сурово обращаться с бедной Садаё, если даже она умрет от этого, только бы удержать Курати, и безумный обет, данный ею, несмотря на то что она не отличалась суеверием. Одно лишь желание в этот момент переполняло Йоко: спасти Садаё. Никогда еще Йоко не ощущала с такой силой любовь к жизни и страх перед смертью, как сейчас, когда любимое существо оказалось на волосок от смерти. Она лучше даст разрубить себя на части, чем допустит, чтобы Садаё умерла. Это она, Йоко, убила ее. Невинную, как ангел, девочку… Воображение рисовало ей самые невероятные картины, она во всем винила себя и оттого мучилась еще больше.

Гладя плечи Садаё, Йоко жалобно и с мольбой смотрела то на Курати, то на Кото и даже на Айко. У всех на лице было неподдельное беспокойство, но Йоко казалось, что они притворяются.

Кото вскоре ушел, сказав, что по пути в казарму зайдет за врачом. Йоко было невыносимо тяжело, когда кто-то отходил от сестры, словно этот «кто-то» уносил с собой частичку жизни Садаё.

Наступил вечер, но двери в доме не закрывали. Наконец пришел врач. Он нашел у Садаё брюшной тиф.

42

– Сестрица… не уходи…

Садаё стала беспомощной и капризной, как маленький ребенок. Йоко вышла из палаты, но в ушах у нее все еще звучали слова Садаё. Сиделка в белом халате провожала Йоко, шлепая сандалиями по темному широкому коридору. Десять дней и ночей, забыв о еде и сне, Йоко ухаживала за Садаё. Ноги у нее подкашивались, временами возникало странное ощущение, будто голова сейчас отвалится. Нервы были напряжены до предела. Все звуки и краски казались нестерпимо резкими и раздражали. В тот вечер, когда у Садаё определили брюшной тиф, Йоко отвезла бедную маленькую сестру в инфекционное отделение университетской клиники и осталась с ней. Курати ни разу не приходил в больницу. Йоко беспокоилась о доме, где оставалась одна Айко. Она решила вызвать Цую, которую когда-то рассчитала, и послала за ней в гостиницу, но оказалось, что Цуя работает сиделкой в одной из больниц района Кёбаси. Пришлось нанять пожилую горничную из меблированных комнат, где жил Курати. Йоко не заметила, как пролетели десять дней, будто она только вчера пришла в клинику, в то же время каждый день казался ей долгим, словно год.

Когда время тянулось медленно, Йоко охватывала тоска и перед ее мысленным взором возникали Курати и Айко, она всматривалась в них с беспокойством и ревностью. Ведь новая служанка пришла из дома Курати и уж наверняка предана ему, как собака. Айко там одна… За десять дней могло произойти все что угодно. Эти подозрения мучили Йоко даже тогда, когда она глядела на личико больной Садаё, забывшейся тяжелым сном, на ее полуприкрытые глаза, сухие от жара губы. И тогда грудь ее распирала ярость, ей хотелось сорваться с места и мчаться домой.

Когда же время проходило быстро, для Йоко существовала одна лишь Садаё. В свое время Садаё, как самую младшую, горячо любили родители, она была любимицей Йоко. И вот эта очень живая, непосредственная и своенравная девочка, круглая сирота, ставшая жертвой нелепого обета Йоко, вдруг тяжело заболела и теперь дрожала от страха перед лицом смерти, моля о помощи. Так молит о помощи человек, повисший над глубоким обрывом, всякий раз, как земля осыпается под его пальцами.

И во всем, что случилось, виновна только она, Йоко. Сердце ее разрывалось от жалости и печали. «Пусть Садаё умрет, но перед смертью она должна испытать силу моей любви. Да, я мучила Садаё, бессердечно с ней обращалась, а она безгранично верила мне и любила меня…» Раскаяние Йоко не знало предела, ее терзало сознание собственной жестокости, граничащей с сумасбродством. В такие минуты она забывала даже о Курати. Одно желание владело ею: любой ценою вырвать Садаё из лап смерти и, когда она выздоровеет, бережно-бережно прижать ее к своей груди и со слезами сказать: «Саа-тян, как хорошо, что ты поправилась. Не сердись на меня. Я совсем раскаялась и теперь всегда буду беречь и лелеять тебя». Когда Йоко предавалась подобным мыслям, время летело как стрела, летело неотвратимо, приближая час смерти Садаё. Так казалось Йоко.

Непрерывные волнения и хлопоты привели Йоко к полному душевному разладу, который повлиял на ее и без того слабое здоровье. Но из-за крайнего нервного напряжения Йоко почти не замечала этого. И все же ее не раз охватывало страшное предчувствие, что она доживет лишь до того дня, когда Садаё либо умрет, либо поправится.

В одну из таких минут неожиданно пришел Курати. Йоко словно переродилась, узнав об его приходе, она забыла обо всем на свете, даже о Садаё, никто, кроме Курати, не существовал для нее в этот момент.

В коридор неслись громкие крики Садаё, но Йоко, теперь уже глухая ко всему, шла за сиделкой. На ходу она одернула платье, привычным жестом поправила прическу. В приемной было светло. У окна, находившегося рядом с дверью, Йоко увидела плотную фигуру Курати и рядом с ним, к своему удивлению, маленького изящного Ока.

Не обращая внимания ни на сиделку, ни на Ока, она подбежала к Курати и уткнулась лицом ему в грудь. В душе ее поднялась целая буря воспоминаний – Йоко снова ощутила знакомый, одному ему свойственный запах, прикосновение его шелкового кимоно, – словом, все, что опьяняло ее и навсегда связало с Курати.

– Ну, что, легче ей?

«О, этот голос, его голос…» – думала Йоко с тоской человека, который долго сидел в темнице и вдруг увидел луч света. Чтобы вызвать жалость Курати, она решила сгустить краски.

– Плохо ей. Умирает, бедняжка.

– Не дури… Можно ли так сразу падать духом? На тебя это не похоже. Схожу-ка я к ней сам.

С этими словами Курати повернулся к стоявшей неподалеку сиделке. Тут только Йоко вспомнила о том, что они с Курати здесь не одни. Уж не сошла ли она с ума за это время? Так вот кто эта красивая женщина, казалось, всем своим видом хотела сказать сиделка. Ока скромно стоял, держась за спинку стула. Лицо его выражало тревогу.

– А, Ока-сан, вы тоже пришли проведать больную. Спасибо, – мягко проговорила Йоко, чувствуя, что несколько запоздала с приветствием. Ока покраснел и молча кивнул.

– Мы только что встретились и вот – пришли вместе. Но Ока-сан, право, лучше было бы вернуться, потому что… – Курати взглянул на Ока. – Болезнь есть болезнь…

– Я непременно хочу увидеть Садаё-сан. Пожалуйста, пустите меня к ней, – решительно произнес Ока. Сиделка тем временем принесла два халата. Ока взял более поношенный и поспешно надел его, опередив Курати. У Йоко между тем созрел план. «Пусть почаще бывает у нас в доме. Может быть, помешает Курати и Айко. Если Ока и Айко полюбят друг друга… если даже полюбят, это будет не так уж плохо. Ока слаб здоровьем, зато у него положение в обществе и деньги. Хорошая пара для Айко, да и мне самой он может пригодиться». Однако тут же в Йоко шевельнулась ревнивая мысль, что ей придется стать свидетельницей того, как эта противная Айко отнимет у нее Ока, который, как ей казалось, целиком в ее власти.

Йоко пошла впереди, мужчины за нею. Они слышали хриплые стоны детей, больных дифтеритом. Из палаты Садаё выглянула сиделка. Продолжая разговаривать с девочкой, она нетерпеливо поглядывала в сторону Йоко. До слуха Йоко долетел голосок Садаё, она что-то упорно твердила. Забыв обо всем, даже о Курати, Йоко вбежала в палату.

– Наконец-то вы вернулись! – проговорила сиделка. Садаё сидела в постели, скинув с себя одеяло, и громко плакала, закрыв лицо руками. Йоко в испуге подошла к сестре.

– Что же ты такая непослушная, Саа-тян?.. Нельзя подниматься с постели, а то никогда не поправишься. К тебе пришли твои любимые дядя Курати и Ока-сан, ты слышишь меня? Ну-ка, ложись и посмотри в ту сторону, – приговаривала Йоко.

Очень ласково и осторожно она обняла Садаё и снова уложила ее. Милое личико Садаё разрумянилось, как после быстрого бега, спутавшиеся мягкие волосы прилипли ко лбу. Вид у нее сейчас был совершенно здоровый, если бы не глаза и губы, говорившие о болезни. Веки вспухли, налитые кровью глаза лихорадочно блестели, устремленные в одну точку, в них были страх и нетерпение. Когда же Садаё обращала взгляд на Йоко, казалось, она изо всех сил старается разглядеть кого-то, кто стоит где-то далеко позади. Запекшиеся губы напоминали высушенные на солнце дольки апельсина. Подчиняясь воле Йоко, Садаё вяло, без всякого интереса повела глазами в сторону Курати и Ока, словно хотела сказать: «Ну, и что из того, что они пришли?» Потом снова остановила на Йоко долгий взгляд, прерывисто и часто дыша.

– Сестрица… Воды… Льду… Не уходи… – чуть слышно прошептала Садаё и в изнеможении закрыла глаза. По щекам покатились крупные слезы.

Всем видом своим выражая тревогу, Курати молча стоял спиной к окну, за которым в серой мути не переставая лил нудный дождь. Ока редко плакал, но сейчас, спрятавшись за спину Курати, он дал волю слезам. Даже не оборачиваясь, Йоко знала, что он плачет, и это вызвало в ней раздражение и протест. «Я одна буду заботиться о Садаё. Не нужно мне ничьего сострадания. За десять дней ни разу не пришли, а теперь стоят со скорбными лицами». Смачивая в холодной воде вату, намотанную на кончик палочки, и вытирая губы Садаё, Йоко едва сдерживалась, чтобы не высказать этих своих мыслей Курати и Ока.

Так прошло минут двадцать. Бедно обставленная палата с голым деревянным полом в сгущающихся сумерках выглядела еще более убого. Садаё время от времени хватала Йоко за руку и, словно в бреду, говорила: «Сестрица, вылечи, прошу тебя», или: «Болит… болит… лекарства», или: «Не хочу термометра». Йоко в страхе думала, что Садаё вот-вот перестанет дышать.

– Ну, что, пойдем? – Курати заторопил Ока. Тот помолчал, видимо, раздумывая, что ответить, потом решился:

– Возвращайтесь без меня. Я весь день свободен, позвольте мне остаться здесь. Я хочу помочь Йоко-сан.

Он обращался к Курати, но просьба его относилась и к Йоко. Ока не отличался твердым характером, но и Йоко и Курати знали по опыту, если он что-нибудь задумает, то непременно выполнит. И Йоко позволила ему остаться.

– Ну, тогда я пойду. О-Йо-сан, на минуточку… – Курати направился к выходу. Йоко потихоньку высвободила рукав своего кимоно из руки уснувшей Садаё и вышла вслед за Курати. Она сразу как-то переменилась, будто и не было той Йоко, что ухаживала за Садаё. Вместе с Курати Йоко пошла по коридору к приемной.

– Ты выглядишь очень утомленной. Смотри будь осторожна.

– Ничего… У меня все в порядке. А ты как? Наверно, все занят? – спросила Йоко таким резким тоном, словно хотела, чтобы ее слова пробуравили душу Курати.

– Совсем закрутился. С того дня еще ни разу не был у тебя дома.

Он говорил спокойно, видимо и не думая лгать. Резкий тон Йоко нисколько его не смутил. И она уже готова была поверить, но в ту же секунду опомнилась. «Что он плетет?.. Ведь это явная ложь. Разве мог он за эти десять дней, десять дней, когда у него было столько возможностей, ни разу не зайти в дом в криптомериевой роще?» Йоко овладел такой гнев, что она зашаталась, словно пол вдруг стал уходить у нее из-под ног.

В приемной Курати снял халат, и сиделка опрыскала его из пульверизатора дезинфицирующим раствором. Специфический запах жидкости прояснил сознание Йоко. В последнее время Йоко все острее сознавала, что здоровье ее с каждым днем ухудшается, и от этого все сильнее ненавидела Курати – его крепкое тело и здоровый дух. Она становится обузой для Курати, думалось ей, он постоянно ищет какого-нибудь нового приключения, а Йоко для него все равно что осыпающийся цветок.

Сиделка ушла. Курати подошел к окну, вынул из кармана объемистый бумажник крокодиловой кожи, а из него – солидную пачку десятииеновых банкнот. У Йоко с этим бумажником было связано много воспоминаний. И утром после ночи, проведенной ими в гостинице «Такэсиба», и после других свиданий Курати давал Йоко этот бумажник, и она с легким сердцем щедро расплачивалась с прислугой. Ей почему-то пришла в голову мысль, что такое уже никогда не повторится. Но надо бороться, решила она, чувствуя, как замирает сердце.

– Как только деньги кончатся, пришли кого-нибудь, в любое время… Дела мои идут неважно. Кажется, этот мерзавец Масаи устроил мне пакость. Нужно быть начеку. Так что не знаю, смогу ли я часто бывать здесь.

Курати вышел из приемной, надел мокрые ботинки, раскрыл отяжелевший от воды зонтик и, коротко попрощавшись, шагнул в вечернюю мглу. Свет уличных фонарей, расставленных через равные промежутки вдоль улицы, скользил по мокрой зеленой листве и, фосфоресцируя, плыл по лужам. Провожая взглядом Курати, постепенно удалявшегося в направлении Южных ворот, Йоко вдруг почувствовала, что не может оставаться здесь одна.

Надев первые попавшиеся ей гэта, Йоко выбежала из больницы и под дождем пустилась вдогонку за Курати. На площади неподалеку, где росли вишни и вязы, были навалены груды камня и кирпича – здесь шло строительство. Площадь была пустынной и тихой. Казалось даже странным, что в центре Токио может быть такой тихий уголок. Только слабо поблескивали косые струи дождя, попадая в полосу света, отбрасываемого фонарями. Йоко почувствовала холод, лишь когда капли дождя попали ей за воротник. Стоял не по сезону холодный день, иногда это случается в Канто.[52] Йоко все бежала за Курати. Он оглянулся, услышав стук ее гэта, и остановился. Наконец Йоко догнала его, она вся вымокла, с волос стекала вода. При слабом свете фонаря Йоко заметила беспокойство на лице Курати. Не помня себя, она схватила его руку, в которой был зонт.

– Совесть не позволяет мне брать деньги у чужого человека. Возьми их обратно.

Рука Йоко сильно дрожала. С зонта стекали капли и, проникая сквозь ткань кимоно, холодили кожу. Йоко почувствовала неприятный озноб, как больной лихорадкой, когда он прикасается к чему-то холодному.

– С нервами у тебя не в порядке. Хоть бы обо мне подумала. Надо все же знать меру в своих подозрениях. Что такое я натворил, что тебе не нравится? Скажи, если можешь. – Курати, кажется, потерял терпение.

– Ты так ловко все обделываешь, что и сказать ничего нельзя, даже если бы и хотела… Почему ты не признаешься, что Йоко тебе надоела, что она не нужна тебе больше? Так настоящие мужчины не поступают. На, возьми! – Йоко ткнула в грудь Курати пачкой денег. – И непременно верни жену. Тогда все будет по-прежнему. Еще позволь мне сказать, что…

«Айко» – чуть не сорвалось у нее с языка. Но страх сдавил горло. В этот вечер она впервые заговорила о жене Курати. Такая откровенная ревность могла лишь оттолкнуть его. И до сих пор Йоко избегала подобных разговоров. Но сейчас она в запальчивости чуть не произнесла имя младшей сестры. Йоко прибежала сюда в надежде, что перед тем, как уйти от нее, Курати обнимет ее своими сильными руками и прижмет к широкой теплой груди. Это желание не покидало ее даже сейчас, когда она его оскорбляла. Но каждое сказанное ею слово лишь приближало их разрыв.

Йоко едва не кричала, и Курати все время озирался по сторонам, опасаясь, как бы их не услышали. Привязанность их была настолько сильна, что они скорее убили бы друг друга, чем расстались, но, разделенные преградой нелепых подозрений и неудовлетворенности, не могли ни сказать об этом, ни в это поверить. Они должны разойтись, как случайные прохожие, – эту страшную необходимость Йоко осознала сейчас особенно остро. И то, что Курати оглядывался по сторонам, Йоко восприняла как его стремление, выбрав удобный момент, убежать. Она задыхалась от растущей ненависти к Курати и в то же время все крепче прижималась к его руке.

После минутного молчания Курати вдруг отшвырнул зонт и, обхватив рукой голову Йоко, грубо привлек ее к себе. Йоко постаралась высвободиться, затем швырнула деньги прямо в грязь. Они боролись, как дикие звери.

– Ну, иди к черту… Дура! – резко бросил Курати, оттолкнул Йоко и, подобрав зонт, не оглядываясь, быстро зашагал прочь. Вне себя от злобы и ревности, Йоко хотела побежать за ним, однако ноги не слушались ее. По лицу катились горячие слезы, это Йоко оплакивала Курати, который уходил все дальше и дальше. Тихо шелестел дождь. Во всех окнах больницы, задернутых белыми шторами, горел яркий свет, от которого печальные больничные палаты становились еще более мрачными.

С болью в сердце подняла Йоко брошенные ею деньги. Ведь надо было платить за лечение Садаё. И снова из глаз у нее полились горькие слезы обиды.

43

До позднего вечера просидел Ока у постели больной, терпеливо ухаживая за ней. Немногословный, внимательный, он будто угадывал каждое желание Садаё. Разве могла сравниться с ним равнодушная к своим обязанностям сиделка! Йоко отправила ее спать, и они вдвоем с Ока меняли пузыри со льдом, измеряли температуру.

Садаё то и дело впадала в беспамятство. И когда она уж очень жалобно просилась домой, ее осторожно поворачивали на другой бок и говорили: «Ну, вот ты и дома!» И она радостно улыбалась. В такие минуты Йоко мучила совесть и ей было невыносимо тяжело смотреть на Садаё. Как жить дальше, если Садаё умрет? Ведь это она повинна в страданиях сестры. Будь она ласкова с ней, как прежде, Садаё не заболела бы так тяжко. Как страшно возмездие человеческой души! Сердце Йоко сжалось от муки, которую ни один врач в мире не в силах был облегчить.

Покрытая зеленым платком лампа бросала свет на спящую Садаё. На голове и животе у девочки лежали пузыри со льдом. Дыхание ее было таким тяжелым и прерывистым, что, казалось, вот-вот оборвется. Временами она что-то бормотала в бреду. Ока скромно стоял в углу, не сводя глаз с Садаё. При зеленоватом свете лампы он выглядел особенно бледным. Йоко сидела у самой постели, заглядывала в лицо Садаё и без всякой нужды то и дело перекладывала пузыри со льдом, из какого-то суеверного страха, что от ее бездействия девочке может стать хуже.

Короткая ночь подходила к концу. Йоко и не предполагала, что разрыв с Курати произойдет столь неожиданным образом, и при мысли об этом по лицу ее непрерывным потоком струились слезы.

Вдруг она представила себе, что сейчас происходит у нее в доме. Старуха, присланная из меблированных комнат, уснула. Курати и Айко, наверно, беседуют в маленькой комнате возле прихожей или в детской наверху, Непонятно, как относится к Курати эта Айко, она настолько хитра, что до сих пор еще ни разу не приоткрыла дверей своей души. Может быть, она и не чувствует никакого влечения к Курати. Но ведь Курати такая лиса. Кроме того, Айко не питает особой любви к ней, к Йоко. Кто может поручиться, что в этот вечер Айко не захочет отомстить ей? А может быть, это произошло уже давным-давно. Тогда сейчас, в этот тихий вечер… Сердце Йоко окунулось в холод и мрак, будто неожиданно погасло солнце. «Да я раздавлю ее двумя пальцами, эту Айко», – в возбуждении думала Йоко. В ней, как в ядовитой змее, проснулась жажда крови. Она медленно оглянулась на Ока. Он рассеянно смотрел на Садаё, будто вглядывался во что-то очень далекое, но, заметив движение Йоко, быстро перевел взгляд на нее. Однако ее искаженное злобой лицо так поразило Ока, что он вздрогнул и отвел глаза.

– Ока-сан, ради всего святого, прошу вас, поезжайте сейчас ко мне домой. Все лишнее отправьте на квартиру к Курати, а Айко скажите, чтобы немедленно перебиралась сюда со всеми необходимыми вещами. Если застанете там Курати-сан, передайте ему вот это, скажите, что я возвращаю. – С этими словами Йоко завернула в бумагу пачку десятииеновых бумажек и вручила их Ока. – Только сделайте это сегодня, сколько бы ни потребовалось времени. Вы выполните мою просьбу?

Никогда ни в чем ей не перечившего Ока эти лишенные всякого здравого смысла слова, казалось, привели в замешательство. Он подошел к окну, выглянул из-за занавески на улицу. Потом вытащил из кармана золотые часы с тонкой гравировкой и нерешительно проговорил:

– По-моему, это довольно трудно… Перевезти сразу столько вещей…

– Именно поэтому я и полагаюсь на вас. Впрочем, конечно, вам будет трудно… Тогда вот что. Оставьте записку старухе, вы найдете ее там, пусть она завтра, что ли, отвезет все к Курати-сан. Это вас не затруднит, я думаю? Или все равно затруднит? Ну как? Ладно. Задержала вас допоздна, да еще докучаю всякими просьбами… Саа-тян, ничего не случилось. Я разговариваю с Ока-сан. Нет никакого поезда, спи спокойно… Почему Садаё говорит такие страшные вещи? Ночью, когда я одна, мне просто жутко… Пожалуйста, идите домой… Я пошлю туда рикшу…

– Ну, чем посылать рикшу, лучше я сам пойду.

– А если Курати-сан нехорошо о вас подумает?

– Я совсем не потому не соглашался, что боюсь Курати-сан.

– Понимаю. Конечно, мне не следовало просить вас. В конце концов Ока все же пришлось отправиться за Айко. По расчетам Йоко, появление Ока должно было смутить даже Курати, который в эту ночь, конечно, находился у Айко и меньше всего ждал прихода Ока. Одна эта растерянность Курати явилась бы для Йоко целительным бальзамом. Она прошла в комнату дежурного врача, разбудила спавшую там растрепанную сиделку и попросила ее вызвать рикшу.

Ока с задумчивым видом вышел из палаты. Перед тем как уйти, он развернул лист парафиновой бумаги, в котором были цветы, украдкой положил их у изголовья Садаё и ушел.

Спустя некоторое время до Йоко чуть слышно донеслись шаги рикши, которого нанял Ока. Вскоре и этот звук растаял вдали. Резко хлопнула входной дверью сиделка, и снова все стихло. Лишь где-то в дальней палате плакал больной ребенок.

Йоко металась, не находя себе места. Несмотря на несколько бессонных ночей, она и сейчас не могла уснуть. Словно от тяжелой ноши, ныла поясница, отнимались ноги, плечи одеревенели, и при каждом движении Йоко казалось, будто слышится хруст, непрерывно болела голова. Все это вызывало безысходную печаль и глухое раздражение. Лицо вытянулось, большие глаза казались еще больше из-за окруживших их теней. Йоко боялась увидеть свое отражение, но не могла удержаться и при каждом удобном случае доставала из-за пояса маленькое зеркальце.

Вот и сейчас, прислушиваясь к дыханию спящей сестры, Йоко вынула зеркальце и, слегка повернув лицо к свету, стала себя разглядывать. У нее выпадали волосы, и лоб теперь был сильно открыт. Это больше всего беспокоило Йоко. Пока она гляделась в зеркало, приподняв лицо, незаметно было, как ввалились щеки. Когда же она наклонилась, резко обозначились впадины, похожие на канавки, и нижняя челюсть. Долго разглядывая свое отражение, Йоко постепенно привыкала к нему и даже уговаривала себя, что не так уж она и худа. Но стоило ей посмотреть на себя через какое-то время, как в зеркале снова появлялась безобразная женщина, ничего общего не имевшая с той Йоко, на которую когда-то засматривались и шептали: «Вот она, Йоко, Йоко». Может быть, это чужое лицо? Нет, не чужое. Но оно совершенно ей незнакомо. Мертвенно-бледное, измученное страданиями, искаженное злобой и ревностью лицо… Йоко задрожала всем телом и выронила зеркальце.

Металлический звон прозвучал в тишине, как раскат грома. Йоко испуганно взглянула на Садаё. Широко раскрыв налитые кровью горячечные глаза, Садаё удивленно смотрела в пространство.

– Сестрица Ай… Кажется, где-то стреляют, – внятно произнесла она. Йоко склонилась над больной, но та снова впала в забытье. Йоко опять овладел неизъяснимый страх перед смертью. Ее тени, казалось, витали в комнате. Йоко даже почудилось, будто чашка со льдом, которую она отчетливо видит, сейчас упадет и разобьется и все вокруг поглотят эти страшные тени, окутав комнату холодной, мрачной пеленой. Как много этих теней вокруг глаз и губ Садаё! Они копошатся и извиваются, словно черви. Или это они со всех сторон ползут к Йоко, тесня и обгоняя друг друга! Она даже разглядела самое смерть. Мозг обдало холодом, руки и ноги дрожали.

Йоко в страхе хотела бежать в комнату дежурной, но в этот момент часы там пробили час, зашаркала сандалиями сиделка. Йоко облегченно вздохнула и, спохватившись, проверила лед в пузыре, поправила одеяло. На полу в темноте поблескивало зеркальце, как раковина на дне моря. Йоко подняла его, прислушиваясь к шагам сиделки, переходящей от палаты к палате, и снова задумалась.

Что там, у нее дома? Ока приехал туда поздно ночью и, конечно, застал Курати. С присущей ему обстоятельностью Ока передал Курати все, что велела Йоко, а Курати, не стесняясь в выражениях, обругал Йоко за ее безумный каприз. Между Курати и Ока, как видно, шла глухая борьба за Айко. Курати в гневе швырнул на циновку переданную ему Ока пачку денег. Айко, своей красотой чем-то напоминавшая змею, из-под полуопущенных ресниц наблюдала за соперниками с недетским хладнокровием, словно все это ее не касалось. В другое время эта картина привела бы Йоко в такое возбуждение, как если бы она видела ее собственными глазами. Но сейчас, охваченная страхом смерти, она испытывала лишь отвращение. Как ничтожна душа человеческая! Ведь все живущее имеет конец, рано или поздно оно растворится в сером молчании вечности, и все же люди, как голодные черти, грызутся друг с другом, алчные и яростные. Как ничтожна душа человеческая! Ведь семена этого гнусного раздора посеяла сама Йоко! При этой мысли Йоко стала сама себе гадкой, как земляной червь. Стоило ли страдать от пустых иллюзий и беречь их, как самое жизнь? Даже Курати представлялся ей сейчас далеким и совсем чужим.

Йоко оглядела комнату так, словно видела ее впервые. В голой, без всяких украшений палате, похожей на монастырскую келью, было что-то успокаивающее. Только цветы, оставленные Ока у изголовья Садаё, да, пожалуй, сама Йоко, которая даже здесь не забывала прихорашиваться, казались легковесными и непрочными. Пылающее жаром лицо Садаё, уже не ведавшей никаких душевных тревог и шаг за шагом приближавшейся к смерти, казалось ей лицом святой. Йоко не отрывала взгляда от Садаё. Быть может, в этот момент она молила ее о прощении или взывала к Богу, чтобы Он сохранил девочке жизнь.

В палату вошла заспанная сиделка. Небрежно поклонившись, она подошла к постели больной, взяла у нее термометр и с равнодушным видом поднесла к свету, потом стала менять пузыри со льдом. Йоко помогала, хотя ей хотелось бы делать все самой, – она так любила сейчас Садаё, так благоговела перед ней!

– Саа-тян… Сейчас, только сменим лед, – мягко говорила она. Садаё широко открыла глаза и удивленно посмотрела на Йоко, словно не ожидала увидеть ее здесь.

– Сестрица?.. Когда вернулась?.. Недавно приходила мамочка… Не хочу, сестрица… не хочу быть в больнице, домой хочу, домой… Мамочка, мамочка, возьми меня домой… Скорее домой… Скорее домой… к маме…

Волосы зашевелились у Йоко на голове. Впервые за все это время Садаё произнесла слово «мама». И Йоко показалось, будто мать незримо присутствует здесь. Садаё рвется к матери. Какая глубокая и в то же время жалкая привязанность!

Сиделка ушла, и опять в палате стало тихо. Не переставая, жалобно стучали по лужам дождевые капли. Йоко со страхом вглядывалась в лицо сестры, которая в забытьи тяжело дышала, не подозревая, что находится между жизнью и смертью.

Сквозь шум дождя Йоко вдруг послышался отдаленный стук колес. Может быть, кто-нибудь с самого утра едет по делам? Йоко казалось, что эти звуки доносятся из какого-то другого мира. Но по мере приближения к больнице они становились все явственнее… Не Айко ли это?..

Куда девались тягостные раздумья о жизни, смерти, заблуждениях? В глазах Йоко появилась упрямая подозрительность. Она схватила зеркальце, причесалась, потерла щеки, затем под глазами, пригладила брови, оправила кимоно. И опять стала напряженно прислушиваться.

Хлопнула входная дверь, затем по коридору застучали шаги, и дверь в палату тихо отворилась. Йоко поняла, что это вернулся Ока. Только он мог так бесшумно открыть дверь. Вслед за Ока появилась Айко. Она поблагодарила Ока чуть заметным кивком головы и прошла в палату. Йоко сурово, в упор посмотрела на смиренно потупившуюся сестру, словно могла что-то прочесть у нее на лице. Но даже для острого взгляда Йоко кроткие, как у овечки, опушенные длинными ресницами глаза Айко оставались непроницаемыми. Йоко сразу рассердилась и поклялась в душе, что непременно все выяснит.

– А Курати-сан? – вдруг спросила она Айко. Тут только Айко подняла глаза на сестру, затем перевела взгляд на Садаё и снова исподлобья посмотрела на Йоко, но на ее вопрос так и не ответила, всем своим видом выражая недоумение. «Как она смеет!» Йоко была взбешена.

– Я спрашиваю, дядюшка тоже пришел вместе с вами?

– Нет, – коротко, почти грубо, ответила Айко.

И опять воцарилось неловкое молчание. Йоко даже не предложила Айко сесть. Хорошевшая с каждым днем, несколько полноватая Айко все так же спокойно и смиренно стояла перед ней.

Вернулся Ока, неся в обеих руках всякую мелочь. Взглянув на его вымокшее пальто, Йоко поняла, как досталось ему этой ночью, но не произнесла ни слова благодарности. Не успел он сложить вещи в углу комнаты, как она резко спросила:

– Курати-сан что-нибудь говорил?

– Курати-сан там не было. Я сказал все, что вы велели, старухе, уложил самые необходимые вещи и вот привез сюда. А это возьмите. – Ока вынул из кармана уже известную читателю пачку денег и протянул Йоко.

«Пусть бы одна Айко лгала, но даже Ока меня предал. Они оба, глазом не моргнув, говорят явную ложь. Негодные трусы! Весь мир ополчился против меня».

– Ах, вот как? Большое спасибо… Ай-сан, думаешь, я позвала тебя сюда затем, чтобы ты стояла вот так, сложа руки? Взяла бы хоть у Ока-сан его пальто, оно насквозь промокло. Пойди в дежурку и скажи сиделке, чтобы дала чаю. Ведь твой дорогой Ока-сан трудился всю ночь… Ока-сан, присядьте, пожалуйста. – Она указала на стул и поднялась. – Лучше я сама схожу. Ай-сан тоже, наверно, устала… Ничего, ничего, Ай-сан! – Наградив Айко, которая хотела пойти вместе с нею, полным злобы сверлящим взглядом, Йоко вышла из комнаты и, не помня себя, плача от ярости и досады, побежала по темному коридору.

44

Деньги, которые Йоко так хотела швырнуть Курати, снова оказались у нее, и она стала их тратить. Ей всегда нравилась веселая, полная удовольствий жизнь. И даже здесь, в больнице, Йоко хотелось, хотя бы внешне, быть не хуже других. Она взяла с собой самые лучшие постельные принадлежности и другие необходимые вещи. Казалось удивительным, что Йоко не потребовала в свое распоряжение двух сиделок. Просто ей хотелось самой ухаживать за Садаё, делать все собственными руками. Она наняла двух пожилых женщин, которые по очереди приходили в больницу и выполняли все ее поручения, начиная от стирки и кончая приготовлением пищи. Йоко почему-то считала, что на больничной кухне готовят грязно, и не могла заставить себя прикоснуться к больничной пище. Поэтому еду ей приносили из ресторана на улице Хонго. На все это, естественно, уходило много денег. Но Йоко надеялась, что в скором времени получит перевод от Кимура и, пополнив истраченную сумму, целиком вернет деньги Курати. Но извещения все не было и не было. Так со дня на день ожидая перевода, она волей-неволей тратила деньги Курати. Она и не подозревала, как быстро они тают, но, обнаружив вдруг, что пачка уменьшилась почти наполовину, Йоко забыла о своем намерении вернуть Курати деньги и начала сорить ими направо и налево.

Наступил жаркий июль. Прошлогодние листья дуба облетели. Все вокруг, казалось, горит зеленым пламенем – и одетые свежей зеленью деревья, и трава. От затяжных весенних дождей воздух все еще был полон влаги, и это делало жару невыносимой. Йоко чувствовала, что не дотянет до выздоровления Садаё. Припадки истерии участились и стали еще острее. Каждый раз после очередной вспышки Йоко казалось, что она сходит с ума. Она стала бояться себя и все время внимательно следила за своими поступками.

От истерик Йоко страдали все окружающие. Но больше всех доставалось Айко. Она все сносила молча, с овечьей покорностью – и ругань, и даже побои, и спокойно делала все, что от нее требовали. Йоко же считала поведение сестры вызывающим, и раздражение ее росло с каждым днем. «С виду послушная, скромная, а так и норовит обмануть меня. У нее, кажется, появились какие-то секреты с Курати, с Ока и даже с Кото, что-то от меня скрывает». При этой мысли Йоко так и подмывало учинить скандал. Она уже не могла относиться по-прежнему к Ока, который по нескольку часов в день проводил у постели больной, потому что была уверена, что он приходит в больницу ради Айко. Порой она не могла сдержать насмешки, которую Ока встречал с достоинством, хотя конфузился и краснел, чем окончательно выводил Йоко из терпения.

Вопреки ожиданиям, Курати бывал теперь в больнице каждые три дня. Й Йоко, разумеется, решила, что это тоже ради Айко. Из-за своих нелепых фантазий Йоко не знала, как держаться с Курати, и то относилась к нему сердечно и тепло, то холодно и отчужденно. Однако избавиться от чувства глубокой привязанности к Курати Йоко не могла. Напротив, чувство это становилось все крепче, все исступленнее. Йоко уже была не в силах ни утешать, ни оплакивать себя. Какой-то неведомый огонь сжигал ей грудь, не давал дышать.

«Одна только Садаё, которая борется со смертью… одна Садаё всем сердцем верит мне». Любовь к больному ребенку с новой силой овладела Йоко. «Только ради Садаё я все терплю и до сих пор не покончила с собой», – говорила себе Йоко.

Но однажды утром произошло событие, разрушившее и эту слабую надежду.

Выдался погожий, не очень жаркий день, небо было ясное и свежее, словно умытое, прилетевший из сада прохладный ветерок легонько шевелил занавески на окнах. Всю ночь дремавшая на стуле у постели Садаё Йоко вдруг почувствовала, что в голове у нее прояснилось. Эту ночь Садаё провела спокойно, к четырем часам утра температура упала до 37,8. Йоко чуть не подпрыгнула от радости. Впервые за все это время у Садаё была такая температура. Какое счастье, думала Йоко, полагая, что кризис миновал и Садаё спасена. Наконец-то сбылось ее самое сокровенное желание. Из-за Йоко Садаё заболела, но Йоко ее и выходила. Может быть, теперь судьба изменится и к Йоко. Ну конечно, изменится. Как было бы чудесно хоть немного пожить без забот. Ей уже двадцать шесть. Жить как прежде она больше не может. Пора начать новую жизнь. И перед Курати она виновата. Курати всем пожертвовал ради нее. И хотя дела у него шли неважно, они все же жили на широкую ногу. Она сможет примириться со всем, стоит ей только принять решение. Она все расскажет сестрам и станет жить вместе с Курати, а с Кимура порвет окончательно. Кимура… Йоко вспомнила тот вечер, когда между Курати и Кото произошел разговор. Она нарушила слово, данное Кото, и до сих пор так и не написала Кимура. Разве это хорошо? Конечно, мысли ее были заняты Садаё, по главная причина заключалась не в этом, просто она хотела скрыть от Кимура истинное положение вещей. Значит, она и перед ним виновата. Теперь ей не трудно представить, как страдал Кимура все это долгое время. Как только Садаё выйдет из больницы – а она непременно выйдет, – Йоко отложит все дела и напишет Кимура. Насколько спокойнее и легче ей тогда станет!.. Йоко вдруг показалось, что она уже написала это письмо, и ей захотелось поделиться с кем-нибудь своей радостью. Она огляделась. Справа от нее, в углу на циновке, спала Айко. Над постелью Садаё, чтобы не раздражать больную, не было сетки от москитов, зато Айко устроила себе небольшой полог. Через мелкие отверстия сетки лицо Айко казалось еще красивее, совсем как у куклы. И Йоко просто не верилось, что она до сих пор так ненавидела Айко, подозревая ее во всех смертных грехах. Улыбаясь, она приблизилась к Айко и позвала:

– Ай-сан… Ай-сан! – Айко с трудом открыла сонные глаза, но, увидев сестру, вскочила, видимо испугавшись, что слишком долго спала, и, как всегда, исподлобья взглянула на Йоко. В другое время это рассердило бы Йоко, но сейчас ей стало жаль Айко.

– Ай-сан, порадуйся, у Саа-тян жар наконец стал меньше. Тридцать семь! Поднимись на минутку и посмотри, как хорошо она спит. Только тихонько… – Голос у Йоко был неестественно громким и взволнованным.

Айко послушно поднялась, осторожно вылезла из-под сетки и, кутаясь в кимоно, подошла к Садаё.

– Ну, как? – спросила сияющая Йоко.

– Что-то очень уж она бледная, – тихо проговорила Айко.

– Это потому, что на лампе платок, – нетерпеливо возразила Йоко. – И вообще, когда жар спадает, вначале кажется, что больному стало хуже. Нет, правда, ей лучше. В этом и твоя заслуга, ты так заботливо за ней ухаживала.

Йоко ласково обняла Айко за плечи, чего раньше никогда не делала, и девочка боязливо съежилась.

Йоко сгорала от нетерпения. Скорее бы проснулась Садаё. Она порадовала бы ее хорошей новостью. Но будить девочку Йоко не отважилась и решила пока заняться уборкой палаты. Айко старалась все делать тихо, Йоко же, будто нарочно, против обыкновения, шумела, и Айко украдкой с удивлением посматривала на сестру.

Между тем рассвело, в палате погасили свет. В первую минуту стало как-то темно, но вскоре, как это всегда бывает летним утром, палату залили яркие лучи солнца. Вместе с легким ароматом листвы в комнату проникала утренняя свежесть. Белое кимоно в крупных разводах, которое надела Айко, и оби из красного муслина радовали глаз Йоко.

В это утро Йоко решила сама приготовить завтрак для Садаё и пошла на кухню, помещавшуюся рядом с дежурной комнатой. Она разогрела суп, принесенный из ресторана, и подсолила его для вкуса. Стоя у плиты, она с гордостью сообщала приходившим сюда сиделкам, что Садаё лучше. Когда она вернулась в палату, Садаё уже проснулась и Айко помогала ей сделать утренний туалет. Но, хотя жар спал, вид у Садаё был еще более скучный и болезненный, чем накануне. Что бы ни сделала Айко, Садаё все не нравилось, и она без конца капризничала. Но Йоко не сердилась на нее, даже радовалась, пусть капризничает, пусть перечит, ведь это значит, что к ней вернулись силы. Когда Садаё умыли и привели в порядок постель, солнце уже ярко светило. Йоко, радостно оживленная, пододвинула к кровати высокий столик. «Уж сегодня-то Садаё наверняка поест с аппетитом».

Совершенно неожиданно пришел Курати в легком кимоно, поверх которого было надето хаори из тонкого шелка. Здоровый, уверенный в себе, он так гармонировал с этим чудесным утром! Йоко умилилась, узнав в нем прежнего Курати, ревизора с «Эдзима-мару». Курати сразу заметил эту перемену в Йоко и, как мог, старался поддержать ее улучшившееся настроение. Йоко была счастлива. Давно уже ее чистый, как серебряный колокольчик, голос, то и дело прерываемый звонким смехом, не звучал так весело.

– Ну-ка, Саа-тян, поешь супу, сестрица для тебя постаралась. Сегодня у тебя, наверно, появился аппетит. Ведь из-за жара ты совсем не могла есть, бедняжка.

Йоко присела на стул рядом с Садаё, повязала ей на шею туго накрахмаленную салфетку и тут заметила, что Айко права – лицо у Садаё было землистого цвета. Йоко ощутила легкое беспокойство. Она зачерпнула немного супу и поднесла ложку ко рту Садаё. Садаё нехотя проглотила суп и метнула на Йоко сердитый взгляд.

– Невкусно!

– Да что ты! Почему же?

– Несоленый!

– Не может быть. Ну, ладно, дай я добавлю еще немного соли.

Но Садаё продолжала морщиться и, сделав еще глоток, наотрез отказалась есть.

– Не надо так, покушай хоть немного. Я ведь старалась, чтобы было повкуснее. А не будешь есть, совсем ослабнешь.

Но уговоры не помогли, Садаё есть не стала.

Гнев охватил Йоко с неожиданной для нее самой силой. Хотя бы из уважения к ней можно было поесть хоть немножко! Что за капризный ребенок! Йоко и в голову не приходило, что теперь, когда у Садаё появился аппетит, ей уже не хотелось жидкой и пресной пищи.

Йоко уже потеряла способность управлять собой. Казалось, голова не выдержит напора крови и расколется на части. «И это за то, что я так ее лелею». Она с ненавистью всматривалась в Садаё, испытывая непреодолимое желание стиснуть исхудавшую шею сестры и, глядя, как она корчится в муках, злорадно крикнуть: «Вот тебе!» Пальцы Йоко судорожно сжимались, дрожа от напряжения. Опасаясь, как бы кто-нибудь не угадал ее мыслей, Йоко поставила чашку на стол, а руки спрятала под передник. Злобно прищурившись, она метнула на Садаё горящий взгляд и после этого уже никого и ничего не видела: ни Курати, ни Айко. – Так не будешь есть?

Она чуть было не сказала: «Так не будешь есть? Тогда я…» – и осеклась, чувствуя, как дрожит от злости голос.

– Не буду… Не хочу супа… Рису хочу.

Лицо Садаё поплыло у Йоко перед глазами, потом стало троиться, и Йоко рухнула в какую-то черную пропасть, в которой исчезли и краски и голоса.

– Сестрица… Сестрица… Не надо…

– Йо-тян, что ты делаешь?

Словно откуда-то издалека до Йоко донеслись, сливаясь, голоса Садаё и Курати. Ей то мерещилось, что это кто-то другой учиняет насилие над Садаё, то казалось, что не хватит сил ее задушить. Несколько мгновений Йоко была во власти одного желания – убить Садаё и, объятая мраком, боролась с чем-то, сопротивлявшимся ей. Кажется, это был Курати, и она вцепилась ему острыми, как иголки, ногтями в горло. Слабым эхом отдавались в ушах какие-то неясные звуки, не то человеческие голоса, не то звериный рык. Грудь сжало до боли, до тошноты, и в следующее мгновенье Йоко полетела в непроглядную темень, где не было ни тепла, ни света, ни голосов.

Вдруг в ушах у нее защекотало, Йоко не сразу поняла, в чем дело. Но постепенно она стала различать голоса и окружающие предметы. Осмотрелась – та же палата, Айко, стоя к ней спиной, ухаживает за Садаё. А сама она… сама… – Йоко хотела оглядеть себя, но не могла пошевелиться. Оказалось, что Курати крепко держит ее, обхватив рукою за шею, а ногой придавив колени. Она ощутила боль. Значит, она и в самом деле пыталась отправить Курати к богу смерти. Йоко заметили белые халаты врача и сиделок.

На смену приступу пришла слабость, из глаз покатились слезы. Странно. Откуда слезы? О, какая тоска! Потом на нее навалилась какая-то тяжесть. Печаль то была или просто дремота, Йоко не могла понять, и снова все исчезло.

Когда Йоко наконец пришла в себя, за окном уже сгущались синие сумерки. Она лежала в углу на циновке под москитной сеткой. Айко хлопотала возле Садаё, ей помогал Ока. Курати не было.

Айко рассказала ей обо всем, что произошло. Садаё не поддавалась ни на какие уговоры, отказывалась есть суп и требовала рису. Йоко, чуть не плача от огорчения, все же старалась заставить Садаё поесть. В это время Садаё неловким движением опрокинула тарелку. Тогда Йоко вскочила, стащила Садаё с постели и принялась трясти. Хорошо, что рядом оказался Курати и освободил Садаё, а то случилось бы несчастье. Тогда Йоко в бешенстве бросилась на Курати, и тут у нее начался припадок.

Болезненное чувство пустоты и бесприютности тяготило Йоко. У Садаё снова начался сильный жар, и она, не переставая, бредила, как видно, очень испугалась. Припадок у Йоко прошел, и она могла уже заняться обычными делами, но не решалась вот так сразу встать, опасаясь, как бы Айко и Ока не заподозрили ее в притворстве.

Теперь Садаё умрет. Йоко тоже остались считанные дни. Сердце ее разрывалось от боли. Но если бы обе они выжили, Садаё возненавидела бы Йоко, как своего смертного врага.

«Лучше умереть!»

Вечернее небо постепенно меняло голубую окраску на темно-синюю. Его таинственная умиротворенность и глубина, казалось, проникали в самую душу. У постели больной теперь находились Айко и Ока, которые ни на минуту не оставляли Садаё без внимания. Эта пара вызывала умиление. Ничего больше. Добрый Ока, послушная Айко… Как естественно и хорошо, что они любят друг друга.

«Все равно все проходит безвозвратно».

Как старый отшельник, постигший бренность всего сущего, смотрела Йоко на молодых людей, стоявших в зеленом кругу лампы, и они казались ей странным и в то же время прекрасным видением.

45

Курати не появлялся уже целых пять дней. Йоко не получала от него ни писем, ни денег. Это казалось ей невероятным, и она попросила Ока узнать, в чем дело.

Как выяснилось, Курати три дня назад взял почти все свои вещи, сказал, что уезжает, и исчез. После этого к нему на квартиру несколько раз приходил какой-то человек, – очевидно, сыщик, и обо всем подробно расспрашивал. На имя Йоко было оставлено письмо, которое Ока и принес. Она поспешно вскрыла конверт.

«Я в опасности и должен скрыться. Во избежание неприятностей, посылаю это письмо не по почте, а оставляю хозяину. Денег пока нет. Если будет трудно, продай что-нибудь из обстановки и вещей. Как-нибудь выпутаюсь. Письмо сожги». Письмо было без адреса и без подписи, но почерк явно Курати. Болезненное воображение подсказало Йоко, что Курати хитрит. Теперь и Курати выскользнул у нее из рук. Горечь и злоба не давали Йоко покоя.

Айко и Ока крепко сдружились. Ока почти безвыходно находился в больнице. Йоко стало невыносимо встречаться с ним.

– Ока-сан, вы, пожалуйста, больше не приходите сюда, а то и у вас могут быть неприятности. Со своими делами мы сами управимся. Хватит надеяться на чужих людей.

– Вы меня обижаете. Позвольте мне быть рядом с вами. Я совсем не боюсь заразиться.

Значит, Ока не читал письма Курати и ее слова о «неприятностях» воспринял как опасение, что он может заразиться. Нет, не то, Ока, конечно же, верный пес Курати! Кто поручится, что Курати не вступил в связь с Айко все с помощью того же Ока? Такой, как Айко, ничего не стоит вскружить голову Ока, сделать его своим рабом. Йоко вспомнила себя в таком возрасте, и от этого ее подозрительность удвоилась. Она сама виновата во всех своих несчастьях… Ведь и ей когда-то ничего не стоило проделывать такие же штуки. И при этом она умела казаться еще более наивной, чем Айко, да к тому же веселой и живой. Пусть все они сговорились обмануть ее, она сумеет рассчитаться с ними.

– Вы можете приходить, воля ваша. Только имейте в виду, что Айко я вам не отдам. Говорю это прямо, чтобы потом не было никаких недоразумений. Ай-сан, ты слышишь? – Йоко обернулась к Айко, которая в это время сидела на циновке, приготовляя компресс для Садаё. Но Айко даже головы не подняла, и Йоко не могла увидеть выражения лица сестры. Ока тоже избегал взгляда Йоко. И Йоко, которая перестала доверять себе в последнее время, потому что часто ошибалась, не понимала, чем вызвано это смущение – слишком ли резкой ее откровенностью или тем, что она сумела разгадать его чувства.

Все действовало Йоко на нервы. Ей ничего не оставалось, как следить за Айко и Ока в надежде узнать таким образом что-нибудь о Курати. Вдруг она вспомнила о его жене. Кто поручится, что они не живут сейчас под одной крышей, радуясь, что избавились от помехи? А может быть, у Курати уже появилась другая или даже третья женщина, построившая свое счастье на горе Йоко. Ведь от Курати… Однако напасть на его след не так легко.

Йоко окончательно утратила покой. Она и раньше была слишком чувствительной, но такого, как сейчас, с ней никогда еще не происходило. Она бросалась из одной крайности в другую.

Все чаще и чаще думала Йоко о самоубийстве. Она сама пугалась своих мыслей. И когда на глаза ей попадался предмет, которым можно было убить себя, сердце Йоко начинало бешено колотиться. Она не могла пройти равнодушно мимо аптеки, где были выставлены пузырьки с лекарствами. Пристально смотрела на длинную булавку, которой сиделка прикалывала шляпку к волосам. Поперечные балки в ванной, красноватый раствор сулемы в металлическом тазу в комнате сиделки, прокисшее молоко, бритва, ножницы, поезда, с шумом проносившиеся по ночам, окно физиологического кабинета на третьем этаже, плотно запертая комната, поясной шнурок… все это оборачивалось в глазах Йоко ядовитой змеей, в любой момент готовой броситься на свою жертву. Все эти предметы то вызывали в Йоко безграничный ужас, то казались ей близкими друзьями. Даже когда ее кусал комар, Йоко размышляла над тем, не малярийный ли он.

«На этом свете мне больше делать нечего. Остается только умереть, и тогда все уладится. Не хочу страдать. Не хочу мучить себя и других, а мучаю, вопреки своей воле. Сон, вечный сон – вот все, что мне осталось», – думала Йоко, прислушиваясь к дыханию спящей Садаё. Но стоило ей вспомнить, что где-то живет Курати, как мысль о смерти исчезала и Йоко снова овладевала неистовая жажда жизни, жизни, полной мучительных чувственных страстей. Разве может она умереть, пока жив Курати? Ее привязанность к нему сильнее смерти. Наперекор всему, даже если тело разрушится, она будет жить. Так терзалась Йоко, не в силах принять какое-нибудь решение.

Любовь в ее душе сменялась ненавистью, ненависть – любовью. Даже с Садаё, метавшейся в бреду, она могла вдруг обойтись как бессердечная мачеха, но в следующую минуту уже раскаивалась и плакала, не стыдясь ни Айко, ни сиделки.

Садаё между тем становилось все хуже.

В довершение ко всему главный врач инфекционного отделения посоветовал Йоко лечь на операцию, иначе, сказал он, здоровье ее может серьезно расстроиться. Йоко молча выслушала его и с присущей ей подозрительностью решила, что тут не обошлось без Ока. А за его спиной, несомненно, стоит Айко. Пока она, Йоко, здесь, Садаё не только не поправится, но день ото дня болезнь ее будет обостряться. Йоко понимала это и, хотя ничего не желала так, как выздоровления сестры, не могла не мучить ее. «Значит, решили прежде всего убрать как-нибудь Йоко от Садаё. Разумеется, кто-то говорил об этом с главным врачом. Гм… Ловко придумали. Ну, я им отомщу. Дайте мне только вылечиться». Такое решение созрело у Йоко, пока она беседовала с главным врачом. И она неожиданно быстро согласилась на операцию.

Гинекологическое отделение помещалось в новом здании, довольно далеко от инфекционного отделения. Йоко легла туда в середине июля, попросив перед этим Ока и Кото продать имеющиеся у нее ценности и одежду, которую в свое время перенесли на квартиру Курати. Ведь теперь неоткуда было ждать денег. А от настойчивых предложений Ока взять у него взаймы она категорически отказалась. Гордость не позволяла Йоко брать деньги у юноши, который годился ей в младшие братья.

Йоко выбрала себе самую лучшую палату, просторную, солнечную. Эта уютная комната не шла ни в какое сравнение с палатой, где лежала Садаё. Правда, площадка перед окном была еще разрыта и на красной глине не росла даже трава, но из широкого коридора в палату проникал свежий воздух. Впервые за все это время Йоко могла спокойно лечь в постель. Операцию отложили до тех пор, пока не будут восстановлены силы, и Йоко проводила дни праздно, только раз в день ей делали эндоскопию.

Однако нервное напряжение все усиливалось. Теперь, когда Йоко была одна и у нее оказалось много свободного времени для размышлений, она почувствовала, как измотана душевно и физически, и ей стало страшно. Просто не верится, что она до сих пор еще жива. Стоило ей лечь в постель, как она сразу пала духом, да и сил не хватало подняться и ходить. Прежняя тупая боль сменилась болью острой, невыносимой, которая давала о себе знать при каждом, даже едва заметном движении, голова, казалось, раскалывается на части, и Йоко не могла избавиться от ощущения, что вот-вот сойдет с ума. Она даже не находила в себе сил, чтобы навестить Садаё.

Прикованная к постели, Йоко размышляла о самых разных вещах. Прежде всего она прикинула, сколько у нее осталось денег. Небольшая сумма от того, что дал Курати, и деньги, вырученные от продажи вещей, – вот весь капитал, на который ей предстояло жить с двумя сестрами. Что будет, когда и эти деньги кончатся, Йоко не знала. И это мучило ее, как никогда раньше. Она все больше раскаивалась в том, что заняла такую дорогую палату, но ей и в голову не пришло перебраться в другую.

Йоко лежала на роскошной кровати, голова ее покоилась на пуховой подушке, на лбу был пузырь со льдом. Она смотрела в широкое окно на яркие солнечные блики, плясавшие по красной глине, и вспоминала свою жизнь с того момента, как начала сознавать себя, всё до мельчайших подробностей, бередя старые раны. Как давно все это было – как будто и не было. Не знавшая забот, окруженная любовью родителей, особенно отца, она росла чистой, красивой девушкой. Неужели когда-нибудь она была такой? Лес Кокубундзи. Опьяненная любовью к Кибэ, Йоко положила голову ему на грудь и жадно пьет каждое его слово, как восхитительное вино. Неужели это была она, молодая женщина, казалось, воплотившая в себе одной красоту и таланты всех женщин, она, предмет зависти соперниц и восхищенного поклонения мужчин? Непонятая и гонимая, она всегда держала голову высоко поднятой. Нет, ей не надо было рождаться в нынешней Японии. В гордыне своей она считала себя принцессой, сошедшей с неба в неурочный час на чужую ей землю. Неужели это она была той обольстительной женщиной? Неужели это она на «Эдзима-мару» черпала то высшее, близкое к опьянению блаженство, ненадолго заполнившее пустоту ее жизни? Ослепительные, горячие лучи солнца падают на красную глину. Из густой рощи вокруг дворцового пруда доносится щемящий душу стрекот цикад. В соседней палате собрались легкобольные, они болтают, говорят скабрезности и весело смеются. Во сне это происходит или наяву? Раздражает ее или печалит? Может быть, самое лучшее посмеяться и предать все забвению? Или она должна горевать и каяться? Сложные чувства, которые не определишь одним словом «радость» или «печаль», владели душой Йоко, вызывая непрерывные слезы. Да, Садаё близка к смерти – в этом Йоко уверена. Самой ей тоже с каждым днем все хуже. Пребывание здесь не было бы столь тягостным, если бы она могла навещать Садаё. Но она уже не в состоянии двигаться. После операции тоже придется полежать. Ока и Айко… Тут Йоко неожиданно очнулась от грез. Злоба, смешанная с ревностью и страстью, скрежеща зубами, поднимала свою отвратительную голову. Пусть так. Пусть пользуются ее беспомощностью, пусть сговариваются с Курати, пусть. Все равно она теперь не может следить за ними и, ради спокойствия Садаё, готова переехать в какую-нибудь второразрядную или даже третьеразрядную больницу. Теперь, когда Садаё не было рядом, она всей душой жалела ее.

Йоко вдруг вспомнила, что хозяйка «Сокакукан» говорила ей, будто Цуя поступила медсестрой в больницу в районе Кёбаси. Йоко решила попросить Айко разыскать Цую по телефону.

46

Темные коридоры с ветхими верандами, веранды с лесенками, в мезонине – веселые, солнечные палаты, окошки, проделанные в потолке темных комнат, очевидно бывших гардеробных, всем этим больница Кадзики походила скорее на дом свиданий, каких много в этом районе, чем на больницу. Здесь и служила Цуя.

После долгих дней хорошей погоды подул сильный южный ветер, который принес на улицы тучи пыли.

Небо, дома, деревья – все казалось покрытым бобовой мукой. Невыносимую духоту, от которой люди обливались потом, сменили проливные дожди. И вот однажды с самого утра Йоко, захватив с собой лишь самое необходимое из вещей, поехала в больницу Кадзики. За ней следом в другой коляске ехала Айко. С улицы Суда Айко отправилась прямо по Нихонбаси в больницу, а Йоко поехала вдоль дворцового рва и, миновав Японский банк, свернула на улицу Кугидана. Ей захотелось увидеть дом, в котором она жила, теперь уже чужой для нее. Казалось, ничто не изменилось. Все было так же, как год назад. Она оставила рикшу у дома и заглянула во двор. Фамилию дяди на табличке сменила чья-то незнакомая фамилия. Новый хозяин дома был, как видно, врачом – под карнизом у входа, как в былые времена, когда еще жив был отец, висела вывеска с надписью «Больница «Храм долголетия». Как много говорила сердцу Йоко эта вывеска и подпись художника на ней – Тёсансю. Йоко вспомнилось то сентябрьское утро, когда она уезжала в Америку. Тогда тоже моросил дождь; Айко и Садаё провожали ее; у Айко вдруг сломался гребень, и она расплакалась, а Садаё стояла злая, с глазами, полными слез.

– Ну, хватит. Поезжай быстрей! – приказала Йоко плачущим голосом. Коляска, чуть покачиваясь, снова помчалась к Нихонбаси. К своему удивлению, Йоко с грустью подумала о дяде и тетке, живших с ней тогда под одной крышей. Где они сейчас, как живут? Еще не прошло и года с тех пор, как она решилась поехать в Америку, а сколько перемен за такое короткое время… Значит, и слабоумный сын дяди еще не такой взрослый, как ей казалось. По странной ассоциации Йоко с болью в душе подумала о Садако. Бедная девочка! После поездки в Камакура Йоко твердо решила вырвать дочь из своего сердца и забыть навсегда!

Йоко проплакала всю дорогу и, когда коляска остановилась у больницы, горько пожалела о том, что решила переехать сюда. Ей невыносима была мысль показаться Цуе такой жалкой.

Йоко провели в темную комнату на втором этаже и уложили в постель, уже приготовленную Айко. Йоко не произносила ни слова, а только плакала и плакала. Сквозь открытые окна в палату заползала удушливая вонь, поднимавшаяся с канала. У покрытых копотью сёдзи Айко распаковала вещи и приготовила все необходимое для Йоко. Как всегда молчаливая, Айко не сказала ни слова в утешение сестре. Снаружи было шумно, и от этого в комнате казалось еще тише.

Наконец Йоко подняла голову и осмотрелась. В этот день небо и комнаты были пасмурно-унылыми, и потому казалось, что лицо Айко отливало желтизной. На пыльной, словно покрытой плесенью, пухлой циновке стоял круглый поднос с лекарствами, привезенными из университетской клиники. Единственным украшением был туалетный столик с зеркалом. На полке в боковой нише стояли шкатулка и ящик с принадлежностями для письма. В стенной нише, вместо картины или вазы с цветами, лежал узел с одеждой, завернутый в темно-зеленый платок, и зонтик с черной ручкой. Поднос, на котором стояли лекарства, был в свое время куплен у торговца, постоянно посещавшего их дом, по краям он уже местами облез, сверху дешевым золотом была нарисована картина: красная стрела одним концом поражает цель, а к другому прикреплена длинная вертикальная полоска бумаги, на которой написано пятистишие. «Уж не могли подноса найти получше», – подумала Йоко. Одного этого оказалось достаточно, чтобы вывести Йоко из себя.

– Ай-сан, хоть это и нелегко, но придется тебе приезжать сюда каждый день. Мне трудно без тебя обходиться. Кроме того, ты будешь сообщать мне о здоровье Саа-тян… Прошу тебя, хорошенько заботься о ней. Надеюсь, что к тому времени, когда к ней вернется сознание и спадет жар, я буду здорова и смогу ее навестить… Слышишь, Ай-сан?

Айко, как всегда, вяло реагировала на ее слова, продолжая приводить в порядок вещи, и Йоко, которую уже душила ярость, окликнула ее резким, суровым голосом. На этот раз Айко повернулась к ней и, подняв глаза, кротко ответила:

– Да, сестрица.

Приподнявшись в постели и опираясь на локоть, Йоко быстро и испытующе взглянула на нее. Ее растрясло в коляске, и сейчас она едва сдерживалась, чтобы не закричать от боли.

– Ответь мне, пожалуйста, вот на какой вопрос, только ясно. Надеюсь, ты не давала Ока никаких дурацких обещаний?

– Нет, – без колебаний ответила Айко, снова опустив глаза.

– А Кото-сан?

– Тоже нет.

На этот раз Айко вскинула голову и пристально, с нескрываемым удивлением посмотрела на Йоко. Йоко это еще больше взбесило. Почему, когда речь зашла об Ока, Айко опустила глаза, словно совесть у нее была не чиста, а о Кото ответила, глядя ей прямо в лицо, будто не понимая, в чем дело. Впрочем, может быть, это ей только показалось? Просто она задала подряд два странных вопроса, и Айко вправе была удивиться. Йоко намеревалась было расспросить ее подробнее и о Курати, но вдруг пропала охота говорить. Задавать подобные вопросы было, по крайней мере, глупо. Женщина куда умнее и искуснее мужчины и всегда сумеет скрыть то, что ей нужно. Йоко очень хорошо это знала. Но сама она почему-то допустила других к своим тайнам – и сейчас это вызвало в ней еще большее раздражение.

– Они, наверно, говорили тебе что-нибудь такое? Что ты им ответила?

Айко по-прежнему молчала, не поднимая глаз. Йоко решила, что попала в самую точку, и продолжала допрос.

– Я думаю о твоем будущем, поэтому хотела бы получить от тебя ясный ответ. Слышишь?

– Никто из них ничего такого не говорил.

– Может ли это быть? – превозмогая боль, усилившуюся от гнева, нарочито мягким тоном возразила Йоко, продолжая следить за каждым движением Айко. Но Айко молчала. Молчание было для нее убежищем. Тут и Йоко ничего не могла сделать. Если Кото или Ока что-нибудь сболтнули, наверное, думает Айко, она поймет это из слов самой Йоко и, по крайней мере, не попадется на удочку. Поэтому она молчит. Если бы только Йоко узнала что-нибудь от Кото или Ока, она не преминула бы воспользоваться этим. Но, к сожалению, она ничего не знала. Йоко не могла отделаться от мысли, что Айко начинает презирать ее. Они все вместе плетут сеть лжи, затягивают в эту сеть Йоко и потешаются над ней. Ни Ока, ни Кото она не могла больше доверять… И ей пришлось действовать напрямик.

– Говори же, Ай-сан. У тебя скверная привычка – отделываться молчанием. Не думай, что я настолько глупа. Ты что, собираешься и дальше молчать? Нет, наверно. Я думаю, ты мне скажешь ясно и отчетливо, да или нет, все как есть. Ты что, меня уже не уважаешь, да?

– Вовсе нет, – растерянно возразила Айко, видимо оробев от этих резких слов.

– Подойди поближе.

Айко не двигалась. Ненависть Йоко достигла предела.

Забыв про боль, она вскочила и попыталась схватить Айко за волосы. При всей своей медлительности, Айко на этот раз проворно увернулась. Тогда Йоко, чтобы не упасть, вцепилась в сёдзи, проткнула рукой бумагу, но равновесия не удержала и, падая, успела все же схватить Айко за рукав кимоно и привлечь к себе. Завязалась отвратительная драка. Сестры плакали, кричали, выли. Лицо и руки Айко были исцарапаны, волосы растрепались. Наконец ей удалось вырваться и выскочить в коридор. Йоко попыталась догнать ее, но не хватило сил. На лестничной площадке Йоко задержала Цуя. Йоко приникла к ее плечу и громко, как ребенок, разрыдалась.

Несколько часов пролежала Йоко в беспамятстве. Потом сознание ее прояснилось, и она вспоминала ссору с Айко, как дурной сон. Но это не было сном. В сёдзи у изголовья кровати зияла большая дыра, проделанная рукой Йоко. Ее имя, наверно, не сходит с уст злоязычных больных. Йоко казался невыносимым каждый час пребывания здесь, и она стала просить Цую немедленно перевезти ее в другую больницу. Однако Цуя ни за что не соглашалась. Она хотела, чтобы Йоко оперировали именно в этой больнице, где Цуя сможет сама за нею ухаживать. Цуя, как видно, забыла, что в свое время Йоко рассчитала ее, и, неизвестно почему, была очень к ней привязана. Йоко тоже питала искреннюю симпатию к Цуе. Ее смуглая, гладкая, здоровая кожа, под которой в тонких прозрачных сосудах свободно обращалась чистая кровь, восхищала Йоко. Тронутая душевностью Цуи, Йоко решила остаться в этой больнице.

Освободившись от забот о Садаё, Йоко вдруг почувствовала страшную усталость и, когда ее не мучили боли, мирно, как ребенок, спала. Однако Садаё не шла у нее из головы, в ушах звучали слова, слетавшие с пересохших, потрескавшихся губ бредившей девочки… Йоко отчетливо видела лицо Садаё, ее безучастный взгляд. Из-за постоянных видений и галлюцинаций чувства Йоко еще сильнее обострились. То вдруг ей мерещилось, что рядом сидит Курати. Испытывая невыносимую тяжесть, Йоко закрывала глаза и шарила рукой по циновке. Но все, что она видела или слышала с такой удивительной ясностью, оказывалось обманом, и Йоко овладевала грусть.

Айко каждый день приходила в больницу и сообщала Йоко о состоянии Садаё. Буйные выходки, такие, как в первый день, больше не повторялись, но одним своим видом Айко действовала на Йоко как дурная болезнь. Особенно ее злило, когда Айко говорила, что Садаё лучше. Она, Йоко, с такой любовью ухаживала за сестрой, а ей не становилось легче, так что могла сделать эта никчемная Айко или другие? Опять Айко лжет, чтобы успокоить Йоко. Садаё, видно, скоро умрет. Но когда то же самое она узнала от Ока, которого допросила с пристрастием, сомнения сами собой рассеялись. Волей-неволей Йоко думала, что судьба готовит ей какой-то удивительный сюрприз. Если болезнь излечима без любви, значит, человеческую жизнь можно изготовить даже на машине. А такого никто еще не слыхал. Но, наперекор всему, Садаё поправляется. Не только люди, сам Бог хочет сделать ее игрушкой законов, отличных от законов природы. Бывали мгновения, когда Йоко, скрипя зубами, желала смерти Садаё.

Шли дни, а от Курати не было никаких вестей. Снедаемая тоской, Йоко так отчетливо рисовала в своем воображении его образ, что казалось: стоит протянуть руку – и она коснется его тела. Блуждая в причудливом лабиринте, ею самою созданном, Йоко впадала в транс. Сознание ее словно дремало. Зато потом наступало полное изнеможение. Йоко тошнило от собственных диких фантазий, и она проклинала Курати и всех мужчин.

На следующий день была назначена операция. Йоко шла на нее без страха. Из толстой медицинской книги, которую она купила как-то, возвращаясь от врача, она узнала, что операции подобного рода проходят сравнительно легко. Но и уверенная в благополучном исходе операции, она почему-то никак не могла избавиться от печали и раздражения. Айко теперь приходила реже – раз в два, а то и в три дня. Ока совсем не показывался. Она издавна уверовала в то, что своей магнетической силой способна покорить не только всех мужчин, но и всех женщин, встречающихся на пути, что, однажды привязавшись к ней, они уже не в силах ее покинуть, что ей открыто бесчисленное множество сердец. Но сейчас все о ней забыли, даже дорогие ее сердцу Садако и Курати, ну а она разве мысленно не покинула их? Она лежит в углу убогой комнаты, скорее похожей на кладовую, чем на палату, закутав в одеяло свое уже начавшее разрушаться тело и изнывая от жары. Йоко не хотела верить, что очутилась в такой обстановке, но это было именно так, и она ничего не могла поделать.

Все же Йоко еще надеялась подняться. «Дайте мне только вылечиться – тогда увидите, как я приберу к рукам Курати», – думала она.

Страдая от нестерпимой боли, проникавшей, казалось, в самый мозг, Йоко сосредоточила все свои мысли на Курати. Она уже не отнимала платок от лица. Не проходило и нескольких минут, как он становился мокрым насквозь, и Цуя приносила ей другой.

47

В седьмом часу вечера пришла Цуя. Она раздвинула сёдзи, чтобы Йоко могла полюбоваться полной луной, всплывшей над множеством черепичных крыш. Потом вошла незнакомая Йоко медсестра и передала Цуе красивый букет цветов и письмо в большом европейском конверте. Но Йоко ничего не хотела, даже цветов. Электричества еще не дали, и она попросила Цую прочитать ей письмо. С трудом разбирая иероглифы в сумеречном свете, Цуя прочла следующее:

«Я был поражен, узнав от Ока-кун, что Вы легли на операцию. Сегодня как раз получил увольнительную и хотел навестить Вас. Но не могу заставить себя сделать это. Такой уж я человек. Мне искренне жаль Вас. Я был очень удивлен, прочитав в газете, что некто по имени Курати замешан в выдаче военных секретов Японии и сейчас скрывается от полиции. В газете сообщалось также, что у него две любовницы, и я от души пожалел Вас.

Не примите эти слова за насмешку. Я не способен смеяться над чужим горем.

Прошу Вас не отчаиваться. В следующий понедельник еду на учения в Нарасино. Кимура пишет, что попал в крайне бедственное положение. Но я надеюсь, что он выпутается.

Я принес Вам цветы. Берегите себя.

Уважающий Вас Кото».

Йоко, всегда считавшая Кото ребенком, отнеслась к его письму равнодушно, почти с презрением. Она ничего не знала о любовницах Курати. Но ведь это сообщала газета. Можно ли ей верить? Газетчик мог просто сболтнуть, имея в виду ее и Айко, живших в «Усадьба красавиц». И Йоко перестала думать об этом.

Цуя поставила цветы в вазу и украсила ею стенную нишу. Йоко все еще прижимала платок к глазам, силясь подавить волнение.

Вдруг смерть постучала в сердце Йоко, сама смерть, о которой до этого Йоко лишь отвлеченно рассуждала. Если во время операции у нее получится прободение матки, это приведет к перитониту, и тогда – никакой надежды. Ни в палате, ни в душе Йоко ничего не изменилось, но она не могла избавиться от ощущения, что где-то совсем рядом бродит смерть. Ничего подобного она никогда не испытывала. До сих пор Йоко могла изредка думать о том, как приблизить смерть. Но сейчас смерть сама тихонько подкралась к ней.

Луна светила все ярче. Между крышами, возвышавшимися у нее перед глазами, слабо курился дымок, не то из кухни, не то от костра, который защищал от москитов. Дым поднимался вверх и таял в прозрачном, как речная вода, небе. Шаги, шум проезжающих колясок, гудки, надоедливые голоса людей – все это оставалось за стенами больницы, а в палате, как всегда, было чисто, горел свет, но где-то, Йоко сама не знала где, притаилась смерть. Йоко вздрогнула и похолодела, словно в сердце ей попал кусочек льда. Она не умерла, когда хотела умереть. А сейчас она меньше всего хотела смерти. Слезы мгновенно исчезли, как ветерок перед надвигающейся бурей. Охваченная тревогой, Йоко изо всех сил напрягала слух, стараясь проникнуть взглядом в каждую вещь, уловить каждый звук, что-то ей мерещилось, но она не могла разобраться во всем этом.

Только сердце ее по-прежнему тревожно билось, исполненное единственным стремлением, во что бы то ни стало удержаться. Трясущимися руками Йоко то поглаживала подушку, то мяла простыню, ладони покрылись липким, холодным потом. Он впала в отчаяние, так и не найдя опоры, потом снова попыталась ее отыскать. Однако чувствовала, вернее, знала, что все ее усилия напрасны.

Окружающий ее мир жил своей спокойной размеренной жизнью. Шаркая сандалиями, ходили по коридору сиделки – и даже в этом явственно ощущалась жизнь. Шаги слышались в коридоре, коридор стоял на фундаменте, фундамент был укреплен в земле. Каждое слово, произнесенное больными или сиделками, свидетельствовало о том, что те и другие существуют на земле. Но, как ни странно, все это уже не имело никакого отношения к Йоко, жило независимо от нее. У нее было ощущение человека, который летит в бездонную пропасть, хватаясь за воздух. Это ощущение не оставляло ее ни на минуту. Она оказалась совсем одна в самой глубине непроглядного мрака, который медленно и неотступно смыкался вокруг нее плотным кольцом, вопреки ее воле, равнодушно и лениво ее обволакивал. От страха у Йоко пропал голос, она дрожала, желая лишь одного – вырваться из этого мрака.

Но когда, вконец обессиленная, она уже готова была признать, что все кончено, таинственный призрак смерти вдруг исчез. Все осталось по-прежнему – только летний вечер готовился слиться с прохладной ночью. Йоко рассеянно глядела на плывущую в небе ярко-оранжевую луну.

Если где и произошли удивительные перемены, так это в душе Йоко. Подобно тому как волна за волной, непрестанно сменяясь, с силой разбиваются о скалистый берег, превращаясь в сноп белоснежных брызг, так все привязанности Йоко, ее гнев, печаль, горечь и досада переплелись между собой, терзая ее душу. Но после странных переживаний нынешнего вечера все эти чувства заслонила собой бесконечная грусть, прозрачная, как осенняя вода. Больше всего удивляло Йоко, что мучившие ее даже во сне головные боли как рукой сняло.

Йоко лежала в постели, распластавшись, в полном изнеможении. Так гипнотизер, подчинивший себе зрителей, становится похожим на выжатый лимон, стоит пройти нервному напряжению. Сейчас Йоко ясно как на ладони представлялось все ее прошлое и настоящее. И в душе Йоко стремительной струей забил холодный фонтан сожаления и раскаяния.

«Ошиблась… Мне следовало идти иным путем. Но кто виноват? Не знаю. И все равно раскаиваюсь. Пока жива, я должна во что бы то ни стало исправить свои ошибки».

Ей неожиданно вспомнился Утида. Навестит ли ее этот строгий проповедник христианства? Ей так хотелось еще раз увидеться с ним и поговорить.

Йоко позвонила. Пришла Цуя. Йоко велела ей достать из шкатулки записную книжку, кисть и продиктовала несколько коротеньких писем.

«Кимура-сан.

Я Вас обманывала. Я выхожу замуж за другого. Забудьте меня. Я не достойна быть Вашей женой. Вы поразмыслите и сами поймете, в чем Ваша ошибка».

«Курати-сан.

Я буду любить Вас до самой смерти, хотя поняла, что оба мы ошиблись. Поняла, заглянув в лицо смерти. Я ни о чем не жалею. Как поживает Ваша жена?.. Я могу поплакать вместе с нею».

«Дядюшке Утида.

Нынче вечером вспомнила о Вас. Кланяйтесь тетушке».

«Кибэ-сан.

К Вам, наверно, придет старушка с девочкой. Вглядитесь в лицо девочки». «Айко и Садаё.

Ай-сан! Саа-тян! Позвольте мне еще раз назвать вас так. Этого достаточно». «Ока-сан.

Я не сержусь на Вас». «Кото-сан.

Спасибо за цветы и письмо. После них я увидела смерть. 21 июля. Йоко».

Цуя записывала короткие отрывистые фразы и время от времени с недоумением поглядывала на Йоко. Губы Йоко дрожали, в глазах стояли слезы.

– Ну, вот и все. Спасибо, что хоть ты была со мной, когда мне стало очень… плохо… А я еще хотела перейти в другую больницу, боялась, что ты увидишь меня такой развалиной. Глупо, конечно.

Йоко улыбнулась Цуе печально и ласково, из глаз полились слезы.

– Положи эти листки под подушку. Сегодня впервые за долгое время я смогу спокойно уснуть. Надо хорошенько выспаться перед операцией. Не знаю, стоит ли ее делать, когда я так слаба?.. Натяни сетку от москитов. И заодно передвинь кровать вон туда, чтобы на меня падал лунный свет. Когда я усну, закрой, пожалуйста, ставни. А теперь дай мне твою руку… Ах, какая она теплая! Это хорошо!

Никогда еще ничьи руки не были так милы Йоко. Ей хотелось стиснуть их, нежно прижать к груди, а потом долго гладить, Цуе передалось настроение Йоко, и она шмыгнула носом, с трудом сдерживая слезы.

Рассеянно глядя сквозь москитную сетку на луну, Йоко предавалась размышлениям. Лунное сиянье, думалось ей, очищает душу. Разыграл ли Курати фарс, чтобы сбежать от нее, и неожиданно для самого себя вызвал подозрение властей или действительно совершил преступление и скрывается, лишенный возможности выслать ей хоть немного денег, – Йоко это ничуть не интересовало, равно как и то, сколько было у него любовниц. Все казалось пустым и ненужным, один только Курати, только он владел ее сердцем. И сейчас Йоко с грустью и нежностью вспоминала, как они любили друг друга, хотя любовь эта привела их к гибели. Кимура… Чем больше думала она о нем, тем несчастнее он ей представлялся. Его готовность пойти ради нее на все, его преданность казались Йоко чистым ручейком, вливающимся в ее сердце. Даже к Айко, которая, как Йоко полагала, бросила ее и увлекла за собой Ока, видимо, решив, что настал наконец час мести, она относилась сейчас сочувственно, да и самого Ока оправдывала. Никакими слезами не могла бы она выразить свою жалость к бедняжке Садаё. Айко, возможно, пойдет по пути еще более роковому, чем Йоко. А у Садаё никого, кроме этой Айко, нет. Что-то будет, если Йоко умрет?.. Мысли Йоко перекинулись на Утида. Движимый какой-то неведомой силой, каждый человек идет по пути, предначертанному ему судьбой. Но в конечном итоге все оказываются такими же одинокими, как Йоко. Всех жаль… Луна, теряя четкие очертания, медленно двигалась на запад, и, когда дошла до середины неба, на веках Йоко остановился лунный зайчик. Из уголков глаз выкатились слезы, щекоча виски. Во рту пересохло. «Не нужно никого прощать. И сама я в прощении не нуждаюсь. Нет на мне вины, и пусть все остается как есть. Просто хочется немного чистого, печального покоя». Глаза у Йоко слипались. От мерного дыхания чуть раздувались ноздри.

Когда Цуя тихонько вошла в комнату, Йоко, словно забыв о болезни, мирно спала, даже скрип ставней, закрываемых Цуей, не разбудил ее.

48

Наступило утро, когда Йоко должна была лечь на операционный стол. На ее резкий звонок прибежала Цуя. Когда она вошла в палату, Йоко, встав с постели, запечатывала конверт. Она хотела передать его Цуе, но вдруг передумала, у нее задрожали губы, и она порвала письмо на мелкие клочки. Это было письмо к Айко. Она сообщала об операции и просила Айко непременно прийти к девяти часам. Йоко знала, что ни одна молодая девушка, как бы хладнокровна она ни была, не выдержит ужасного зрелища, когда ее сестре вскроют живот, и все же ей почему-то хотелось, чтобы Айко это видела. Ее прекрасное тело будет жестоко изранено, польется темная венозная кровь. Айко лишится сознания. Это доставит Йоко огромное удовольствие. Ей будет немного легче, если она хоть так отомстит Айко, которая под разными предлогами совсем перестала к ней ходить, хотя Йоко без конца звонит ей по телефону и просит прийти… Но в последний момент Йоко вдруг заколебалась: отдавать письмо Цуе или не отдавать? А вдруг во время операции Йоко начнет бредить и скажет что-нибудь такое, чего не должны слышать другие? А вдруг из чувства мести Айко будет спокойно наблюдать, как кромсают тело сестры, или совсем не придет?.. Так размышляла Йоко, презирая себя за это письмо.

Цуя старалась не смотреть на изменившуюся в лице Йоко и, словно застыв, сидела в почтительной позе. Это раздражало Йоко. Все ведут себя с ней, как с сумасшедшей. Все, даже врачи.

– Ты мне больше не нужна. Уходи. Ты, верно, думаешь, что я ненормальная… Пойди скажи, чтобы скорее делали операцию. Я вполне готова к смерти.

Она вспомнила, как нежно пожимала накануне руку Цуе, и ей стало тошно. Гадко, все гадко. Цуя, растерянная, ушла. Йоко проводила ее колючим взглядом.

День выдался чудесный, жаркий. Даже стены, казалось, излучают тепло.

Усталость и слабость как будто исчезли, и у Йоко появилась потребность двигаться. Лежать так она была просто не в силах. Исполненной отчаяния, ей хотелось, чтобы усилилась боль в животе, чтобы в мыслях воцарился хаос, словом, ей хотелось довести себя до полного изнеможения. Неверными шагами, небрежно одетая, ходила Йоко по комнате, стараясь навести порядок. Она подошла к стенной нише. Там в углу увядали цветы, присланные вчера Кото. От них исходил сладковатый запах. Йоко взяла букет и вышла на веранду. Затем резким движением опустила в вазу свою горячую руку, и ей показалось, будто рука ощутила могильный холод. Пальцы судорожно сжались, примяв цветы. Йоко вытащила их из вазы и бросила за перила. Розы, георгины упали на грязную улицу. Почти бессознательно Йоко выхватывала пучок за пучком и бросала вниз. Потом изо всех сил швырнула на пол вазу. Ваза разбилась, и вода растеклась по деревянному полу веранды, образуя на нем множество причудливых узоров.

Вдруг она заметила, что с крыши дома напротив на нее пристально смотрит женщина, с виду служанка, которая, очевидно, поднялась туда развесить белье. Никакого отношения эта женщина к ней не имела, но даже она, казалось, подозрительно наблюдала за Йоко. Это привело Йоко в бешенство. Ухватившись за перила и вся дрожа, она не отрывала злобного взгляда от женщины. Та тоже некоторое время неприязненно смотрела на нее, но вскоре, словно испугавшись чего-то, даже не развесив белья, торопливо сбежала вниз по крутой лестнице. Только волнистая крыша поблескивала на солнце. Йоко тяжело вздохнула и продолжала, словно во сне, созерцать этот простой пейзаж.

Немного спустя она снова очнулась и, исступленно ероша волосы, вернулась в комнату.

У ее постели стоял человек в европейском костюме. После ослепительно яркого света глаза Йоко могли только различить темную фигуру, но кто это был – она еще не разглядела. Может быть, это больничный служитель пришел, проводить ее на операцию? Но она не слышала, как раздвинулись сёдзи. Странно! И еще странно, что, войдя в комнату, человек ничего не сказал. Глаза Йоко постепенно привыкли к комнатному освещению, и она уже могла различать окружающие предметы, но эта странная фигура по-прежнему неясно темнела, словно огромная глыба, похожая на человека. Йоко с любопытством ее разглядывала, но чем больше Йоко смотрела, тем более расплывчатой она казалась, постепенно утрачивая четкие очертания. Как страшно! «Кимура пришел…» – почему-то решила Йоко, поддавшись наконец тому необъяснимому ужасу, от которого каждый волосок встает дыбом и ногти впиваются в кожу. Йоко хотела закричать, но голос ей изменил, только губы дрожали. Она стояла окаменев, подняв руки к груди так, словно хотела что-то отшвырнуть от себя.

Черная тень наконец шевельнулась, и Йоко поняла, что это действительно человек. Привыкшие к темноте глаза наконец узнали в нем Ока.

– Ах, это Ока-сан! – выдохнула Йоко, чуть заикаясь. Ока слегка покраснел и, как всегда, изящно поклонился ей. Она была ему рада, как если бы целый год провела в тюрьме, не видя ни одного порядочного человека. Ока казался ей добрым ангелом, посланцем того мира, с которым она давно порвала всякие связи. Растрогавшись, Йоко с трудом подавила в себе желание броситься к нему и крепко сжать его руку. Она не заметила, как села рядом с ним и, положив одну руку ему на плечо, а другой опираясь на циновку, вглядывалась в его лицо.

– Давно я не видел вас.

– Как хорошо, что вы пришли.

Они заговорили почти одновременно. Голос Ока вернул Йоко силы, совсем было ее покинувшие. И она в который уже раз убедилась, как важно в такие минуты присутствие мужчины, как необходима его мужская сила. Рука Йоко соскользнула с плеча Ока и стиснула его руку, лежавшую на колене. Рука была холодной.

– Как долго мы не виделись. Вы показались мне призраком. У меня, наверно, было странное выражение лица… А Садаё… Вы из больницы?

Ока, казалось, колебался, подыскивая нужные слова.

– Нет, я прямо из дому. Не знаю, как сегодня, но вообще, надо думать, дело идет на поправку. Как только проснется, плачет и зовет: «Сестрица, сестрица!» Жаль в такие минуты смотреть на нее.

Сердце Йоко разрывалось при мысли о Садаё. Ока, видно, заметил это, понял, что сболтнул лишнее, и, растерянно улыбнувшись, добавил:

– Но иногда она держится молодцом. Как только жар спадает, она начинает просить Айко почитать ей что-нибудь интересное и очень охотно слушает.

Йоко догадалась, что Ока хочет сгладить впечатление от своих слов. И хотя он делает это из добрых побуждений, чтобы успокоить ее, верить ему нельзя. То, что сообщала ей Цуя, раз в день ходившая в университетскую клинику, тоже не могло ее успокоить. «Неужели никто не скажет мне правды?» – с раздражением думала Йоко. Она ждала этого от Ока. А он тоже норовит приукрасить все, даже больше, чем Цуя. Если даже Садаё умрет, Йоко скажут то же, что сейчас сказал Ока. Никто не хочет быть откровенным с нею. Кровь бросилась Йоко в голову, – гнев оказался сильнее беспокойства о судьбе Садаё.

– Бедная Садаё… Наверно, очень исхудала, да? – пустила пробный шар Йоко.

– Нет, мне она не кажется похудевшей. Может быть, это потому, что я каждый день вижу ее, – ответил Ока, вытирая платком шею, расстегнув воротник и сделав такое движение, словно ему было трудно дышать.

– Наверно, не ест ничего?

– Ест только суп и жидкую рисовую кашу.

– Этого достаточно?

– Да, кажется…

«Нет, он бесстыдно врет», – сердито подумала Йоко. У выздоравливающих после брюшного тифа не бывает аппетита… Можно ли так лгать? Все лгут. И Ока – тоже. Говорит, что вчера ночью не оставался в больнице. Разве это не ложь? Теперь понятно, почему рука Ока, которую она держит в своей руке, так холодна. Ока привык к горячим от страстного возбуждения рукам Айко. Вчера эта рука… Йоко пристально смотрела на красивую руку Ока, белую и нежную, как у женщины. И эта рука вчера ночью… – Йоко подняла глаза на Ока. – И губы у него чересчур красные… Эти губы вчера ночью…

От злобы и ревности у Йоко потемнело в глазах. Она готова была вцепиться зубами в первую попавшуюся под руку вещь, и ей стоило немалых усилий сдержать себя. Из глаз полились горячие, обжигающие щеки слезы.

– Вы искусно лжете. – Плечи Йоко вздрагивали. При каждом толчке сердца голова дергалась, а волосы прыгали, как живые. Йоко достала платок из рукава кимоно и вытерла руку, в которой до этого держала руку Ока. Все, что Йоко видела, все, к чему прикасалась, вызывало в ней омерзение! Не дожидаясь ответа Ока, она выпалила:

– Садаё уже умерла. Вы думаете, я не знаю? При вашем с Айко уходе кто угодно мог благополучно скончаться. Вот уж повезло Садаё! О-о, Садаё!.. Ты и в самом деле счастливая… Ока-сан, расскажите лучше, как умирала Садаё. Умерла, так и не сделав последнего глотка перед смертью?[53] Умерла, пока вы с Айко гуляли в саду? Или же… или же уснула навеки на глазах злобно улыбающейся Айко? Какие были похороны? Где заказывали гроб? Для меня нужно заказать чуть побольше. Какая же я дура! Так хотела скорее выздороветь и не отходить от Садаё… А теперь ее нет. Ложь… Тогда почему же вы с Айко так редко меня навещали? А сегодня пришли мучить… насмехаться…

– Что за чушь! – не выдержал Ока, но Йоко не дала ему говорить.

– Чушь! – воскликнула она с истерическим смехом. – Верно… Ах, как болит голова. Я до дна испила чашу тяготевшего надо мной проклятья. Ну, а вам, разумеется, незачем волноваться. Я не собираюсь вам мешать. Я уже напрыгалась… Теперь ваша очередь. Ха, попробуйте, если сумеете… Если сможете прыгать, ха-ха-ха… – Йоко громко хохотала, как помешанная. Ока, которому было стыдно за нее, стоял весь красный, уставившись в пол.

– Послушайте! – твердо произнес он наконец.

– Послушаем. – Йоко строго посмотрела на Ока, но в углах ее губ змеилась едкая усмешка. В этой усмешке было достаточно яда, чтобы обескуражить Ока.

– Вы можете, конечно, не верить мне, я не в силах заставить вас. Но к Айко-сан я отношусь просто с глубокой симпатией.

– Ну, это мне незачем слушать. За кого вы меня принимаете? Именно потому, что вы питаете глубокую симпатию к Айко, вы и пришли сегодня узнать, когда же наконец я умру. Подумайте сами, как я должна быть благодарна вам. Сегодня операция, вы сможете насладиться зрелищем, когда из операционной вынесут мой труп, а потом порадуете свою Айко этим известием, но перед тем, как идти на смерть, я хочу хорошенько поблагодарить вас. Благодарю вас за доброе отношение ко мне на «Эдзима-мару». Вашими заботами я была избавлена от скуки. Я все время думала о вас как о брате, но теперь мне неловко перед Айко, и я порываю с вами всякие отношения. Впрочем, это и так понятно. Время подходит, оставьте меня.

– Я ничего не знал. Как же вы в таком состоянии согласились на операцию?

– Эта дурочка Цуя каждый день бывает в клинике, где лежит Садаё, но, видно, ничего вам не говорила. А может, и говорила, да вы не расслышали. – Йоко улыбнулась и привычным жестом левой руки откинула с бледного лба волосы. Мизинец ее стал костлявым, но жест был по-прежнему очарователен.

– Отложите операцию, прошу вас… Врачи есть врачи.

– Но ведь и я – есть я, мне все равно, я уже решила.

Йоко внимательно посмотрела на Ока. Слезы высохли, на лбу, мертвенно-бледном у корней волос, выступили капельки пота. Он казался холодным, как лед.

– Ну, тогда разрешите мне хотя бы присутствовать.

– Вы до такой степени меня ненавидите?.. Хотите подслушать, что я буду говорить в бреду под наркозом, чтобы потом посмеяться? Ладно, приходите. Осмотрите с головы до ног мое исхудавшее тело, проклятое тело старухи… Правда, вас это вряд ли удивит…

Йоко произнесла это с кокетливой гримасой на исхудавшем лице и искоса взглянула на Ока. Он невольно отвернулся.

В палате появился молодой врач в сопровождении Цуи. Пора было идти на операцию. Она молча кивнула врачу и встала, оправив кимоно. Словно не замечая последовавшего за нею Ока, она спустилась по темной лестнице, прошла небольшой, тоже темный коридор и очутилась перед операционной. Цуя открыла дверь.

В коридор брызнули яркие, живые лучи солнца. Йоко наконец обернулась к Ока.

– Благодарю вас, вы достаточно далеко проводили меня. Но я еще не настолько пала, чтобы показывать вам свою наготу… – произнесла она шепотом и спокойно вошла в операционную. Ока не осмелился последовать за ней.

Раздеваясь, Йоко сказала помогавшей ей Цуе:

– Если Ока-сан захочет войти, не пускай его… Затем… Затем… – тут глаза Йоко почему-то наполнились слезами, – если я буду бредить, очень прошу тебя – зажми… зажми мне рот. Слышишь? Не забудь, прошу тебя!

В гинекологической клинике врачи каждый день видят десятки обнаженных женщин. И все же Йоко казалось, что ассистенты смотрят на нее с особым любопытством. Ей было тяжелее смерти выставлять напоказ свое исхудавшее тело. Слова, которые она сказала Ока, повинуясь внезапному капризу, не выходили у нее из головы, и она терзалась мыслью, что Садаё и в самом деле умерла. Зачем же тогда подвергаться мучительной операции? Зачем мешать неизбежному?

Белоснежный операционный стол, вокруг которого стояли врачи и сестры в таких же белоснежных халатах, поджидал Йоко, как кладбище, и ее вдруг пронзил страх. Даже боли в пояснице, от которых, она надеялась, ее избавит нож хирурга, вдруг исчезли, все тело сковала какая-то тяжесть. По лбу, по рукам заструился пот. Йоко оглянулась на Цую, как на единственную защитницу. Цуя ответила ей ободряющим взглядом. Не в силах преодолеть дрожь во всем теле, Йоко легла на операционный стол.

Ей наложили белую повязку на рот и нос. У Йоко сразу перехватило дыхание. Но зрение странно обострилось, она видела даже мелкие прожилки на деревянном потолке, который, казалось ей, бешено вращается у нее над головой. Сердце временами останавливалось, и она испытывала удушье.

На повязку стали падать капли резко пахнущего лекарства. Врач держал руки Йоко там, где бился пульс, и она с отвращением вдыхала этот запах.

– Ра-аз! – произнес врач.

– Ра-аз! – повторила Йоко срывающимся голосом.

– Два-а!

В это мгновение Йоко всем сердцем ощутила цену жизни. Странное приключение, оно ведет ее к смерти… Кровь стыла в жилах при этой мысли.

– Два-а! – голос Йоко задрожал еще сильнее. Она продолжала считать, ощущая удивительную ясность мыслей, и вдруг окружающий мир отодвинулся куда-то далеко-далеко. Это было невыносимо. Резким движением Йоко высвободила правую руку и изо всех сил провела ею по рту. Но тут же ее руку крепко сжал врач. Йоко казалось, что она ведет страшную борьбу.

«Как я могу умереть, когда жив Курати… Во что бы то ни стало еще раз к его груди… Прекратите!.. Пусть я умру безумной, но не хочу быть убитой… Прекратите… Убивают!» – кричала она, но голоса своего не слышала.

– Жить… Не хочу умирать… Убийство!

Йоко боролась, напрягая все силы, с врачами, с белой повязкой на лице, с самой судьбой. Борьбе, казалось, не будет конца. Но не успела Йоко сосчитать и до двадцати, как тело ее обмякло, и она лежала неподвижно, словно мертвая.

49

Прошло три дня после операции. Йоко стала быстро поправляться, но на третий день все изменилось. Это произошло в тот самый вечер, когда западный ветер принес с собой ливень и ненастную погоду.

С самого утра в голове у нее стоял тяжелый звон. Йоко уверяла себя, что это из-за погоды, и старалась подавить беспокойство. Но с трех часов стала угрожающе подниматься температура, боли обострились. «Прободение матки!» – сразу решила Йоко, начитавшаяся медицинских книг. Она старалась прогнать эту мысль и нетерпеливо ждала улучшения. Но оно не приходило. Когда перепугавшаяся Цуя позвала дежурного врача, Йоко уже корчилась на постели, забыв и о привязанности к жизни, и о страхе перед смертью.

Вслед за врачом прибежал заведующий больницей. Решили положить на живот пузырь со льдом. Но даже мягкое прикосновение ночной сорочки вызывало у Йоко ощущение такой боли, будто из нее чем-то тупым выбивали жизнь, и она издала вопль, похожий на треск разрываемого шелка. От боли Йоко не в силах была шевельнуться.

Дождь стучал по деревянной крыше. Жара сменилась прохладой, в комнате вдруг потемнело, противно жужжали укрывшиеся здесь от дождя москиты. Окутанное сумраком лицо Йоко менялось на глазах. Щеки еще больше ввалились, нос заострился, глаза запали и лихорадочно блестели. Они, казалось, обшаривали комнату, стараясь проникнуть куда-то дальше, за пределы этого мира. Страдальчески изломанные брови сошлись к переносице. Из сухих потрескавшихся губ со свистом вырывалось дыхание. И казалось, на постели мечется в агонии не женщина, а какое-то бесформенное существо.

Конвульсивные боли появлялись через равные промежутки времени. У Йоко было такое ощущение, будто кто-то безжалостно колол ее тело раскаленным докрасна железным прутом, и она изо всех сил стискивала зубы.

Дыхание становилось все более прерывистым. У нее даже не было сил открыть глаза, она, пожалуй, не могла бы сейчас сосчитать, сколько человек находится в палате, не знала, хорошая погода или ненастная. Прорезавшие небо молнии казались Йоко ее собственной болью, которая обрела теперь новую зловещую форму. Когда боль утихала и Йоко могла перевести дух, она с мольбой смотрела на стоявших у ее постели врачей. «Убейте меня, только избавьте от мучений». И в то же мгновение в ней закипала злоба. «Все же вам удалось нанести мне смертельную рану». Оба эти чувства, переплетаясь, ураганом проносились по всему ее телу. «Если бы рядом был Курати… или Кимура… Этот добрый Кимура… Все кончено… Кончено… И Садаё мучается… Больно… Больно… А Цуя здесь?» – Йоко открыла глаза и снова зажмурилась от острой боли. «Здесь. С озабоченным лицом… Ложь! Чем она может быть обеспокоена?.. Все чужие… совсем чужие… у них каменные физиономии, они только смотрят и ничего не делают… Если бы они испытали хотя бы сотую часть моих страданий… А, больно, больно! Садако… Ты еще живешь… где-нибудь? Садаё умерла… Садако… Я тоже умру. Тяжелее смерти эти мучения… Жестоко… За что же, вытерпев все муки, я должна умереть? Не хочу, не должна умереть… Только бы выжить… О-о… Что-нибудь… Где-нибудь… Кто-нибудь… Спасите же меня! Боже! Это невыносимо!»

В облепивших ее мокрых от пота простынях, она уже не в силах была шевельнуться и бормотала что-то бессвязное. Только время от времени раздавался вопль, похожий на рев раненого быка: «Больно, больно!»

Наступил поздний вечер с ветром и дождем. Йоко становилось все хуже. В городе погас электрический свет, и в комнате тускло горели две свечи, дрожа под ветром. Врач то и дело подходил к свечам и, напрягая зрение, смотрел на термометр.

Йоко промучилась всю ночь. Перед рассветом боли немного утихли. Она выпустила из рук простыни и потерла лоб. Хотя сиделка то и дело вытирала ей пот, лоб и руки были противно липкими. «Ну, вот и конец!» – как-то отчужденно, словно о ком-то другом, подумала Йоко. Больше всего ей хотелось увидеть Курати, еще раз взглянуть на него. Но она знала, что это невозможно. Только мрак стоял перед нею. Йоко тяжело вздохнула, словно хотела выдохнуть все чувства, накопившиеся в груди за ее двадцать шесть лет.

Вдруг ее осенило, и она стала искать глазами Цую. Цуя сразу заметила это и подошла.

– Под подушкой, под подушкой, – проговорила Йоко, сделав Цуе знак глазами.

Цуя пошарила под подушкой и достала письма, которые писала под диктовку Йоко накануне операции. Сделав страшное усилие, Йоко приказала Цуе сжечь написанное, сжечь сейчас же, у нее на глазах. Цуя поняла, но заколебалась. Йоко вспылила и, забыв обо всем, в гневе попыталась подняться. Утихшая было боль дала о себе знать с новой силой. Едва не теряя сознания, Йоко изо всех сил сжала ноги, стараясь превозмочь страдания. «Ничего не хочу оставлять. Умру, не сказав ни слова!» – вот единственное чувство, владевшее ею.

– Сожги! – почти в беспамятстве крикнула она. Врач, видимо, торопил Цую. Она перенесла свечу к кровати и на глазах у Йоко принялась жечь письма, Йоко видела, как поднимается фиолетовое пламя.

Силы покинули Йоко. Жизнь ее обратилась в ничто. «Хватит… Королева умирает, оставшись непонятой…» Печаль больно царапнула сердце. Ей захотелось плакать. Но слез не было, только глазам стало горячо.

Снова начались страшные боли. У Йоко было такое ощущение, будто это небо посылает ей кару, медленно уходит жизнь, на лицах окружающих был написан ужас.

Наступил еще один рассвет.

Йоко чувствовала, как быстро тают ее силы. Даже терзавшую тело боль она уже воспринимала как что-то далекое. Напрягая угасавшее сознание, Йоко старалась вспомнить, чего же еще она не сделала. Вдруг в ее памяти всплыла Садако. Письма сожгли, значит, Кибэ и Садако вряд ли встретятся. Кому-нибудь поручить Садако… Кому же? Йоко судорожно рылась в памяти.

Утида… Да, Утида. Она вспомнила о нем с необычайной теплотой. И вдруг почувствовала, что в самой глубине существа этого несправедливого, упрямого человека скрыта чистая светлая душа.

Йоко велела Цуе позвать Кото. Цуя должна знать, что он живет в казармах. Если Кото попросит, Утида непременно придет. Он любит Кото.

Спустя час в палате появился Кото, в военной форме, как обычно. С трудом поняв, чего хочет от него Йоко, Кото, сосредоточенно нахмурившись, поспешно ушел.

Йоко молила, ни к кому не обращаясь, чтобы Утида пришел прежде, чем она издаст последний вздох. Но Утида все не появлялся. – Больно… Больно… Больно!

Йоко кричала, забыв обо всем, кричала, не помня себя, кричала, словно из нее выжимали душу. Ее отчаянные вопли долго еще нарушали покой ясного летнего утра, наступившего после ливня.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Арисима Такэо родился в 1878 году в Токио, в семье крупного чиновника министерства финансов. Когда Такэо было четыре года, отца назначают начальником таможни в Иокогаме, куда переезжает вся семья. Отец Такэо, европейски образованный человек широких взглядов, в таком же духе воспитывает и своих детей, обучая их языкам. В 1891 году семья Арисима возвращается в Токио, где отец получает должность начальника таможенного управления министерства финансов. Но через два года из-за политических расхождений со своими сослуживцами он выходит в отставку и переезжает в Камакура.

Еще с детства Такэо решил посвятить себя сельскому хозяйству, и поэтому, окончив среднюю школу, он в 1896 году поступает в сельскохозяйственный институт в Саппоро на Хоккайдо. Уже в эти годы Арисима начинает серьезно задумываться над философскими проблемами бытия, над смыслом жизни. Как раз к этому времени относится увлечение Арисима дзэн-буддизмом с его основополагающей идеей самосовершенствования, а затем, в 1900 году, обращение в христианство.

В 1901 году Арисима заканчивает институт. В соавторстве с Кокити Моримото он публикует интересное исследование: «Биография Ливингстона», что также было связано с увлечением христианством. Для продолжения образования через два года он едет в Америку и поступает в Гарвардский университет в Пенсильвании, где изучает историю и экономику. В 1904 году, представив работу «Влияние иностранной цивилизации в японской истории», получает степень магистра искусств. В течение двух лет Арисима продолжает жить в Америке, занимаясь самообразованием. Еще в период пребывания в Америке Арисима все больше отходит от христианства, с которым он окончательно порывает в 1911 году, проявляет серьезный интерес к идеям социализма, особенно возросший после его встречи в Лондоне в 1907 году с Кропоткиным. В том же году он возвращается в Японию и становится преподавателем английского языка в сельскохозяйственном институте в Саппоро.

В 1910 году вместе с Санэацу Мусякодзи, Наоя Сига и другими основывает журнал «Сиракаба», в котором публикует свое первое художественное произведение – рассказ «Чистильщик». Группа «Сиракаба» сыграла большую роль в литературной жизни Японии. Выразительно сказал о ее членах Рюноскэ Акутагава: «Они распахнули настежь окно в литературный мир и впустили чистый воздух». Группа «Сиракаба» пыталась претворить в жизнь прогрессивные идеи, идеи гуманизма, но без политической, без классовой борьбы. В 1918 году Санэацу Мусякодзи и его единомышленники организовали трудовую сельскохозяйственную общину, где Арисима занимал самый левый фланг группы «Сиракаба», выступая против идеалистических взглядов многих ее членов. Ему были чужды их абстрактно-гуманистические, пацифистские установки, что он и высказал в своем открытом письме, опубликованном в журнале «Тюокоров».

С 1911 года в журнале «Сиракаба» начинает печататься роман «Женщина». В художественных и публицистических произведениях Арисима, в его публичных выступлениях содержатся мысли, которые власти Хоккайдо расценивают как опасные. За ним устанавливается негласная слежка.

Арисима увлекается Уолтом Уитменом. Пишет статью о его творчестве, опубликованную в 1913 году (несколько лет спустя в его переводе вышли «Листья травы»). В следующие два года появляются первые главы романа «Лабиринт», новеллы «Инцидент» и «Призрак», пьеса «Самсон и Далила», эссе «Воззвание».

С 1917 года творческая жизнь Арисима становится особенно напряженной. Он публикует «Потомка Каина», несколько новелл, пьес, критических статей. Выходят его избранные произведения. С 1921 года печатается его новый роман «Созвездие».

Восьмого июня 1923 года Арисима, попрощавшись с матерью и сестрой, вышел из дому и не возвратился. Ровно через месяц он и любимая им женщина были найдены мертвыми в маленьком домике, затерявшемся в горах Каруидзава. Они не могли жить друг без друга и решили уйти из жизни вместе.

Роман «Женщина» был завершен за четыре года до трагической кончины писателя. «Женщина» создавалась Арисима в два приема. Первая часть романа была опубликована в 1911–1912 годах в журнале «Сиракаба». Успеха у читателей она не имела, и Арисима оставил роман незавершенным. И только через шесть лет он решился закончить над ним работу и издать его полностью. Роман был горячо встречен читающей публикой. В этом, собственно, нет ничего удивительного. За эти годы вырос писатель, вырос и читатель. Это были как раз годы первой мировой войны, когда Япония не только окрепла экономически; стремительно выросло самосознание японского народа, и он все острее стал реагировать на пережитки феодализма в социальной жизни страны. В этих условиях и появился роман Арисима «Женщина».

Японская критика высоко оценивает роман, считая его подлинным достижением литературы критического реализма в Японии.

Главное в романе – судьба японской женщины. Арисима писал о своей героине:

«Я пытался изобразить пылкую, умную, передовую женщину, в которой начало пробуждаться самосознание, но которая не знает, каким путем идти, женщину, жившую в эпоху, когда общество не знало, как к таким людям относиться».

Судьба японской женщины… Чтобы яснее представить ее себе, вернемся в Японию начала века. Молодая энергичная страна стремительно рвется в число крупнейших держав мира. Всего несколько лет назад одержана победа над Китаем. Получена богатая контрибуция. Война всколыхнула производительные силы страны. Правящие круги в восторге от того, что престиж Японии, как они считают, вырос не только в Азии, но и во всем мире. Страна перекраивается на капиталистический лад. С каждым годом все более широким потоком направляются молодые японцы в Европу, в Америку – Японии нужны знающие люди. Вековая изоляция страны от внешнего мира нанесла ущерб в первую очередь ей самой, и сейчас необходимо быстрее преодолеть отсталость. Иначе сотрут. Быстрее, быстрее, быстрее. Некогда вникать, некогда осмысливать. Вместе с техникой, с научными знаниями в Японию устремляется европейская литература, западная культура, вновь получает распространение христианство, которое еще лет шестьдесят назад жестоко преследовалось. И если буддизм завоевывал Японию в течение веков, так или иначе приспосабливался к японскому национальному характеру, к традициям японского народа и в определенные периоды ее истории играл положительную роль, то христианская религия вторым потоком влилась в Японию столь стремительно, что так и осталась чужеродным организмом в духовной жизни японцев, превратившись в моду среди европеизирующейся буржуазии.

Итак, Япония воспринимала европейскую культуру. Но наряду с этим еще живы были люди, целые семьи, не забывшие феодальных порядков, не забывшие Японию тех милых их сердцу лет, когда страна была прочно ограждена от остального мира и не нужно было учиться у заграницы: свое – самое лучшее. Облачаясь в новые европейские одежды, Япония, как правило, воспринимала лишь внешние приметы европейской цивилизации. Внутренне же она оставалась глубоко феодальной провинцией. Но постепенно начали меняться времена и для Японии. Молодежь, и особенно девушки, которые чаще других испытывали на себе гнет семьи, стала бороться за освобождение от феодальных оков. Пока это были единицы, но с каждым годом их становилось все больше. В немалой степени этому способствовал роман «Женщина».

Возможно, героиня романа Йоко не сразу стала бунтаркой. Но внутренний протест был слишком силен, затхлая атмосфера равнодушия и пошлости, в которой она жила, была для нее невыносима. Она не могла смириться. Еще совсем молодой девушкой она, наперекор матери, выходит замуж. И может быть, даже не потому, что питает к своему будущему мужу большое, настоящее чувство, а чтобы самоутвердиться в семье, доказать, что она имеет право сама решать свою судьбу. Для того времени это была неслыханная дерзость. Йоко ломала освященную веками традицию: родители выбирают мужа для дочери. Такой бунт никогда не оставался безнаказанным в прежние времена, приходилось за него расплачиваться и в Японии начала века, так жадно воспринимавшей достижения европейской цивилизации. Йоко не знала, да и не могла знать, что этот ее шаг – как ей казалось, к свободе – окажется первым шагом к гибели.

Трагедия женщины, боровшейся за право любить, противопоставлявшей себя в этой борьбе обществу, не нова в мировой литературе. О ней рассказывали и Толстой, и Флобер, и Ибсен. Действительно, судьба их героинь во многом сходна с судьбой Йоко. Нет никакого сомнения, что Арисима читал все эти произведения и они его волновали. Он сам признавался, в частности, что Тургенев и Толстой – его любимые писатели. Но здесь, видимо, может идти речь не о заимствовании, а лишь о совпадении сюжетов – в мировой литературе существовала вечная тема борьбы женщины за право любить, за право самой строить свое счастье. И если уж проследить за нитью сюжета Арисима, стоит, пожалуй, обратиться к японской классике. Действительно, в японской литературе есть аналогичные образы – это героини новелл Ихара Сайкаку, выдающегося японского писателя конца XVII века. Сайкаку нарисовал целую галерею портретов женщин феодальной Японии, для которых попытки связать свою жизнь с любимым человеком, стремление к чистой, настоящей любви оканчивались трагично. От них отворачивалось так называемое приличное общество. Более того, от них отворачивались семьи. И женщины, восставшие против мертвых традиций, погибали. В этом их судьбы удивительно сходны с судьбой Йоко. Но есть и различие, и очень существенное. Героини Сайкаку ради любви готовы были пойти на все, даже превратиться в проституток, и тем самым навлекали па себя гонения со стороны общества. Йоко уже сама бросает вызов обществу. Она борется за свое счастье. Она терпит поражение, но ведь по ее пути могут пойти другие.

С первых же страниц романа мы проникаемся симпатией к молодой порывистой женщине, красивой и вроде бы удачливой. Но читатель вскоре осознает, что характер Йоко противоречив, он изломан тем, что ее личные стремления, желания, интересы, привязанности, в общем, вся она, принесены в жертву деспотической феодальной морали. Неудивительно поэтому, что разорвать кольцо, в котором она очутилась, можно подчас лишь средствами, отвратительными не только с точки зрения «морали в шорах». И в самом деле, многие поступки Йоко невозможно, да вряд ли и нужно оправдывать. Временами они просто вызывают протест. Но кто виноват в этом? Разве не те в первую очередь, кто, нацепив на себя маску христианской добродетели, отвернулись от Йоко и Курати, поставили их вне общества? В этих условиях гибель Йоко и Курати вполне закономерна. Было бы удивительно, да мы просто и не поверили бы автору, если бы случилось иначе. Противоречивость характера, а следовательно, и поступков Йоко – это противоречивость самой эпохи, противоречивость японской действительности, того общества, к которому Йоко принадлежала.

Автор отдает на наш суд не схематичное «нечто», лишенное пороков и доверху набитое добродетелями, а живую Йоко.

Мы зримо представляем себе каждого из героев романа. Действительно, какие бы правильные мысли ни высказывала Йоко, как бы хлестко она ни разоблачала лицемерие и ложь, окружающие ее, она не завоевала бы сердце читателя, если бы была плоской фигуркой, переставляемой по воле автора. Мы же верим каждому ее поступку, каждому слову. Так же воспринимаются нами и остальные герои, и те, кто занимает в романе значительное место, и те, кто очерчен буквально несколькими штрихами: Кимура, кроткий, преданный Йоко, решительный Курати, опустившийся Кибэ, честный, прямолинейный, но, в общем, ограниченный Кото – друг Кимура. Кстати, Кото – это единственная фигура, которая, воспринимается читателем совсем не так, как хотел бы автор. По его мысли Кото – совесть Йоко. Он старается оградить ее от ошибок, направить по верному пути. Но что представляет собой Кото?

На его глазах духовно и физически гибнет человек, раздавленный обществом. И что же Кото? Он не находит ничего лучшего, как читать нудные, ханжеские нотации с видом неприступной добродетели. И самое ужасное для Кото, а следовательно, и для писателя, – это то, что Кото действительно говорит совершенно правильные вещи. Против их существа ничего нельзя возразить. Но ведь важно не только, «что» говорится, но и «как», «где», «когда» говорится. Временами даже кажется, что Арисима издевается над Кото, вкладывая в его уста одну банальность за другой. Кажется, что Кото служит автору лишь для того, чтобы доказать, что он, автор, не оправдывает Йоко и «приличное общество» может не беспокоиться. Но мы-то ведь знаем, что Арисима стремился совсем к другому, и в этом его трагедия.

Заключительные страницы романа далеко не мажорны. Йоко сломлена. В больнице, умирая, она шепчет: «Ошиблась… Мне следовало идти иным путем. Но кто виноват? Не знаю. И все равно раскаиваюсь. Пока жива, я должна во что бы то ни стало исправить свои ошибки… Не нужно никого прощать. И сама я в прощении не нуждаюсь. Нет на мне вины, и пусть все остается как есть. Просто хочется немного чистого, печального покоя».

Почему же потерпела поражение Йоко в своем в общем-то совершенно естественном желании быть счастливой? Потому что феодальная мораль в Японии укоренилась так глубоко, что преодолеть ее Йоко оказалась не в силах. Потому что ради своих низменных, с точки зрения лицемеров и мещан, желаний она предала интересы семьи, преступила приличия. И их поборники поспешили нанести удар в спину, затоптать в грязь самое чистое, светлое, самое радостное человеческое чувство – любовь. И кто делает это? Европейски образованные, христиански добросердечные Тагава, люди, претендующие на то, чтобы выражать лучшие стремления японской интеллигенции.

Гибель Йоко и Курати – суровый приговор всем этим людям. И в то же время это крик о помощи, крик отчаяния писателя, ощущающего все больший разлад в мире, все расширяющуюся трещину между собой и неумолимой действительностью. Последний крик. Спустя четыре года писатель добровольно последует за своей героиней.

В. ГРИВНИН

Примечания

1

Гэта – самый распространенный тип национальной обуви, имеет вид деревянной подошвы с двумя поперечными подставками высотой в 4–5 см, держится на двух ремешках, в один из которых продевается большой палец. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Хакама – широкие шаровары.

3

Простак (англ.).

4

Токайдо – знаменитая дорога из Токио в Киото, существующая с древних времен. Вместе с 53 почтовыми станциями на ней запечатлена на многих гравюрах старинных японских мастеров.

5

Фусума – раздвижные перегородки между комнатами в японском доме.

6

Какэмоно – картина, написанная акварелью или тушью на бумаге или шелке в виде продольной полосы, висящей вертикально; узкие края ее прикреплены к деревянным или костяным палочкам. Снятая со стены картина хранится в свернутом виде.

7

Сёдзи – раздвижная наружная стена японского дома в виде деревянной рамы, на которую натянута плотная прозрачная бумага.

8

Кун – приставка к имени или фамилии при фамильярном, дружеском обращении.

9

Токонома – в японском доме ниша в стене, где висит картина – какэмоно, стоит ваза с цветами.

10

Иттё (Ханабуса Иттё) – художник (1652–1724).

11

Тохоку – северо-восточная часть острова Хонсю.

12

Оби – широкий длинный пояс, принадлежность национального женского костюма.

13

Такую прическу носили японские девочки.

14

Касури – японская одежда из белой материи с синим узором или из синей материи с белым узором.

15

Тё – мера длины (109,09 м).

16

Дзори – то же, что гэта, но без подставок.

17

Хаори – верхнее короткое кимоно, принадлежность выходного костюма.

18

Марумагэ – прическа, которую носят замужние японки.

19

Китайская палуба (Chinese steerage) – помещение третьего класса на судне, где в описываемое время обычно размещались переселенцы из Китая.

20

Сама – вежливое обращение.

21

Юката – легкое летнее кимоно; халат.

22

Черт побери! Она, оказывается, не такая уж ручная, а? (англ.).

23

Мусасино – обширная равнина, на которой расположена префектура и город Токио. Знаменита своими живописными пейзажами, воспетыми в японской классической литературе.

24

Авасэ – верхнее зимнее кимоно на подкладке.

25

Вы имеете в виду Тэдди, берейтора? (англ.). Имеется в виду будущий президент США Теодор Рузвельт (1858–1919), известный своей страстью к охоте.

26

Ловко сказано, господин капитан! (англ.)

27

Таби – японские носки из плотной материи, с отделенным большим пальцем, чтобы можно было продеть ремешок гэта.

28

Двойное самоубийство – существовавший в Японии обычай, когда несчастные влюбленные вместе кончали жизнь самоубийством.

29

«Вагоны в город. Проезд 15 центов» (англ.).

30

Очаровательная милашка. Кто такая? (англ.)

31

Там наверху есть еще одна, смотрите (англ.).

32

Ну вот, пожалуйста, считайте, что мы уже в Сиэтле (англ.).

33

Благодарю вас (англ.).

34

Лучшая половина (жена) (англ.).

35

Согласно обычаю, чтобы нанести вред врагу, надо сделать соломенную куклу, похожую на него, отнести ее в храм и вбить в нее гвозди.

36

Сакура – японская вишня.

37

Хибати – жаровня в виде круглого или четырехугольного ящика из фаянса или бронзы с горячими углями. Самый распространенный в Японии вид отопления.

38

Акико Отори (Йосано) – выдающаяся японская поэтесса (1878–1942). Вместе со своим мужем Тэкканом Йосано входила в литературную группу «Утренняя звезда», печатала свои стихи в журнале того же названия. Сборник стихов «Спутанные волосы», в котором поэтесса смело утверждает любовь и чувственное наслаждение, явился крупным событием в литературной и общественной жизни того времени.

39

Сямисэн – щипковый трехструнный музыкальный инструмент типа цитры.

40

Гиндза – главная улица Токио.

41

Юдофу – кушанье из бобового творога с кусочками соленой рыбы и морской капусты.

42

Тофу – соевый творог.

43

«Но» – японский театр масок, один из древнейших японских театров. Расцвет театра «Но» приходится на конец XIV – начало XV в.

44

Цуцумотасэ – на русский язык не переводится, смысл заключается в следующем: жена, сговорившись с мужем, инсценирует измену так, чтобы муж смог уличить ее и мнимого соблазнителя в прелюбодеянии, а затем потребовать у своей жертвы деньги.

45

в Японии существуют так называемые семейные списки. В семейный список мужа, например, вносится имя жены.

46

Котацу – жаровня, которая помещается в углублении в полу.

47

Накаэ Тёмин (1847–1916) – японский мыслитель, теоретик «движения за народные права», ярый противник абсолютизма.

48

Тёгю Такаяма (1871–1902) – публицист и философ. Находился под влиянием идей Ницше. Усиленно развивал идеи культа красоты жизни. Во время японо-китайской войны показал себя ярым шовинистом.

49

Киёмори Тайра – могущественный феодал XII в., глава рода Тайра (юго-западная Япония). В результате длительной борьбы с восточным феодальным родом Минамото, Киёмори Тайра потерпел поражение. Он воплощал в себе наиболее типические черты сурового воина того времени – умного, вероломного, жестокого. Герой японского народного эпоса.

50

Камакура – один из старейших японских городов находится близ Токио.

51

Бёбу – буквально: створчатая ширма.

52

Канто – название восточных районов Японии, прилегающих к Токио.

53

По японскому обычаю, человеку перед смертью полагается дать глоток воды.

Content

Такэо Арисима
Женщина

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания