Дина Лоуэм

Утоли мою печаль

Самолет с ранеными появился сразу после восхода солнца. Персонал девяносто первого эвакогоспиталя в Хыннаме[1] ожидал их, но не столько одновременно.

Стоял сезон муссонов, и дожди шли беспрерывно. Они хлестали в окна и замыкали проводку. Они превращали корейскую пыль в потоки грязи, которые – проникали сквозь импровизированные дамбы из мешков с песком и просачивались под двери. Они расшатывали деревья, заливали дороги и сводили людей с ума.

Был сезон муссонов, и, по правде говоря, дела шли довольно вяло. Военные действия почти прекратились. Но самолеты все еще прилетали. Они появлялись из утреннего тумана то с севера, то с запада, то с юга. Солнце, пробиваясь сквозь тучи над Японским морем, бросало багровый отблеск на их серебристые фюзеляжи.

Бригады первой помощи, чтоб меньше мокнуть, ждали в помещении до последнего момента. Было непонятно, куда девать новых раненых. В бараках из гофрированного – железа, вытянувшихся вдоль скалистого берега океана, уже не было места. В сезон муссонов всегда все идет вкривь и вкось. Как только самолет приземлился, бригады бросились выносить раненых, укладывать их на каталки и перевозить в госпиталь. Часть из них находились в забытьи. А кто был в сознании, стоически переносил транспортировку. Их лица морщились, но никто не стонал, не просил о помощи. Лишь один, одетый в форму морского пехотинца, с перевязанной грудью и головой, неожиданно заговорил. Сестра не видела его глаз, закрытых повязкой, но губы молили так страстно и так убедительно, что она невольно вслушалась в смысл роняемых им фраз:

– Мой радист… Подберите моего радиста, я могу подождать. Заберите его… он был близко от меня… Пожалуйста… Он тяжело ранен, очень тяжело. Заберите Смитти! – Он шарил руками, пытаясь найти руку сестры. И тогда она сама взяла его за запястье.

– Успокойтесь, сержант. О нем позаботились, – сказала она, нащупывая пульс.

Закатив каталку в приемный покой, сестра склонилась над раненым, чтобы снять промокшую от крови повязку, и невольно отметила, что он хорошо сложен, высок, мускулист и, должно быть, красив. Во всяком случае, открытая ее взору нижняя часть лица сержанта была безупречна: волевой подбородок, четко очерченные губы, чистая кожа.

Сняв последний слой бинта, она невольно вздрогнула от вида его кровоточащих ран. Ее голубые глаза на мгновение расширились, как от боли. Бедный, бедный…

– Вы долго пробирались через это рисовое поле? – с состраданием спросила она.

– Всю ночь, – прохрипел сержант. – Нас подобрали, но я потерял его… Не беспокойтесь обо мне, я в порядке. Найдите Смитти… Пожалуйста… Найдите мне Смитти. Я хочу видеть его.

Двери хлопнули. Сестра подняла глаза. Санитары катили последнюю каталку. Она по опыту знала, что последними привозят либо тех, кто не нуждается в срочной помощи, либо тех, кому она больше не понадобится вообще.

– Его приятель, – кивнув на сержанта, тихо промолвил поравнявшийся с ней санитар.

Раненый встрепенулся, крепко сжав руку сестры:

– Это он? Это Смитти? Что с ним? Не молчите!

А каталка уже скрылась за перегородкой, отделяющей мир живых от царства мертвых.

– Нет, это не он, – солгала она и, подозвав санитара, приказала: – Эй, Хвастун, тащи скорее прибор для переливания крови, ему нужна четвертая группа. Думаю, что во время операции этому парню понадобится кислородная подушка и хорошая доза антибиотика. Позаботься обо всем и скажи доктору Шефферу, чтобы он поторопился.

То, что увидела сестра под бинтами, наводило ее на мысль, что этого парня будут резать сейчас вдоль и поперек и наверняка оттяпают часть кишечника, вырежут селезенку, «подровняют» печень. Если он выдержит все это – останутся пустяки: доктор Шеффер очистит его легкие от крови и гноя, и он станет как новый. Вот только лицо… Почему-то ей было невыносимо трудно снять повязку и посмотреть, что же случилось с остальной частью его красивого лица.

На шее у сержанта висел какой-то медальон. Может, этот талисман ему поможет? Вряд ли – талисманы бессильны там, где отступают доктора.

– Сержант!

Его пальцы разжались. Она схватила тонометр, чтобы измерить кровяное давление. Но раненый перехватил ее руку.

– Черт побери, сержант, давайте без фокусов!

Он был сильным человеком. Впрочем, на войну больных и слабых не брали.

– Простите, я не хотел вас обидеть…

– Конечно, хотел, – огрызнулась она, отсчитав по тонометру пятьдесят на тридцать. Боже, да ведь он на пороге преисподней. – Эй, дайте скорее четвертую группу! – завопила она, накладывая жгут на руку. – Да скажите Шефферу, чтобы он немедленно шел сюда.

– Все… в порядке, лейтенант… – он начинал бредить. И его голос угасал вместе с жизнью.

Она стукнула его в подбородок, чтобы вернуть к действительности.

– Нет, не все в порядке, сержант! Вы останетесь со мной, слышите?

– Я… не могу… я…

– Вы у меня не умрете, мистер! Слышите? За смерть сержанта начисляют много штрафных очков, а у меня и так перебор.

Он улыбнулся. Ей-Богу, он улыбнулся.

– Мне жаль подводить вас… но я очень… устал…

– Вы у меня не умрете!!

Ею вдруг овладело страстное желание вырвать этого парня из лап смерти. Она уже не думала о том, что четырнадцать часов на ногах, что конца смены не предвидится, что за окном беспрерывно льет дождь, а самолеты доставляют все новых и новых раненых, что за последние сутки через ее руки прошло несколько десятков кровоточащих тел, многие из которых навсегда скрылись за желтой перегородкой. Она не могла объяснить, чем именно встревожил ее этот больной. Но так получилось, и сестра не желала думать ни о чем, кроме его спасения.

– Вы у меня не умрете! – приговаривала она, когда его кровь капала на пол, а температура стремительно поднималась, когда они делали укол за уколом и вводили сыворотку четвертой группы крови.

Шеффер вытаскивал его с того света во время операции.

– Вы меня слышите? – допытывалась она у него три дня спустя, когда он лежал в реанимации, терзаемый жестокой лихорадкой.

Позже он пробудился, но только для того, чтобы обнаружить безмерность своих мучений и попытаться в бреду выдернуть дренажные трубки, торчавшие из его тела.

Каждый день в течение двух недель, когда сержант безвольно пытался ускользнуть в небытие, она била его по плечам и хлестала по щекам, спорила с ним и умоляла его, приговаривая:

– Вы не умрете, сержант» не умрете…

За эти две недели сержант не умер. А потом, когда следующая волна раненых затопила бараки из гофрированного железа и медсестра прикорнула у окна, не в силах устоять на ногах после двадцатичасового дежурства, его вывезли в Японию…

1

– Папа, папочка, как ты там? – звучал в телефонной трубке встревоженный голос дочери.

Майкл Джордан переложил трубку к другому уху и усилием воли заставил себя забыть про усталость, накопившуюся за пятьсот миль пути.

– Все отлично, Джина. Я в порядке.

– Тебя еще долго не будет?

Он задержался с ответом, обдумывая, как бы не сказать лишнее. Наконец нашелся:

– Столько, сколько надо. Скоро буду знать точнее.

Последовала короткая пауза. Майкл отчетливо представил себе, как его семнадцатилетняя дочь глядит на бассейн из окна кухни, крутит прядь темно-каштановых волос и покусывает нижнюю губу. Он не хотел ее беспокоить, но не нашелся, что придумать, чтобы объяснить причину своей внезапной поездки, и пробормотал: «Я не очень уверен, что надо ехать, но придется». Ладно, может быть, в один прекрасный день кто-нибудь научит отцов, как правильно обращаться с обожаемыми дочерьми.

– Пока я не вернусь – никаких вечеринок! – поддразнил он ее, отлично зная, как она на это среагирует.

– О, папа!..

Майкл ухмыльнулся. Так и есть.

– Я люблю тебя, девочка. Скажи Грэму, где я и что я позвоню тебе завтра утром.

– Позвони мне сегодня вечером.

– Я позвоню тебе сегодня вечером.

Обожаемая, бесконечно любимая дочь. Ему вдруг стало жаль беднягу, который в нее влюбится.

– Папа, прошу тебя, будь осторожен, – успела крикнуть она до того, как он повесил трубку.

Джордану стало приятно. Она тоже любит его.

– Буду, – просто ответил он. – До свидания, милая.

Майкл положил трубку и повернулся, чтобы получше рассмотреть здание, на поиски которого он потратил полдня. Старый колониальный дом с окружающей его верандой и букетом каминных труб живописно смотрелся среди огромных ив, дубов и ореховых деревьев на фоне зеленых лужаек.

Надпись на фасаде гласила: «Гостиница «Блэк Ривер». Ночлег, завтраки и чаепития».

По радио передавали сводки боевых действий во Вьетнаме, где кровавая драма замешивалась все круче. Но здесь, в глубине Америки, в этот сонный полдень гостиница для дам «Блэк Ривер» казалась оплотом тишины и спокойствия. Сюда, казалось, не проникают никакие горести мира.

Майкл взглянул на часы. Пожалуй, время было ближе к чаепитию, чем к завтраку. Он не очень представлял себя в компании пожилых метресс с чашками веджвудского фарфора в руках. Но делать было нечего – он зашел слишком далеко, чтобы отступать. Пора было завершать дело.

Это нахлынуло на него, когда он стоял, упершись руками в теплый черный гранит. Нахлынуло, когда он искал имя Смитти, стоя в военной форме, которую не надевал уже много лет, окруженный именами людей, выплывавшими из прошлого, словно полузабытые сны.

С него было довольно кошмаров, и страхов, и внезапных беспричинных приступов ярости. Он многое приобрел в жизни – успешный бизнес, спокойное существование, обожаемую дочь. Но все это его перестало радовать с той самой минуты, когда он отыскал могилу Смитти и война вновь с безжалостной яростью хлынула в сердце, обнажив незаживающие раны в его душе, напомнив о том, что осталось непохороненным. Только один человек мог помочь ему в этом. Поэтому он и начал свое паломничество, чтобы отыскать его и похоронить старые призраки. Чтобы замкнуть долгий-долгий круг и продолжить свою жизнь.

Вот так все случилось, и теперь лето дышало ему в затылок. Вирджинские леса были густы, в полях созревал хлеб, небо набухло дождевыми тучами.

Долго же он решал свою последнюю задачу – найти это место. Надо выйти из машины и зайти туда. Это, должно быть, совсем не сложно. Представиться. Объясниться. Вручить послание – и домой. Но у него ушло минут десять только на то, чтобы набраться мужества открыть дверцу.

Машины одна за другой заезжали на стоянку. Из них выходили женщины – молодые и не очень, пожилые и неопределенного возраста. Их светлые платья развевались на ветру. Из ресторана доносился смех. Майкл глубоко вздохнул и решил, что ему не остается ничего другого, как зайти внутрь.

Выбравшись из машины, он размял ноги и взошел на крыльцо. Он надеялся, что его пустят в ресторан в брюках хаки и голубой габардиновой рубашке. Страшно не хотелось специально переодеваться, чтобы войти в этот женский храм и выпить чаю.

Деревянные ступеньки уютно поскрипывали под ногами. Парадная дверь, за которой скрывались все эти нарядно одетые дамы, была тяжелая, старинная, украшенная затейливой резьбой. Майкл отворил ее и вошел.

– Здравствуйте! Чем могу служить? – встретила его с порога бойкая девушка.

Взглянув на нее, Майкл чуть было не лишился дара речи. Ему показалось, что перед ним его собственная дочь. Потом глаза привыкли к слабому освещению, и он увидел, что она немного моложе Джины и волосы у нее светлее. Рыженькая, светлоглазая фея, она стояла за стойкой с испуганным выражением лица и вымученной улыбкой, совсем не такая веселая, как ее гости.

Майкл ободряюще улыбнулся ей:

– У вас очень мило. А вы подаете еду к чаю?

Она обезоруживающе улыбнулась.

– Ну, конечно! Это же самое главное. Так вы хотите чаю, да?

– С удовольствием.

Она махнула рукой в направлении общего зала. Его стены, высокие и белые, были увешаны старинными фотографиями и предметами женского туалета в витринах. Тут веер, там шаль, пара перчаток на бальной карточке – все подобрано нарочито небрежно, но со вкусом, подчеркивая, что здесь место для дам.

Разнокалиберные столики стояли на вощеном полу твердого дерева, устланном старинными восточными дорожками. Слышалась музыка Дебюсси, окна были занавешены кремовыми шторами. Майкл занял место за столиком у стены. Он сел, как всегда, лицом к залу и обнаружил, что пепельница отсутствует. Ну, конечно, в дамском ресторане это непозволительная роскошь.

– Подать вам меню? – спросила его маленькая хозяйка.

– Надо бы, конечно. Но я чувствую, что гамбургеров там нет.

Она хихикнула и подала ему глянцевую карточку, на которой числилось свыше дюжины различных сортов чая, а также широкий ассортимент салатов, закусок и десертов. По крайней мере, этого хватит, чтобы заглушить чувство голода, пока он доберется до Ричмонда и сможет поесть как следует.

Но когда Майкл поднял глаза, чтобы сделать заказ, рыженькая фея исчезла. Через весь зал за ним с нескрываемым любопытством наблюдали четверо пожилых дам, сидящих за одним столиком. Он улыбнулся им и вернулся к изучению меню, как будто его выбор внезапно изменился.

– Ой, мамочки! – услышал Майкл голос из фойе.

Маленькая официантка. Он узнал ее голос. Что же там произошло?

Этот вопрос так заинтересовал Майкла, что он на какое-то мгновение потерял всякое представление о месте, времени и своих намерениях.

– Мне только что звонили из службы опеки и интересовались, почему тринадцатилетняя девочка прислуживает за столиком, – сухо произнес другой голос.

Ее голос.

Он бы узнал его где угодно. Он не знал, как она выглядит. Он даже не был уверен, что узнает ее. Но голос ее он будет помнить до самой смерти. Мягкий, чуть прокуренный, наполненный юмором и состраданием. Он искал его более двадцати лет.

– Но ты же сама отпустила Мариссу на неделю, мама. А Би плохо себя чувствует. Неужели нельзя помочь беременной женщине?

– Конечно, можно, Джесс. Но теперь я здесь, так что отправляйся домой.

– Но, мама…

– Иди, детка.

– Нет, правда, мама! Мне надо тебе что-то рассказать.

Майкл не видел их. Завороженный голосом матери, он почти не слышал, что говорила девочка. Запахи и звуки всегда сильно действовали на него, выводя из равновесия. А этот голос вызвал у него сейчас холодный пот и головокружение. Он сидел тихо и ждал, пока, это пройдет, как делал всегда.

– Что же именно? – спросила она.

Последовала пауза – весьма драматичная, насколько Майкл представлял себе психологию девочек-подростков, – а затем приглушенный, но хорошо слышный шепот:

– Там, в зале, мужчина.

И снова ее голос. Слегка удивленный, дружелюбный, звучащий нарочито конспиративно.

– Мужчина? О Боже, а я почти закончила вывеску: Мужчинам вход воспрещен. Как думаешь, он уйдет, если взять ее и помахать у него перед носом?

– Мама!

Майкл не мог сдержать улыбки. Дамы за другим столиком тоже заулыбались. В голосе юной леди звучало нескрываемое возмущение.

– Мы можем натравить на него Персика, – сказала мать.

Послышался смех. Тот самый смех, который Майкл пронес как талисман сквозь самые тяжелые времена.

– Мама, я серьезно! Как ты думаешь, что ему здесь нужно?

– Не знаю, Джесс. А может быть, ему просто нужно немного чаю?

– Он не похож на любителя чая.

– Ну, тогда, я думаю, надо пойти и спросить его. Подожди здесь, хорошо?

– О нет, – сказала девочка. – Мама, мне кажется, он слышал нас.

– Да, Джесс, думаю, что так. Ну, а теперь разреши мне пойти и выяснить, что ему здесь нужно, поскольку это очевидно не чай.

– Ой, мамочка, да что же это такое!

Это восклицание заставило Майкла снова улыбнуться. Да, ему была знакома эта интонация. Точно гак же его собственная дочь восклицала: «Ой, папочка…»

Он с трудом поднялся, подавляя предательскую дрожь в коленях. Майкл не знал, что делать, что говорить, о чем спрашивать. Он знал только, что должен увидеть ее и сказать…

Шуршание платья, глубокий вздох. Она уже стоит перед ним. Мир опрокинулся. Кроме голоса, у нее были глаза. Улыбающиеся голубые глаза, смягченные и умудренные возрастом, окруженные «птичьими лапками» – неизбежной приметой их возраста. Рыжие волосы. Нет, скорее, рыжевато-каштановые, сияющие в свете светильников. Овальное лицо с белой кожей, тронутой веснушками. Гибкая, стройная фигура, на которой прекрасно смотрелось светлое цветастое платье, – видимо, принятая здесь униформа для чаепития.

– Привет! – поздоровалась она с улыбкой, от которой на щеках проступили ямочки. – Дочь сказала мне, что вы неожиданно зашли в ресторан, видимо, с какой-то более серьезной целью, чем просто подкрепиться. Чем могу вам помочь?

Она улыбнулась, а Майкл не мог вымолвить ни слова.

Он стоял, зная, что нужно так много сказать, но не зная, как это сделать. В его душе бушевала такая буря, что он чувствовал себя летящим в пропасть. Наверное, это отразилось на его лице.

Ее улыбка погасла.

– Джесс, похоже, сказала не подумав, – извиняющимся тоном промолвила она, равнодушно махнув рукой. – Она склонна все драматизировать.

Майкл кивнул. Он потер подбородок и подумал, что для такой сильной женщины она выглядит очень маленькой. Все, что он собирался сказать, вдруг показалось таким несущественным…

– Я, э… – Он усмехнулся собственной беспомощности, но смешок прозвучал как-то сдавленно.

Майкл тряхнул головой, пытаясь собраться с мыслями.

– Боюсь, что Джесс права. Я пришел сюда не за чаем.

Она нахмурилась.

– Прежде чем вы скажете что-нибудь еще, вам, может быть, будет интересно узнать, что мой главный кондитер недавно освободился из Рэйфордской каторжной тюрьмы, отсидев срок за убийство.

Майкл снова усмехнулся.

– Меньше всего на свете я хотел бы причинить кому-нибудь вред. Мне… э… нужно поговорить с вами, если можно.

Она подняла обе руки.

– Я ничего не покупаю.

– Речь не об этом. – Он никогда не испытывал трудностей в общении и не мог поверить, что сейчас они появились. – Вы ведь Мэдж Келли? – выпалил он, решив играть в открытую.

Она потупилась:

– А вы не судебный исполнитель?

– Нет, мэм, уверяю вас. Ваша девичья фамилия Детли?

Ее брови поднялись, она подбоченилась.

– Допустим. И что я буду с этого иметь?

Майкл улыбнулся. Поднял руку. Подумал, как бы получше выразиться.

– Мою благодарность, – просто сказал он. – Вы выхаживали меня в Хыннаме.

В первое мгновение ему показалось, что он поступил опрометчиво. Она побледнела и замолчала, застыв на месте. Майкл увидел, как ее глаза сначала погасли, а затем снова загорелись. Она зачем-то одернула юбку и отвела взгляд.

– Мэдж! – позвала ее подошедшая сзади женщина.

Она резко обернулась.

– О, Би, ты вернулась? Спасибо. Можешь меня подменить? Мне нужно поговорить с… – : Она повернулась обратно к Майклу.

– Майкл Джордан.

– С мистером Джорданом. Хорошо?

– Конечно. Ты в порядке?

Мэдж улыбнулась. Широкая, открытая улыбка, по-видимому, успокоила сотрудницу.

– Все отлично. Просто мистер Джордан преподнес мне сюрприз.

– Мне очень жаль, – извинился Майкл. – Но я не знал, как еще можно было вас найти.

Она шагнула вперед и взяла его под руку.

– Нет проблем, – успокоила она Майкла. – Почему бы нам не пройти в заднюю комнату? Там вы сможете выпить пива, которого на самом деле хотите.

Майкл пошел с ней.

– У вас очень милая дочка.

Она тряхнула волосами.

– Не обольщайтесь, с ней хватает хлопот.

– Представляю, у меня такая же дочь.

– Тогда, мистер Джордан, примите мои глубочайшие соболезнования.

– Я думал, вы все еще медсестра.

Они сидели в маленьком кабинете позади ресторана. Письменный стол был завален контрактами и меню, на полках стояли книги по истории и медицине. На столе под стеклом лежали календари, проспекты и несколько моментальных фотографий: Мэдж с дочерью и мальчиком-подростком, похожим на них обеих. Майкл сидел в кресле, ранее занятом кошкой, которая нехотя уступила ему место, перебравшись на шкаф.

Мэдж сдержала обещание насчет пива. Майкл с наслаждением сделал первый глоток и поудобнее устроился в кресле.

– Я все еще медсестра, – ответила Мэдж, наливая себе чаю. – Иногда дежурю. А вообще я решила, что настало время поработать на себя.

Майкл кивнул и сделал еще один большой глоток.

– Здесь прекрасное место.

– Спасибо. – Она прихлебывала свой чай так, словно они были на официальном приеме. – Здесь будет еще лучше, когда мы все наладим, как я задумала. Как вы меня нашли?

У него была заготовлена тысяча ответов на этот вопрос, но он сказал правду:

– Я смошенничал.

Она, насторожившись, невольно вжалась в кресло. Майкл почувствовал ее тревогу. Пожал плечами.

– Было очень трудно выйти на ваш след. Вы не числились ни в каких ветеранских списках. К счастью, у меня есть приятель в ФБР. Он дал мне этот адрес. Вы здесь и живете?

– В пристройке, – пояснила она. – С моими двумя детьми и Персиком, который…

– … Недавно вернулся из Рэйфордской тюрьмы. Да, вы меня предупреждали. Вам не надо беспокоиться. Я повидал вас и теперь могу ехать домой. Обещаю вам. Никаких проблем.

– А почему вы не позвонили?

Он звонил. Звонил раз двадцать и каждый раз клал трубку, не дожидаясь ответа. Ему бы следовало предупредить ее. Спросить, можно ли приехать. Ведь то, что он хотел сказать, могло быть сказано только лично. Это было слишком важно для него.

– Мне надо было обязательно увидеть вас, – сказал он, помолчав.

Она пожала плечами, заметно удивленная.

– Но зачем?

– Вы были у стелы? – спросил он.

Она кивнула и отхлебнула из своей чашки. Он тоже кивнул утвердительно.

– Я был там в последний День Памяти и решил, что надо завершить кое-какие дела. Я просмотрел список парней из нашей роты, сказал «прощай» тем, кто не вернулся, и пообещал себе, что найду вас.

– Зачем?

– Чтобы сказать «спасибо». Так я и сделал. – Он переменил позу, чувствуя себя неуютно под ее пристальным взглядом. – Вы, наверное, меня не помните, – продолжил он. – Хыннам был горячим местом в пятидесятом. Меня доставили 29 ноября из-под Хобана.

– Вы были в пехотной дивизии?

– Первая дивизия морской пехоты. Из нас немногие остались в живых. Мы были в разведке.

Она кивнула, а он продолжал, чувствуя, что должен рассказать ей. Рассказать то, что мучило его все эти годы.

– Мы вышли в поиск и взяли «языка», который сообщил, что готовится крупная операция. На обратном пути нас настигли посередине рисового поля. Я отправил часть взвода с пленным, и мы впятером остались прикрывать отход. Трое моих людей были убиты, а Смитти – радист – тяжело ранен. Я тоже был ранен и не мог двигаться. Пришлось ждать, пока погода прояснится, чтобы вызвать подмогу. Меня доставили в девяносто первый. И вы выходили меня.

– Я выходила многих, мистер Джордан.

– Пожалуйста, называйте меня Майкл.

Она слегка наклонила голову и мягко улыбнулась.

– Хорошо, Майкл.

Он смотрел на свои руки, стараясь подобрать слова, которые могли бы передать то, что она значила тогда для него.

– Я хотел умереть, – сказал он. – Я чувствовал ответственность за тех троих и за Смитти. Я уже настроился ехать домой в гробу. – Он взглянул на нее и увидел в ее глазах странный блеск, которого раньше не было. – Но вы мне не позволили. Я почти ничего не помню из того времени. Но я помню вас. Я помню, как вы держали мою руку и кричали на меня, и хлестали меня по лицу, и говорили, что я не умру. Я должен был вернуться и рассказать вам, что это сработало. Я не умер.

Ее руки дрожали, и Майкл заметил, что лишь на правой было единственное скромное кольцо с опалом. Она отвела взгляд и поставила чашку на стол, едва не расплескав чай. Майкл чувствовал, что поставил ее в неловкое положение, а может, и причинил боль, заставив мысленно перенестись в другое место и другое время.

Это не должно было произойти здесь, в этом райском уголке тихого города. Это должно было случиться у стелы, под тяжелым, серым небом, где холодный ветер пробирал насквозь, в тени памятника тем людям, которых он так хорошо знал и которых оставил лежать там, в проклятом болоте.

Не здесь…

Но когда он снова взглянул ей в лицо, то увидел, что ее глаза полны доброты, и понял, что она помнила о нем все эти долгие годы.

– Спасибо вам, – просто сказала она. – Я давно уже об этом не думала. Как хорошо, что я смогла принести кому-то пользу.

– О, вы смогли, – сказал он. – Вы вытащили меня с того света!

Майкл думал о ней всю ночь, пока ехал обратно в Атланту. Он думал о Мэдж, сидя в кухне своего дома и глядя на бассейн, пока Джина спала. Он думал о ней, когда рассказывал своим друзьям обо всем, что произошло с ним в последние дни.

Мэдж Детли-Келли была гостеприимна к нему. Она оправилась от первого потрясения и выслушала рассказ о человеке, который поступил в госпиталь вместе с ним, а потом уехал домой в цинковом гробу. Она представила ему рыженькую фею, которая долго извинялась за свое поведение, и человекоподобного бегемота в фартуке и с золотой серьгой в ухе, которого, разумеется, звали Персик, и мальчика по имени Джонни, который немедленно потерял интерес к Майклу, узнав, что тот не был летчиком. Мэдж любезно показала ему всю гостиницу и выслушала рассказ Майкла о Джине и о жизни, которую он вел в Атланте, где возглавлял строительную компанию, оставленную ему отцом.

Когда Джина в халатике вошла в кухню, поцеловала отца и приготовила кофе, Майкл, разговорившись, сам того не желая, рассказал ей все. Он смотрел на спокойную, голубую воду бассейна, думал о мире в своей душе и понимал, что еще не достиг его.

Как бы то ни было, спустя два дня, вместо того чтобы жарить шашлыки в саду и пить за приход лета, как это делала половина Атланты в то время как другая смотрела новости Си-Эн-Эн, он забрался в свою спортивную машину и рванул обратно в Вирджинию.

Майкл не мог сказать зачем. Он не мог объяснить это ни Джине, не ребятам из клуба ветеранов, ни своему брату Полу, которого оставил руководить компанией. Он просто знал, что должен вернуться в эту уютную старую гостиницу на берегу реки.

Когда он подъехал к гостинице, солнце давно уже село. Дом стоял темный и молчаливый, и только два окна пристройки светились сквозь деревья позади стоянки. Не было никакого смысла возвращаться сюда. Он уже достаточно потревожил эту женщину. Ясно представляя себе, что надо немедленно уезжать, он все же заглушил мотор и вышел в ночь, наполненную стрекотанием сверчков, пением ночных птиц и отдаленными раскатами грома. Пройдя по тропинке среди недавно высаженных цветов, он постучался в зеленую дверь пристройки.

Ответа не было. Майкл огляделся и заметил маленький красный автомобиль, спрятанный позади дома в некоем подобии гаража. Возможно, это говорило о том, что черным ходом пользуются чаще, чем парадным. Он сошел с крыльца и обогнул дом. Где-то мяукнула кошка.

Здесь было так тихо. Так уединенно и зелено. Майкл поднялся на узкое крылечко позади дома и постучал в кухонную дверь. Ему не ответили, но через окно он заметил свет от телеэкрана и услышал автоматные очереди – шел какой-то боевик. Этот призрачный свет и выдал ее – на фоне стены виднелись очертания женской фигуры.

Майкл не желал нарушать покой этого дома. Но он переступил порог прежде, чем ему пришло в голову, что он совершает незаконное вторжение и что его никто не ждет. Она стояла, прижавшись к стене и схватившись за голову, ее лицо было перекошено от ужаса. Она была явно не в себе.

О Господи! Вот это скверно. Он это предчувствовал. Подошел ближе, но не слишком. Затем пригнулся так, чтобы его глаза оказались на одном уровне с ее распахнутыми глазами. Он даже не заметил, что его сердце начало гулко стучать в груди.

– Мэдж? – сказал он едва слышно.

Она прибиралась – он только сейчас это заметил. Полосы у нее были стянуты на затылке, на полу около босых ног валялось ведерко.

– Лейтенант Детли? Все уже чисто, мэм. Вы в порядке?

Наконец она обратила на него те милые, мягкие голубые глаза, которые он искал двадцать с лишним лет… Только теперь в этих глазах была пустыня.

– Ты, ублюдок, – всхлипнула она, вздрагивая. – Это все ты виноват!

2

Мэдж ничего не понимала. Это было самое худшее. Она до сих пор не могла понять, что с ней происходит. «Господи, – подумала она, – хоть бы кто сказал мне, где я нахожусь».

– Вы в порядке, – тут же пробормотал он, успокаивающе протянув руку. – Вы в Вирджинии. В вашем доме, где вы живете вместе с Джонни, Джесси и Персиком.

Она попыталась вздохнуть, но снова всхлипнула. Она терпеть не могла всхлипывать. Ей не нравилась тяжесть, навалившаяся на сердце, и звуки, которые врывались в дом. Минометы. Она была готова поклясться, что это минометы. И… ракеты. Вспышки озаряли небо, и от грохота дребезжали стекла. Она начала судорожно искать «свою каску», а потом до смерти перепугала кошку, бросившись на пол после очередного раската грома, чтобы «не быть сраженной осколками». При этом зацепила и опрокинула хрустальную вазу с цветами. Она разбилась, усеяв пол радужными осколками. Мэдж была насмерть перепугана и никак не могла прийти в себя.

– Мэдж, – спросил он, пытаясь вернуть ее к действительности, – а где дети?

Она зажмурила глаза, чтобы прогнать видение. Снова открыла их. Но он по-прежнему был здесь. Нет, он не один из тех молодых парней. Не Джимми. Он старше его. Крупный мужчина. Сильный мужчина с широкими плечами и подбородком, которому позавидовал бы любой киногерой. А глаза! Мэдж решила, что она еще никогда не видела таких добрых глаз. Зеленые, как Карибское море по утрам.

Майкл подошел еще ближе, и она расплакалась.

– Ну, ну, Мэдж, – успокаивал он, поглаживая ее по руке. – Это всего лишь гроза, и она уже кончается. Все в порядке.

Он продолжал что-то говорить, держа ее руки в своих, и она уже не чувствовала страшного одиночества, а он терпеливо ждал, когда она перестанет дрожать и всхлипывать.

– Я вас не помню, – призналась она, наконец подняв к нему заплаканное лицо и смутно соображая, насколько старше он теперь выглядит. Годы сделали его мудрее, увереннее в себе и тверже, но в густых каштановых волосах и в усах проступили серебряные нити.

И еще морщинки. Везде. Те, что вокруг рта, превращались в ямочки, когда он улыбался. Мэдж нравились ямочки. Для нее это был символ чудачества, а Мэдж любила чудаков. Она нуждалась в чудаках.

– Я не помню, о чем мы говорили, не помню, как вы выглядели и куда ранены.

– Я знаю, – сказал он, улыбнувшись.

Не двигаться. Не отступать и не слишком приближаться. Только ждать вместе с ней, когда пройдет дрожь, держа ее руки, чтобы она знала, что он с ней.

– Я и не ожидал, что вы вспомните. Вы же сами сказали, что выхаживали многих.

Мэдж начала тереть глаза, отгоняя видения, стараясь сдержать всхлипывания.

– Почему вы вернулись?

Воцарилось минутное молчание. Маятник стенных часов отсчитывал секунды, а где-то за рекой все еще громыхали раскаты грома. Они звучали так знакомо, что она опять на мгновение забылась. Они звучали, как орудийные залпы.

– Мне, в конце концов, захотелось чаю.

Мэдж отняла руки от глаз и с изумлением увидела те самые ямочки. Но она была еще не в состоянии отвечать ему. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться и овладеть собой.

– Дайте мне несколько секунд, – сказала она, словно речь действительно шла о чашке чая.

– Вы в полном порядке, – заверил он ее, и она поняла, что он говорит искренне.

Мэдж попыталась улыбнуться ему. Но улыбка вышла не очень удачной. Она все еще вздрагивала, смущенная, испуганная и пристыженная. И все же она постаралась взять себя в руки, потому что это было очень важно.

– О чем вы спрашивали? – промолвила она довольно твердым голосом. – Ах да, дети. Вы спрашивали о детях. О Господи…

Она поднялась на ноги. Джон и Джесс должны вот-вот вернуться, и ради них надо немедленно привести себя в порядок. Мэдж пыталась обрести равновесие, и Майкл протянул ей руку.

– Их нет дома, да? – мягко спросил он.

Она посмотрела на него. На эту руку можно опереться.

– Нет… но скоро будут.

Мэдж взяла его руку и перестала покачиваться.

Огляделась вокруг, заново знакомясь с собственной кухней. Кастрюли, сковородки, белые столы и застекленные буфеты. Пучки зелени, корзинки с яйцами и цветочные кашпо на стенах. Нахлынувшая на нее паника понемногу отступала. Вот только в горле было ужасно сухо, и сердце продолжало биться прерывистыми толчками. Она стояла рядом с Майклом Джорданом и продолжала внимательно осматривать свой дом. Табель Джонни на холодильнике, рядом с моделью самолета. Керамическое блюдце для кошки, которое Джесс обжигала в печи на уроке труда. Мягкий вирджинский сумрак за окном, сквозь который виднелись огни коттеджа Персика. Спокойствие. Здравомыслие.

И Майкл Джордан, стоящий рядом, – тоже нынешняя реальность.

– Простите, – сказала она ему, вытирая слезы. – Я еще никогда… Не знаю, что со мной случилось.

Он включил свет и подождал, пока Мэдж перестанет хмуриться.

– Нет, – сказал он. – Это я должен извиниться. Я не предполагал… – Он пожал плечами.

Мэдж видела его неуверенность, досаду, сожаление. Ей захотелось дотронуться до него, но она не смогла. Слишком близко еще была та дверь, за которой жили кошмары.

Однако свет помог. Тени исчезли, а с ними и ее неуверенность. Остались белые углы в белой комнате ее дома, который она купила, отремонтировала и покрасила. Мир наконец встал с головы на ноги, и Мэдж обнаружила, что принадлежит этому миру.

– Никто не предполагал, – согласилась она, глубоко вздохнув.

– Простите меня, – сказал он.

Просто. Искренне. Мэдж преодолела внезапное желание спрятаться в объятиях этого мужчины и открыла дверцу холодильника.

– Не стоит, право. Хотите пива?

– Спасибо. Это было бы здорово.

Она только протянула ему руку, как задняя дверь рывком распахнулась. Мэдж вздрогнула и выронила банку. Пиво расплескалось по кафельному полу.

В дверях стоял двухметровый чернокожий детина в красном халате, и выражение его лица было пострашнее грозы. Мэдж на секунду прикрыла глаза и мысленно пожелала ему провалиться. Ей совершенно не нужны были сейчас никакие сюрпризы.

– Персик… – проворчала она.

– Вы в порядке? – осведомился он таким тоном, будто она была виновата в том, что ей грозила опасность.

– Все отлично.

– Но вы плакали, – упрекнул он и уставился на Майкла, как бык на тореадора.

– Он не виноват, – поспешно сказала Мэдж.

Персик, выразительно взглянув на разбросанное по полу стекло, недоверчиво усмехнулся.

– В самом деле?

Мэдж постаралась взять себя в руки. «Отбросим страхи и приступим к делу», – подумала она.

– Пожалуйста, Персик. Мистер Джордан… гм…

– Майкл, – легко подсказал тот.

– … Майкл говорил, что собирался снова навестить нас сегодня вечером. Я просто позабыла. У меня был трудный день.

Персик еще сильнее нахмурился.

– Вы уверены, мэм?

И тут Мэдж обнаружила, что может улыбнуться, ибо, что бы ни случилось в ее жизни, она всегда сумеет положиться на это чудовище в человеческом облике, которое пришло к ней на помощь. Она шагнула вперед и похлопала его по руке.

– Клянусь, все в порядке. Идите спокойно спать. Завтра спозаранок вам надо начинать выпечку.

Персик бросил на Майкла явно предупреждающий взгляд и кивнул головой.

– Как скажете, – буркнул он и удалился.

Майкл долго смотрел ему вслед. Затем покачал головой. Тогда-то Мэдж увидела старый шрам, которого раньше не замечала. Он тянулся через всю щеку от левого глаза до кончика усов и был почти незаметен. Видимо, зашивал хороший хирург. Она ничего не спросила. Схватила тряпку и начала вытирать пролитое пиво.

– Он всегда такой заботливый? – помолчав, спросил Майкл.

– Вы бы видели его с детьми!

Ее руки все еще вздрагивали, но Мэдж постаралась не обращать на это внимания. Она заставила себя сосредоточиться на бархатном голосе Майкла, на запахе пива, на стрекоте сверчков во дворе. Ей хотелось побыстрее вернуться в настоящее, где было уютно и безопасно.

– Вы говорили, он сидел за убийство, – напомнил Майкл. – Какие же дорожки довели его до поста главного кондитера в женском ресторане?

Мэдж улыбнулась, обретя наконец почву под ногами, и бросила тряпку в ведро.

– О, мне просто повезло.

– А почему его прозвали Персик?

– Он с юга, из Джорджии.

Так, по крайней мере, объяснил сам Персик, когда нанимался на работу, а Мэдж не стала уточнять. Она достала из холодильника последнюю банку пива, рассчитывая, что Майкл от нее не откажется. Она бы на его месте не отказалась. Ей и самой хотелось выпить чего-нибудь, чтобы смочить пересохшее горло. Но лучше было воздержаться. Джонни и Джесс должны вернуться домой с минуты на минуту.

Страшно подумать, как бы они прореагировали, застав ее вжавшуюся в угол. Как хорошо, что Майкл Джордан появился вовремя и вывел ее из этого страшного состояния.

Мэдж испытала жгучее желание открыть бар и налить себе виски. Но, подавив усилием воли эту «постыдную» мысль, она достала банку пива и протянула Майклу.

– Вам лучше? – спросил он.

Ей вдруг захотелось рассказать ему о своем одиночестве, о бессонных ночах, о преследующих ее воспоминаниях. Но она не стала этого делать и отделалась обычным:

– Да, благодарю вас.

Майкл кивнул и открыл банку. Непринужденно присел к столу и с удовольствием сделал первый глоток. Мэдж уже полностью избавилась от оцепенения, ей захотелось двигаться. Она оглядела кухню, раздумывая, что бы еще прибрать. Такая работа была спасением. Уборка дома – это целое действо, требующее сосредоточенности. Так же, как уход за больными или долгосрочный капитальный ремонт. Или как воспитание детей.

– Не говорите ничего Джону и Джесси, – взмолилась она.

Ее сердце снова стало сильно биться, но уже не из-за посторонних звуков и нахлынувших видений. Она вдруг осознала, что находится одна с красивым и статным мужчиной, обладающим мягким приятным голосом и нежными руками, и испугалась того, что может между ними произойти.

Словно угадав ее мысли, Майкл посмотрел на нее долгим взглядом.

– Они не знают?

– Не знают чего? – нервно спросила она. – Со мной раньше никогда такого не случалось. Я вам говорила. У меня был трудный вечер на работе, и вы приехали и… Ну, я не знаю…

Она стушевалась под его пристальным взглядом.

– Мэдж, поймите, я приехал не для того, чтобы навредить вам!

Снаружи послышался шум мотора подъехавшей машины.

– Не говорите им ничего, – торопливо попросила Мэдж. – Это не должно волновать их. Вы же понимаете. У вас есть дочь.

Послышались голоса.

– Не должно? – спросил Майкл. – Вы уверены?

Мэдж сжала руки.

– Я же вам сказала, черт возьми! Если бы вы не появились, я бы об этом даже не вспомнила. Я очень плохо помню, что тогда было. Все давно прошло.

Он кивнул и, подойдя к окну, небрежно заметил:

– Наверное, Мэдж, вам все-таки следует подобрать осколки.

Мэдж подскочила как ужаленная. О Господи, она совсем о них забыла. К счастью, вошедшие в этот момент дети были заняты спором и не обратили внимания на звон стекол, когда Мэдж швыряла их в мусорное ведро. После этого она едва успела смахнуть слезы. Позади нее вдруг наступила тишина.

– Мама!

Мэдж обернулась и увидела в дверях застывшую троицу. Джон и Джесс стояли рядом с изумленными лицами. Позади них неловко топтался коренастый белокурый парень. Им она займется позже. Ее первым побуждением, как всегда, было взять детей под крылышко. Почувствовать, что они в безопасности, и успокоиться.

– Привет! – сказала она. – Как танцы?

– Отлично, – заверила ее Джесс.

– Вы ведь помните мистера Джордана? – спросила Мэдж. – Он был здесь позавчера. Пит Уинстон, это ты там торчишь в дверях?

– Да, мэм, – кивнул коренастый. – Добрый вечер.

Она жалела этого мальчика из неблагополучной семьи. Симпатичный, но не слишком одаренный, Пит тем не менее обладал хорошим чувством юмора, прикрываясь им как щитом от одолевавших его невзгод. Пит часто приходил к ним, когда его мать, по выражению Надин, подруги Мэдж, «принимала». Она многих принимала, пока отец Пита, лейтенант флота, был в плавании. Судя по выражению лица мальчика, сейчас его отца тоже не было.

– Почему бы вам всем не войти, чтобы я могла обнять вас? – предложила Мэдж.

Джонни, однако, не шевельнулся.

– С чего это он вернулся? – настороженно спросил он.

Мэдж вздохнула, пытаясь преодолеть неловкость.

– Все в порядке. Персик уже проверил его.

– Что вас привело снова к нам, мистер Джордан? – прощебетала Джесс, широко открыв глаза.

Мэдж застыла, слишком поздно сообразив, что у него, должно быть, нет подходящего объяснения. Но ей можно было не беспокоиться. Майкл улыбался.

– Разве мама вам не говорила? – небрежно заметил он. – У меня были кое-какие дела в этом районе. Вот почему я заехал к вам в первый раз. И оставил несколько фотографий в офисе вашей мамы, а сегодня она сообщила, что я могу забрать их, когда она закончит работу.

Мэдж, пораженная столь блестящим враньем, с восторгом уставилась на него. Как он мог выглядеть столь непринужденно? Чувствовать себя как дома, когда ей самой хотелось убежать прочь?

– Так вы забрали свои фотографии? – спросил Джонни, не двинувшись с места. Выражение лица у него было агрессивное и недоверчивое.

Сзади недоуменно таращился Пит.

– О, Джонни, зачем ты так! – воскликнула Джесс, прежде чем Мэдж успела что-то сказать.

– Да, конечно, – спокойно ответил Майкл, словно не слыша враждебного подтекста в мальчишеском голосе. – Я мог бы потерять многие вещи, но не эти. На одной фотографии – парни, с которыми я служил в разведке в Корее. На другой – моя дочь. Она бы убила меня, если бы я их потерял.

– Пит, – вмешалась Мэдж, – закрой дверь, дружок. Мотыльки налетят.

Это замечание побудило ребят к действию. Джонни перестал пялиться на пришельца и подошел к матери. Пит робко следовал за ним.

– Вам понравились танцы, мальчики? – спросила Мэдж, ласково откидывая со лба сына непокорную прядь.

Джонни криво усмехнулся.

– О'кей. Мы с Питом пойдем наверх, поработаем на авиатренажере, ладно?

– Конечно, милый. Как дела, Пит?

– Великолепно, – заверил он ее, его глаза горели неподдельным энтузиазмом. – Отцовская эскадра отправилась во Вьетнам надрать задницу желтолицым. Они прибыли вчера. Вы видели новости Си-Эн-Эн? Все говорят, что мы дадим им жару. Эй, парень, я бы хотел быть там и взглянуть на это! – Он со смехом толкнул Джонни под ребра. – Скоро и наша очередь, да?

– Иди наверх, Пит, – оборвал его Джонни, прекрасно зная взгляды своей матери на войну во Вьетнаме. – Я приду через пару минут.

Пит беспрекословно повиновался. А Джесс, заинтригованная сообщением Майкла, стала забрасывать его вопросами о жизни, о дочери, о работе, об Атланте. Мэдж хотелось вмешаться и спасти бедного гостя от назойливого внимания тринадцатилетней девочки. Но она почувствовала на себе испытующий взгляд Джонни, задержавшегося на лестнице.

– Мама!

– Да, милый! – сказала она, глядя снизу вверх на своего рослого сына.

– Он тебя не побеспокоил?

Мэдж вздохнула. Только Джон мог задавать такие нелепые вопросы. Побеспокоил ли ее Майкл? О Господи, ей захотелось смеяться и плакать одновременно, но это ни к чему бы не привело. Поэтому она просто улыбнулась и погладила его по щеке, на которой появился первый юношеский пушок.

– Если бы побеспокоил, я бы его не впустила, – заверила она своего слишком заботливого сына.

– Ты уверена?

– Персик спросил то же самое. Все отлично, милый. Просто у меня был трудный день. Бедный мистер Джордан пришел как раз, когда я устраивала очередную разрядку.

Наконец-то Джонни ответил улыбкой, и Мэдж решила, что теперь все будет хорошо.

– Бедняга! А кого ты ругала – тупых администраторов или бездарных врачей?

– И тех, и других.

– Ну, тогда, я полагаю, он заслужил пиво.

– Потом нагрянул Персик и долго допытывался, все ли в порядке.

Джонни захохотал.

– Два пива!

Мэдж кивнула, обняла его за талию и почувствовала, будто держит сына на руках. Своего ребенка. Свою жизнь. Скоро он уйдет, а за ним и Джесс, и она останется одна в пустых комнатах.

– Скажи «да», мама! – неожиданно позвала Джесс. – Пожалуйста, скажи «да»!

Мэдж обернулась и увидела в глазах Джесс нескрываемое возбуждение – предвестник беды. Майкл все еще уютно сидел за столом с пивом в руке. При виде его сердце Мэдж медленно перевернулось в груди.

– На что сказать «да»?

– На то, что уже поздно, – заявила Джесс, словно Мэдж понятия об этом не имела.

Мэдж кивнула.

– Да. Уже поздно.

– А мистер Джордан не думал, что так здесь задержится. Вот я и решила, может быть, мы предложим ему одну из комнат для гостей? Пусть он останется на сегодня, ладно?

– Я вовсе не уверена, что мистер Джордан хочет у нас остаться, – пробормотала Мэдж, пытаясь угадать его реакцию.

Он мог бы, по крайней мере, выглядеть смущенным. Даже слегка сконфуженным. Но Майкл и бровью не повел. Удобно развалившись в кресле и поглядывая на нее, он продолжал с удовольствием допивать свое пиво.

– Ведь это лишь на одну ночь, – настаивала Джесс. – Разве он не может остаться?

Остаться? Он снова принес боль в ее дом. Но он же и прогнал ее своим мягким голосом и добрыми глазами.

Мэдж не хотелось провести остаток вечера в одиночестве. В темноте. В молчании. В доме, где никто не понимает, что она чувствует, пока все спят.

Джимми – ее последний раненый, умерший на руках, приходил к ней в ночных кошмарах, и она больше не хотела видеть его.

Мэдж посмотрела на детей. Одна сияла от возбуждения, другой воинственно хмурился, и она вдруг подумала, что не вполне готова предоставить их самим себе. И уж совсем не готова остаться наедине с собой.

Удивившись себе даже больше, чем ее дети, она согласно кивнула и сказала:

– Что скажете, мистер Джордан? Не желаете ли остаться у нас на ночь?

3

Джонни отреагировал первым:

– Мам, ты спятила?!

Джесси восхищенно присвистнула. Майкл Джордан сдержанно улыбнулся.

– Спасибо. Я принимаю предложение.

– Мама, что с тобой случилось? – запротестовал Джонни. – Ты ведь его даже не знаешь!

Мэдж ничего не ответила. Она глядела на улыбающегося Майкла Джордана и думала: да, я спятила. Она тысячу раз видела его в ночных кошмарах, боялась увидеть его глаза в кадрах старой кинохроники. О нет, она очень хорошо знала его.

– Нам с мистером Джорданом надо кое-что обсудить, – сказала Мэдж, спокойно глядя в лицо разъяренному сыну. – И я полагаю, что ты не имеешь права оскорблять гостя в нашем доме. Пожалуйста, извинись.

Выражение лица Джонни было протестующе возмущенным. Раньше никто не переступал порог этого дома без единодушного одобрения семьи. Так уж было заведено с тех пор, как погиб Сэм – их отец. Но у Мэдж не было ни времени, ни сил объяснять это. Ее слегка мутило.

– Если вам угодно, – поспешил разрядить обстановку Майкл, – я могу сейчас же отправиться обратно.

– Нет! – чересчур резко и быстро ответила Мэдж и повернулась к сыну. – Милый, я не собираюсь просить тебя второй раз.

– Извините, – буркнул Джонни, глядя себе под ноги.

– Если не возражаете, – сказал Майкл, – я бы предпочел не вторгаться в ваш дом. В гостинице, наверху, я видел недооборудованную комнату, но там есть душ и койка.

– Но этого…

– … Вполне достаточно. – Он снова улыбнулся ей, и она поняла, что проиграла сражение. – Мне приходилось жить в гораздо худших условиях.

Майкл даже не удосужился взглянуть на Джонни. Тем не менее, Мэдж заметила, что тот немного расслабился. Спасибо Майклу.

– А теперь, почему бы тебе не пойти наверх? – самым приветливым тоном обратилась она к сыну. – Пит ждет, а он твой гость. А ты, Джесс, в заботах с раннего утра, наверное, устала? Тебе пора спать.

– Но, мама! – взмолилась Джесс.

Мэдж была неумолима.

– Никаких «мама». – Поцеловав дочь в лоб, она подтолкнула ее к двери. – Попрощайся с нашим гостем.

– До завтра, Майкл!

– Мистер Джордан, – поправила Мэдж.

Джесс нахмурилась.

– До завтра, мистер Джордан.

– Увидимся, – улыбнулся он. – Спокойной ночи.

Джонни все еще не двигался с места. Мэдж не оставалось ничего другого, как подойти к своему почти что взрослому сыну и потрепать его по щеке.

– Я тебе обещаю, – сказала она, надеясь на его чувство юмора, – что, как только мистер Джордан попытается зарезать меня ножом для намазывания масла, я сразу закричу. Ну, а теперь пожелай нам доброй ночи.

– Доброй ночи, мама. Доброй ночи… мистер Джордан.

– Спасибо, Джон. И тебе доброй ночи.

– Вы уверены, что все в порядке? – спросил Майкл, когда Джон вышел вслед за Джесс.

Осознав, что они остались наедине с часами, неумолимо отсчитывающими время, которое стремительно приближалось к полуночи, она густо покраснела.

Джордан такой красивый мужчина. Мужчина, который может вскружить голову любой женщине.

Любой, но только не ей. Она бы ни за что ему это не позволила.

– Я бы предложила вам еще пива, но вы только что выпили последнее. Кофе?

– Кофе будет в самый раз. Хорошие у вас дети!

Уловив лукавинку в его словах, Мэдж вздохнула.

– Мы привыкли наблюдать друг за другом. От этой привычки трудно избавиться.

– Но они не знают, что у вас были проблемы.

Мэдж пожала плечами.

– Нет ничего такого, с чем бы я не могла справиться. Просто вы меня захватили врасплох.

– Кто-нибудь еще знает?

На этот раз Мэдж не ответила. Она подошла к раковине и налила воды в кофейник.

– Хотите поговорить об этом? – спросил он, и в его голосе прозвучала бесконечная доброта.

Мэдж колебалась не более секунды. Тревожной секунды, угрожавшей загнать ее в тупик. Затем с присущей ей решительностью поставила кофейник на огонь и закрыла воду.

– Так, – хладнокровно сказала она, поворачиваясь к нему, – вы говорили, что работаете в строительстве. И что же вы строите?

Майкл был обескуражен. Он хотел поговорить с ней о том, что ее тревожит, но оказался втянутым в дискуссию о законах домостроения и архитектурных стилях. Не то чтобы он был особенно удивлен. Но Мэдж это как-то не шло. Может быть, потому, что ему все еще слышался тот голос, мягкий, но уверенный, который доносился сквозь боль и страх, заставляя его жить. Может быть, потому, что он теперь видел ту светлую красоту, которую раньше лишь воображал, видел и девушку, какой она была, и женщину, какой она стала.

Но как бы ни вела себя Мэдж Келли с ним или с кем-нибудь еще, у нее было доброе сердце. Она заслуживала встречных улыбок и душевного покоя, который позволил бы ей спокойно спать ночью. И улыбнувшись как можно добрее, он пожелал спокойной ночи и отправился к себе.

Когда восходящее солнце позолотило старые орехи перед домом, Майкл вместо того, чтобы догонять сон, ускользнувший от него этой ночью, вытянулся на узкой койке, прикрыл глаза и перенес свое внимание на пятьсот миль отсюда. Потом поднял трубку и набрал номер.

– Слушаю, – прозвучало на другом конце провода.

– Эй, Энди, это я. Привет.

– Привет, Майкл, – ответил Эндрю Джексон Спеллиан. – Что случилось?

Майкл потер щетину на подбородке.

– Кажется, я наделал глупостей, дружище.

– Конечно, наделал. Ты пошел служить на флот.

Майкл ухмыльнулся. Энди есть Энди.

– Нет, не то. Мне нужна женщина, Энди.

– Эй, дружище! Здесь ветеранский центр, а не массажный салон «Адам и Ева».

– Центр…

– Надеюсь, ты не нарушал федеральных законов?

– Заткнись и слушай.

– Я весь обратился в слух. Так что же ты натворил?

– Я отправился повидать мою сиделку.

Наступила долгая пауза.

– Как я догадываюсь, без особого успеха?

– Для меня – да. Поразительно, понимаешь?

– Да. Понимаю.

Майкл машинально сделал выразительный жест рукой.

– Мне кажется, что она так глубоко зарылась в прошлое, что не может разглядеть света в окошке.

Энди нехорошо выругался.

– Ах, черт, это моя вина, Майкл. Я должен был предупредить тебя.

– Предупредить?..

– Да. Я еще несколько месяцев назад получил доклад. Было непросто найти консультантов по женщинам. Но в конце концов мы выяснили, что ПСС не является прерогативой только мужчин, ясно?

ПСС. Посттравматический стрессовый синдром. Диагноз семидесятых. Прекрасное название для ожившего ада. Никогда не считался серьезной проблемой, пока у некоторых детей, переживших похищение или другие беды, не начала проявляться та же симптоматика, как у вернувшихся с войны ветеранов. Порой неуловимая, проникающая глубоко в сны и превращающая жизнь в катастрофу. Столь сильнодействующая, что более чем через двадцать лет такие же мужчины, как Майкл, давным-давно вернувшиеся к мирной жизни, вдруг снова проваливались в те страшные стреляющие дни, которые их когда-то сломали.

Мужчины.

Он как-то всегда думал о жертвах только как о мужчинах. Мужчины страдали, в то время как женщины утешали их. Женщины в Корее возникали как Божий дар, ясноглазые, нежные и пахнущие душистым мылом. Награда для тех, кто выжил, напоминание о том, что в мире еще существуют красота и доброта.

Все эти годы он совсем не думал, что женщины тоже приносят с войны собственные кошмары.

Майкл вздохнул. Надо было быть сообразительней. Хотя бы немного.

– Я все понял, дружище. Что мне теперь делать?

– Ты же говорил, что тебе нужна женщина?

– Не пойму, с чего все началось. Так что же мне все-таки делать?

– Действуй так же, как если бы встретился с кем-то из ребят. Побудь там, пока я не сумею тебе помочь.

Майкл подумал об обязанностях, ждавших его дома, о дочери, которая беспокоилась, не имея от него вестей со вчерашнего дня. Затем вспомнил, как Мэдж сжимала в руках свою кружку в этой сверкающей белизной кухне – инстинктивный жест человека, которому больше не обо что согреться, когда ему холодно. А в Корее было холодно. Очень холодно.

Он, наконец, подумал о печали, которую распознал в глубине ее глаз. Энди назвал бы это «неприкосновенная меланхолия». Как если бы Мэдж была обязана после войны носить, не снимая, военную форму.

– Майкл!

– Да, я понимаю. Мне бы хотелось только быть чуточку сообразительнее. Я боюсь ей навредить, Энди. Ей и так сейчас досталось, и все из-за меня. Может быть, взять и…

– Нет, нет. Забудь об этом!

– Но с ней было все в порядке. Она крепко стояла на ногах, понимаешь? Дети, карьера. Черт возьми, у нее даже собственное дело! И я уехал, а когда через два дня вернулся, она вдруг вся провалилась в прошлое.

– Не было бы тебя, нашелся бы кто-нибудь другой. Ей повезло, что именно ты оказался там, чтобы подхватить ее, когда она проваливалась.

– Хотел бы я быть в этом уверен, Энди…

– Я уверен. ПСС – не та штука, которая вдруг проходит, приятель. Ты это знаешь. Это – большой, грязный крот, который роется под землей и выскакивает в самый неподходящий момент. Ты его видел, и я видел. Мы можем помочь ей. Надо только найти кого-нибудь с тем же опытом, что у нее.

– Насколько я выяснил, она была в девяносто первом эвакогоспитале с 50-го по 51-й. Найдешь кого-нибудь из того времени?

– Постараюсь. А пока особенно не натягивай вожжи. Все будет хорошо.

– Да, ты прав. Все будет хорошо.

Майкл думал о хрупком равновесии, в котором находилась Мэдж, о детях, которых она защищала от своих демонов, и молился, чтобы Энди оказался прав. Потому что ПСС – это не крот. Это чудовище.

Мэдж не хотела расстраиваться.

– Это не самое страшное, Надин, – сказала она.

Крупная черная женщина, стоявшая перед ней, подбоченилась, ее глаза сверкнули.

– Ты же не хочешь, чтобы ее уволили, не так ли?

Мэдж отвернулась. Надо, пожалуй, принять аспирин.

– Не я решаю, – ответила она. – Я только обязана уведомить босса, когда она завтра выйдет на работу. А пока, если Барбара снова решит остаться дома без объяснений, я смогу помочь ей, взяв ее пациентов.

– У тебя уже есть два своих, – возразила Надин.

Мэдж проглотила таблетку и запила ее холодным кофе.

– А у тебя – три. Но это не повод подставлять коллегу.

Надин направилась было к выходу, но вдруг остановилась.

– Мэдж, – сказала она, понизив голос, чтобы ее не услышали коллеги, толпящиеся в загруженном отделении интенсивной терапии, – ты в порядке?

Мэдж лишь вздохнула и вымученно улыбнулась подруге.

– Я просто устала. Ресторан очень утомляет.

Надин была явно недовольна.

– Скоро ты отсюда уволишься?

– Мечтаешь от меня избавиться?

– Мечтаю, чтобы ты перестала выглядеть все время чертовски усталой и бледной.

Мэдж скорчила гримаску.

– И утратить все это? Не дури. Я родилась для страданий.

Надин закатила свои выразительные глаза.

– Видит Бог, мы в этом не виноваты.

– Точно. А теперь, если память мне не изменяет, у нас остались гости, которых еще не представили.

Надин поняла намек и пошла к своим пациентам, Мэдж сняла трубку телефона.

– Алло, Марианна? Это Мэдж. У нас сегодня не пришла одна из сестер, а пациентов полно. Можно одолжить кого-нибудь из хирургии?

В трубке послышался вздох.

– Ты отлично знаешь правила, – сказала Марианна Паркинсон, инспектор по кадрам. – Если вам нужна экстренная помощь, надо подать заявку до семи утра.

Мэдж тихонько выругалась, отвернувшись, чтобы никто не заметил, как она вспыхнула.

– Я до семи тридцати не знала, что она не придет.

– Это не мои проблемы, – отрезала инспекторша. – У меня на руках двадцать девять отделений. Ты прекрасно понимаешь, какой наступит хаос, если мы не будем твердо соблюдать правила.

Мэдж зажмурилась. У нее вдруг перехватило дыхание от внезапной слепой ярости. «Спокойно, – скомандовала она себе. – Не будешь спокойной, вообще ничего не сделаешь». Тем не менее голос у нее дрогнул:

– Но я знаю, что хирургия не загружена, Марианна. Мы же просим всего лишь сиделку, не хирурга.

– Нет, Мэдж. Станешь инспектором – будешь сама решать такие проблемы, тогда поймешь, что это такое.

Трубка запульсировала короткими гудками, заставив Мэдж застонать от бессильной ярости. Повернувшись к стене, она разразилась потоком ругательств, каких от нее никогда еще не слышали. Мэдж обрушилась на всех этих безмозглых, бесхребетных инспекторов, которые принимают идиотские решения, рискуя жизнью больных.

– Мэдж, детка, что-то не так? – Это была Надин.

Мэдж услышала в ее голосе тревогу и постаралась взять себя в руки. Ей не сразу это удалось. Она чуть было снова не выругалась, но все же сдержалась. Повесила трубку и улыбнулась, ощущая жгучее желание пойти вцепиться в горло Марианне Паркинсон.

Давно она не испытывала такого желания.

– Сделай милость, – обратилась Мэдж к коллеге, – скажи Терезе, пусть останется сверхурочно еще ненадолго. Я все устрою. Пойду в хирургию и попрошу у них сиделку. Пойду, да, пойду…

Чтобы не сорваться, ей нужно было срочно сменить обстановку, глотнуть свежего воздуха.

Надин не поняла, но ласково похлопала Мэдж по плечу и проводила до дверей.

– Действуй, милая. Все будет хорошо.

Мэдж хотелось поблагодарить ее. Хотелось уронить голову на плечо подруги и всхлипнуть. Но она только кивнула и молча вышла из отделения на негнущихся ногах. Игнорируя приветствия коллег, прошла через холл и вошла в лифт. Спустившись в вестибюль, она почти побежала.

Солнце уже взошло. Мэдж видела его сквозь высокие стеклянные двери, ощущала тепло ласковых лучей. Она вышла наружу и вдруг почувствовала, что дальше не может ступить ни шагу. Сердце, бешено заколотилось, ладони вспотели.

Мэдж очень испугалась. Ей стало страшно от мысли, что она может сейчас рухнуть прямо здесь, на работе, где некуда спрятаться. Она боялась сказать кому-нибудь об этом, боялась уйти домой и боялась оставаться здесь, где коллеги могли заметить ее внезапную слабость.

Черт бы его побрал! Черт бы побрал Майкла Джордана с его сильным подбородком, ласковыми руками и добрыми глазами за то, что он ей устроил!

В первый момент Мэдж потянуло к нему. Крупный мужчина, мощные плечи и грудь, правильные черты лица, густые волосы, чуть тронутые сединой… Глаза казались неестественно светлыми на загорелом, обветренном лице. Она вспомнила, как торопливо поправила юбку – машинальный ответ девицы на внимание джентльмена. Да, он пришел не чай пить. Как бы то ни было, объявив, что приехал поблагодарить ее, он ее предал. Он уничтожил ее убежище и обрушил на нее все эти страшные воспоминания. И все же сейчас, прижавшись спиной к стене госпиталя и мечтая как-нибудь дотянуть до конца дня, она обнаружила, что ей хочется послушать Майкла. Поговорить с ним. Найти спасение и глубине его добрых, зеленых глаз. Ей хотелось укрыться в его объятиях и позволить ему успокоить ее. И это было очень глупо.

Раньше она управлялась без него и дальше управится. Правда, в последнее время стало труднее. Ничего удивительного – кругом одни стрессы. Бизнес еще не обрел крылья. Дети яростно воевали со своим возрастом. Мир, казалось, был склонен к саморазрушению – хоть следи за новостями, хоть нет.

Она сумеет выдержать, если переживет сегодняшнюю ночь, даже без Майкла Джордана с его добрыми глазами.

Она непременно переживет ее.

Мэдж дотянула-таки до конца дня и теперь ехала домой в своем маленьком красном спортивном автомобиле по крутым виражам сельских дорог, а по радио передавали Моцарта и сводки погоды. Погода стояла отличная. Мэдж слышала уверенный шум мотора, видела неясные очертания проносящихся мимо пейзажей, думала о детях и гостинице. Она заставила себя полностью сосредоточиться на этих мыслях, ибо именно они помогали ей существовать. И они снова помогут теперь, когда Майкл Джордан увезет с собой своих старых демонов. Теперь, когда она не увидит его в своей кухне и не услышит его во сне.

Она размышляла.

– … Сегодня вечером продолжились пленарные заседания конгресса в связи с обострением ситуации во Вьетнаме. Президент, выступая перед конгрессом, объявил, что в боевую готовность приведена еще одна бригада морской пехоты и…

Мэдж выключила приемник, прежде чем диктор успел закончить. Она не могла этого слышать. Такие известия пробуждали в ней желание уехать на побережье и сидеть там, молча глядя на воду. Но для этого она была слишком занята. Надо было достраивать гостиницу и поднимать детей.

Держа в руках медицинский саквояж и кошелек, она вошла в кухонную дверь. По телевизору передавали новости. Джесс смеялась. Кухонный вентилятор работал, от плиты доносилось аппетитное бульканье.

Она остановилась как вкопанная.

Облаченный в фартук, Майкл орудовал большой ложкой, помешивая соус на плите.

Джесс обернулась, глаза ее радостно сверкнули.

– Знаешь что, мама? – закричала она. – Мистер Джордан хочет остаться и помочь нам закончить гостиницу. Как тебе это нравится?!

4

Как ей это нравится? Ее от всего этого тошнит! Мэдж шагнула к телевизору, на экране которого военные корабли топили друг друга, и выключила его. Затем с бьющимся сердцем повернулась к Майклу.

– Что вы здесь делаете? – грубо спросила она.

Джес заморгала, энтузиазм на ее лице сменился тревогой.

– Мама!..

Майкл открыто взглянул в лицо Мэдж.

– Мы с Джесс беседовали. Она рассказала, что вы завалены работой по гостинице. У меня есть лицензии водопроводчика и электрика. Если вы не будете возражать, я бы мог заняться комнатами, которые нуждаются в обновлении. Мне всегда хотелось поработать руками.

– Он возьмет с нас только стоимость материалов, – поспешно сообщила Джесс, как будто в этом был весь вопрос.

Мэдж не отвечала. Она не могла понять, с чего это они оба вообразили, что ей будет приятно постоянно лицезреть Майкла Джордана. Но вопреки своим сердитым мыслям Мэдж почувствовала огромное облегчение, увидев его.

– Деловое предложение, – пробормотала она наконец.

Майкл кивнул и лукаво улыбнулся.

– Как я вчера говорил вам, у меня прямо руки чешутся что-нибудь ремонтировать.

Он говорил ей? Мэдж, наверное, не слышала, занятая борьбой с ночными кошмарами. Но она помнила свет в его глазах. Они сверкали, как у юноши, обсуждающего предмет своей любви.

– Мама! – сказала Джесс. – Он умеет готовить!

Мэдж не прореагировала. Она очень устала. Ей не хотелось сегодня больше ни о чем думать. Ей нужен был только отдых.

Она повернулась к дочери и увидела, что та очень встревожена. Это смутило ее. Она могла объяснить себе возбужденное состояние Джесс тем, что они с Майклом строили какие-то тайные планы. Она могла понять обостренное внимание дочери к Майклу Джордану. Она только не могла себе представить, зачем все это нужно?

Мэдж перенесла внимание на своего удивительного гостя. Он выглядел опасно привлекательным в клетчатом фартуке и кремовой хлопковой тенниске. Высокая, стройная, мускулистая фигура. Медальон на довольно потертой цепочке вокруг шеи явно был реликвией, а не украшением и совершенно не казался претенциозным. Тот самый тип мужчин, которого любая здравомыслящая женщина хотела бы видеть рядом с собой.

– Вы умеете готовить, вот как? – наконец отозвалась она, безнадежно пытаясь заставить голос звучать безразлично. – В этом доме такое признание небезопасно.

В кухне аппетитно пахло приправами и чесноком. Рот невольно наполнился слюной.

– А вы разве не готовите? – возразил он.

Джесси красноречиво расхохоталась.

Мэдж выдавила из себя слабую улыбку.

– Я ем, – сообщила она. – Эй, Джесс, а где Джонни и Персик? Как они позволили этому человеку прорвать оборону?

– Джонни пришлось остаться после школы с каким-то проектом, а Персик только что отправился за ним.

– Мне надо с тобой поговорить, Джесс, – сказала она, демонстративно отворачиваясь от него. – Пойдем в гостиную.

Джесс внезапно смутилась. Мэдж захотелось обнять ее, эту маленькую девочку, с нарочитой серьезностью сдвинувшую брови, снять с нее тревогу. Но вместо этого она молча проводила дочку в гостиную, где мистер Джордан не мог слышать их.

Мэдж очень любила эту комнату, больше, чем те помещения в обоих домах, которые пыталась реставрировать.

Просторная, с виду простая, она была полна особым уютом, паркетный поп сверкал свежей полировкой, мебель отличалась удобством и мастерством исполнения. В проеме между окнами стояло пианино, на котором упражнялась Джесс, и висели акварельные пейзажи, которые Джонни из года в год дарил ей на Рождество. Над каминной полкой резного красного дерева наклонно висело зеркало, отражающее вид из окна, как на полотнах Констебля.

Мэдж было хорошо в этой комнате, где все говорило о прочном домашнем счастье, располагало к созерцательности и отдыху. Она чувствовала себя здесь спокойно и уверенно. Вот почему она привела сюда Джесс, чтобы задать ей несколько важных вопросов.

– Чего ты добиваешься, юная леди? – тихо спросила она, от всего сердца надеясь, что вопрос не прозвучал как обвинение.

Но Джесс так его и восприняла.

– Ты с ума сошла?! – воскликнула она, опустившись на кушетку и встряхнув гривой рыжих волос.

Мэдж уселась в кресло и внимательно поглядела на дочь.

– Нет, дитя мое. Я не сошла с ума. Я… я смущена. Это на тебя не похоже.

Джесс неожиданно расплакалась.

– Я не сделала ничего плохого!

Как ни странно, эти внезапные слезы дочери принесли Мэдж облегчение, она даже обнаружила, что способна улыбаться.

– Ах, милая, я ни о чем таком и не беспокоюсь. Тем более что здесь Персик. Мне только… только хотелось бы знать, почему ты уже второй раз приглашаешь к нам в дом этого человека, забыв спросить на то разрешение. Тебе не кажется, что это несколько необычно?

Джесс напряглась. Мэдж видела внутреннюю борьбу и сама страдала. Господи, как бы ей хотелось взять дочь на руки и утешить. Было невыносимо смотреть, как ее дитя мучается.

– Я думала… я думала, что ты, может быть, будешь счастлива, – сказала Джесс, сжимая руки.

– Почему? Ты решила, что мне нужен мужчина? – Мэдж попыталась усмехнуться, покачав головой. – Но я сама в состоянии об этом позаботиться!

– Ах, это не то, – упорствовала Джесс. – Ты с ним можешь… поговорить обо всем, что тебя волнует.

Мэдж ожидала большего, но Джесс, похоже, высказалась искренне.

– Я и с тобой могу поговорить!

– Но не о взрослых. Не о… о гостинице и персонале. Персик ничего не понимает, а мы еще дети, и я думала, что он сумеет нам помочь и у тебя будет кто-то… ну, понимаешь, твоего возраста и…

– Эй, тигренок, уймись. Ценю твои старания, но мне никто больше не нужен. Я с удовольствием буду говорить с вами и с Персиком. И не забудь, что есть Би, и Марисса, и Надин…

Джесс забеспокоилась.

– Так ты, значит, хочешь его выгнать?

– Ну, зачем же. Думаю, что мы вполне можем попросить его наладить нам водопровод во время отпуска, как ты считаешь?

Джесс чуть не свалилась с кушетки.

– Он сказал, что ему нравится Вирджиния! И он подумывает, не привезти ли сюда свою дочь, ее зовут Джина, и он сказал, что я ему ее немного напоминаю! А я сказала, что она сможет остановиться у меня, в моей комнате есть лишняя кровать и я, правда…

– Ну, об этом мы поговорим позже, – перебила ее мать. – Вот все, что я могу обещать.

– Надеюсь, что это будет хорошо для тебя, – выпалила Джесс.

Сердце Мэдж оборвалось.

– Что ты имеешь в виду?

Дочь вспыхнула. Смутилась. Взглянула ей в лицо так, как Мэдж в ее возрасте еще не умела смотреть.

– Он готовит, мама. Не забудь об этом.

– Персик тоже готовит.

– Персик печет оладьи и пирожки… А ты пробовала чесночный соус Майкла?

– Мистера Джордана!

– Хорошо, ты пробовала чесночный соус мистера Джордана? О, мама, пожалуйста. Я научусь делать его, и мы сможем есть спагетти, когда захотим!

Мэдж засмеялась.

– Посмотрим, – сказала она и встала на ноги.

Но тут же почувствовала такую слабость, что чуть не упала.

– Поди сюда, – позвала она Джесс.

Дочь подошла, и она сделала то, что ей хотелось сделать с момента прихода домой. Она обняла это хрупкое тельце и прижала его к своему сердцу. Она вдыхала аромат свежевымытых волос, чувствовала нетронутую нежность кожи и думала о тех далеких мгновениях счастья, когда держала на руках Джесс-младенца. Тогда она сформировала свое кредо. Пока мои дети в порядке, я тоже буду в порядке. И все эти годы так и было.

– Спасибо, милая, – сказала она с чувством. – Ты ужасно разумная девочка.

– А я что говорила! – И лукавые искорки вспыхнули в глазах.

О, этот птенец уже готовится вылететь из гнезда, правда, еще колеблясь между свободой и безопасностью. Между соблазнами большого мира и теплом материнских объятий. Но Мэдж так не хотелось отпускать своих детей! Ведь в них был весь смысл ее жизни.

– Все будет хорошо, – произнесла она, обращаясь больше к себе, чем к дочери. – Обещаю. Как будто этого было достаточно.

Майкл стоял посреди сверкающей белизной кухни, помешивал булькающий соус и терялся в догадках. На что он мог надеяться? Каждый раз, когда она входила в комнату, его неудержимо тянуло к этой женщине. Ему хотелось подойти и спрятать лицо в ее душистых волосах. Увидеть на ее губах улыбку, предназначенную именно ему. Услышать ее смех. Стереть с ее лица печаль.

Но Майкл не был уверен в своих силах. Иногда ему начинало казаться, что она сейчас вооружится поварешкой и вышвырнет его из дома. Он не знал, как надо действовать. Что бы ни говорил Энди, но он не был тем человеком, который мог бы «подцепить» эту женщину, и уж меньше всего на свете ему хотелось причинить ей хоть малейший вред.

И тут вошла она.

«Прежде всего, надо не забывать дышать, – сказал себе Майкл. – Все остальное само собой образуется».

– Нам с вами надо поговорить, – сказала Мэдж.

Он даже не удивился. Но, вдыхая аромат ее волос, почувствовал, что сердце забилось сильнее, а ладони вспотели. Страх. Притяжение. Трепет, которого не чувствовал с тех пор, как впервые взял в руки автомат.

– Я знаю.

Она стояла в дверях гостиной, бледная и суровая. Майкл с трудом удержался от того, чтобы не подойти и не обнять ее.

– Я сегодня прошелся по магазинам, – вежливо сказал он. – Можно предложить вам пива?

Мэдж неожиданно улыбнулась, и от былой суровости на ее лице не осталось и следа.

– Пожалуй, да, – выдохнула она.

Майкл достал из холодильника две банки.

– А где наш замечательный посредник?

– Переживает стратегическое отступление.

– Никогда не говорите «отступление», – посоветовал он, вскрывая банку и с удовольствием слыша характерное шипение. – Гораздо лучше звучит «перегруппировка».

Мэдж покачала головой.

– Чья это была идея?

– Мы с вашей дочерью отлично спелись. Идея принадлежит ей, а я уже продумал детали.

– Ох, уж эти мне заговорщики!

– Она замечательная девочка. Вы можете ею гордиться.

Мэдж ощетинилась.

– Я горжусь. Но есть определенные границы ответственности, например, кому разрешается приглашать мужчин в дом на неделю-другую.

– Но это не совсем…

– Мне не нужно, чтобы кто-то держал меня за руку. Я не желаю, чтобы кто-то наблюдал за мной, как стервятник, готовый обглодать мои психологические кости.

Она, должно быть, осознала, что перешла на повышенный тон, и внезапно умолкла. Сверкнула глазами. Отпила добрый глоток пива, что совсем не вязалось с ее праведным пуританским гневом.

Майкл сделал вид, что ничего не заметил.

– Я останусь, только если вы захотите говорить об этом.

– Говорить об этом? – откликнулась она, и румянец чуть тронул ее бледные щеки. – Я говорила об этом до хрипоты. Я кричала и бросалась на людей и оскорбляла совершенно посторонних. Ничего хорошего. Если хотите знать, пригласив вас к себе в дом, я совершила самую дурацкую ошибку из всех, которые делала в своей жизни, и я не собираюсь повторять ее.

Майкл помедлил с ответом.

– Дурацкая? – спросил он наконец.

– Знаете, – осторожно сказала она, – я не считаю, что ваше желание помочь нам – удачная идея. Я не хочу занимать ваш отпуск и вполне могу найти подрядчика, чтобы закончить работу…

Майкл протестующе поднял руку.

– Вы, наверное, не представляете, что у меня на уме, – сказал он, искренне надеясь, что будет правильно понят. Он словно шел вслепую по минному полю, не зная плана минирования и не умея обезвредить мины. – Я буду почти все время в гостинице. Гарантирую хорошую работу и хорошее поведение… Уверен, что Персик с удовольствием присмотрит за мной. Я знаю, что, вернувшись сюда, разворошил кое-какие воспоминания… Но, думаю, смогу вам помочь избавиться от этого.

– Я не нуждаюсь…

– Это не означает ничего иного, как просто посидеть и поговорить вечерком, когда вам не спится. Я знаю, как трудно бывает людям, которые не избавились от ночных кошмаров.

– Вы думаете, меня мучают ночные кошмары?

– После Кореи у нормального человека иначе быть не может.

На мгновение он подумал, что ее хватил удар.

Ее глаза расширились, тело напряглось, рот слегка приоткрылся. Жестянка с пивом хрустнула у нее в руках.

– Дышите! – поспешно скомандовал Майкл.

Она откликнулась, как разбуженный лунатик.

– Что такое?

Он улыбнулся.

– Вы перестали дышать. Трудно принимать серьезные решения, когда в мозг не поступает кислород.

Она покачала головой:

– Я в порядке.

Он поднял обе руки – классическая поза сдающегося.

– Хорошо. Но можно я уйду после обеда? Я весь день готовил этот соус!

Мэдж улыбнулась, ее лицо немного смягчилось:

– Меня еще никто никогда не упрекал, что я не накормила голодного мужчину. Да Джесс меня бы на месте убила!

Майкл кивнул и допил свое пиво.

– В таком случае я пойду умоюсь. Когда появятся Персик и ваш сын, мы сядем к столу.

Все шло не так, как он задумал. Он хотел сказать «спасибо» выходившей его женщине, выполнить задачу, поставленную перед собой в День Памяти, и уйти. Вернуться к своей обычной жизни.

Вместо этого он обнаружил, что хочет здесь остаться. И не потому, что чувствовал себя в долгу перед ней, не потому, что Мэдж вытащила его с того света. А потому, что она была нежная и добрая. Потому, что у нее были глаза цвета дождя. Потому, что она пронзила его сердце в тот момент, когда повернулась к нему, улыбаясь.

– Идиот! – сказал он своему отражению в зеркале ванной.

Отражение не возражало. Оно только нахмурилось, прекрасно понимая, во что он влип. И ему покупалось, что из глубины зеркала послышалось ответное: «Идиот».

Он услышал возбужденные голоса, еще не выйдя из ванной, а когда открыл дверь, его взору представилась следующая картина.

Джонни вернулся домой. Он стоял в дверях, словно собираясь снова уйти, и единственное, что его удерживало, – это строгий взгляд матери.

Персик, как всегда, хмурился и молчал, неприязненно поглядывая в сторону Майкла.

– Это как раз тот случай, который нельзя упускать! – протестовал Джонни. – Ты не отпускаешь меня в летное училище, но с моим дипломом и налетами я мог бы поступить на курсы офицеров запаса и получить права пилота!

– Нет.

– Но я хочу летать! – воскликнул Джонни со всем пылом юного сердца.

– Ты будешь летать, – сказала она, появляясь в поле зрения Майкла. – Милый, ты уже провел в воздухе больше времени, чем иные взрослые пилоты. Ты будешь летать, обещаю. Мы найдем колледж, который поможет тебе поступить в авиакомпанию…

– Но я хочу летать на истребителях!

Она поглядела на Персика, потом на своего сына и покачала головой.

– Поговорим об этом потом, Джонни. У нас гость к обеду.

– Но ты не понимаешь! Ты даже не хочешь выслушать!

– Поговорим, когда будем дома одни.

– Мама!

– Потом.

Майклу было это знакомо. Его мать говорила так каждый раз, когда имела в виду «никогда в жизни».

Очевидно, Джонни тоже это понял. Он повернулся на каблуках и побрел прочь с видом человека, надежды которого рассыпаются в прах. Майкл посочувствовал мальчику. Он знал, что такое иметь мечту. Знал, как непросто порой бывает ее осуществить.

Джонни, однако, вряд ли нуждался в его сочувствии.

– Что вы здесь делаете? – осведомился он, обнаружив Майкла в столовой.

– Джонни! – машинально прикрикнула на него Мэдж.

Майкл улыбнулся.

– Не слишком любезный прием, парень. Особенно если учесть, что это я приготовил обед, который ты собираешься съесть.

Джонни бросил суровый взгляд на плиту, потом на Майкла. Он, пожалуй, мог бы взорваться, если бы Джесс внезапно не склонилась к нему через перила лестницы, как разъяренная кошка:

– Заткнись, – шепнула она брату. – Ты сделаешь только хуже.

Джонни посмотрел на нее и немного оттаял.

– Я тебе все объясню, – заверила она. – Но только если ты заткнешься и возьмешь себя в руки.

Сильно удивленный, он повиновался.

Майкл прошел в кухню и сразу заметил, что Персик больше не обращает на него никакого внимания. Затем он увидел, что Мэдж вся дрожит, руки у нее трясутся, а глаза остекленели. Она снова была не в себе и явно не замечала ни стоявшего в кухне Персика, ни вошедшего Майкла. Она вела бой, который отнимал у нее все силы, и Майкл не был уверен, что она его выиграет.

Джордан остановился. Он точно знал, что произошло. Он видел это много раз. И, конечно, знал, что надо делать.

Если бы Мэдж была одним из тех парней, он бы просто отвесил ей несколько оплеух, а когда б она очнулась – вывел во двор и поговорил по душам.

Но Мэдж не была одним из тех парней. Она не знала правил игры, потому что в ней не участвовала. Она даже не знала, что она не единственная, кто переживает это.

Эта женщина, конечно, не подпустит его к себе и не позволит поговорить с ней или физически вырвать из лап беспощадных демонов войны.

Но, несмотря на эти мысли, Майкл подошел и положил руку ей на плечо.

– Мы вернемся через несколько минут, Персик, – спокойно и мягко сказал он, разворачивая ее к выходу. – Пусть дети садятся за стол, если готовы, хорошо?

И Персик, непреклонный и недоверчивый, с его поразительным взглядом и могучими руками, видимо, понял всю важность происходящего, потому что молча отворил наружную дверь перед Майклом и дал ему вывести хозяйку во двор.

5

«Что он себе думает? – размышляла Мэдж. – Разве он ничего не понимает? Разве он не видит, что происходит? Боже мой, я не хочу, чтобы он ходил со мной и держал меня за руку… Чтобы он что-нибудь со мной делал… Не хочу…»

Минут двадцать Майкл выгуливал ее, слушая, как она бормочет всякую чепуху и иногда тихонько ругается. Он слушал и ждал, пока она не придет в себя, чтобы вернуться и спокойно встретиться со своей семьей. Он держал Мэдж за руку, борясь с мучительным желанием поцеловать ее. Прижать к сердцу и утешить.

Майкл не сделал этого. Они гуляли, и он держал ее за руку и говорил что-то успокаивающее, словно она была малым ребенком. Наконец Мэдж начала понемножку приходить в себя. Она глубоко вздохнула и потерла лицо усталыми руками, словно смывая с себя напряжение, выгнавшее ее из дома. Она пошла медленнее, тело ее расслабилось, и руки перестали дрожать.

– Он все-таки ничего не понял, – сказала она, и это было больше чем утверждение.

Это была молитва. Майклу показалось, что он понял ее.

– Так объясни ему! – воскликнул он.

От реки поднимался легкий туман, и Майклу казалось, что Мэдж – это фея, которую он нашел в зачарованном лесу. Но в глазах у нее была человеческая печаль, выдававшая ее принадлежность к реальному миру.

Поначалу она никак не прореагировала на его слова. Но потом, словно издалека, до нее донеслись звуки его голоса. Она вздрогнула, осознав, что с ней происходит и кто ей помогает справиться с этим.

– О Господи, – сказала Мэдж, прижав руки к груди и порываясь убежать. – Простите меня!

Майкл улыбнулся.

– За что простить? – спросил он. – За то, что ты – человек?

Мэдж взволнованно тряхнула головой, глядя туда, где свет из окон падал на увлажненную росой траву.

– Зачем вы сделали это? Они никогда не… Что я скажу Джонни?

– Я уже говорил вам. Скажите ему правду.

– Ну уж нет, – только и ответила она, по-прежнему глядя на дом. – Ну уж нет!

Майкл всей душой хотел понять ее. Вот Энди тот бы сумел вытянуть из Мэдж все секреты, лишь заглянув ей в глаза. Но Энди был одним из лучших консультантов, когда-либо работавших в ветеранском центре. Он избавил тысячи участников корейской войны от их кошмарных снов и ужасных реакций. Энди был почти ясновидящим, он мог поставить диагноз по запаху пота человека.

– Вы… э… не возражаете остаться до завтра? – спросила она виноватым голосом.

– Буду счастлив, – просто ответил он.

Мэдж ничего не сказала, только кивнула и направилась к дому, где ждали дети и Персик. Майкл, чувствуя себя пятым колесом в телеге, поплелся следом.

– Спасибо вам, – сказала она, не оборачиваясь к нему, когда они подошли к двери.

Он ждал, пока она возьмет себя в руки, и улыбался.

– На здоровье, – искренне ответил он.

Обед прошел спокойно, Майкл заметил, что Джонни ерзает и старается не смотреть ему в лицо. Ну и ладно. Спасибо, хоть не стал возобновлять разговор о курсах офицеров запаса. Джесс непрерывно болтала и хихикала, как будто ей одной приходилось поддерживать беседу. Мэдж, все еще бледная и напряженная, натянуто улыбалась дочери и изредка подавала реплики, звучащие невпопад.

Они говорили о школе, о восстановлении исторических зданий, о спорте. Персик, сидящий рядом с Майклом, молчал, искоса наблюдая за ним. Его вклад в беседу ограничивался несколькими односложными ответами. Но ел он с аппетитом. Прежде чем встать из-за стола, тщательно подобрал остатки соуса кусочком хлеба.

– Неплохо, – проворчал он, отодвигая тарелку.

За весь обед Персик ни разу не заговорил с Майклом, не проронил ни слова, но вышел с таким видом, будто все уже сказано, что несколько смутило Майкла. Поэтому, когда убрали посуду и дети начали обсуждать с матерью свои насущные проблемы, он вышел в туманную ночную мглу и постучался в дверь коттеджа Персика.

Ни силой, ни ростом Майкл обделен не был. Но по сравнению с чернокожим гигантом, открывшим дверь, он почувствовал себя коротышкой.

– Надо поговорить, – сказал Майкл.

Видимо, его хорошо поняли. Персик приоткрыл дверь пошире и отступил, пропуская гостя.

Двухкомнатный домик был обставлен очень просто. Широкая голубая тахта, голубые занавески, ваза с полевыми цветами на старомодном камине. Библия на столике и маленький приемник на полке. На стене – акварели и пара рисунков в самодельных рамках.

Майкл обратил внимание на портрет самого Персика, сделанный углем на ватмане. Просто, строго и сильно.

– Кто рисовал? – спросил он.

– Мальчик. – В хрипловатом голосе Персика явно прозвучала нотка гордости.

– Джонни? – уточнил Майкл.

Персик кивнул.

– У вас с ним проблемы? – поинтересовался он.

Майкл оставил его вопрос без ответа и еще раз осмотрел картины.

– Это тоже все он?

– Он.

Майкл покачал головой.

– Я вам завидую.

Персик, видимо, понимал его. Майкла не смущал грозный вид хозяина. Такие ребята были и у него в отряде. Молчаливые богатыри, они на все имели свою точку зрения, но за правду стояли горой. Майкл знал, как с ними общаться.

– Я могу помочь ей, – без обиняков сказал он, зная, что Персик уважает краткость.

– А кто просит?

Они стояли в маленькой комнате, присматриваясь и примериваясь друг к другу, словно соперники, готовые к схватке.

– Она сказала, что вы сидели в Рейфорде. – Майкл не ожидал ответа. – Вы имели там дело с ветеранами?

– А что?

– Вы слышали, как они кричат по ночам? Видели, как они прячутся по углам и взрываются без предупреждения? Они держатся друг за друга и говорят вам, что вы ничего не понимаете, потому что не были там.

И опять в глазах Персика он увидел понимание.

– Она рассказывала вам о Корее? – задал новый вопрос Майкл.

Персик пожал плечами.

– Говорила, что была медсестрой, и это, мол, совсем не то. Не хотела обсуждать.

Майкл покачал головой.

– Она все еще просыпается с криком, вот как.

Персик знал. Но он был слишком предан хозяйке, чтобы признать это.

– И я тоже, – сказал Майкл. – Я знаю, каково ей приходится, и хочу помочь ей.

– Почему?

– Потому что она спасла мне жизнь.

Недоверчивый взгляд Персика не смутил его.

Майкл молча вытащил рубашку из джинсов, расстегнул ее и обнажил страшные шрамы на груди и животе.

– Она спасла мне жизнь, – повторил он, и на этот раз Персик поверил. – Я должен попробовать, – продолжал он, застегивая рубашку. – Я уже говорил с друзьями, которые могут оказать более действенную помощь, чем я, если она позволит. Но то, что можно, я хочу сделать здесь.

– А она просила?

Майкл шумно вздохнул.

– В этом очень трудно признаваться. Мало кто может понять, что с ним происходит. Многие думают, что люди, переживающие такие невзгоды, – трусы, неженки, плаксы. Да вы сами знаете, как трудно от этого избавиться. Надо забыть все, что было. Иначе ничего не выйдет.

Персик немного смягчился, на его губах мелькнула мрачная улыбка.

– М-да.

– А кроме того, – продолжал Майкл, – это очень сложно. Особенно если вы двадцать лет притворялись, что ничего особенного не происходит.

– Что вы хотите от меня?

– Чтобы вы понимали. Вы ее друг. Будьте им и дальше.

Некоторое время они молчали. Лицо Персика было твердым и невозмутимым, как всегда.

– Ее дети, – сказал он наконец. – Она отдает им все свои силы. И не сделает ничего, что могло бы им повредить.

– У меня у самого дочка, – вздохнул Майкл.

И Персик кивнул. Это был его ответ. Его обязательство. Его обещание.

Через несколько минут Майкл уже шел обратно сквозь ночь. Деревья шелестели, звезды тускло посверкивали в туманном небе. Из дома доносились приглушенные голоса. Голоса людей, которых ему еще предстоит понять. Майкл глубоко вздохнул и полез за сигаретой. Ему еще многое предстоит сделать в этом доме.

Она стояла в дверях отделения интенсивной терапии со стетоскопом в руке, ожидая нового поступления. Кто-то что-то сказал, она засмеялась и подумала, что новые поступления всегда попадают на пересменок.

Раненых привезли среди ночи, как она и ожидала. Почти мальчишки, со слишком нежными глазами и слишком юными лицами, с голосами, которые могли лишать сна и разбивать надежды. Джимми не было с ними. Но без него было еще хуже.

Она первая услышала их. Тяжелые, гулкие шаги, столь неуместные в этой опрятной комнате. Она почуяла запах крови, грязи и дыма – запах беды. По коже у нее забегали мурашки.

– Нет…

Дверь распахнулась, но это не была обычная каталка. Это вошел раненый. Вошел юноша с остекленевшими глазами и оскаленным ртом, с прижатыми к животу руками.

Мэдж бросилась к нему, отвела его руки и увидела кровь. Увидела рану и начала действовать. Подняв глаза, она заметила другого юношу с забинтованной головой, протягивающего к ней руки. Она подбежала к нему, взывая о помощи, но рядом никого не было.

Она огляделась, инстинктивно ища бинты, которые в палате интенсивной терапии всегда были под рукой, но палаты уже не было. Вместо нее был барак из гофрированного железа. Яркий, слепящий дневной свет лился через распахнутые двери, куда входили все новые раненые. Их сильные, юные тела истекали кровью, а глаза казались бесконечно старыми и печальными. Никто из них не кричал и не стонал. Они спрашивали. Они просили: «Помогите моему другу… Найдите моего брата… Где наш сержант?.. Пожалуйста, сестричка, пожалуйста…»

Их становилось все больше и больше, сначала десять, потом двадцать, пятьдесят, сто… Они толпились вокруг, падали и умирали у ее ног, а она ничего не могла сделать. Ее руки, халат и туфли были залиты кровью, а мальчики молча молили ее о помощи, но она не могла шевельнуться, не могла вздохнуть, не могла…

– Стоп!

Мэдж обнаружила, что стоит на ногах, мокрая от пота, задыхающаяся и перепуганная. Через окно лился мягкий лунный свет, но ей все еще виделись лица ребят, удивительно похожих на Джонни. Она слышала скрип деревьев под ветром, и ей чудился рокот самолета. Запах цветов казался ей запахом крови и смерти.

Острая боль пронзила сердце, будто она умирала вместе с ними, и она машинально подняла руку, словно пытаясь оттолкнуть от себя навязчивое видение.

– Пожалуйста, Господи, – горестно взмолилась она, крепко зажмурившись. – Останови их. Останови их! Сделай так, чтобы они ушли…

Она не слышала собственных рыданий, не замечала, что ее лицо залито слезами, а ногти впились в ладони. Она понимала только, что надо бежать. Скорее бежать из этого страшного, смертельно опасного места.

Она побежала. Босиком, в ночной рубашке, шлепая подошвами по деревянному полу, судорожно цепляясь за перила лестницы. Ей казалось, что стены вот-вот обрушатся на нее.

А ведь она пыталась отвести беду. Она выпила с полбутылки вина и не ложилась спать, беседуя с Майклом, пока глаза не стали слипаться. Она так боялась снова увидеть Джимми, что пошла в постель только когда ей показалось, что она достаточно выпила, чтобы ничего не чувствовать и не видеть. И она не видела его. Но видела других.

Ночной воздух овеял ее мокрое от слез лицо, и она остановилась в двадцати шагах от крыльца. Позади нее хлопнула дверь, и где-то по соседству залаяла собака. Мэдж потопталась на траве и ощутила босыми ногами росу. Она запрокинула голову и увидела небо, темное вирджинское небо, не имеющее ничего общего с удушливыми корейскими ночами. Она глубоко вдохнула сосновый воздух и уловила слабый запах табака.

Мэдж остановилась как вкопанная.

– Что вы здесь делаете? – осведомилась она, невольно чувствуя облегчение.

Майкл с дымящейся сигаретой в руке выступил из тени и подошел поближе.

– Да ничего, просто удовлетворяю вредную привычку, – сказал он. – Вот захотелось покурить.

Ей тоже захотелось. Она не курила с тех пор, как родила Джонни. Боже мой, как же ей захотелось сейчас закурить, чтобы успокоиться! Она все еще прикидывала, как бы поделикатнее попросить у Майкла сигарету, как вдруг увидела перед собой раскрытую пачку. Мэдж, не задумываясь, взяла предложенное. Она знала, что это было глупо и ничего не решало.

– Я вас не разбудил? – мягко спросил он.

Мэдж засмеялась, затянулась и тут же закашлялась.

– Нет, – проговорила она наконец. – Вы меня не разбудили.

Мэдж ужасно устала, ей хотелось, чтобы все скорее кончилось. Она не представляла, что будет так холодно. Но она знала, что Майкл обещал помочь, и вот он здесь, в четыре часа утра.

Он, казалось, внимательно рассматривает верхушки деревьев на краю лужайки.

– Хотелось бы мне, чтобы уже был октябрь, – застенчиво признался он. – Большинство людей любят весну. А мне милее листопад.

– И безлунные ночи, – без раздумий добавила Мэдж.

Майкл слегка кашлянул.

– Да, безлунные ночи. Знаете, почему я люблю ремонтировать старые здания? Потому что мне нравится возвращать к жизни то, что как будто бы обречено на гибель. Я очищаю стены от грибков и плесени… Боже мой, как я ненавижу запах плесени.

Мэдж засмеялась, удивленная.

– А я ненавижу мух, – призналась она. – Все лето не расстаюсь с мухобойкой. Дети называют меня «терминатор».

Ей стало лучше и уже не хотелось бежать. Она выразительно взглянула на Майкла: понял ли он ее? Да, понял. Понял без объяснений.

– У меня тоже есть пунктик, – легко и дружелюбно откликнулся Майкл. – Я не сяду за стол, если увижу рыбью голову. Я скорее съем крысу, чем рыбью голову.

Мэдж усмехнулась. Ей было безразлично то, о чем он говорит. Она вдруг поняла, что ей нужен мужской голос, простое человеческое участие этого сильного, уверенного в себе человека.

Она уже немолода. И поэтому ее не очень волновали густые волосы и пышные усы Майкла. Но очень импонировали его мудрость и терпение. И его юмор. Майкл Джордан сумел заставить Мэдж улыбнуться. Он заставил ее почувствовать, будто она только что вернулась домой после долгой и трудной дороги. А она не могла этого сделать долгие, долгие годы.

– Хотите поговорить об этом? – просто спросил он.

Мэдж нехорошо усмехнулась.

– Я вам говорила – я разговаривала об этом. Не помогло.

– С ветеранами?

– Со всеми, кроме этих козлов из неврологической клиники… Впрочем, и с ними тоже. Они предположили, что у меня в пище не хватает каких-то металлов.

– А позже не пробовали?

– У меня не было времени, – сказала она. – С тех пор как родилась Джесси, у меня никогда не было времени. И вообще, на что мне было жаловаться? На плохую пищу? На ужасные жилищные условия? На жертвы и потери? Я пробыла там год. У меня было все, что необходимо женщине – от губной помады до тампаксов. Я питалась бифштексами, имела крышу над головой и ватерклозет, который иногда действовал. В спокойные дни – а их было немало – можно было пойти искупаться. В конце концов, корейцы только однажды подняли настоящий шум непосредственно вблизи нашего госпиталя. Все остальное время я отрабатывала свои двенадцать часов, а потом играла в волейбол. А теперь у меня кошмары. Да ведь это ничто по сравнению с тем, что привезли оттуда другие!

Закончив свою длинную речь, Мэдж обхватила себя руками, чтобы не дрожать, чтобы показать Майклу, какая она молодчина, хотя больше всего ей хотелось сейчас плакать.

– Так вы всего лишь работали по двенадцать часов в день?

– Так оно и было.

– Шесть дней в неделю?

– Разумеется.

– И все было спокойно?

Перед Мэдж снова возникли мальчики, тянувшие к ней руки. Она крепко зажмурилась.

– Это была моя работа.

Майкл помолчал.

– Может быть, вам кажется, что вы перенесли меньше, чем другие? – мягко сказал он. – Думаю, в истории человечества это было не самое страшное испытание. Но для вас это было чересчур. Война причинила вам тяжелую травму.

Мэдж напряглась, смущенная его мужской логикой.

– Не говорите глупостей! Я поехала туда всего лишь выполнять работу, для которой была подготовлена. Не так, как наши парни! Те воевали, страдали от ран, видели, как умирают их друзья… Это совсем другое!

– А вы были подготовлены к таким ранениям?

Она ответила быстро и решительно:

– Нет. Никто не был подготовлен к таким ранениям. Никто никогда не видел, чтобы с такими ранениями выживали. Послушайте, Джордан, у меня нет никакого желания вспоминать об этом.

Но Майкл упорно продолжал этот разговор:

– А вы были подготовлены к работе под минометным обстрелом?

– Через несколько недель я его почти не замечала.

– Но вы до сих пор не выносите внезапных громких звуков, не так ли? Что вы делаете четвертого?[2]

Она пряталась. Как маленькая девочка, затыкала пальцами уши, чтобы не пугаться. Но Мэдж солгала:

– Я смотрю фейерверки.

Джордан выругался, кратко и выразительно.

А ведь он никогда не поднимал голоса.

– Вам нужно что-то делать с этим, Мэдж.

– Нет, не нужно, – возразила она. – Мне нужно довести до ума гостиницу, чтобы иметь возможность поддержать детей, потому что я – это все, что у них есть. А они – все, что есть у меня.

Даже в темноте Мэдж почувствовала его разочарование. Но это не имело значения. Она просто больше не могла позволить себе роскошь говорить об этом. Не могла, и все.

– Ведь я там был, – мягко напомнил он. – Я-то знаю, через что вам пришлось пройти.

Мэдж прикрыла глаза, все еще видя перед собой те лица.

– А ведь вы сами еще не избавились от кошмаров, правда?

– Правда.

– Они вас посещают?

– Иногда, – мрачно признался он.

Мэдж кивнула, чувствуя, как слезы снова подкупают к глазам. Проклятая сигарета уже не помогала. Она выбросила окурок в сырую траву. Он зашипел и погас.

– А вы что скажете? – спокойно спросил Майкл. – Вы помните своих раненых?

Мэдж, представив те лица, те слишком юные, испуганные лица, что двадцать лет тянули к ней руки, снова начала дрожать.

– Иногда…

Она не поняла, как это произошло. Кажется, она закрыла глаза и вдруг оказалась в объятиях Майкла. Он прижал ее к груди, так что она могла слышать гулкие удары его сердца. Слезы неудержимо текли по ее щекам. Откуда-то из глубины пришла острая боль, которая напугала ее больше, чем весь тот кошмар, что преследовал ее.

– Ш-ш, – успокаивал он, гладя ее по голове. – Все в порядке. Все в порядке.

– Нет, – всхлипнула она, борясь с терзающей ее болью. – Нет, не в порядке.

– Я знаю, Мэдж. Я знаю.

– Простите, – выдавила она из себя, чувствуя грудью его страшные шрамы даже сквозь хлопок рубашки. Такие шрамы могли бы сломить человека, но Майкл каким-то образом стал только сильнее, и ей было стыдно за себя.

– Простите.

– Не надо просить прощения, Мэдж, – сказал он сочувственно. – Вы ни в чем не виноваты.

Она хотела засмеяться, но не смогла. Ей захотелось закричать, убежать и спрятаться, а больше всего ей хотелось свернуться клубочком на руках у Майкла и успокоиться. Джонни и Джесс, Персик и Надин, коллеги по работе – никто даже не знал, что она служила в армии, тем более в Корее. Те, кто мог бы посочувствовать и утешить ее, на самом деле ничего не подозревали. А с этим внезапно возникшим в ее жизни мужчиной она смогла, хоть и ненадолго, но успокоиться. Сумела отогнать боль, которая грызла ее. Закрыла глаза и прильнула к Майклу, впитывая ритм его сердца и силу его рук. И с этого момента, поскольку он знал, но ничего не требовал, поскольку заботился о ней, но не лез в душу, и еще по каким-то причинам, которые Мэдж не хотела называть даже самой себе, она наконец почувствовала себя в безопасности. Сейчас, в темноте, она почти поверила, что сможет встретить рассвет без страха.

– Что вы скажете о хорошо оплачиваемой работе на время отпуска? – спросила она непростительно тихим голосом, в то время, как ее сердце громко стучало.

Майкл помолчал. Его объятие не стало крепче и не ослабело. Ей показалось, что он улыбается.

– Мне очень нравится Вирджиния летом.

Чуть погодя, когда Мэдж достаточно пришла в себя, чтобы самостоятельно идти домой, она улучила минутку, чтобы поразмыслить над случившимся. Она покачала головой и попыталась улыбнуться.

– А вы уверены, что вам все это нужно?

Он широко улыбнулся, и здесь, на полпути между ночным кошмаром и уютом освещенного дома, Мэдж позволила себе поддаться чарам. Ее сердце забилось быстрее, а дыхание перехватило, потому что его улыбка заставила ее, пусть на мгновение, почувствовать себя веселой юной девушкой.

– О, я вполне уверен, – сказал он и протянул ей руку.

Мэдж приняла ее и пошла с ним к дому, чувствуя себя на седьмом небе от того, что произошло, ибо это означало, что Майклу Джордану не надо уезжать.

6

– Наверное, раньше не было так плохо, – сказал Энди.

Слушая его, Майкл поглядывал через окно туда, где Мэдж сажала цветы. На ней были джинсовые юрты и черная тенниска, и Майкл подумал, что для женщины с двумя детьми, вернувшейся двадцать лет назад из Кореи, она выглядит чертовски здорово.

– Что ты имеешь в виду?

– Войну во Вьетнаме. Она вызвала у всех ветеранов не самые лучшие воспоминания. Отсюда и всплеск ПСС. Слишком похоже на старые времена, понимаешь?

Майкл кивнул, забыв, что говорит по телефону.

– И у нее семнадцатилетний сын, который все время просится в военные летчики.

Энди вздохнул.

– Послушай, парень, здесь нет твоей вины. Это ее проблемы. У нее их был полный ворох еще до того, как ты ступил на этот порог.

– Не уверен, что мне от этого станет легче. Ты что-нибудь нашел для меня?

– Тебе повезло. В Ричмонде хороший ветеранский центр. И у них есть женская группа. Дать телефон?

– И адрес. Я туда загляну при первой возможности.

– А стоит ли тебе во все это впутываться? – помолчав, осторожно спросил Энди.

– Не знаю, – честно признался Майкл, потирая висок. – Если бы я все знал, то сам был бы консультантом в вашем центре. Ладно, давай этот чертов номер.

Энди сообщил ему телефон, адрес и фамилию консультанта, с которым он предварительно беседовал. Записывая сведения, Майкл услышал за окном взрыв смеха. Обернувшись, он увидел Мэдж, работающую на клумбе, и Джонни, склонившегося перед матерью с букетом полевых цветов в руке. Они рассмеялись, и потом Мэдж поцеловала сына. Даже издалека Майкл заметил, как гордо сверкнули ее глаза. Джонни наклонился и коснулся ее щеки, и Майкл вдруг почувствовал ревность.

«Да что это с тобой? – одернул он себя. – В конце концов, ты приехал сюда не для того, чтобы ухаживать за этой женщиной№.

– Майкл!

– Прости, я отвлекся. Спасибо, Энди, я с ними свяжусь.

Энди опять вздохнул.

– Послушай, если я буду нужен, звони в любое время. Ты знаешь, где меня найти.

– Знаю. Спасибо.

Теперь оставалось позвонить Джине и выяснить, хочет ли она присоединиться к нему на несколько недель, а потом пойти в гостиницу и осмотреть фронт работ. Но пока что он сидел неподвижно, не в силах оторвать взгляд от Мэдж Келли за окном.

– Как ее зовут? – спросила своего сына Мэдж.

– Мама!!

Мэдж кашлянула.

– А зачем еще тебе идти в библиотеку? – поддразнила она. – Взять новые книги? Так я отлично знаю, что ты уже перечитал весь их отдел авиации.

Джонни надулся и покраснел. «Если бы он знал, каким птенцом пока выглядит, – подумала она, – несмотря на хмурый вид, густую шевелюру и грозно сдвинутые брови. Еще когда Джонни был в третьем классе, девочки часто звонили к ним домой и спрашивали его. Слава Богу, он был слишком застенчив, чтобы использовать это».

– Так как же ее зовут?

Джонни негодующе фыркнул.

– Синди, – проворчал он. – Ты удовлетворена? Ее зовут Синди, и она круглая отличница.

– Как и ты.

Он расплылся в улыбке.

– Да, но у меня нет светлых волос и ямочек на щеках.

Мэдж слегка подтолкнула его.

– Ладно, иди гуляй. Только будь осторожен и не разбей машину.

Джонни поцеловал ее в лоб.

– Не беспокойся, мама, я хороший водитель. На виражах больше девяноста никогда не держу.

Она молча сжала ему пальцы, напоминая о материнских наставлениях, которые ее дети знали наизусть. Будьте осторожны. Не разговаривайте с чужими. Не выбегайте за мячом на дорогу. Не катайтесь на мотоцикле без шлема. Никуда не уходите без разрешения.

– Я знаю, – сказал Джонни, читая ее мысли. И добавил: – Если свалишься с дерева и сломаешь ногу, не беги ко мне.

– Правильно.

– Мама!

– Да, милый?

– Прости меня за вчерашний вечер.

Мэдж увидела, что сын покраснел, и улыбнулась:

– Все в порядке. Мы еще об этом поговорим. Хорошо?

Он кивнул, чуть поколебавшись, и Мэдж решила воспользоваться этим моментом, чтобы сказать о Майкле.

– Да, вот что еще, – как бы невзначай заметила она, – мистер Джордан согласился остаться и помочь нам доделать гостиницу.

Джонни снова недоверчиво напрягся, и Мэдж поняла, что достигнутый с таким трудом утренний мир угрожает рухнуть.

– Он собирается сделать работу бесплатно, – поспешно объяснила она. – Я не могу упустить такой случай.

Джонни задвигал челюстью в точности, как делал его отец, прежде чем что-нибудь разбить. Но тут же овладел собой и тихо произнес:

– А ты уверена, что это хорошая идея? – Вопрос прозвучал по-взрослому.

Мэдж заставила себя улыбнуться:

– Майкл заслуживает доверия. Но если даже у него на уме что-нибудь дурное, – она пожала плечами, показывая, что в это не верит, – мы всегда можем положиться на Персика.

Она понимала, что не убедила сына, но ничего не могла ему всерьез объяснить. Он-то спал по ночам, как всякий нормальный человек.

Джонни улыбнулся в ответ. Это была не слишком уверенная улыбка. Но для Мэдж она была как самый добрый знак.

– Ты так сильно хочешь закончить гостиницу, что готова предоставить кров и стол самому Джеку Потрошителю, лишь бы он умел работать молотком.

Мэдж потянулась к сыну и взъерошила ему волосы.

– Это потому, что у него не было бы ни малейшего шанса против Персика. Ладно, иди.

Сын еще раз поцеловал ее и выпрямился.

– Я люблю тебя, детка, – сказала она ему вслед, как всегда.

Джонни улыбнулся.

– Я тоже, мама. Пока.

– Он настоящий художник.

Мэдж резко обернулась и обнаружила перед собой Майкла Джордана.

– Доброе утро, – сказала она так, словно делала это каждый день.

Мэдж не ожидала сейчас увидеть Майкла и была рада его появлению.

– Я не знал, что рисунки в гостинице делал Джонни, – сказал он, опускаясь перед ней на корточки. – Они очень хороши.

– О, я горжусь Джонни, – сказала она, втыкая садовый совок в мягкий грунт. – Одно время он даже думал об этом как о карьере.

– Живопись?

Мэдж кивнула, взяла из коробки рассаду и воткнула ее в землю.

– Но это было до того, как он прочел о Ван Гоге. Джонни не из тех, кто способен голодать ради чего-нибудь.

– А теперь он хочет летать?

Мэдж прекратила работу и выпрямилась. Внимательно осмотрела посаженные цветы.

– Через неделю он может захотеть стать юристом или актером.

– Возможно.

Мэдж уловила колебание в его голосе. Она знала, о чем подумал Майкл Джордан. Однако это ее не пугало. Уж Джонни-то она ни за что не потеряет.

– Чем могу быть вам полезна в это прекрасное утро, мистер Джордан? – ласково спросила она, приминая землю вокруг рассады с несколько избыточным усердием.

– Поедем со мной на Восточное побережье?

Мэдж удивленно подняла глаза. И еще больше удивилась тому, что Майкл смущен своими словами не меньше, чем она сама. Мэдж ничего не могла с собой поделать. Она рассмеялась, увидев его лицо.

– О Господи, – сказала она, откинув голову и упираясь ладонями в колени. – Это что, предложение?

Майкл действительно выглядел смущенным.

– Я не знаю, – признался он, моргая. – Прошло так много времени с тех пор, как я последний раз предлагал кому-нибудь нечто подобное.

Мэдж захохотала.

– Наверное, все-таки меньше, чем когда я в последний раз слышала такое от мужчины. Я тоже не знаю, как поступить. Согласиться и поехать или надавать вам пощечин?

Он дружелюбно хмыкнул.

– На мой взгляд, выбор однозначный. Я терпеть не могу пощечин.

Мэдж кивнула и принялась дальше обрабатывать землю.

– Но я слишком занята, чтобы куда-либо ехать…

Он выглядел столь огорченно, что Мэдж полушутя-полусерьезно вынуждена была пояснить:

– Думаю, что лучше вообще не делать мне предложений.

– Я в этом не уверен… И позже попытаюсь сделать это еще раз.

Мэдж вдруг с изумлением поняла, что ей хочется поднять руку к его лицу. Ей хотелось погладить его по щеке, потрогать морщинки у глаз, подергать за усы. Ей хотелось сказать «да».

Великий Боже, ей хотелось сказать «да».

Но она не знала как.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Мне… гм… надо еще подумать.

Появление Майкла в ее жизни столько всего принесло: и огорчение, и радость, и боль, и скрытую надежду. И все это так неожиданно и странно. Ведь до тех пор, пока Джордан не заглянул к ней «на чай», она вообще не замечала отсутствия мужчин в своей жизни.

– Послушайте, Мэдж, – вновь заговорил он. – Я подумал, что, пожалуй, будет лучше, если мы осмотрим комнаты, требующие ремонта, вместе и вы расскажете мне, что хотите сделать.

Мэдж облегченно вздохнула. Это предложение возвращало ее к реальной жизни. А Майкл Джордан в ее жизни – не более чем кризис. Она понимала это разумом, но все нутро противилось этому. Ее все сильнее, неудержимо тянуло к этому мужчине. Она вспомнила, как ночью он обнял ее и увел с собой. И ей захотелось, чтобы он снова сделал это. Чтобы он успокоил, утешил ее, защитил от всех невзгод. Ей хотелось от него того, чего она не позволяла себе хотеть ни от одного мужчины после мужа. И в этом Мэдж не обманывалась.

– Мэдж? – позвал он.

– Сейчас, еще один цветок, – ответила она, выкапывая новую ямку острым совком.

– Хорошо.

Майкл так и сидел на корточках, с участием поглядывая на Мэдж.

– А где Джесси? – задал он новый вопрос. – Я хотел поговорить с ней насчет приезда Джины.

Мэдж подняла было глаза, но тут же снова уткнулась в землю.

– Сдает последний экзамен, вернется домой к ланчу.

Он кивнул.

– Думаю, они с Джиной поладят. Заодно сравнят, кто из них строже присматривает за своим родителем.

На этот раз Мэдж посмотрела ему в лицо.

– Джина тоже так делает?

Майкл подмигнул.

– Ого! Еще как! С тех самых пор, как я развелся.

– И давно?

– Шесть лет. А вы?

Мэдж вздохнула.

– Ну, я нечто среднее между вдовой и разведенкой. Мой муж Сэм умер за неделю до оформления развода. Одиннадцать лет назад.

– Простите.

Ей почему-то захотелось все ему рассказать. Кто-кто, а Майкл сможет понять. Никто другой не смог бы. Ведь смерть Сэма для многих оставалась загадкой. И никому еще Мэдж не рассказывала, почему он въехал в эту проклятую мостовую опору.

Майкл участливо заглянул ей в глаза:

– Он тоже был ветераном?

– Да, – ответила она, и тут Джордан снова ее удивил. Мэдж ожидала, что он начнет любопытствовать, расспрашивать о подробностях, но он только кивнул и взглянул на солнце.

– Будет отличный день.

– Да, – согласилась она. – День будет отличным.

Он посмотрел на нее с такой нежностью, что Мэдж вдруг почувствовала неожиданную радость.

Радость. Боже мой, как давно она ничего подобного не чувствовала. Лишь иногда ее радовали дети, или гостиница, или друзья. Но каждый раз за углом ночи ее ожидала правда. Там всегда был Джимми, чтобы напомнить ей о самом жутком дне войны.

Но сейчас стояло ясное утро и ей улыбался красивый мужчина, который понимал ее и умел промолчать, когда нужно. Она чувствовала, она знала, что к ней пришло, пусть ненадолго, давно забытое ощущение, заставляющее забыть боль. Ибо там, где есть радость, не может быть места боли.

– Как видите, – сказала Мэдж, открывая еще одну дверь, – здесь в некоторых местах придется укреплять косяки.

Майклу хотелось протянуть руку и потрогать ее волосы, которые сияли золотистым светом в снопах солнца, пробивающихся сквозь пыльные окна. Но он только спросил:

– Сколько нужно будет ванных?

Мэдж сунула руки в карманы джинсов и задумчиво осмотрела разоренный второй этаж гостиницы.

– Не знаю, наверное, три. Может быть, так: пять спален, в первой своя ванная, а в остальных одна на две. Это возможно?

– Все возможно, – заверил он, вертя в руках рулетку. – Я займусь обмерами позже, когда закончится ланч. У вас ведь есть поэтажные планы?

Она кивнула.

– Я даже набросала предварительные эскизы реконструкции.

– Вы знаете, что такое несущая стена?

Мэдж повернулась к нему, и ее голубые глаза блеснули лукавством.

– Ну конечно, я знаю, что такое несущая стена.

Майкл улыбнулся:

– В таком случае я буду счастлив посмотреть ваши эскизы.

Она фыркнула и прикрыла дверь.

– А вы не слишком задаетесь?

– Нет, я только хочу показать свою ценность. – Он был готов расцеловать ее. – Вам ведь не нужен неаккуратный подрядчик, не правда ли?

Мэдж спускалась по лестнице впереди него.

– Сын уверяет, что я возьму любого, лишь бы у него была рейсшина под мышкой.

– О, если судить по законченной части здания, то нет!

Она обернулась с улыбкой.

– Спасибо.

От его взгляда не скрылась непреходящая печаль в ее глазах, и Майклу стало больно за эту женщину.

«Ты еще будешь петь, Мэдж, – хотел сказать он. – Я докажу тебе, что печаль можно разделить». Но вместо этого сказал:

– Я сделаю вас хозяйкой лучшей гостиницы в штате!

– Сделайте лучше меня более деловой, – поддразнила она, прищурив глаза. – Я оплачу обучение.

– Договорились.

– Я рада, что вы остались, – сказала она.

Майкл посмотрел ей в глаза. Глубокая, зимняя голубизна, настолько чистая, что художнику пришлось бы всю жизнь подбирать колер. Большие, добрые глаза, в которых так много печали и сострадания, что любой нормальный мужчина не мог бы не откликнуться на их безмолвный призыв.

Мэдж вдруг резко остановилась. Майкл вытянул руки, чтобы случайно не налететь на нее, и они как-то сами собой легли ей на плечи. Он не понимал, что случилось.

Оба не двигались и не дышали. Майклу хотелось сказать очень многое, но он не сказал ничего.

Глаза Мэдж расширились, и она напряглась. Не глядя на Майкла, облизнула губы. Майклу захотелось сделать то же самое. Он чувствовал, что отупел и потерял дар речи. Случилось что-то такое, чего никогда не было в его жизни. Что-то первостепенное, жизненно важное. Какое-то волшебство связало две израненные души, но он не знал, что с этим делать.

– Эй, вы собираетесь там стоять или все-таки возьметесь за дело? – раздался позади грубый оклик.

Майкл чуть не свалился со ступенек. Энергичный зов Персика возвратил его в реальность. Он быстро сунул руки в карманы, чтобы остановить этот безудержный поток энергии, исходящий к нему от Мэдж и от него к ней. Он боялся причинить ей неприятность.

Мэдж лишь на секунду замешкалась с ответом, и он прозвучал обманчиво хладнокровно.

– Какие проблемы, Персик? – спросила она, спускаясь по лестнице, подобно дебютантке, выходящей на сцену.

– Би надо к доктору, – хмуро проворчал шеф-кондитер. – Вы сможете заменить ее?

– Прямо сейчас?

– Да.

Мэдж оглянулась, как бы ища поддержки у Майкла.

– Ее надо отвезти, – сказал Персик, уставившись на Джордана. – У нее опять сломалась машина.

– Майкл…

Но она не успела договорить, потому что в этот момент распахнулась дверь.

– Ага, вот вы где!

Крупная, полная, остроглазая негритянка стояла в дверях с таким видом, будто накрыла собрание злоумышленников.

– Надин!.. – изумленно промолвила Мэдж. – Я рада…

– Я тоже рада вас видеть, – язвительно заметила та, закрывая за собой дверь.

При первом взгляде на вошедшую Персик устремился к кухонной двери.

– Не смейте двигаться, мистер Джорджия! – загремела Надин, пригвоздив его к месту энергичным жестом.

Персик замер в нескольких дюймах от спасительной двери. Майкл готов был поклясться, что тот покраснел.

– Давайте-ка по очереди, – мирно сказала Мэдж, пожимая руку Надин.

Майкл с изумлением отметил, что ее дыхание было абсолютно ровным, будто это не она минуту назад была в его объятиях. Неужели он принял желаемое за действительное?

– А у вас какая очередь? – осведомилась Надин у Майкла с дерзкой улыбкой.

– Последняя, – заверил ее Джордан. – Я сейчас еду в аэропорт встречать дочь.

Мэдж внезапно встревожилась.

– О, Надин, это Майкл. Он… он мой подрядчик на ремонт верхнего этажа. Майкл, Надин работает со мной в больнице.

Надин уловила подтекст, но не придала ему значения. Ее улыбка делала ее похожей на сытую, толстую кошку.

– Подрядчик, да? Что ж, мисс, вы всегда отличались хорошим вкусом.

Майкл широко улыбнулся.

– Я тоже рад познакомиться с вами.

– Вы не откажетесь подбросить Би к доктору? – спросила Мэдж. – Это как раз по дороге в аэропорт.

– Би? – спросил он.

Мэдж улыбнулась ему.

– Это моя официантка. Она беременна.

Майкл покорно кивнул.

– О да.

Надин, по-видимому, пришла просить у Мэдж помощи по работе.

– Ты говорила, что я потеряю три оплаченных дня из-за того, что назвала эту дуру дурой? – с вызовом спросила она, уперев руки в бедра.

Мэдж только пожала плечами:

– Это же не мое решение! Вспомни, я вообще работаю на полставки.

Оставшись без внимания, Персик благополучно ускользнул через кухонную дверь.

– Пойдем ко мне и поговорим, пока я переодеваюсь, – обратилась Мэдж к Надин. – Майкл, Би в задней комнате. Все в порядке?

– Разумеется. Я привезу Джину к чаю.

Мэдж с Надин подошли к внутренней двери, а Майкл – к кухонной. Но прежде чем они успели выйти, парадная дверь снова распахнулась.

– Мама! – прорыдала Джесси. – Я, кажется, провалилась!

И Майкл, который в этот день уже сполна получил свою долю потрясений, стремглав вылетел вслед за Персиком.

7

– Папа, я могу остаться только на две недели!

Майкл чуть не споткнулся.

– А я-то думал, что мы с тобой здорово поколесим по Вирджинии, осмотрим ее достопримечательности, – разочарованно протянул он.

Его дочь сверкнула улыбкой, от которой у него сердце защемило от прилива нежности.

– Я получила работу на почте, – объяснила она. – Ты ведь говорил, что я должна сама заботиться о пополнении своего гардероба. Значит, надо или работать, или завести богатенького дружка. А я знаю, как ты к этому относишься, особенно с тех пор, как мама вышла замуж за крутого бизнесмена.

Майкл помолчал, открывая перед дочерью дверь в гостиницу «Блэк Ривер».

Из дома доносился веселый женский смех и запах дрожжей и корицы.

– Скоро познакомишься с главным кондитером, – пообещал он.

– Неплохо, – ответила она, кивнув головой. – А что ты должен здесь делать?

– Второй этаж. Теперь, когда ты привезла ящик с инструментом, я смогу начать.

Джина скривилась.

– Ох уж этот ящик! Бедный Грэмпи чуть не надорвался, пока тащил его в аэропорт.

– Не думай, что я не оценил ваши усилия. Ну а теперь поздоровайся с хозяйкой.

Майкл с трудом удержался от смеха, когда Мэдж появилась из задней комнаты в сером саржевом платье, переднике и домашнем чепце, неся на руках тарелки с маленькими сэндвичами и свежими фруктами.

– Это хозяйка? – вполголоса осведомилась Джина.

– Нечего шептать, – сухо сказал Майкл. – Она знает, кто она.

Джина хихикнула.

– Она совсем не похожа на других твоих корейских друзей.

«Да, – подумал Майкл с нежностью, – она совсем не такая, как другие».

Мэдж заметила их и ослепительно улыбнулась Джине.

– Майкл был прав, – приветливо сказала она. – Он говорил, что ты очень красивая. Привет, Джина. Меня зовут Мэдж.

– Отцу положено так говорить, – возразила Джина, улыбаясь в ответ. – Как здесь хорошо! Вы сами все это устроили?

– Пойдем посидим, и я тебе все расскажу.

Пока они следовали за Мэдж, Джина обратилась к отцу.

– Кстати, дома тебя ждут неприятности.

– С твоей матерью?

– С твоими братьями. Что ты сказал дяде Ронни? Он прямо с ума сходит.

– Я сказал ему, что они с Полом могут прекрасно управиться с делом без меня и что я работал без отпуска последние пять лет, так что сейчас возьму его.

Джина кивнула.

– А потом позвонил Грэм и спросил, почему это дядя Дэйв сказал, что ты не вернешься к четвертому июля… а ты действительно собираешься пропустить четвертое июля?

– А что. Четвертое июля – это у вас семейный праздник? – невинно спросила Мэдж.

Майкл нахмурился.

– У нас все праздники – семейные. В прошлом году я пропустил Пасху из-за задержки в аэропорту, так мне до сих пор поминают.

Джина закивала головой.

– Грэм говорит, что будет большой скандал. Дядя Дэйв говорит, что ты слишком о себе воображаешь, а дядя Фрэнк говорит, что…

– Хватит, – оборвал ее Майкл.

– Сколько же у вас дядей? – с любопытством спросила Мэдж, опускаясь в одно из кресел.

– Шесть, – ответила Джина. – И две тети… не считая дядиных жен. И мы собираемся все вместе на каждый праздник.

– Что ж, это замечательно, – вежливо сказала Мэдж, пряча улыбку. – Как насчет чашки чая с плодами мастерства Персика?

– Персика? – растерянно спросила Джина.

Майкл и Мэдж, переглянувшись, усмехнулись.

– Вот увидишь, это будет здорово, – пообещал Майкл.

«Это действительно здорово», – думала Мэдж, слушая, как дети бушуют за ужином на кухне. Джина ворвалась в ее дом, как свежий ветер, и немедленно загипнотизировала Джесс, которая стала ходить за ней хвостиком. Джонни при первом взгляде на нее начисто забыл, что возражал против присутствия Майкла, а Пит просто из кожи лез, чтобы обратить на себя ее внимание.

– К этому надо привыкнуть, – извиняющимся тоном сказала она, когда они с Майклом изучали его предварительные наброски, разложенные на столе в гостиной.

Майкл поглядел на нее с некоторым замешательством:

– Что вы имеете в виду?

– Весь этот шум и гам, который устроили дети.

Он широко улыбнулся.

– Ничего особенного. А у вас была большая семья?

– Нет, – ответила она, завидуя ему. – Один брат, и то значительно старше.

Майкл кивнул, глаза его затуманились. Мэдж подумала, как они красивы. Как целительны.

– Джесс на седьмом небе, – заметила она. – Трое семнадцатилетних и она! Хотелось бы мне послушать, что она будет рассказывать своим подружкам.

– Эй, смотрите! – вдруг закричал Пит. – Это «Аризона»! Папин авианосец! Настоящий военный корабль, правда, Джон?

Его слова звучали для Мэдж, как скрежет ножа по стеклу.

– Миссис Келли, подойдите, посмотрите! – настаивал Пит, повысив голос.

– О Господи, – крикнул Джонни, когда комнату заполнил безошибочно узнаваемый рев турбин. – Смотрите, с палубы взлетает самолет…

Мэдж зажмурилась. В конце концов, Пита можно понять. Только у него действительно есть отец, хотя и далеко. Только у него есть образ мужчины, обожаемый со всем пылом семнадцатилетнего юноши, для которого война все еще окружена романтическим ореолом.

Она поднялась, собираясь с силами, чтобы идти на кухню, и вдруг почувствовала, что твердая и теплая рука легла на ее руку. Майкл. Она открыла глаза и увидела, что он не изменил ни позы, ни выражения лица. Он просто положил свою руку на ее, чтобы дать ей понять, что он рядом.

Мэдж захотелось заплакать, но вместо этого она улыбнулась.

– Мама! – завопила Джесс. – Иди скорей, а то пропустишь!

Она вошла в кухню, где четверо детей прилипли к маленькому черно-белому телевизору.

– Во пошел! – взвизгнул Джонни, когда один из самолетов сорвался с палубы авианосца и исчез в небе. Мэдж смотрела на него, подавляя желание убежать и спрятаться.

«Я знаю, как они выглядят, когда разбиваются, – хотелось ей сказать. – Я знаю, как стонут окровавленные летчики. Я знаю, как страна забывает о них, когда работа выполнена и они возвращаются домой, исковерканные и опустошенные. И я знаю, какие они молодые».

– Ох, ребята, – пробормотал Пит, – будь я на год старше, попал бы в этот призыв! А когда меня возьмут на флот, наверное, никакой войны нигде не будет.

Мэдж начало тошнить.

– Фантастический корабль, Пит, – ухитрилась сказать она ровным голосом. – Твой отец, должно быть, гордится им.

– Держу пари, что да! – заверил ее Пит, не отрываясь от экрана.

Визит на «Аризону» закончился, и Мэдж ускользнула до того, как Джонни собрался снова попросить ее пересмотреть решение относительно школы военных летчиков.

– Поразительно, но, видимо, никто не извлекает из истории никаких уроков, – уныло сказал Майкл, когда они с Мэдж снова уселись в гостиной.

– Война будет всегда, – мрачно ответила Мэдж. – И всегда будут юноши, которых она соблазняет.

Они обменялись улыбками, равно понимая тщетность своих усилий.

Впервые в жизни Мэдж почувствовала, что кто-то не против разделить ее ношу. Но она не знала, станет ли ей от этого легче.

Последующие дни проходили для Мэдж однообразно. В больнице она сражалась за своих пациентов и свой персонал против двух чудовищ – смерти и бюрократии. Дома она боролась с Джесс, пытаясь заставить ее сдать в летнюю сессию два предмета, которые та завалила. Она наскребла денег на ремонт грузовичка, чтобы Джонни мог добираться до новой работы. Она работала над планами ремонта и заботилась, чтобы хрупкое здоровье Би и характер Персика не сказывались на благоденствии ресторана. А по вечерам сидела с Майклом Джорданом в кухне, болтая о детях, о машинах и о ремонте.

Все было так, как всегда, кроме одного. Впервые за двадцать лет Мэдж не оставалась одна лицом к лицу с ночью. Она чувствовала, что Майкл может ей помочь, если только сама Мэдж этого очень сильно захочет.

Майкл встретился с консультантом Ричмондского центра ветеранов Мэри-Луизой Бетани в ресторане «Голд Стар» в предместье Ричмонда. Она дала согласие поговорить насчет Мэдж.

– Вы можете сделать так, чтобы она пришла к нам? – спросила Мэри-Луиза, затягиваясь сигаретой.

Майкл покачал головой.

– Я не могу даже поговорить с ней о том времени. Ее это страшно угнетает.

Мэри-Луиза кивнула.

– Понятно. Большинство женщин не хочет об этом говорить. Хорошо бы найти кого-нибудь, кто с ней там был.

Майкл задумчиво потер висок.

– А вы там были? – спросил он.

– Конечно. Двенадцатый эвакогоспиталь в Чунчхоне, 1950 год. Я знаю, через что она прошла, мистер Джордан. Я четыре раза пыталась покончить с собой, пока меня не вытащили. – Она слабо улыбнулась. – Мы, женщины, не так подвержены ПСС, как мужчины. Может быть, поэтому до сих пор все методы лечения рассчитаны на мужчин. А у женщин другой опыт. И они по-другому реагируют.

– Но как? – спросил Майкл. – Я знаю ПСС. Только не знаю, как помочь Мэдж.

– Все дело в том, что вы с ней были на разных «этажах» войны. Она не чувствует себя вправе жаловаться вам, потому что у нее, по крайней мере во время войны, были перерывы в сменах, а ваша «смена» никогда не кончалась…

Майкл уставился в чашку, словно пытался найти ответ в кофейной гуще. Он думал о том, зачем же он все-таки пришел в дом Мэдж. И о том, чего же он хочет.

– Вот что я вам скажу, – заявил Майкл, поднимая глаза на женщину, которая своей корейской эмблемой закалывала отвороты жакета. – Я вас вызову туда.

Мэри-Луиза кивнула.

– Убедите ее принять помощь. Это единственная возможность выкарабкаться.

В этот вечер Майкл закончил работу в гостинице вскоре после обеда. Когда он вошел в кухню, Мэдж сидела за столом, впившись взглядом в телевизор. Там летали вертолеты, а по ее щекам катились слезы.

– Как будто смотришь на подступающий смерч, – сказала Мэдж, не оборачиваясь. – Ужасно, но не оторвешься.

Майкл увидел на экране разрывы бомб и рушащиеся здания. Он отвернулся.

– Что там происходит? – спросил он.

Она пожала плечами.

– Наши летчики бомбят их столицу. Боже мой, что случилось в этой стране? Почему нельзя оставить ее в покое?

– Совершенно не обязательно каждый раз ввязываться в драку, – сказал Майкл, подходя к холодильнику, где он держал банки с пивом.

Он устал и вспотел. А сейчас вдобавок ко всему еще и нервничал.

Майкл поставил одну банку перед Мэдж.

– Терпеть не могу энтузиазма, – сказала она, утирая лицо полотенцем. – Он уместен только на футбольном матче.

Не вполне осознавая свои действия, он протянул к ней руку. Она казалась такой хрупкой и одинокой. Он ласково погладил ее по щеке, чтобы дать понять, что она не одна.

Она приникла к его руке, словно это был единственный источник тепла в комнате, и сердце Майкла подпрыгнуло. Ему захотелось поцелуем вытереть ей слезы и прогнать страхи. Взять ее за руки и силой вытащить из ночных кошмаров.

Мэдж медленно покачала головой. Она больше не смотрела на экран. Майкл увидел в ее глазах отблеск другой кровавой бойни.

– Это было самое красивое место, которое я видела в жизни, – сказала она с некоторым удивлением в голосе.

– Я помню, – подхватил он, глотнув пива из банки. – Восходы. Никогда не видел таких красивых цветов.

Она кивнула с легкой печальной улыбкой.

– И закаты. Мы обычно пили за них. Это называлось «Клуб заходящего солнца». Собирались в угловой комнате, пели и пили во время захода солнца. Старшая санитарка никак не могла понять, что в этом интересного.

– Ей, наверное, просто было не до того.

– Ну да. Она все время стирала простыни в пруду. Боже мой, как же они дурно пахли.

– Плесенью?

– Напалмом.

Ее улыбка растаяла, и Майкл понял, что она зашла слишком далеко.

– А где дети? – как бы невзначай спросил он и слегка пожал ее руку.

– Старшие в кино, – прошептала она, мужественно пытаясь отогнать видения прошлого. – А Джесс дуется наверху. Это ее первое столкновение с реальностями возраста.

– Ах, они ее не взяли из-за возраста? Так почему бы нам не взять ее куда-нибудь?

Мэдж наконец оторвалась от новостей, черты ее лица разгладились, в глазах промелькнула усмешка.

– Куда? – спросила она. – Если мы покажемся в кино, мой сын перестанет разговаривать со мной до конца жизни.

Майкл пожал плечами.

– Вы ели?

Она отрицательно мотнула головой.

– Не дурите, Мэдж, – заметил Майкл. – Персик сегодня готовит цыплят для прихожан своей церкви. А я голоден как волк.

Она легко пожала его протянутую руку.

– Ладно, пошли. Я тоже голодна. Тем более ужасно не хочу идти в кино. Не желаю видеть, как мой сын любезничает с вашей дочерью.

Майкл притворился разгневанным.

– А я-то думал, что Пит сыграет роль дуэньи!

– Если Джонни не подкупит его. А он как раз сегодня получил зарплату.

– Вот еще! – грозно воскликнул Майкл, помогая Мэдж подняться. – Если надо будет его вздуть, сил у меня хватит.

Мэдж рассмеялась. В первый раз с тех пор, как он увидел ее, она смеялась по-настоящему, от души. Майкл пришел в восторг.

– Пожалуйста, еще, – взмолился он, с испугом заметив, что все еще держит ее за руку, а она, приоткрыв рот, глядит на него удивленными, широко открытыми глазами.

– Что «еще»?

– Посмейтесь. Ваш смех так прекрасно звучит, Мэдж. Вам надо чаще смеяться.

– Для этого нужен подходящий повод, – возразила она.

– Отлично. Вот вам повод: я хочу любить вас.

Мэдж не рассмеялась. Даже не улыбнулась. Она была взволнованна и не знала, что делать.

– До обеда или после? – нашлась она, чувствуя, как жгучее искушение пронзило ее тело.

Майкл красноречиво улыбнулся. Кажется, он сам себе удивился.

– Разве я не должен был после обеда вздуть вашего сына?

Она кивнула.

– Да. Но перед обедом вы должны помочь мне убедить мою дочь, что она уже не ребенок.

Майкл вздрогнул.

– Что, Джонни так говорил?

– Пока выламывался перед вашей дочерью.

– Тогда его точно надо вздуть, – сказал он. – А потом я вздую свою дочь, чтобы не позволяла ему выламываться.

– Все это глупо, – сказала она, помолчав, и попыталась отнять у него руку.

Он не отдавал.

– Глупо? – с сомнением спросил он.

– Да! Мы даже не знаем друг друга!

– Вы правы. – Он привлек ее ближе, так что она почувствовала себя маленькой рядом с ним.

– Слишком поспешно – может быть, – задумчиво промолвил он, поднимая ее руку и поворачивая ладонью кверху. – Но, Мэдж, это не глупо.

Он поцеловал ее ладонь, не отрывая от нее глаз. От нежной ласки по ее руке пробежала дрожь.

– Это вовсе не глупо.

Мэдж считала, что она достаточно уверена в себе. Конечно, надо было возражать, убегать, взывать к здравому смыслу. Но она почему-то обо всем забыла, не в силах пошевелиться.

Он склонился, обнимая ее, одним пальцем поднял ей подбородок и поцеловал.

Его усы кололись. Тысячу лет Мэдж не целовалась с усатым мужчиной. Она хотела сказать ему это. Она хотела сказать, что вовсе не обезоружена нежностью его губ и лаской его объятий. Она хотела сказать, что поцелуй – это всего лишь поцелуй.

Мэдж вдруг захотелось снова засмеяться, но она почему-то не сумела.

8

Персику пришлось долго искать Майкла в недоделанных комнатах, чтобы позвать к телефону. Наконец он взял трубку.

– Алло?

– Ты не хочешь рассказать мне, что происходит? – раздался знакомый голос.

– Привет, Винс, – обрадованно откликнулся Майкл, узнав младшего брата. – Кто тебя надоумил позвонить?

Он явственно видел, как его коренастый братец обиженно надулся.

– Никто меня не надоумил.

– Но ведь ты с кем-то говорил? Наверное, с мамой? Она звонила тебе и сказала, что от меня ничего не слышно и что она беспокоится. А потом, должно быть, позвонила Виктория и подлила масла в огонь. А потом позвонил папа…

– Ну так что? Они действительно беспокоятся о тебе.

Майкл улыбнулся. Как это похоже на семью Джордан – бесконечно звонить друг другу по поводу, но часто без всякого повода, не считаясь ни с чем.

– Скажи им, что все отлично. Я провожу отпуск в красивом старинном доме. И с удовольствием делаю свое дело.

– Свое дело? Свое дело? Какое это дело, Майкл?

Майкл представил себе, как брат встревоженно теребит редеющие волосы.

– Ты говоришь ну прямо как отец, Винс. Я монтирую ванные. Ясно?

– Майкл, это бред. Джина нам кое-что объяснила, но ты же не собираешься там век торчать и посвятить этой женщине остаток жизни?

Винс был на пятнадцать лет моложе и не мог помнить Корею. Но он, как и все Джорданы, был ужасно настырным. Майклу не оставалось ничего другого, как расставить точки над «i».

– Как сказать, – огрызнулся Майкл, чтобы поддразнить братишку. – Меня слишком поздно пригласили в это историческое место. Можешь выбросить проблему из головы.

– А что сказать отцу с матерью? – осведомился Винс.

– Скажи, чтобы прислали мне книги по кирпичным домам в колониальном стиле, – ответил Майкл, не моргнув глазом.

– А я думал, ты отправился в Вирджинию, чтобы повидать свою медсестру.

– Так это и есть ее дом.

– Но зачем тебе понадобилось все это?

Майкл не знал, что ответить брату. У него и для себя-то не было толкового ответа, не говоря уже об остальных Джорданах. По правде говоря, он явился сюда с одной целью, а остался с другой. А сейчас, сидя за столом Мэдж, заваленным бумагами, он понял, что преследует третью. Он влюбился в нее.

Зря он так сделал. Ей это ничем не могло помочь, скорее – повредить. Мэдж были нужны здравый смысл Майкла, его сочувствие и поддержка. Ей был нужен друг, а он вознамерился стать ее любовником.

– Так что же я скажу им, Майкл? – вернул его к реальности голос брата.

Майкл вздохнул.

– Скажи им, что они будут полностью удовлетворены четвертого июля.

– Что-нибудь не так? – спросила Мэдж спустя четверть часа, зайдя в свой офис и застав там хмурого Майкла, сидящего перед телефоном.

Он поднял на нее глаза, машинально теребя волосы и глядя на нее отсутствующим взглядом.

Прошлой ночью он поцеловал ее. Мэдж все еще чувствовала это, словно Майкл подарил ей частичку себя, частичку своего тепла и сочувствия. От этого ей хотелось улыбаться. И было страшно оттого, что может произойти завтра.

Наконец он услышал ее, оторвался от телефона и досадливо пожал плечами.

– Меня обнаружили.

Мэдж нахмурилась.

– Вы говорите так, будто вас выследила мафия.

– Хуже. – Он криво улыбнулся. – Моя матушка. Она обеспокоена, звонит всем моим братьям и сестрам, а они, в свою очередь, добираются до меня.

Мэдж это не понравилось.

– Обеспокоена? – переспросила она. – Чем?

Но Майкл безнадежно махнул рукой.

– Это моя собственная дурацкая ошибка. Я ей не позвонил. А вы знаете, что такое мать.

– Наверное, она такая же, как моя.

Он выглядел искренне удивленным.

– Но ваша мать не посылала вам визитные карточки, если вам случалось пропустить праздник?

– Нет, конечно. Мои родители всегда считали, что вежливое высокомерие – лучший способ поддерживать дисциплину.

Майкл посерьезнел.

– Ах, они умерли? Простите.

– Ну что вы! – удивилась Мэдж. – Они, гм, в добром здравии. В Канзас-Сити.

– В Канзас-Сити, – эхом откликнулся Майкл, думая о своем, затем его глаза прояснились: – Есть отличная идея! – объявил он.

Мэдж невольно улыбнулась, зараженная его энтузиазмом.

– Какая?

– Прогуляться. Вы завтра дежурите?

– Если бы дежурила, то уже сейчас была бы там. Но надо заниматься рестораном. Джонни работает, у Джесс уроки, а…

Майкл протестующе поднял руку.

– Я хочу увидеть несколько образцов колониальной архитектуры. Это поможет мне понять, чего вы ждете от реконструкции.

– Я вам дам карту.

– Лучше поедем вместе. Захватим завтрак. Возьмем детей, если хотите.

– Майкл…

– Когда вы в последний раз выбирались на пикник, Мэдж?

Предложение было столь заманчивым, ей так захотелось поехать за город, забыв обо всем, хоть раз в жизни просто повеселиться, поиграть с детьми, пофлиртовать с этим жизнелюбивым мужчиной, что Мэдж уже готова была согласиться, но с языка сорвалось совсем другое:

– Не сегодня…

– Завтра?

– Завтра тоже не получится.

– Тогда послезавтра.

Она подняла голову и улыбнулась.

– Вы не любите отступать, не так ли?

Он ухмыльнулся дерзко, как подросток.

– Это против моих убеждений. Я моряк, а моряки не отступают!

Она улыбнулась в ответ:

– Ну да, они только делают стратегические перегруппировки.

– Но не вокруг женщин, нет!

Ей хотелось смеяться. Ей хотелось кричать. Он был слишком самоуверен, а она слишком пуглива. Ей хотелось очень многого, но она всего боялась. Она могла бы так легко в него влюбиться.

– Послезавтра, – сказала она, поворачиваясь и направляясь к двери.

– Мэдж!

Она остановилась.

– Это всего лишь пикник.

Мэдж улыбнулась. Нет, не «всего лишь»! Хотелось бы ей разобраться в своих чувствах… Не утруждая себя ответом, она вышла из кабинета.

Мэдж, должно быть, сообщила детям новость, потому что, пока Майкл работал, они один за другим приходили расспросить его. Первой пришла Джина с банкой пива в руке, а это означало, что она знала о звонке дяди Винса.

– Ты мне не говорил, что бабушке не надо рассказывать, – виновато промямлила она.

Майкл отхлебнул пива и глянул на часы, с удивлением обнаружив, что уже три часа.

– А тебе так трудно было удержать язык за зубами?

Джина вздохнула.

– Она так беспокоилась.

Майкл ласково потрепал дочь по подбородку.

– Мне сорок три, детка. Тебе не кажется, что поздновато беспокоиться, если я где-то решил задержаться допоздна?

Она покраснела и заерзала.

– Нет, но ты ведешь себя так странно.

– Ты ведь видела моих друзей. Ходила со мной к стеле. Ты должна понимать, что это значит.

Джина упрямо замотала головой.

– Нет, я не понимаю.

– Ладно, – уступил он. – Я не уверен, что сумею объяснить тебе, но могу пообещать одну вещь. Ни тебя, ни меня это не заденет.

Джина посмотрела на отца большими влажными глазами. Похоже, что он и не заметил, как она выросла.

– Ты уверен? – спросила она голосом маленькой женщины.

Майкл поцеловал ее в лоб и погладил по спине.

– Уверен.

Джесс появилась через полчаса. Пропуском наверх ей послужил стакан чая.

– Вот это здорово! – заявила она, хихикая. – Я люблю пикники!

Майкл не стал огорчать ее сообщением, что всего несколько минут назад уже пил пиво. Поблагодарив ее, он взял стакан и сделал глоток.

– Выбирай маршрут, – предложил он. – Я хочу посмотреть поместье Ширли и, может быть, еще одно. А потом где-нибудь остановимся и порезвимся.

Она захлопала в ладоши.

– Замечательно!

«Оппозиция» появилась, когда Майкл уже собирался закрывать лавочку. Сегодня он работал допоздна. Наверху было очень жарко, и он весь взмок от пота. Стащив с себя тенниску, Майкл утерся ею как полотенцем.

– О Господи… – раздался позади сдавленный голос Джонни.

Майкл даже подскочил от неожиданности и вопрошающе уставился на мальчика. В отличие от девчонок тот не позаботился ни о «пропуске», ни о «взятке». Но вид у Джонни был ошарашенный, что, впрочем, не помешало Майклу выговорить ему за внезапное вторжение.

– Не надо подкрадываться к людям, – спокойно сказал он и наклонился, чтобы закрыть ящик с инструментами.

– Это после Кореи? – неуверенно спросил Джонни, таращась на рубцы на теле Майкла.

– Ага.

– Эти раны… вам было больно?

Майкл выпрямился, и двое мужчин оказались лицом к лицу.

– Да, – просто ответил он. – Во мне до сих пор сидят осколки. А когда задеты кости, приобретаешь способность предсказывать погоду. Я чувствую дождь за двое суток.

Джонни, видимо, не знал, что сказать.

– Мой папа тоже был ранен. – Он неуверенно пожал плечами. – Его изрезало осколками, когда мина угодила в столовую.

– Но он был там, – возразил Майкл. – А этого достаточно, чтобы получить «Пурпурное сердце».[3]

– У мамы тоже такая есть, я знаю. Я однажды нашел ее в старом чемодане.

– Она никогда тебе не рассказывала об этом?

Джонни пожал плечами, и лицо его смягчилось.

– Ну, она вообще об этом не говорит.

Майкл кивнул и снова утерся тенниской. Он размышлял о ее признании. О семье, в которую она могла бы вернуться. Ничего удивительного, что она так печальна. Вокруг не было никого, кто бы безоговорочно поддержал ее. Как поддержала Майкла его мать, когда он, вернувшись из Кореи, первое время не спал по ночам и боялся резких звуков.

– Знаешь, она ведь беспокоится о тебе, – сказал он Джонни.

Юноша сразу утратил самообладание.

– Я не виноват! Она меня совсем не слушает, будто мне пять лет и я хочу играть в лошадки. А я хочу летать на истребителях, но она этого не понимает!

– Она понимает, – заверил его Майкл. – Но это ее больно ранит. Особенно при виде того, что творится во Вьетнаме.

– Но это же не то, что в Корее, – возразил Джонни.

– Это пострашнее, смею тебя уверить. Дай ей передышку. Она делает все что может.

– Но она лишает меня единственного шанса, – настаивал Джонни.

– Будут другие шансы.

– И она снова скажет «нет»!

Пожалуй, скажет. Майклу не хотелось лгать Джонни. Лучше всего было отвлечь его.

– Вот поэтому ты должен мне помочь, – внушительно сказал он.

– В чем помочь? Я ведь не плотник…

Взмахом руки Майкл отмел его возражение.

– Ты любишь маму?

– Ну еще бы! – фыркнул Джонни. – Очень.

– Ты бы хотел, чтобы она могла спать, как все нормальные люди, и радоваться тому, что ты станешь летчиком?

– О да!

На этот раз никакой бравады. Полная искренность.

– Так вот, для этого я и остался. Это единственная причина того, что я здесь. – Он провел рукой по страшным шрамам, пересекавшим его грудь, живот и правый бок. – Она спасла мою жизнь, Джон. Я перед ней в долгу. И я попытаюсь помочь ей, хорошо?

Джонни, неуверенно пожал плечами.

– Похоже, я понимаю.

– Так ты поедешь с нами на пикник? Я считаю, это важно.

Джонни нахмурился.

– Я не могу не поехать. Мама только об этом и говорит, будто мы собираемся, по крайней мере, в Диснейленд.

– Она предвкушает поездку?

– Ждет не дождется.

Майкл кивнул.

– Ладно, скажи ей, что поедешь. А потом мы с тобой поговорим. Тебе надо кое-что узнать.

9

– Ты уже не так привязана к своим старичкам, не правда ли? – спросила Надин у Мэдж, когда они вместе вышли из палаты.

– Ничего подобного, – возразила Мэдж, ощущая тяжесть в груди.

Она только что потеряла пациента. Третьего за последние два дежурства. Но, как говорится, он хорошо пожил. Трудно горевать, когда человек умирает в восемьдесят, оплакиваемый дюжиной внуков и внучек.

– Я переживаю смерть каждого.

Это было правдой. Каждый пациент, уходя, уносил с собой частичку ее души.

– Ты не собираешься поговорить с его женой? – спросила Надин.

Мэдж бросила на стол бумаги кардиологической бригады и выпрямилась.

– Собираюсь, – сказала она. – Хоть это совсем нерадостная миссия. Лучше бы ее взял на себя доктор Маккензи. Не женское это дело.

Надин, соглашаясь, кивнула головой. Мэдж представила, как зайдется в рыданиях, узнав о смерти мужа, маленькая миссис Мильнер с вечно испуганными глазами, и ей стало не по себе.

Надин участливо коснулась ее плеча:

– Ты неважно выглядишь, девочка. Хочешь, помогу? Приготовлю еду к завтрашнему пикнику, чтобы твоему приятелю, который воображает себя хорошим поваром, нечего было делать.

Мэдж с облегчением переменила тему разговора.

– Ты, подружка, моего приятеля не трогай, а также оставь в покое Персика, понятно? Он, кажется, теперь боится тебя больше, чем Рэйфордской тюрьмы. – Мэдж постаралась улыбнуться. – Да и я, если честно, тебя побаиваюсь.

Надин возмущенно всплеснула руками.

– Да что ж это за мужчина, не видящий своей пользы? Он может заполучить добрую, богобоязненную, работящую женщину, которая сделает из него честнейшего человека, но шарахается от меня как черт от ладана. Ведь он во мне нуждается. Только не хочет признаться.

– Я в этом уверена. Но ты каждый раз преподносишь ему сюрприз, а кончается тем, что у него вся выпечка подгорает, а я этого позволить не могу.

– Ну, ладно, тогда пригласи меня на день рождения Джонни, – предложила Надин. – Уж к этому он будет готов. А я заставлю его приревновать, начав болтать с твоим новым подрядчиком. Кстати, он, если хочешь знать, отличный парень. Достаточно зрелый для хорошего секса.

– Джонни… – У Мэдж вдруг подогнулись колени.

Она внезапно потеряла дар речи.

Две недели. Его день рождения через две недели?

– О Господи… – Мэдж опустилась на стул, спрятав голову в руки. Крупные слезы закапали из-под пальцев прямо на бумаги. – Я позабыла… я позабыла…

– Эй, эй, детка, в чем дело? – всполошилась Надин, убирая бумаги в безопасное место и жестом отгоняя подошедших коллег. – Я же тебе сказала! Пойду сама сообщу миссис Мильнер, а ты посиди и успокойся.

Мэдж ничего не слышала. Она боролась с отчаянием, с внезапным иссушающим чувством потери.

– Я позабыла…

Ночью ей приснился Джимми, и она проснулась, всхлипывая. Но это ничего не значило. Во двор лучше было не выходить. Там мог быть Майкл, а она сейчас не могла с ним общаться. Мэдж ни с кем не могла общаться. Она села у окна и стала ждать рассвета.

Может быть, если выпить пива или бокал вина, ей удалось бы заснуть. Может быть, не надо завтра ехать на пикник? В таком настроении она вряд ли доставит кому-нибудь удовольствие.

Она чувствовала… Бог знает что она чувствовала. Она чувствовала, что ее что-то гнетет, пугает и заставляет плакать.

Может быть, если сесть в машину, то удастся освободиться от этого гнета? Может быть, на машине можно уехать туда, где мир и покой?

Мэдж не удивилась этим нечаянным мыслям. Они приходили к ней и раньше. Соблазняя ее. Вызывая грешное желание сдаться, как сдался Сэм. Она так устала от страданий. От необходимости держаться. От снов, в которых были лица и тянущиеся к ней руки.

«О, Сэм, – подумала она с глубокой печалью. – Хотелось бы мне суметь сказать, что я тебя не поняла…»

Снаружи, во мраке, у старого дуба вспыхнула спичка. В течение нескольких секунд Мэдж видела черты лица Майкла, резкие, сильные и обманчиво бесстрастные. Глядя на такое лицо, никогда не заподозришь в человеке скрытую силу чувств и глубину сострадания.

Она почувствовала страстное, жгучее влечение к нему. Ей захотелось сбежать вниз по ступенькам, как бывало в девичестве, раствориться в его объятиях. Почувствовать силу мужских рук и сладостную дрожь желания.

Но в то же время ей также хотелось как можно дальше убежать от него. Он собирался причинить ей вред. Он собирался выпустить на свободу демонов, которые сокрушили Сэма, и она не должна была этого позволить. Нельзя позволить ему подвергать опасности своих детей.

А он мог. И уже подверг. Она думала о пикнике и позабыла о дне рождения Джонни, чего не бывало никогда в жизни.

Ей бы следовало выйти и сказать ему, чтобы уезжал. Но вместо этого Мэдж сидела у окна до тех пор, пока не заалел восток и не запели птицы. Тогда она увидела, что Майкл спит стоя, привалившись спиной к стволу дерева.

– Вы уверены, что в состоянии вести машину? – спросила она его несколькими часами позже.

Майкл, возившийся с ремнем безопасности, поднял глаза.

– Обещаю, командир.

– Но вы же не спали!

– Спал. И хорошо спал.

– Вам было жарко, сыро и беспокоили муравьи.

– Если вы это видели, значит, сами не спали. Выходит, я спал больше вас.

Она не ответила, поймав взгляд Джесс, которая хихикнула, приплясывая у ресторана в своих джинсовых шортах и яркой светло-зеленой блузке. С тех пор как Мэдж допустила ошибку, рассказав ей о намеченном путешествии, она только о нем и болтала. Джонни же, напротив, хранил гордое молчание. Он и сейчас, не проронив ни слова, принял от Персика тяжелую корзину и многочисленные напутствия. Джесс снова захихикала.

Они сидели на передних сиденьях седана, который Майкл арендовал на сегодня, так как ни его, ни ее спортивные машины не вмещали столь многолюдной компании.

– Мэдж, признайтесь честно; вам не хочется ехать? – спросил Майкл.

Она порывисто откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

– Мне хочется только одного – спать.

– Поехали, Мэдж, – настаивал он. – Когда вы последний раз брали отгул?

– Перед самым рождением Джонни.

– Ну вот! Сегодняшний день для веселья. Никаких хлопот и забот. Мы устроим праздник лета, идет?

Она снова открыла глаза и увидела, что его взгляд горит заразительным блеском.

– В вашей семье все такие настырные? – сухо спросила она.

Он ухмыльнулся пиратской улыбкой.

– Подождите, я еще не разошелся! И не смейте мне перечить, вам сегодня все равно нечего делать.

– Нет, кое-какие дела есть. И есть люди, с которыми надо бы встретиться.

Он пожал плечами.

– Ну и что они вам сделают, если вы сегодня не появитесь? Обрежут волосы и пошлют во Вьетнам? Расслабьтесь, девушка!

Ей вдруг захотелось подчиниться его настроению, расслабиться, засмеяться, сбросить сковывающие ее путы.

– И вот еще что я вам скажу, – продолжал Майкл. – Мы сегодня так нагуляемся, что оба будем спать без задних ног.

Мэдж увидела в этом заявлении подтекст. Она разглядела в нем приглашение, то ли сознательное, то ли нечаянное. Теплая волна прошла по ее телу. Это ощущение удивило ее, так как она хорошо знала, что оно не должно было возникнуть.

– Звучит заманчиво, – ответила Мэдж и смутилась.

Нет, она не слышала приглашения в его голосе, она слышала мольбу. И чувствовала встречное отчаянное желание подчиниться ему, которое женщина воспринимает как смертный грех, но которому не может противиться.

Больше всего ее удивляло, что он все понимал без всяких объяснений. Майкл поднял руку и провел по ее щеке костяшками пальцев, словно предупреждая, что скажет что-то очень важное.

– Хотите верьте, хотите нет, но я раньше не спал с муравьями, потому что боялся. А теперь вот сумел.

– Но это трудно, – заметила она.

– А разве легче выпивать каждый вечер полбутылки вина, чтобы заснуть?

– Я не нуждаюсь в вине, – машинально произнесла она, как произносила каждый раз, открывая бутылку.

– Эй, так вы нас берете или нет? – крикнул Джонни, подходя вместе с Джиной.

Майкл ласково улыбнулся.

– Конечно, – весело сказал он. – Сегодня все для детей. Сегодня мы все дети!

Мэдж боролась со слезами, подступившими к глазам. Она не знала, чего ей хочется. Она не знала, к чему готова. Она только знала, что тот, кто послал Майкла Джордана, послал ей чудо.

Она сидела рядом с ним, наслаждаясь близостью мужчины, впитывая его ауру, как сухая почва впитывает влагу.

Джесс, смеясь, подскочила и распахнула заднюю дверцу:

– Залезай, Джонни!

– Залезай, Джесс!

– Залезаем! – крикнула Джина, и они горохом попрыгали на заднее сиденье.

Запахло жареными цыплятами и свежими булочками. Какие прекрасные запахи и звуки! Мэдж снова зажмурилась. Отогнала слезы. Взяла себя в руки. И вдруг, к своему крайнему изумлению, обнаружила, что под этим водоворотом чувств таилось предвкушение.

Ей действительно хотелось поехать с Майклом на побережье.

– У кого маршрут? – осведомился он, включая зажигание.

– Вот он! – пропела Джесс, помахивая атласом дорог. – Посмотри его, мама!

– Нет, Джесс. Сама посмотри. И, послушайте, вы должны…

– Застегнуть ремни! – хором гаркнули Джесс и Джонни, как они всегда делали с тех пор, как достаточно подросли, чтобы пародировать мамины наставления.

– А что говорил Персик? – спросила Мэдж.

Джесс фыркнула. Джонни покраснел.

– Ничего, – сказал он.

– Он сказал, – доложила Джесс, в то время как машина выезжала на дорогу, – что Джонни должен вести себя с матерью как джентльмен, а…

– Джесс!

– … с девушкой – как священник.

Напряжение спало. Мэдж перегнулась назад, чтобы потрепать огорченного сына по голове, и заметила, что Джина покраснела почти так же сильно, как и он.

День начался замечательно. Смех и нестройное пение заполнили машину. Планы пересматривались с удивительной быстротой. К тому времени, как они достигли моста через Чезапикский залив, были уже отброшены проекты ехать прямо в Ки-Уэст, сесть на теплоход до Нассау и найти аэропорт, где дают уроки планеризма. Майкл развлек всех историей о доме, который он построил для человека, мечтавшего жить, как Элвис Пресли, а Джина рассказала интересную историю о том, как ее отца покорнейше просили никогда больше не петь в церкви. Все так смеялись, что Мэдж даже не заметила, как Джонни вертел головой, чтобы рассмотреть толчею на Норфолкской военно-морской базе, когда они проезжали мост через Хэмптон-Ярд.

После полудня стало очень тепло. Где-то в полумиле от них волны Чезапикского залива набегали на песок, где после отлива осталось множество моллюсков, медуз и крабов-отшельников. По другую сторону дюн лежал крохотный городок Кейп-Чарлз, словно перенесенный сюда прямо из викторианской эпохи. Ветер дул с суши, нагоняя тяжелые багровые тучи. Мэдж ничего не замечала. Она растянулась в шезлонге, который Майкл достал из багажника, и наблюдала, как ее дети добывают трофеи в лужах, оставленных отливом.

– О-о-х! – закричала Джесс, подняв руки вверх. – Она меня ужалила! Ненавижу медуз!

– Рановато они в этом году, – удивилась Мэдж. – Обычно их до августа не видно.

Майкл лежал на песке с бутылкой пива, прикрыв глаза, в блаженном ничегонеделанье.

– В Атланте этих проблем нет, – сказал он, не шелохнувшись.

Мэдж отхлебнула содовой.

– Не могу себе представить жизнь вдали от воды. Уезжая из дому, я всегда стремилась к побережью.

– Ну да, – саркастически заметил он. – К корейскому побережью.

Несколькими часами ранее Мэдж бы нарочито отвернулась, отгораживаясь от него, не допуская до себя. Но сейчас это ее не испугало.

– Ага, – согласилась она просто. – Но кто сказал, что в разгар войны нельзя искупаться в море?

– Не я, – в тон ей отозвался Майкл. – Мы, правда, в свободное время предпочитали покер. Пытались играть в подковы, но там не было лошадей.

Мэдж засмеялась.

– По правде говоря, мои купания чуть было не закончились трагически.

– О, прошу прощения…

– Кончилось тем, что я оказалась в нашем неврологическом отделении, после того как, нырнув с прибрежной скалы, крепко стукнулась головой о камень и чуть было не утонула. Предварительный диагноз – травма головы. Окончательный диагноз: злоупотребление виски, плохая наследственность и неадекватные реакции.

– Неадекватные реакции?

– Медицинский термин, – улыбнулась она. – Означает полное отсутствие здравого смысла.

– А в Канзас-Сити вы не занимались плаванием?

Она добродушно рассмеялась.

– Нет, конечно нет!

– Видимо, потому, что там нет побережья?

– Видимо, так.

– А что скажете насчет Атланты?

Мэдж повернула голову, чтобы увидеть его лицо и услышать легкое дыхание. Как будто вопрос был совсем незначительным.

– Не знаю, – честно призналась она.

Ей нечего было сказать насчет Атланты, где он всегда жил и где его семья требовала проводить совместно все праздники. Это ей было трудно себе представить. Она даже день рождения не праздновала с родителями с тех пор, как ушла на войну. Она бы не могла заниматься семейным бизнесом только потому, что от нее этого ждали.

Джонни держал Джину за руку, и она ему это позволяла. Мэдж не знала что и думать. Может быть, сосредоточившись на дочери Майкла, он забудет о своем желании стать летчиком. Но может случиться и так, что их знакомство породит новые проблемы, чего Мэдж совсем не желала.

– А вы не обдумывали отъезд из Атланты? – небрежно спросила она, продолжая предложенную Майклом игру.

– Не знаю, – честно признался он. – Это зависит от того, насколько легко будет вернуться. И. от того, насколько это важно. Вы не хотели бы отпраздновать четвертое июля в Атланте?

Так легко. Без нажима. Не настаивая, не упорствуя, не допытываясь. Он просто лежал на солнышке и удерживал на груди в равновесии пивную бутылку с таким старанием, словно от этого зависела его жизнь.

– Я об этом не думала, – сказала она, нарочито переключая внимание туда, где ее дочь изводила двух старших подростков.

Стоя в воде, Джесс брызгалась на Джонни и Джину. Крики звенели в воздухе, заглушая шум прибоя.

– Я, пожалуй, побью вашего сына, – угрожающе прорычал Майкл, когда Джонни схватил Джину в охапку и увлек за собой в воду.

Мэдж лукаво сощурилась:

– После того, как я побью вашу дочь. Вы уверены, что у нее благородные намерения?

– Не более благородные, чем у вашего сына.

Она согласно кивнула.

– Тогда, полагаю, мы будем иметь неприятности.

– Вот потому я и хочу его побить.

Некоторое время они наблюдали, как девушка и парень плескались, бегали и хохотали. Когда Мэдж поняла, что Джесс только кружит около них подобно спутнику, она решила, что настала пора самой окунуться.

Мэдж встала с шезлонга.

– Пойду охранять невинность своего сына, – улыбнулась она.

Майкл рассмеялся.

– О, я должен непременно помочь вам в этом благородном деле. Пошли!

Майкл привстал, но тут же пошатнулся, выругался и, помедлив пару секунд, выпрямился.

– Что случилось? – встревоженно спросила она.

Он сухо улыбнулся и потер левое бедро.

– Скоро польет как из ведра, – сказал он, кивнув на небо, и окончательно распрямился.

Мэдж увидела шрам, змеившийся у него по животу. Старый шрам. Другие, еще страшнее, были на груди. До сих пор она их не замечала.

Майкл протянул ей руку.

– Пошли. Надо сбить спесь с моей дочери.

Мэдж подала ему руку и спросила, осторожно приподняв бровь:

– Сегодня не загораете?

Майкл бросил быстрый взгляд на тенниску, которую так и не снял.

– Я обычно не снимаю рубашку, чтобы не смущать Джину. Прошло уже много времени с тех пор, когда надо было что-то доказывать.

Он стиснул Мэдж руку и послал улыбку, как будто поцеловал ее. Она тоже улыбнулась.

– Эй, Джесс! – закричал он, когда они вступили в теплую воду. – К тебе идет подкрепление! Сейчас мы им покажем!

Вода плескалась вокруг лодыжек Мэдж, и она невольно опустила глаза, ища взглядом крабов и медуз, которые могли бы возражать против ее вторжения. Теплая рука Майкла крепко сжимала ее руку. Мэдж почувствовала, что все печали остались позади, на берегу. Вода восхитительно омывала ей ноги, солнце припекало. Она услышала смех Джонни, повернулась к дочери, издала призывный клич и поплыла.

– Вы были правы, – признал Джонни, когда они много позже въехали обратно на мост и увидели, что весь горизонт обложен грозовыми тучами.

– Насчет чего? – удивился Майкл.

– Собирается дождь.

– А, – кивнул Джордан. – Конечно! Фермеры очень ждут его.

Мэдж не вслушивалась в их разговор, но отметила про себя, что Джонни стал более дружелюбен по отношению к Майклу. Наверное, сыграло свою роль и то, что мальчик воспринимал его дочь, как воплощенную Елену Прекрасную. А сам Майкл при этом держал себя с ним так, как будто бы он был его младшим братом.

Мэдж была довольна. Чудесным днем, отличной стряпней Персика. Довольна тем, что погрелась на солнышке, хотя ее нежную кожу после этого немного пощипывало. Ей было уютно и хорошо. Клонило ко сну. Мэдж дремала, обняв Джесс, которая настояла, чтобы мать села с ней, сзади, к огорчению Джонни и к облегчению обоих родителей. Сквозь дрему Мэдж слышала тихую музыку, льющуюся из приемника, разговор Майкла с Джиной о каких-то членах семьи, которые выводили из себя остальных, шуршание шин по асфальту. Бедро дочери источало тепло и в голове роились приятные фантазии.

Может быть, можно допустить этого человека немного поближе? Поделиться с ним теми военными воспоминаниями, которые не причиняют вреда? Позволить себе насладиться его улыбкой. Может быть, можно даже чуть-чуть влюбиться в него. Совсем чуть-чуть.

Впервые за все время, что она себя помнила, Мэдж ощутила надежду. Она спала с этим ощущением всю обратную дорогу и проснулась, только когда Майкл осторожно вытащил у нее из рук сонную Джесс. Джонни подал ей руку, и она смахнула с себя сон, как паутину.

– Иди, Джонни, я сейчас приду.

Она обернулась назад и устремила взгляд на дорогу, где ивы уже начали раскачиваться под свежими порывами ветра. Позади нее хлопнула дверь, зазвучали сонные голоса сморенных дорогой подростков. Они поставили чайник и включили телевизор. Мэдж смотрела на тучи и размышляла над тем, что изменилось в ее жизни с тех пор, как она последний раз видела грозу.

– Все в порядке? – спросил подошедший Майкл.

Мэдж отвела взгляд от грозовых облаков.

– Я как раз думала, какой хороший получился день.

– Я рад, – просто сказал он, подвинувшись поближе.

Ветер шевелил его волосы, а глаза сверкали фосфорическим блеском. Мэдж не могла оторвать от них взгляд. Она думала об ужасных шрамах, покрывающих тело этого мужчины, о кошмарах, сквозь которые он прошел, чтобы найти ее. Она думала о том, что он предложил ей помощь, в то время как имел право спокойно отдыхать.

– Спасибо вам, – сказала она и, быстро поднявшись на цыпочки, поцеловала его.

И тут же оказалась в его объятиях. Его усы покалывали ее, рот искал ее губы. О Господи, его губы были такими нежными, а руки такими соблазнительными. Мэдж вцепилась в его мягкие, шелковистые волосы, которые трепал ветер. Она прильнула к его груди, вдруг ощутив мучительную жажду близости. Ей нужна была его радость. Ей нужна была его спокойная сила. Ей нужна была его вера в то, что она такая, какой он ее помнил.

– Ты дрожишь, – прошептал он.

– Я боюсь, – хрипло сказала она.

– Никогда не бойся меня, Мэдж, – промолвил он, привлекая ее еще ближе, – никогда не бойся меня!

– Я не боюсь тебя, – призналась она слабым голосом, – я боюсь себя. Но в этом – твоя вина.

– Моя вина? – шепотом спросил он, проводя пальцами по ее щеке. – Но почему?

Мэдж не отступила. Она посмотрела ему в глаза и решила сказать правду во что бы то ни стало.

– Потому что я хочу, чтобы ты меня любил.

10

Он сам хотел того же. Когда все заснули, Майкл прокрался в ее комнату, где сырой от дождя бриз вздымал занавески, и за руку вывел из дома.

Джордан понимал, что совершает ошибку. Он не за этим сюда приехал. И не это, по его мнению, ей было нужно. Не это должно было принести ей мир и покой. Но он не мог уже сдерживать охватившую его страсть. Майкл понял, что увлечен этой женщиной с тех самых пор, когда впервые увидел ее улыбку.

Ее рука дрожала, но она ни секунды не колебалась, когда в одной ночной рубашке шла вместе с ним через двор по сырой траве. Мэдж следовала за ним в угловую комнату гостиницы так, будто это был роскошный «люкс» в фешенебельном отеле.

– Добро пожаловать во дворец, леди! – прошептал он с улыбкой, держа ее руки в своих.

– Я никогда не делала… – Она пожала плечами, подбирая нужное слово, вдруг снова ощутив себя робкой и юной девушкой.

– … Ничего такого, – подсказал Майкл. – Знаю. Я тоже.

Он поднял ее руки и поднес к губам. Впился взглядом в такие милые голубые глаза и поцеловал ей ладони.

– Полагаю, мы достаточно долго плыли против течения, да?

Майкл увидел, как ее глаза расширились, ноздри затрепетали, а грудь поднялась. От нее веяло дождем, свежим мылом и тихой ночью. Он ощущал губами атлас ее кожи. О Господи, как же он хотел ее.

– Я немножко… заржавела, – призналась она, усмехнувшись. – Боже мой, это звучит словно: «Я давно не ездила на велосипеде».

– Принцип тот же, – успокоил он, ласково поглаживая ее запястья. – Я слышал, что эти навыки легко восстанавливаются.

Мэдж инстинктивно придвинулась ближе к нему.

– Правда?

– Да, – заверил он. – Именно так. И чтобы ты не беспокоилась, я захватил все, что надо, для безопасной езды.

Майкл наклонился и поцеловал ее. Она вздохнула, и его губы поймали этот вздох. Наслаждаясь нежностью ее рта, он позабыл о дожде и ветре, о свече и узкой койке, которая должна была принять их. Он видел только ее, чувствовал только ее.

Нетерпеливым движением он пробрался к ней под рубашку и ощутил соблазнительный трепет кожи. Он обнял ее одной рукой за талию, а другой за бедра и привлек к себе так, что она ощутила всю силу его желания. Мэдж трепетала под его прикосновениями, выгибалась и прижималась к нему. Майкл спустил ей рубашку с плеч, наслаждаясь атласом кожи на ее горле, и она откинула голову под его натиском. Он чувствовал, как ее руки царапают ему спину, и еще крепче сжимал ее в объятиях.

Вырез рубашки задержался у нее на груди, и он осторожно сдвинул его вниз. В тусклом свете свечи ее кожа отливала перламутром. Мэдж всхлипнула и невольно съежилась, когда рубашка соскользнула на пол, обнажая ее красивое тело.

Майклу стало трудно дышать. Ему не верилось, что она так прекрасна. Ее груди. Боже, ее груди, такие полные и тяжелые, с сосками цвета персика. Майкл гладил их, ласкал, припадал к ним ртом и стонал от наслаждения. Он поднял Мэдж, отнес на маленькую койку и лег рядом, чтобы почувствовать все ее тело, чтобы раствориться в ней.

– Как ты прекрасна! – простонал он, пряча лицо у нее в волосах.

– Милый, я мать двоих детей и мне сорок с хвостиком, – слабо возразила она.

Майкл поднял голову, посмотрел ей в глаза и улыбнулся:

– Вот поэтому ты так прекрасна, – сказал он и впился в ее податливый рот.

Когда Мэдж начала стягивать с него тенниску, он попытался остановить ее. Он весь дрожал, пытаясь сохранить самообладание. Это было слишком давно, и это никогда не было так, как сейчас.

– Ну, давай, – сказала она с мягкой улыбкой. – Я не хочу оставаться голой одна.

Но Майкл боялся, что она в ужасе отвернется, увидев его шрамы. Мэдж поняла это.

– Ты ведь видел мои швы, – ласково возразила она.

Он стащил с себя тенниску и закрыл глаза.

– Боже мой, – пробормотала она, и Майкл почувствовал, что ей хочется отвернуться. Но затем она легко вздохнула, и он, уловив в этом звуке восхищение, открыл глаза. – Какая у тебя великолепная грудь, – говорила она, поглаживая жуткий шрам, рассекавший ее пополам. – Я так и думала.

– У тебя не хуже, – заверил он ее, вместо того чтобы сказать, что если бы он не влюбился в нее раньше, то непременно сделал бы это сейчас.

Ее волосы рассыпались по подушке закатным пламенем, глаза блестели, а губы уже распухли от поцелуев. Майкл никогда в жизни еще так не хотел женщину.

Он ласкал, целовал и гладил ее, пока она не начала выгибаться и стонать под ним, а ее руки беспокойно задвигались по его телу. Он теребил ее соски и облизывал груди. Он гладил ее ноги и ощущал между ними горячее, влажное, ждущее лоно.

А когда она задрожала, широко открыв глаза и крепко вцепившись в него, он раздвинул ей ноги и вошел в нее. Наконец-то Майкл, который так долго был один, почувствовал, что расстается с одиночеством.

Это была ошибка. Ужасная ошибка. Мэдж знала, что за дверью этой сказки ее ждет реальность. Здравый смысл. Что-то произойдет вслед за этим. И ее невольный грех, конечно, отзовется. Не надо было ей ложиться в постель с этим мужчиной. Но в то недолгое время, когда она таяла в его объятиях, ее это не заботило. Майкл подарил ей чудесный день. От начала до конца полный смеха, возбуждения, приключений. Восторга. Он вытащил ее из прошлого, по крайней мере, на несколько часов, и дал возможность насладиться настоящим.

По гроб жизни она будет ему благодарна.

– Теперь, чего доброго, твой сын побьет меня, – улыбнулся Майкл, перебирая ее волосы.

– Этого так давно не было, – задумчиво сказала она.

Он продолжал играть восхитительными локонами, щекоча ей шею.

– Ты имеешь в виду пикник? – поддразнил Майкл.

– Да. За последние годы в моем общественном календаре отмечено очень мало пикников.

– В моем тоже. Когда мать Джины покинула нас, я решил, что будет проще сосредоточиться на бизнесе.

– О, разумеется, – согласилась она. – Я понимаю. Чтобы не думать о затратах на любовь.

Он хохотнул, оценив ее иронию.

– К тому же не нужно беспокоиться о том, что ты еще не сводил ее в ресторан и в кино.

Она стукнула его по груди.

– Неандерталец!

– Да я шучу!

Она чувствовала его тепло щекой и грудью, животом и бедрами. Это был прекрасный и неожиданный подарок – удивительный уют в дождливую ночь.

– Я уже позабыла, как это чудесно – делить ложе с кем-нибудь, не считая кошки.

Майкл нежно поцеловал ее в лоб.

– Я думал о том же самом. Ты только вообрази, как будет замечательно в настоящей кровати.

Она не могла позволить себе надеяться на это, боясь, что за все придется платить слишком высокую цену. А у нее не осталось жизненной прочности, чтобы оплатить такой выигрыш.

– Такого не было со времени Сэма, – промолвила она.

– Твоего мужа?

Мэдж утвердительно кивнула и потерлась щекой о его плечо. Она насыщалась им, пока было можно.

– Но даже до того, как он умер… как он ушел… ну, в общем, дом Келли был не из самых счастливых.

– Джонни мне кое-что рассказывал.

– Джонни не знает.

Мэдж заколебалась. Она закрыла глаза, понимая, что отступать больше некуда, что ее шаткий и ирреальный мир нарушен и в этом ее вина.

– Он говорил, что перед кончиной его отец был страшно подавлен, – продолжал Майкл. – Полубезумен. Держал под подушкой револьвер и испытывал приступы ярости.

Мэдж обмерла. Откуда Джонни это знает, ведь она с ним не делилась?

– Наверное, было ужасно тяжело понимать, что ты ничем не могла ему помочь, – сочувственно произнес Майкл.

– Я думала, что смогу… что мы сможем помочь друг другу, – пробормотала она.

Руки Майкла нежно обвили ее. Эта женщина так долго оставалась холодной, и теперь с безумной жаждой она впитывала тепло.

– У него был диагноз – ПСС?

– Да. Но этот простой термин вряд ли способен вместить в себя те кошмары, которые мучили Сэма.

– Похоже на особо тяжелый случай? – снова спросил Майкл.

И тогда она сказала ему то, чего еще никому не говорила.

– Он убил себя. Направил машину на полном ходу в мостовую опору.

Мэдж совсем погрустнела.

– Хотелось бы мне знать почему, – задумчиво произнесла она.

Тот выход, который нашел для себя Сэм, иногда казался ей таким заманчивым, особенно в долгие бессонные ночи.

– Он был так печален, – вполголоса продолжала она. – И никогда не говорил мне почему. Никому не хотел говорить. Только сказал как-то, что если я не была в Унсане, то не смогу понять.

– Унсан – гиблое место, – согласился Майкл. – Таких мест было много. Но об этом тебе знать не надо.

Он снова коснулся опасной темы, не боясь, что оттолкнет ее этим. Теперь Мэдж была связана с ним живым теплом их сплетенных тел, мягким уютом его голоса. И это чувство защищенности в темной и молчаливой комнате пустого здания уже не могло покинуть Мэдж. Дверь в ее исстрадавшуюся душу открывалась не чем иным, как нежными словами и страстным желанием разделить все. Особенно самое скверное.

– Мне-то было не так уж плохо, – сказала она.

– Потому что была крыша над головой?

– Я была медперсоналом. Это все же не то, что сидеть в траншеях.

– Но это не было и тылом, Мэдж. Поверь мне.

Снаружи снова собиралась гроза, вдалеке глухо ворчал гром. Где-то одиноко и печально ухал филин. Здесь, в темной маленькой комнате, Мэдж, широко открыв глаза, цеплялась за Майкла, словно за спасательный круг.

– Какое у тебя самое яркое впечатление о Корее? – спросил он.

У нее сразу перехватило дыхание. Чувство защищенности исчезло.

– Самое яркое воспоминание о Корее? Боже мой, о чем ты говоришь?

– Ну, расскажи мне.

Она пожала плечами.

– Я тебе говорила. Я очень мало помню о той войне. Да и зачем?

– А хочешь, я расскажу?

«Нет», – с ужасом подумала Мэдж. Но губы произнесли:

– Да.

Он чуть крепче обнял ее, продолжая лениво перебирать волосы.

– Мой взвод попал в засаду, – легко заговорил он гипнотически спокойным голосом. – Только что мы шли в полный рост, а тут попадали лицом в грязь. Пулеметы строчили, мои парни вопили, пытаясь как-то укрыться от пуль. И вдруг случилось нечто невероятное. Как будто весь мир исчез. Вместе со звуками – пулеметным огнем, криками и всем прочим. Прямо перед собой я увидел прекраснейший маленький цветок. Я совершенно отчетливо помню, как лежал там на брюхе с винтовкой на спине и пялился на этот цветок, словно это было чудо. Я был совершенно зачарован этим цветком в грязи. Затем снова нахлынула волна звуков. Все отстреливались и орали, чтобы узнать, жив ли я, а я все лежал лицом вниз. Тут я встряхнулся, отполз назад, и мы выбрались оттуда. Но я никогда не забуду этот цветок.

– И это твое самое яркое воспоминание? А когда тебя ранило?

– Вот это я помню плохо. Смутные образы, как во сне. Цветок запомнился гораздо острее.

Некоторое время Мэдж лежала зажмурившись и явственно видела этот цветок, возможно пурпурный, в грязи, среди стрельбы, и молодого человека с глазами цвета морской волны, глядящего на него. Ей почему-то вспомнился Джимми. Отгоняя видение, Мэдж открыла глаза и взглянула на грудь и живот Майкла – свидетельство того, что он пережил. У нее не было его мужества. Она бы так не смогла.

– Я одевалась у себя в закутке, – тихо сказала она, вдруг представив себе это так же ярко и отчетливо, как это было в тот день. – Через полчаса надо было заступить на дежурство, а я никак не могла надеть ботинки. Помню, что один шнурок завязался узлом. Внезапно раздался сигнал тревоги – массовое поступление. Я кое-как натянула одежду, схватила недопитую кружку с кофе и вылетела прямо на сортировку. И вот я бегу, стараясь поспеть к трапу самолета, и думаю – наверное, идет дождь, потому что мне капает прямо в кружку. Поднимаю глаза – а никакого дождя нет.

Ее голос упал, так же как тогда упало ее сердце.

– Надо мной был фюзеляж самолета. И то, что капало мне в кофе, было кровью раненых.

Старая боль возникла в груди. Джимми взывал к ней, но Мэдж отказывалась слушать. Она жестоко отшвырнула его туда, где он должен был находиться. Где все они должны были находиться.

– И ты думаешь, такое проходит бесследно? – тихо спросил он.

Днем она бы не ответила на этот вопрос. Но сейчас, лежа в его объятиях, под его защитой, Мэдж обрела голос:

– Но мне не надо было никого убивать!

– А что, люди страдают от войны только потому, что они должны убивать?

– Я делала свою работу, – настаивала она. – Я всего лишь делала свою работу.

– Зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем ты делала свою работу? Зачем ты приехала в Корею?

Мэдж открыла рот для ответа, но слова не шли с языка. Слова, которые уличали и обвиняли ее.

Ей очень нужна была помощь. Она сразу попала в мир, состоящий из бесконечных верениц военных автомобилей и пыльных аэродромов, шума и жары, невероятных запахов. Конечно, она беспокоилась. Козыряла кадровым офицерам. Была готова выполнить любое задание.

– Они умирали, – наконец сказала она вслух. – Что бы там ни происходило, слишком много ребят умирало, и я знала, что не могу помочь им.

Некоторое время Майкл гладил ее по голове, словно он был матерью, а она – испуганным ребенком. Страдающим, обманутым.

– Знаешь, как называли посттравматический синдром в Гражданскую войну?[4] – очень мягко спросил Майкл.

– А какое отношение это имеет к нашей истории? – слабо возразила она, не желая больше слышать о войне.

– Выслушай меня! – попросил он. – И на этом закончим. Сейчас это называют ПСС. В Корее это называлось «военный психоз». Во второй мировой войне – «военный надлом», в первой – «контузия». Ты знаешь, как это называли в Гражданскую войну, Мэдж.

– Нет, – прошептала она. – Скажи.

Он приподнял ее так, что они оказались лицом к лицу, пристально посмотрел ей и глаза.

– В Гражданскую войну, Мэдж, – сказал он так проникновенно, что ей захотелось плакать, – это называли «солдатское сердце».

Мэдж не могла ничего ответить. У нее перехватило дыхание.

– Мне хотелось, чтобы ты это знала, – продолжал он, гладя ее по шее. – По-моему, это самое лучшее название из всех, не так ли?

Слезы покатились у нее из глаз, горячими капельками обжигая ему грудь.

– Да, – всхлипнула она. – Да, конечно.

Мэдж снова увидела себя в тот день с кружкой кофе в руке. Увидела, как крупная капля крови упала на ободок и скатилась по белой эмали прямо на большой палец, оставив темный след. Одна капля крови, которую она никогда не сможет вытравить из памяти, подобно леди Макбет.

– Я с тобой, – прошептал Майкл, крепко обнимая ее. – Я с тобой, Мэдж.

И впервые за многие годы она разрыдалась, чувствуя невольное облегчение: он был рядом, он принимал ее боль.

11

Так больше не могло продолжаться. Прошло уже четыре дня после той сладкой, фантастической ночи, а Мэдж все еще не знала, что ему сказать. Она была в полном смятении. Майкл знал о Сэме. Никто этого не знал. Никто бы не понял.

Он понял.

Там, в маленькой, недоделанной комнатке, на раскладушке, он вручил ей самый замечательный подарок, который она когда-либо получала от мужчины. Но при этом он открыл старые двери, которые лучше бы было держать закрытыми, и выпустил на свободу не только старые воспоминания и старых демонов, но и старые эмоции. Грусть и печаль, которых не должно быть у женщины, видящей своих детей здоровыми и счастливыми. Ужасное разочарование в тупой администрации больницы. Бесполезный гнев и опустошающая меланхолия. Неожиданная ярость и еще более неожиданные вспышки восторга. Все это теперь переполняло Мэдж. И все это пришло к ней потому, что она попросила Майкла Джордана любить ее.

Ей хотелось попросить его еще кое о чем. А именно – уйти из ее жизни, чтобы она могла вернуться к прежнему шаткому равновесию. И каждую ночь, запирая дверь своей спальни, она садилась в легкое кресло около кровати и боролась со стремлением побежать к нему.

Так она и сидела всю ночь одна, ни с кем не деля свое вино, а утром возвращалась к жизни, будто ничего не изменилось.

– Из каких соображений вы задерживаете разрешение? – сдерживая ярость, осведомилась Мэдж как можно вежливей.

В трубке послышался тот самый безразличный мужской голос, с которым она воевала уже два года, с тех пор как занялась гостиницей.

– Ваш подрядчик должен иметь лицензию.

– У него есть лицензия, – заметила она. – На прошлой неделе я принесла все документы к вам в офис.

Послышался шелест бумаг.

– В этот офис? Вы уверены? Что-то и их нигде не вижу.

– Пожалуйста, посмотрите как следует, – взмолилась Мэдж. – Я отдала их женщине за передним столом. Она сказала, что все сделает.

– Сожалею, но ваших документов здесь нет.

Она прикрыла глаза. Перевела дыхание. Подумала, что будет, если просто бросить трубку.

Но тут сверху раздался страшный грохот, и эта проблема мгновенно вылетела у нее из головы.

– Мама! О Боже мой, мама! – вопила Джесс во всю мощь своих легких. – Я убила его!

Мэдж бросила трубку, не попрощавшись, и побежала наверх. Она промчалась по коридору и влетела в дальнюю спальню, где работал Майкл. Вслед за ней вбежал встревоженный Персик.

Джесс стояла на коленях над распростертым на полу Майклом. Ее глаза были широко открыты, лицо искажено ужасом, а руки покрыты кровью.

Его кровью…

Девочка в отчаянии взглянула на мать.

– Мамочка, что я наделала! – закричала она, подняв глаза и снова опустив их на Майкла. – Он умер!

У Мэдж ушло не более секунды, чтобы оценить ситуацию и принять решение.

– Иди вниз, Персик, – скомандовала она, сняв у него с плеча полотенце. – Если потребуется, я позову. Успокой гостей, скажи, что все в порядке. Джесс, сядь и передохни. Он не умер.

– Но посмотри!

– Вы уверены? – спросил Персик, сморщив лицо при виде недвижного тела.

Мэдж спокойно улыбнулась.

– Я уверена. Ступай, Персик! А ты, Джесс, успокойся. Он в порядке.

Мэдж догадалась, что Джесс реагировала не на раненую голову Майкла, а на его обезображенный шрамами живот. Когда Джордан свалился со стремянки, он за что-то зацепился тенниской и порвал ее. Джесс увидела его шрам, залитый кровью от полученной царапины…

Когда Мэдж нагнулась над ним, нащупывая пульс, он открыл глаза и застонал.

– Вот видишь! – сказала она дочери. – Пульс ровный и сильный. А что произошло?

– Я споткнулась, – призналась Джесс. – Я как раз хотела ему помочь. А он был на стремянке, прислоненной к оконной раме, и… Мистер Джордан, вы меня слышите?

– Слышу, Джесс, – слабо ответил он.

– Но вы ужасно ранены! – плача, вскричала Джесс, впиваясь взглядом в шрам, змеившийся по животу.

– Это не ты сделала, девочка, – сказала Мэдж, прижимая полотенце к небольшой ране, которую обнаружила на голове у Майкла. – Это старый шрам. Он всего лишь разбил голову. Ты всего лишь разбил голову, Майкл.

Он улыбнулся:

– Я всего лишь разбил голову, Джесс, успокойся. К тому же забыл вас предупредить: я это делаю как минимум раз в неделю.

– Тебе бы следовало предупредить об этом мою страховую компанию, – хладнокровно возразила Мэдж. – А теперь, Джесс, пойди в кухню, вымой руки и принеси мне аптечку. Да не пугай гостей, хорошо?

– Но, мама…

– Я в порядке, Джесс, – сказал Майкл и в подтверждение еще раз улыбнулся. – Сожалею, что перепугал тебя.

Джесс вскочила на ноги и, глотая слезы, бросилась вон из комнаты.

– Ты действительно в порядке? – спросила Мэдж, озабоченно глядя ему в глаза.

– Не беспокойся, все о'кей!

Но она была не очень уверена в его состоянии – рана, кровь, мертвенно-бледное лицо… Внезапно Мэдж утратила душевное равновесие. Куда-то исчезли дневной свет, запах корицы, звуки болтовни внизу.

Антисептик. Запахло антисептиком. Она почувствовала сладкую вонь гангрены. И услышала шум дождя, барабанящего по жестяной крыше барака из гофрированного железа.

– Мэдж?

«Не беспокойтесь обо мне. Найдите Смитти. Найдите моего радиста…» – звучало у нее в ушах.

– Мэдж, что случилось?

Она крепко зажмурилась. Майкл казался ей видением. Мэдж хотелось, чтобы он исчез. Она даже не почувствовала, как его рука схватила ее за запястье. Не поняла, что он усадил ее рядом с собой. В ее ушах стоял шум дождя… И, бесконечно повторяемые слова: «Пожалуйста, возьмите Смитти… он тяжело ранен…»

– Мэдж, все в порядке, – встряхнул ее Майкл и для верности хлопнул несколько раз по щекам. – Все в порядке.

Она очнулась и отчетливо произнесла:

– Я это ненавижу. Ненавижу!

– Я знаю. – Он отвел волосы с ее лица, пытаясь помочь ей восстановить равновесие. – Я знаю.

Таких эмоций Мэдж не испытывала с того времени, когда у нее на руках умирали ребята, а она не могла ничем им помочь.

Майкл все еще терпеливо поддерживал ее, как опытная сиделка тяжелораненого, хотя в данный момент сам нуждался в практической помощи.

– Ты на минутку вспомнила меня, да? – осторожно спросил он.

– Нет.

Ответ против ее воли прозвучал слишком резко.

Мэдж поняла это. Но если она выдаст этот маленький кусочек себя, ей придется выдать и все остальное. А она не должна рассказывать ему о Джимми. Она просто не сможет этого сделать.

– Нет, это были общие… гм… впечатления. Запахи и звуки и тому подобное.

– Удивительно, что тебя не посещают воспоминания в больнице. Я разговаривал с некоторыми медсестрами – они говорят, им то и дело мерещится камуфляж.

– Может быть, это одно из преимуществ работы в кардиологическом отделении, – сказала она, поднимая дрожащую руку, чтобы покрепче прижать полотенце к его ране. – Там мало что напоминает о Корее.

Он кивнул.

– Разумно. Теперь все в порядке, Мэдж?

Она помедлила с ответом, чувствуя такую близость к нему, какой не было с того дня, когда они разделили постель. Мэдж всмотрелась ему в глаза в поисках призраков, но увидела там только намек на старую печаль, отражение ужасного урока, полученного когда-то. К своему удивлению, она обнаружила, что может улыбаться.

– Да, – неуверенно согласилась она. – Думаю, что так. Спасибо тебе, Майкл.

– Всегда пожалуйста.

– Ох, простите! – выпалила Джесс, появившись на пороге с аптечкой в руках. – Простите, Майкл, я нечаянно, я нечаянно…

Мэдж укоризненно вздохнула. Майкл ухмыльнулся, отобрал у нее полотенце и встал на ноги.

– Видишь? – сказал он. – Я правда в порядке, Джесс. Ты меня не убила.

Она в отчаянии заломила руки.

– Но я видела такие раны… – прошептала она.

Майкл сделал вид, что не понял. Мэдж улыбнулась своей маленькой дочери, у которой было такое большое сердце. Как много ей еще предстоит постичь!

– Я же тебе сказала, солнышко. Это шрамы от ран, полученных в Корее.

Джесс только охнула и побледнела. Майкл улыбнулся ей так легко, словно они беседовали о каникулах.

– Теперь ты понимаешь, какая твоя мама замечательная медсестра, – сказал он, и Мэдж с изумлением увидела на лице дочери улыбку.

Этой ночью она пришла к нему. Когда Персик ушел, ребята заснули, а филин умолк, Мэдж прокралась в темноте в его комнату в пустой гостинице.

Майкл молча распахнул объятия, и она упала в них. В пустые ночные часы они, отгоняя страхи и призраки, творили радость, которую жизнь отмеряет очень малыми дозами.

Мэдж хотела попросить его побыть с ней утром. Не столько потому, что боялась, сколько потому, что влюбилась. Но она не попросила. Она ни о чем не просила ни в эту ночь, ни в следующую. Ни когда они ели вместе, будто одна семья, ни когда она сидела с бокалом вина в руке, пока дети праздновали вместе со своей страной очередную военную удачу в войне за океаном.

Чувствуя себя идущей по тонкому льду, она делала каждый шаг с величайшей осторожностью. Надеясь, что каждое совместное с Майклом воспоминание облегчит возможность открыть старые двери, чтобы можно было справиться с тем, что выйдет оттуда. Мэдж убеждала себя, что можно сделать это, и в то же время не рассказывала Майклу всей правды.

Она чувствовала себя лучше. Сильнее. Увереннее. У нее был некто, деливший с ней радости и горести, чувствующий ее как никто другой. И только он мог улыбаться ей так, как она не позволяла мужчинам почти одиннадцать лет.

– Не понимаю, чего вы от меня хотите? – раздраженно бросил Майкл хмурому Персику, который угрожающе пристально смотрел на него.

– Оставьте ее в покое. Она выглядит чертовски скверно.

Майкл с досадой потер подбородок.

– Вы не совсем понимаете… Мэдж избавляется от прежних страхов, – попробовал объяснить он.

Персик только фыркнул и шмякнул об стол ком теста.

– Она пьет!

Майкл знал это. Под глазами у нее были круги. Она похудела. И Майкл приобрёл привычку пересчитывать винные бутылки под буфетом. Но он надеялся, что все еще переменится к лучшему.

– Я знаю, что она пьет, черт побери! Если бы меня здесь не было, она все равно бы пила, Персик. И, может быть, еще больше.

– Прошлой ночью я слышал, как она кричала.

Майкл вздохнул. Прошлой ночью он сжимал ее в объятиях, когда она, забывшись, закричала вдруг от внезапно нахлынувшего кошмара. Она дергалась, ругалась и протягивала руки, взывая о помощи. Умоляя кого-нибудь помочь человеку по имени Джимми.

Разбудив ее перед рассветом, Майкл попытался узнать о том, кого она звала и кто такой Джимми. Мэдж посмотрела на него как на сумасшедшего и сказала, что не знает человека с таким именем.

– Хорошо, Персик, – согласился он. – Скажите мне, что надо делать. И я это сделаю.

Но Персик только хмурился и сердито месил тесто огромными ручищами. Майкл грустно улыбнулся.

– Понятно. Хотелось бы мне, чтобы это было что-то такое, с чем можно справиться своими руками… Так было бы легче. А сейчас… сейчас я чувствую себя как слепой, ступающий босыми ногами по битому стеклу.

– Но порезы достаются ей.

Майкл кивнул, расстроенный.

– Да, порезы достаются ей…

– Дыши, – посоветовала Мэдж сыну, замершему среди кухни в позе цапли, готовой взлететь.

Тот вспыхнул.

– Я дышу! Но срок уже подходит, а ты мне так и не ответила!

Мэдж не могла оторвать глаз от телевизора. На экране бушевала пестрая толпа людей, их лица были искажены первобытной ненавистью. Они поймали летчика. Мэдж лихорадило при виде того, как они волокли тело по улицам, где люди орали и глумились над ним. Она не могла смотреть. И не могла отвернуться…

Солдатское сердце. Возможно, Майкл прав. Возможно, ей следует довериться кому-то, кто сумеет хранить ее секреты. Может быть, дети уже достаточно подросли, чтобы все понять.

– Мама, ну скажи! – настаивал Джонни. – Я старался терпеть, как ты просила. Я оставил тебя в покое, но ты же знаешь, что я не переменил намерений.

– Нет, – отрезала она и отвернулась.

– Но почему?! – вскричал он.

Она зажмурилась.

– Потому что я этого не вынесу, – сказала Мэдж. – Я почти восемнадцать лет работала, чтобы вы с Джесс были живы и здоровы, и просто не могу выкинуть все это. Будь лучше художником, я оплачу учебу. И буду поддерживать тебя, пока жива. Сделай это не для себя. Сделай для меня.

– Но, мама…

– Пожалуйста, Джонни, – умоляюще сказала она, зная, что несправедлива. – Есть и другие способы стать летчиком, помимо армии. Мы что-нибудь вместе найдем, я тебе обещаю. Но я не могу разрешить тебе сделать ложный шаг.

Они не слышали, как сзади открылась дверь.

– Джон, мне нужна помощь в гостинице!

Джонни повернулся к Майклу даже быстрее, чем его мать.

– Пошел к черту! – отрезал он. – И убирайся из моего дома!

Мэдж побледнела.

– Джон Самюэл Келли, – звенящим голосом сказала она. – Как вы смеете?

Джонни повернулся к ней.

– Пожалуйста, мама! Ведь он не в курсе.

– Нет, – сказала она, испепеляя его гневным взглядом, – он в курсе. А теперь потрудись извиниться или навсегда забудь, о чем мы говорили.

Джонни бросил взгляд на экран телевизора. Смысл происходящего в далекой стране не доходил до него. Повернувшись к Майклу, он угрюмо пробормотал извинения.

– Так мне нужна помощь, если ты не против, – произнес Майкл как ни в чем не бывало.

Не сказав ничего в ответ, Джонни вышел из кухни. Мэдж, закрыв глаза, слушала, как репортер телевидения размышляет, чьего это сына волокут по улицам негодующие вьетнамцы.

– Мэдж? Ты в порядке? – тихо спросил Майкл.

– Нет, – призналась она, открыв глаза. – Нет. Я стараюсь, но не получается.

Майкл ласково обнял ее.

– Чем я могу помочь?

Мэдж, положила голову к нему на грудь.

– Ты думаешь, мне поможет, если я поделюсь с другими медсестрами.

Он ни секунды не колебался.

– При Ричмондском ветеранском центре есть хорошая женская группа. Я там кое с кем знаком и думаю, что это как раз то, что тебе нужно.

Она откинула голову, стараясь быть сердитой.

– Ты все это подстроил, да?

– Я как библиотека, Мэдж. Информация к вашим услугам. Но я никогда не навязываюсь. Библиотека на дом не ходит.

Она засмеялась, чувствуя, что готова раскрыться. Это был чудесный дар Майкла – то, что он сумел оттащить ее от обрыва и заставить посмотреть вперед, а не вниз.

– Я подумала о людях, с которыми там работала, – призналась она. – Я очень давно о них не думала.

Он кивнул.

– Понимаю. Я только через пятнадцать лет начал выяснять, где же мои парни. А до того – словно их и не было на свете.

Мэдж кивнула. Хотелось бы ей знать, сможет ли она позволить себе такую роскошь – выкроить время для себя, но не в ущерб детям. Хотелось бы ей знать, как уберечь их от всего этого. В свое время она пыталась защитить их от Сэма, но, похоже, безуспешно. Ей было невыносимо думать, что теперь нужно будет защищать их от самой себя.

– Я не могу причинить вред своим детям, – сказала она, не думая.

– Ты никогда не причинишь вред своим детям, – ответил Майкл, и это в его устах прозвучало так просто и убедительно, что Мэдж не нашлась, что возразить.

Значительно позже, когда Майкл уже закончил рабочий день в гостинице, она сидела за кухонным столом и думала о его предложении. Женская группа. Медсестры, которые поймут, что она видела, которые не станут хуже думать о ней из-за ее ночных кошмаров. Это было большое искушение, словно смотреть войну по телевизору, имея возможность в любой момент отвернуться.

«Пока мои дети в безопасности, я в порядке». Это заклинание работало почти восемнадцать лет. Мэдж не была уверена, что так будет и дальше.

Она снова смотрела телевизор. Еще новости, еще комментарии. Снова зверский облик войны. Джесс и Джина должны были вот-вот вернуться к обеду после урока верховой езды. Когда послышался шум подъезжающей машины, Мэдж: решила, что это они. Резкий звук тормозов заставил ее насторожиться. Неужели что-то случилось? Встревоженная, Мэдж поспешила навстречу. Перешагнув порог веранды, она остановилась как вкопанная. Это были не Джесс и не Джина. Из машины выходил Пит, и его убитый вид говорил о том, что с мальчиком стряслось большое несчастье.

– Пит, милый, – вскрикнула она, бросаясь навстречу. – Что случилось?

Он выглядел ошеломленным, застывшим, глаза у него остекленели.

– Случилось? – тупо повторил он. – Ах да, случилось…

Мэдж побледнела и, положив руки ему на плечи, почувствовала, как он дрожит.

– Пит… – Она уже сама перепугалась.

Он наконец поднял на нее глаза, полные слез.

– Мой папочка… – сказал мальчик. – Его уже нет больше…

12

– Товсь! Целься! Пли!

Был великолепный день. Светлые облака ползли по ослепительно голубому небу, легкий бриз овевал холмистую местность. В Вашингтон пришло лето.

Мэдж стояла с детьми среди бесконечных рядов белых надгробных камней. Здесь, на Арлингтонском национальном кладбище, снова шли похороны. Военные мундиры, черные платья и сухой треск ружейного салюта над гробом, покрытым национальным флагом.

– Товсь! Целься! Пли!

Снова грянули семь винтовок. Мэдж вздрогнула, словно они целились в нее.

– Товсь! Целься! Пли!

Стая ворон, тревожно крича, взлетела в небо.

– На пле-ечо!

Почетный караул застыл навытяжку. Толпа на мгновение замерла, пока горнист подносил к губам сверкающий инструмент.

Мэдж оцепенела. Это было невыносимо. Ей никогда в жизни больше не хотелось слышать сигнал «отбой». Она слышала его снова и снова, когда парни уезжали домой в цинковых гробах, чтобы лечь в землю под такими же безликими белыми камнями. А потом эта же музыка звучала на похоронах Джона Кеннеди, на этом самом кладбище.

Она думала, что больше это не услышит. Чистые, звенящие звуки плыли над холмами, словно плач матери, провожающей сына в последний путь.

Ей было невмоготу стоять здесь. Но она стояла.

Когда звуки горна растаяли в воздухе, Мэдж не смогла удержаться от слез.

Мать Пита стояла недвижимо как статуя. Его дедушка и бабушка держали ее под руки. Военные отдавали ей честь. Мэдж схватила детей за руки, словно желая защитить их. Ей захотелось плакать в голос так, как плакал сверкающий горн.

Майкл за всю церемонию не проронил ни слова. Он просто подошел сзади и положил ей руку на плечо, давая понять, что тоже слышал это. Старое эхо в ясный день. Длинные списки тех, над гробами которых звучал сигнал «отбой». Майкл все понимал.

Офицеры почетного караула, все в белых перчатках, сложили национальный флаг и вручили его матери Пита. У Мэдж тоже был такой флаг, только полученный не при столь торжественных обстоятельствах. Сэм заслужил свой флаг, хотя и умер не от полученных на войне ран.

Толпа начала растекаться, бормоча слова сочувствия. Телевизионщики, прибывшие отснять похороны новых жертв вьетнамской войны, сворачивали аппаратуру. Официальная церемония завершилась.

Около Полины Уинстон, принимающей соболезнования, уже стоял красивый молодой человек, видимо новый ухажер. Она даже не заметила, что Пит покинул ее. Мэдж видела, как он, пошатываясь и спотыкаясь, в черном костюме не по росту, идет мимо гроба. Она знала, что сейчас он подойдет к ней. И когда это случилось, открыла ему объятия. В ее жесте было столько материнской заботы, столько жалости и сочувствия, что Пит разрыдался.

– А почему мы не посмотрели стелу? – спросила Джесс, когда они собрались на кухне. – Мы же там были, а ты все твердила, что собираешься нам ее показать.

– Сегодня и без того был очень тяжелый день. К тому же не к лицу прогуливаться по кладбищу в качестве праздных туристов, – отрезала Мэдж.

– Но это вовсе не туризм, – обиженно запротестовала Джесс, у которой глаза еще не просохли от слез. – Это же важно. Там люди, которых ты знала.

– Я не знала никого из тех, чьи имена высечены на стеле, – сказала Мэдж:.

– Но там новая статуя женщины, – настаивала Джесс. – Наверное, это медсестра. Разве ты не хочешь посмотреть на нее?

– В другой раз, – вздохнула Мэдж. – Мы пойдем все вместе, хорошо?

– А вы что скажете, Майкл? – спросил Джонни с ноткой вызова в голосе. – Вы знаете кого-нибудь из увековеченных на стеле?

– Да, – просто ответил Майкл. Его внимание было поглощено цыплятами, которых он обжаривал в масле. – Я знаю кое-кого из этих ребят.

Одно имя. Десять имен. Двадцать. Майкл нашел их всех. Он потрогал их имена своими руками, словно можно было вернуться назад и вернуть ребят. Он видел тех, кто остался в живых, располневших и полысевших, со старой печалью в глазах, и они вместе оплакивали тех, кого уже не было. Вот почему он знал, что Мэдж Келли лжет.

Да, подумал он. Я знал кое-кого.

– А что вы делали в Корее? – спросила Джесс, вертя в руках пластиковый стаканчик.

– Он не хочет говорить об этом, – откликнулся Джонни.

Джесс стремительно повернулась к нему.

– А может быть, хочет, – огрызнулась она. – Может быть, я хочу послушать его.

Майкл оставил цыплят в покое и обратил внимание на эту маленькую девочку, живую как ртуть, которая очень напоминала ему Джину в том же возрасте.

– Что бы ты хотела знать? – спокойно спросил Майкл.

В другой стороне кухни Мэдж повернулась к ним спиной, делая вид, будто достает тарелки.

– Все, – заявила Джесс. – Где вы служили. Что делали. Как вы… как это случилось.

– Морская пехота, – сказал он. – Первый дивизион. Я записался в 1950 году и прибыл в Корею в декабре. Служил в боевой группе недалеко от Хыннама, где была ваша мама, командовал взводом. К тому времени, когда в ноябре я был ранен, наша группа оставалась единственным подразделением морской пехоты на побережье.

– В ноябре? – откликнулся Джонни, не в силах побороть любопытство. – Так вам, выходит, оставалось всего пара недель до отправки домой?

Да, так и было. Еще две проклятые недели – и он был бы на борту «Птицы Свободы». Две недели…

– А как вы были ранены?

– Очень просто. Патрульный рейд, засада, ночь на рисовом поле. А дальше – лицом в грязь. И Мэдж.

Пока он рассказывал, Джесс не отрывала от него взгляда. Мэдж, наоборот, старалась не смотреть в его сторону. Только теперь Майкл понял, что ее дети никогда не слышали о том, что она там делала. Они полагали, что их мама – такая же, как и другие мамы, может быть чуточку печальнее и немного замкнутее. Нормальная. Им даже в голову не приходило, что ей довелось пережить минометные обстрелы во время операций. Что она не дрогнула под страшной ношей всех этих раненых и умирающих. Что она – героиня.

– Когда ваша мама увидела меня, – сказал Майкл, понимая, что ступает на зыбкую почву, – она ударила меня в подбородок. Здорово врезала.

Джесс широко открыла глаза.

– Она вас ударила?

Он кивнул, пристально взглянув на Мэдж.

– Еще как! Она сказала, что ей нужно было привлечь мое внимание.

– Но зачем же ей надо было вас бить? – пролепетала девочка.

В дальнем углу Мэдж позвякивала посудой.

– А затем, – объяснил Майкл, нарочито глядя только на Джесс, – что я собирался сдаться. Я был тяжело ранен, я очень устал и думал, что не выживу. Ваша мама убедила меня в обратном. Она говорит, что не помнит меня, так что, должно быть, она там многих била.

– Сотни, – грубо сказала она, не оборачиваясь. – Каждые пять минут приходилось кого-нибудь лупить.

– Так я и думал, – ответил Майкл, в душе надеясь, что Мэдж вот-вот заговорит и, может быть, хоть что-то расскажет своим детям, которые смотрели на нее в изумленном молчании.

– Насколько я помню, она делала это в течение двух недель. Должно быть, потому, что я изводил ее вопросами о моем друге Смитти.

– Смитти? – повторила Джесс.

Спина Мэдж напряглась. Пальцы впились в край стола.

– Да, – сказал Майкл, стараясь говорить бесстрастно. – Он всю ночь был со мной на этом проклятом рисовом поле. Он умер, но она мне не сказала…

Мэдж повернулась к нему, угрожающе сверкая глазами.

– … потому что не могла, – закончил он начатую фразу. – Если бы она это сделала, я бы точно сдался.

В кухне воцарилось молчание.

– Ты заботилась и о Смитти, мама? – спросила Джесс удивительно детским, неуверенным голосом.

– Нет… то есть… я не… не помню.

Она не могла оторвать глаз от Майкла и не находила слов, чтобы соткать ложь, к которой так привыкла.

«Все в порядке, Мэдж, – хотелось ему сказать. – Расскажи им. Расскажи им все».

– У вашей мамы было много таких пациентов, как я, – сказал Майкл. – И много таких, как Смитти. Вы себе даже не представляете…

– Я представляю, – девочка храбро защищала и себя, и маму. – Я видела фильм «Китайский берег». В Корее погибали тысячи мужчин.

– А сколько выжило! – сказал Майкл. – Благодаря вашей маме.

Мэдж покачала головой. Свет в ее глазах погас.

– Я была всего лишь одной из сестер в одном из эвакогоспиталей. Одной из десятков медиков – медсестер, врачей, санитаров, – работавших там и пытавшихся помочь…

– Но когда я думал, что моя мама держит меня за руку, это была всего одна сестра.

Мэдж слабо улыбнулась.

– Я не могла выглядеть как твоя мама.

– Но ты там была.

Глаза выдали ее прежде, чем она сумела что-то ответить. Огромные, красноречивые глаза, в которых мелькнул старый ужас, так глубоко запрятанный.

– Это была всего лишь моя работа, – тихо пробормотала она, но никто из сидевших на кухне не поверил ей.

– Что будем делать с Питом? – спросил у матери Джонни пару часов спустя.

Мэдж подняла глаза от деловых бумаг.

– А что? У него проблемы?

Джонни махнул рукой и присел на лавочку у стены, где раньше сидел рядом с Джиной Джордан.

– Сейчас – нет, он все еще спит, бедняга. Наверное, не спал с тех пор, как к ним постучался капеллан с извещением. Я думаю о будущем. Боюсь, он может не справиться… Ну, ты знаешь, что творится у него в доме.

Мэдж нервно разгладила на коленях юбку и задумчиво уставилась на стол. Там лежала куча неоплаченных счетов и стоял наполовину пустой бокал вина.

– Мама! – нахмурился Джонни. – Ты в порядке?

Мэдж вздрогнула.

– Извини, милый. Конечно, мы всегда рады Питу, ты знаешь. Если он захочет здесь остаться, мы ему выделим спальню. Но, может быть, лучше отложим этот разговор до того времени, когда узнаем, чего он хочет?

Джонни молчал, соображая.

– Ты действительно это сделаешь? – наконец произнес он.

Мэдж встрепенулась.

– Что, милый?

– Возьмешь Пита к нам. Без лишних слов.

– А ты разве против?

– Нет, конечно. Но… не знаю, многие мамы, наверное, не стали бы приглашать чужого мальчика насовсем, как ты думаешь?

Мэдж выдавила из себя улыбку.

– Мне нравится Пит, – сказала она. – И я не хочу, чтобы он страдал в одиночестве.

Джонни отвернулся и потер ладонью глаза. Когда он вновь посмотрел на нее, Мэдж заметила, что они стали влажными.

– Мама, скажи честно, – вдруг произнес он. – Ты с ним здорово запуталась, да?

Так вот что его волнует больше, чем судьба Пита.

– С кем? – спросила она, выигрывая время.

– С Майклом Джорданом.

– Я ему нравлюсь, Джонни, и он тоже мне нравится, – спокойно ответила она. – Даже после сегодняшнего вечера. Особенно после сегодняшнего вечера.

Джонни недоверчиво приподнял бровь.

– Мне кажется, ты зашла дальше, чем «нравится», мама. Ты рассказываешь ему то, что никому раньше не говорила. Даже нам.

На нее нахлынули страх, сожаление, беспокойство. Она изнемогала под грузом эмоций, не зная, как с ними справиться.

– Он понимает то, чего вам пока не дано понять, – ответила Мэдж, боясь оттолкнуть этими словами сына. Рука, протянутая к нему, застыла на полпути к волнистым волосам. – А кроме того, держу пари, что ты тоже говоришь Джине разные вещи, о которых нам не рассказываешь.

Он покраснел.

– Это совсем другое!

– Вот как?

– Да. То, о чем мы говорим, совсем не так важно, как то, о чем ты говоришь.

– Например?

Он поколебался, собирая все свое мужество, чтобы взглянуть ей в глаза.

– Например, когда ты говоришь, что запрещаешь мне летать. И не объясняешь почему.

Как она могла ему объяснить? Ни один мальчик не верит, что может погибнуть. Ни один мужчина не верит, что может вернуться с войны без руки, или без ноги, или без глаза. Но мать этого безумно боится. И каждое утро молится, чтобы эта участь не постигла ее сына.

– Я не запрещаю тебе летать, – сказала Мэдж. – Я запрещаю летать лишь на военных самолетах. Подвергать себя смертельной опасности только ради полетов. Все летчики, за которыми я ухаживала, не меньше тебя хотели летать. Все. Они были чуть старше тебя, но еще совсем дети и слишком молоды, чтобы умирать.

– А кто сказал, что я собираюсь умирать?

Мэдж поднялась. Ее била дрожь, она очень устала.

– Я не могу рисковать, Джонни. Не могу. Я провела двадцать лет, стараясь пережить то, что видела в Корее, и делала это ради тебя и Джесс. Неужели ты не понимаешь? Каждый раз, когда показывают какого-нибудь солдата, раненного во Вьетнаме, мне кажется, что у него твое лицо. Твои глаза. И все те солдаты, за которыми я ухаживала в Хыннаме, выглядели так же, как ты, когда уходили на войну. А вот домой они возвращались совсем другими. Если возвращались.

Он тоже встал, зардевшийся и непреклонный.

– Так ты когда-нибудь разрешишь мне стать военным летчиком?

Мэдж не могла ответить. Нельзя было разбивать его мечты. Но и позволить ему было нельзя.

– Да или нет?

Ей ничего не оставалось, как отвернуться. Никто не мог сломать ее окончательно, только сын, который атаковал ее со своими мечтами и страстями. Только сын, за спасение которого она, не колеблясь, отдала бы свою жизнь.

– Нет.

Он молча повернулся и вышел из кухни. Мэдж поняла, что сделала ошибку. Он все равно не изменит своих планов. Не отступит. И никакие запреты здесь не помогут. А она останется наедине с воскресшими демонами.

Этот вечер Майкл провел на кухне в основном вдвоем с Мэдж. Джонни слонялся, явно расстроенный, пока она не отправила его в кино с Джиной и Джесс. Пит спустился вниз только к десяти. Мэдж похлопала его по спине и налила чашку горячего какао. Мальчик немного успокоился. Начал разговаривать. Огорчился, что его друг и кумир уехал без него. Мэдж говорила с ним очень сочувственно. Наконец около полуночи он выдохся и пошел спать.

Майкл сидел рядом. Он что-то говорил ей, но Мэдж не отвечала. Его так и подмывало рассказать ей, с кем он завтра собирается встретиться. Но она не хотела говорить. Наконец, когда дети вернулись из кино и пошли спать, когда вино было выпито, а филин начал ухать, Мэдж поднялась на ноги, послала ему на ночь воздушный поцелуй и ушла к себе в спальню. Одна.

Майкл долго ждал ее в своей маленькой комнате. Но так и уснул, не дождавшись, а когда проснулся, она уже ушла на работу.

Он снова встретился с Мэри-Луизой Бетани в ресторанчике «Голд Стар». Главным в этой даме были ее сигареты и неистребимый прагматизм. Майкл стрельнул у нее сигарету и положился на ее здравый смысл.

– Я сказала миссис Петерсон, что вы, возможно, позвоните сегодня утром, – деловито начала Бетани, протягивая Майклу листок бумаги с именем и телефоном.

– Я позвоню ей на обратном пути, – произнес Джордан. – Вести такие разговоры в присутствии Мэдж, наверное, еще рано. Тем более что она сама еще не решила, нужна ли ей помощь.

– Но вы говорили, что она начала интересоваться группой? Если Мэдж все еще колеблется, я буду рада приехать и познакомиться с ней.

– Я ей это предложу.

Мэри-Луиза деловито кивнула.

– Скажите ей, что я знаю, как она себя чувствует. Пожалуйста, скажите ей это, мистер Джордан.

– Надеюсь, что скоро вы сами сможете ей это сказать, – ответил он, погасив недокуренную сигарету. – Возможно, Пегги Уильямс сотворит чудо.

Пегги Уильямс Петерсон, одна из основательниц женской группы поддержки в Литтл-Рок, почетный член Женского комитета ветеранов Кореи. Штатная медсестра неврологического отделения девяносто первого эвакогоспиталя, Хыннам, 1950. Соседка Мэдж по комнате. Майкл позвонил ей с полдороги домой и с облегчением услышал еще один прагматический, сочувствующий голос.

– Вы один из ее пациентов? – переспросила она без всякого удивления. – Ну, конечно. Она так все время делала. Ни с того ни с сего выдернет какого-нибудь парня из вновь поступивших и вцепится в него мертвой хваткой. И не отпустит до самой выписки. Мы их прозвали «Мэджины детки».

– Так я и думал, – сказал Майкл. – Она говорит, что ничего этого не помнит.

Последовала небольшая пауза.

– Не удивительно, – медленно произнесла она. – Многое приходится забывать. Я забыла имя летчика, с которым была помолвлена. Он улетел в горы с группой поддержки и больше не вернулся. И навсегда исчез из памяти медсестры Пегги Уильямс. Если хотите, лучше спросите Мэдж, кто был ее «ребенок».

– Ребенок? Какой ребенок?

– Это тот, на ком кончаются силы и ты надламываешься. У меня это был весь обожженный солдат, который через месяц умер. Я до сих пор слышу эти стоны, когда идет дождь. Не помню имени, но помню его. У Мэдж тоже был такой. Спросите у нее, кто он.

– А вы не знаете?

– Не-ет.

– Спасибо, миссис Петерсон. Для меня это очень много значит.

– Можно мне вас спросить?

– Разумеется.

– Почему вы просто не послали Мэдж открытку?

Майкл не смог сдержать улыбки.

– Потому что я никогда не видел ее глаз. Мне так важно было заглянуть в них.

– У нее очень красивые глаза.

– Да, – сказал он. – Я знаю.

Повесив трубку, он несколько минут просто сидел, глядя на утреннее небо, и думал, что наконец-то сможет дать Мэдж что-то конкретное. Она сделала первый шаг, а теперь он покажет ей остальной путь. Кажется, первый раз за все время дела пошли к лучшему.

Всего через двадцать минут он понял, что сильно ошибался. Не успел Майкл выйти из машины, как к нему подбежали Персик и Надин. На обоих лица не было.

– Что случилось? – крикнул Майкл, выпрыгивая из машины.

– Она не с вами? – всплеснул руками Персик.

– Кто, Мэдж? Нет. А что?

– Она должна была быть на работе, – воскликнула Надин. – Два часа назад. Но она не показывалась. И ее никто не видел.

– Как это так – никто не видел?

– А вот так – никто не видел, – отрезал Персик. – Мэдж пропала.

13

Самое ужасное, что Майкл даже не удивился. Это не значит, что он не был потрясен или обладал на этот случай каким-то планом действий.

– Так ее утром никто не видел? – переспросил он. – Даже дети?

– Она всегда встает раньше детей, когда идет на работу. Если надо, оставляет им записки. Сегодня не было никаких записок. Ничего, кроме бутылки вина со вчерашнего вечера.

Майкл схватился за голову, пытаясь не впасть в панику. Она сбежала, и он не знал куда. Он не знал, где ее искать и как ее спасти.

– Вы же должны были ей помочь, – осуждающе сказал Персик.

– Я знаю! – огрызнулся Майкл. – Я думал, что помог. Я думал…

– Ладно, вы думали. Но теперь-то что делать?

Майкл проигнорировал вопрос.

– Джонни и Джесс знают?

– Пока нет. Мы не хотели их пугать.

Майкл кивнул.

– А медицинский саквояж дома? Она в самом деле собиралась на работу или у нее были другие намерения?

– Кошелек и саквояж исчезли, – сообщил Персик. – А больше ничего.

– Значит, она не планировала внезапно исчезнуть….

Майкл чувствовал, что у него мозги трещат от напряжения.

Мэдж села в свой красный автомобиль и уехала на работу. Но по каким-то причинам туда не добралась.

– Вы звонили в полицию? – спросил он. – В другие больницы?

Майкл вспомнил, что Мэдж рассказывала ему, как ее муж Сэм врезался в мостовую опору, чтобы уйти от преследовавших его призраков.

– Мы как раз собирались это сделать?

Майкл направился было к дому.

– Не здесь, – удержал его Персик. – Не надо пугать детей.

– Среди этих детей – моя дочь, – заявил Майкл. – Она может помочь, не слишком распространяясь. Позвоните в полицию из офиса. Я через пару минут подойду.

Персик сказал, что вещи Мэдж на месте. Тем не менее Майкл поднялся наверх, чтобы удостовериться.

Он никогда раньше не был у нее в комнате. То, что он увидел, удивило его. Аккуратная, опрятно убранная спальня с кроватью под балдахином и примитивным туалетным столиком, над которым висели морские акварели. Постель была явно не тронута. Кресло-качалка придвинуто к окну, из которого можно созерцать гостиницу и восход солнца. На кровати лежал открытый дорожный чемодан, его содержимое было слегка перетасовано.

Майкл все проверил, но не знал, что может указать на след Мэдж. Что могло исчезнуть из ее вещей? И что она доставала со дна чемодана после того, как просидела всю ночь в качалке? Он полистал фотоальбом, оставил чемодан открытым и пошел вниз.

Джесс поймала его на лестнице.

– Мама была не с вами? – умоляюще спросила она.

– Нет, детка, – на ходу ответил он. – Мама, должно быть, немножко потерялась. Мы с Персиком сейчас ее поищем. Ты можешь посидеть на телефоне на случай, если она просто забыла сказать, куда отправилась, и потом позвонит? – Он выдавил из себя улыбку. – Хорошо?

– Хорошо, – ответила Джесс, хлюпая носом.

Майкл кивнул и взял ее за руку.

– Отлично. Теперь идем вниз. Джина тебя накормит.

Перед выходом Майкл поцеловал свою дочку. Она сочувственно улыбнулась отцу, словно он был малый ребенок.

– Все будет хорошо, папочка.

Майкл приветливо кивнул обеим девочкам.

– А разве может быть иначе?

Выйдя во двор, он первым делом поглядел на свою машину. Быстрая, обтекаемая, послушная, она давала ощущение скорости. Точь-в-точь, как у нее. Когда Майкл чувствовал, что все из рук валится, он садился в машину и уезжал. Гонял на предельной скорости, срезая виражи и уповая лишь на благосклонность страховой компании и своего ангела-хранителя.

– Есть ли у нее какое-нибудь любимое место, куда можно уехать и успокоиться? – спросил он у Персика.

Тот как раз вешал телефонную трубку.

– Из полиции – ничего.

– На работе все еще нет, – подхватила Надин.

– Мэдж уехала на машине, – напомнил Майкл. – Куда-нибудь она любила ездить на машине?

Персик пожал плечами.

– Она вообще любит гонять. Однажды взяла меня с собой, так я до смерти перепугался и с тех пор к ней в машину не сажусь.

Майкл, оглядываясь, заходил по комнате, ища зацепку на стенах, на полках, на столе. Карты, путеводители, брошюры… что-нибудь, что может навести на след.

Мэдж уехала на работу. Взяла саквояж и кошелек. Она направлялась к цели, но где-то потеряла ее. Надо найти эту женщину, пока она не уехала слишком далеко.

«Вернись, Мэдж! – мысленно взмолился он. – Где ты? Зачем ты убежала?»

На полке он нашел ее фото с детьми на Восточном побережье. На пляже. Она всегда жила около моря.

Майкл повернулся к Персику.

– Мэдж поехала на пляж, – уверенно сказал он. – На какой?

– Пляж? – растерялся тот. – Я не знаю.

– Ну, ну, Персик. У нас нет времени. Она что-нибудь упоминала?

Персик пожал плечами.

– Она говорила, как вы в тот день хорошо съездили на пикник.

Нет. Это слишком далеко – Чезапикский мост. Майклу страшно было даже подумать, что она может натворить на мосту. Пусть бы ехала на пляж, где можно посидеть, успокоиться, подышать свежим воздухом, поглядеть на волны и чаек.

– Что-нибудь поближе, – нетерпеливо сказал он. – Посмотрите на карту. Что-то она должна была упомянуть!

– Вы думаете, она совсем уехала? – недоверчиво спросил Персик.

– Я думаю, что она потерялась. И мы должны найти ее.

Он должен найти ее.

– Но почему? – спросила Надин. – Что же такое ужасное заставило ее убежать от детей?

– Я, – признался Майкл. – Это из-за меня она убежала.

– Вы ей не помогли, да? – буркнул Персик, чуть смягчившись. – Но сбежала она из-за кошмаров.

– Кошмаров? – переспросила Надин. – О чем ты говоришь? Какие такие кошмары? И при чем тут подрядчик?

– Она тебе не рассказывала, не так ли? – сказал Персик таким тоном, словно Надин была виновата. – Конечно, ты ничего не знаешь. Она начинала медсестрой в Корее. Похоже, это до сих пор в ней сидит.

– Корея? – поразилась Надин. – Понятия не имела!

– Продолжайте звонить, – бросил Майкл, изучая карту с пометками Мэдж. – Я еду ее искать.

Он уже направлялся к двери, как вдруг появился Джонни в сопровождении Пита, крутя на пальце ключи от грузовика.

– Я тоже поеду. Это моя мама.

– Она когда-нибудь так поступала?

Мальчик пожал плечами.

– Не здесь… Раньше, после смерти отца. Потом успокоилась.

Майкл кивнул.

– Вот что я тебе скажу: поезжайте с Питом по той дороге, которой она ездит на работу. Вдруг у нее по пути машина сломалась? В случае чего – звоните Персику.

– Но она же не поехала на работу, – недоуменно сказала Надин, когда ребята вышли. – Я только что ехала этим маршрутом.

– Знаю, – ответил Майкл. – Но не хочу, чтобы он нашел ее, когда она в таком состоянии.

– Ну, так пусть это сделает кто-то другой, – заявила Надин. – А то ее работа под угрозой. Администрация нас буквально насилует за каждый прогул.

Майкл не счел нужным отвечать. Работа Мэдж беспокоила его меньше всего.

– Послушайте меня, – сказал Персик, когда он собрался последовать за Джонни. Майкл досадливо поморщился и остановился. – С ней может случиться все что угодно. Все что угодно. – Пауза, более угрожающая, чем слова. – Мне больше не нужны такие проблемы. Вы меня слышите?

Майкл кивнул.

– Я слышу. Будьте на телефоне.

И он ушел, не став объяснять Персику, что если с Мэдж что-нибудь случится, то никто уже не придумает для Майкла наказания более страшного, чем это.

Он не поехал на север. Там не было пляжей. Если Мэдж хотела, подобно ему, разрядиться за рулем, то она должна была выбраться на автостраду. Две полосы, змеящиеся по холмам через фермы, луга и болота. Туда он и направился.

Он обследовал каждую точку местности, которая имела какую-нибудь отметку на карте. Каждую полоску песка, которая была похожа на пляж. Он вел машину и молился, чтобы не довелось увидеть маленькую ярко-красную машину опрокинутой в кювет, потому что ужасно боялся, что так и случится.

– Вернись, Мэдж, черт бы тебя побрал. Вернись…

В конце концов он потерял всякое представление, где она может находиться. Разве что на Чезапикском заливе. Там достаточно песка, чтобы считать это пляжем. Пусто, тихо, уединенно, хватает места, чтобы постоять на берегу и поглазеть на волны.

Майкл увидел ее машину еще издали, заметил рыжие волосы Мэдж, рассыпавшиеся по подголовнику, и сердце резануло тревогой. Он нашел ее. Но не знал, вовремя ли.

Она никак не прореагировала на подъехавший автомобиль. Не оглянулась на человека, который выскочил оттуда и бросился к ней. Дверцы ее машины были закрыты, стекла подняты. Ничто не нарушало мертвого молчания, кроме парящих, кричащих чаек.

– Мэдж!

Слава Богу, дверца была не заперта. Он рванул ее и заглянул в салон.

Мэдж сидела, откинул голову на подголовник, на лбу у нее блестела испарина. Она смотрела на волны залива мертвыми глазами.

Нет, нет, она была жива.

Майкл облегченно вздохнул и взял ее за руку.

– Мэдж, это я, Майкл. Милая, ты сегодня заставила многих понервничать.

Им, ее неотступным демонам, принадлежала ночь. Они подкрадывались во мраке, тихо и незаметно, всецело овладевали ею. Мэдж совсем не спала по ночам. Она работала. Это было лучше, чем ждать, когда прилетит ракета или ударить миномет.

Была ночь, и было жарко, до того жарко, что не хватало воздуха, хотя рядом, за пляжем, плескался океан. И было шумно. Тихо вообще никогда не бывало, потому что на деревьях верещали сверчки и гекконы.

Сегодня, однако, ночь содрогалась и завывала. Реактивные самолеты визжали, как истеричные женщины, а сирены дико вопили. Ночь принадлежала корейцам, и они пришли.

Мэдж это не очень беспокоило. Она была занята другой битвой, в которой оружием были ее руки, инструменты и лекарства. Она проигрывала битву, но не желала сдаваться.

– В укрытие, лейтенант!

Все пригнули головы, потому что с неба раздался резкий свист. Секундой позже от взрыва вылетели стекла, свет погас и вновь зажегся. Склонившись над тем, что лежало на раскладушке, Мэдж лихорадочно перевязывала страшные раны. Ее руки и халат были в крови.

– Лейтенант, этот все равно не выживет! Немедленно уходите в укрытие.

Следующий снаряд рванул ближе, и свет снова замигал. Пациенты закричали. Санитары подползали к ним на четвереньках, успокаивая людей, которых они для безопасности переложили под койки при первом сигнале тревоги.

– У меня он не умрет! – завопила она сквозь грохот взрыва. – Ты у меня не умрешь, Джимми!

– Нет, мэм, – еле слышно ответил парень. – Я у вас не умру.

Он не хотел умирать, хотя ноги у него были оторваны, а на животе зияла кровавая рана. К ним поступало немало мужчин с оторванными ногами. Мужчин со страшными ранами, которых, казалось нельзя было исцелить. Но медики возвращали их с того света.

– Правильно, сынок! – крикнула Мэдж. – А теперь кто-нибудь помогите мне!

– Мэдж!

– Помогите мне! Я не могу отойти, пока не перелью кровь!

– Мэдж, это я!

На этот раз она не услышала свиста. Она только почувствовала, как что-то врезалось в нее, как товарный поезд, и свет померк.

– Мэдж, ты меня слышишь?

– Слышу, Майкл.

Она продолжала глядеть на волны.

– Ты нас напугала, милая, – сказал он.

– Мне очень жаль, – с трудом выговорила она.

Вода была такая спокойная и глубокая. Ей очень хотелось быть такой же спокойной. Хотелось, чтобы кончились слезы, кончились воспоминания, кончилось неистовство.

– Я, кажется… опоздала на работу.

– Да, Мэдж. Ты опоздала на работу.

Она попыталась встряхнуться. Надо было двигаться. Надо было взять себя в руки. Но она не могла… Джимми не отпускал ее.

– Все в порядке, – сказал Майкл. – С работой Надин все уладит. Мы должны позаботиться о тебе.

В ее глазах что-то промелькнуло. Что-то тревожное. Снова хлынули слезы, но она их не заметила.

– Что случилось, Мэдж? – мягко спросил он. – Отчего ты убежала?

Она попыталась ответить и опять расплакалась.

– Уходи, – сказала она, пытаясь оттолкнуть его руку. – Езжай домой и оставь меня в покое.

– Не могу, милая. Ты же знаешь.

– Зачем тебе все это нужно? – спросила она.

Мэдж видела печаль в его внимательных зеленых глазах. Видела скорбные морщинки, которых у него раньше не было. И все же ответ был для нее неожиданным.

– Потому что я люблю тебя.

Мэдж отшвырнула его руку, оттолкнула и попыталась закрыть дверцу. Он не дал ей этого сделать. Она начала с ним бороться. Ему удалось схватить ее и вытащить из машины.

– Оставь меня в покое!

– Но почему?

Слезы покатились еще быстрее. Нахлынула боль, как от раны.

– Потому что это ранит, – всхлипнула она. – Это слишком сильно ранит, а я так устала!

Он привлек ее к себе и крепко обнял.

– О, Мэдж, я знаю. Я знаю…

– Нет, – упрямилась она. – Ты не знаешь. Ты ничего не знаешь.

– Я многое знаю, – бормотал он, а она отворачивалась, не желая слушать его. – Я говорил с другими медсестрами. И с Пегги Уильямс. Она сказала, что Хыннам – это гиблое место. И что ты ей помогла там выжить.

Пегги. Боже мой, подумала Мэдж. Ясноглазая блондинка, которая играла на гитаре. Она потеряла жениха в авиакатастрофе. Но какое дело до всего этого Майклу?

– Я ничего такого не сделала, – сухо сказала она. – Ничего подобного. Уезжай, Майкл. Оставь меня в покое.

Слезы градом катились по ее лицу, и морской пейзаж подернулся расплывчатым туманом.

– Не могу, милая, – шептал Майкл. – Я никак не могу тебя покинуть. Я это начал, и я должен закончить.

Мэдж, кажется, начала понимать, где находится. Она услышала гудки кораблей в заливе, крики чаек и стрекот насекомых. Она совершенно не помнила, как сюда попала. Помнила только, что пришлось бежать, потому что Джимми преследовал ее. Джимми и другие призраки, для которых у нее не было ни сил, ни времени. Ей надо было заботиться о безопасности детей.

Если с ними все в порядке…

– О Господи, – простонала она, пытаясь нырнуть в машину. – Джонни, Джесс. Мне надо…

Майкл удержал ее.

– Они в порядке. Но ты не уедешь, Мэдж, пока мы не поговорим.

– О чем? – вызывающе спросила она. – О прежних добрых днях? Ну что ж, Майкл, я могу припомнить прежний добрый день, будь он проклят. И не один. О чем же мы будем беседовать.

– Пегги говорит, ты всегда била пациентов, – тихо сказал он. – Она еще говорит, что ты вроде как усыновляла по одному парню из каждой партии раненых и тащила его, пока ему не станет лучше. Что ты была одержима работой.

Мэдж старалась удержаться от слез.

– У Пегги память не лучше, чем у меня.

– Ты этого не помнишь?

– Какая разница? Ты хочешь, чтобы я сказала, что помню тебя? Ну ладно, помню! И помню Смитти и то, как приходилось врать тебе, когда он умирал. Я не запомнила твоего имени. Но я помню твои раны. Все говорили, что ты все равно умрешь и зачем, мол, стараться. Но я лучше знала. Хотя в общем-то было безразлично. Вы все уезжали, и я никогда не знала, что с вами дальше случается.

Она отошла от него. Побрела к морю, пока волны не начали лизать носки ее белых туфель. Начинался отлив. Почему-то это еще больше опечалило и рассердило ее.

– Я не могла взять на себя всех этих парней, которые умоляюще глядели на меня, поддержать их, быть их матерью, сестрой и невестой. Я не могла без борьбы позволить им умереть и не могла утешить их, когда они выписывались и уезжали домой без руки или без ноги.

Ее сердце сжималось от стыда. Она не могла смотреть ему в лицо, потому что он любил ее. Потому что она разделяла его чувство и не могла больше с этим жить.

– Разве ты не исполняла свой долг?

– Не в этом дело. Я была не такой, какой нужно быть на войне. Я не могла… не могла…

– Чего ты не могла, Мэдж?

Он смотрел в ее глаза так мягко, так понимающе. Мэдж зажмурилась, но слезы все равно текли. Угрызения совести съедали ее, как раковая опухоль.

– Я просто… не могла.

– А как его звали? – осторожно спросил он.

– Джимми, – не задумываясь, ответила она. – Его звали Джимми.

– Расскажи о нем, Мэдж. Чем он тебя огорчил?

Она резко повернулась к нему.

– Джимми меня не огорчил. Джимми вообще никого не огорчал. Он наступил на прыгающую мину и потерял ноги. И почти все, что ниже пояса. Ему было так страшно… он схватил меня за руку и умолял не покидать его. Не дать ему умереть, потому что это был как раз его день рождения и он не мог так огорчить свою маму. Не мог…

Чайки кружили над головами. Бриз шевелил листву на деревьях. Так мирно. Так тихо.

Мэдж глубоко вздохнула и рассказала все.

– Конечно, я не собиралась запросто дать ему умереть. Я заставила его поверить, что он у меня не умрет. И все это знали. А потом нас атаковали. Все переложили своих пациентов под койки. А я переливала Джимми кровь и не могла от него отойти. Один из санитаров по прозвищу Хвастун все кричал, чтобы я укрылась. Хвастун был… Ну, в общем он был лучшим.

Из ее глаз снова брызнули слезы. Бесполезные, угнетающие слезы, которые смывали остатки здравого смысла. Она не могла их остановить, хотя Майкл был рядом, держал ее за руку.

– Бомба разорвалась у нас во дворе, – сказала Мэдж, задрав голову и глядя на птиц. – Хвастун бросился и закрыл меня своим телом. И погиб. Я схватила его, но он был уже мертвый.

– А Джимми?

Она пожала плечами.

– Он тоже был убит. Но он бы так или иначе умер. Мне бы следовало это знать, ведь все говорили…

Майкл ласково обнял ее, укрывая от ветра. Она все еще плакала.

– И Хвастун говорил… – закончила Мэдж.

– А сколько лет было Джимми?

– Восемнадцать. Джимми было восемнадцать. Он умер как раз в свой день рождения.

14

Майкл обнял ее, но не мог помочь ей. Он что-то бормотал, но женщина, казалось, не слышала его, трясясь от воспоминаний о мальчике, который был последним и самым неотступным видением Мэдж о войне. Восемнадцатилетний мальчик, умерший в день своего рождения.

Майкл наконец понял, что же она взяла из своего чемодана. На пассажирском сиденье лежал небольшой пластиковый мешочек, наполненный разноцветными железками. Это были ее боевые награды. Именно их Мэдж почему-то достала прошлой ночью и взяла с собой.

Джонни был прав – у нее было «Пурпурное Сердце». Оно лежало как раз поверх желто-красно-зеленой ленты ордена «За корейскую кампанию». То, чем одни ветераны гордились, держа на самом видном месте, Мэдж спрятала в глубине шкафа в старом чемодане.

Майкл прекрасно понимал ее. Вернувшись из Кореи, он в тот же день сложил свои ордена и медали в шкатулку и спрятал в нижний ящик комода. И не надевал их даже в День ветерана. Последние пятнадцать лет у него не хватало мужества даже взглянуть на них.

– Теперь ты знаешь, – сказала она бесцветным голосом. – Ты знаешь, почему я мирюсь со своей жизнью и оставляю прошлое тем, кому оно принадлежит. Не очень веселая история. А теперь оставь меня в покое.

Майкл никогда еще не слышал таких жестоких слов.

– Я не могу оставить тебя в покое, Мэдж, – воскликнул он. – Не могу с тех пор, как увидел твои глаза. Позволь, я отвезу тебя домой. Я помогу тебе найти старых друзей, и ты обретешь то, что потеряла.

– Я не могу…

– Ты должна.

Она пожала плечами и отвернулась.

– Я должна строить гостиницу. Ходить на paботу. Воспитывать детей. – Глаза Мэдж сверкнули, и Майкл увидел всю глубину ее страха. – Только это я должна. И только я могу быть уверена, что все идет нормально. Но если ты меня снова втянешь в прошлое…

– Ты кончишь, как Сэм, да?

Тихий вопрос поразил ее, как удар молнии. Она зажмурилась, словно свет был слишком ярким или источник его был слишком близко.

– Сэм посещал групповую терапию и бывал у консультантов, которые говорили, что понимают через что он прошел. Он позволил им уговорить себя, что если он им расскажет все, что чувствует то дела тут же пойдут на лад, – едва слышно сказала она.

Она снова открыла глаза, и Майкл почувствовал, что ее взгляд обжигает.

– Так вот, – продолжала Мэдж. – Все вышло наоборот. Он приходил к стеле и возлагал на нее руки, как будто в ней заключалась волшебная сила, способная исцелить его. Он подходил к ней очень близко и видел все эти имена и плакал, а потом приходил домой и пил до умопомрачения. А потом убил себя.

– И ты не захотела пойти по этому пути, не правда ли?

Она не ответила.

– Ты ходила к стеле, – продолжал Майкл, все еще поглаживая ее и зная, что если он позволит ей уйти, то потеряет ее. – Но ведь ты не подошла к ней, Мэдж? Ты осталась на холме, где было безопасно. В лесочке, откуда не было видно фамилий и тех ветеранов, которые плакали. Где ты могла сказать, что отдала дань уважения. Но ты не подошла, чтобы разглядеть имена.

– Да, – прошептала она. – Да! Мне полагалось туда пойти, так ведь? Всем полагалось, и мне тоже. Я отбыла свою повинность, а теперь хочу домой!

– Но почему ты не подошла поближе, Мэдж?

Ее душили рыдания.

– Потому что я виновата! – крикнула она. – Потому что я говорила им, что они не умрут, а они умирали! Потому что каждое имя на стеле – это тот раз, когда я была слишком усталой, или невнимательной, или разочарованной. Потому что от меня не было никакого толку!

Майкл испугался. Он не ожидал такой реакции. Как она могла сама в это поверить? Как могла так долго жить с этим, не сломавшись?

– Но ведь толк был, – поспешно возразил он. – Я здесь. И только благодаря тебе. Разве это ничего не значит?

– Пожалуйста, – взмолилась она, заикаясь и всхлипывая. – Пусти меня домой. Пусти обратно в мою жизнь.

И Майклу пришлось исполнить ее желание, так как он не мог придумать никакого повода, чтобы удержать ее.

«Пока мои дети в порядке, я тоже в порядке». Всю дорогу домой, съежившись на пассажирском сиденье спортивной машины Майкла, она повторяла это заклинание, промокая слезы бумажным полотенцем и надеясь, что ущерб будет не слишком велик. Она нарочно игнорировала Джордана, хотя все, что ей хотелось, – это припасть к нему и плакать у него на груди.

Она не имела права его любить. Она не могла снова раскрыться перед ним. Она не могла просить дать ей надежду, потому что, начиная надеяться, тут же начинала вспоминать. А у воспоминаний нет будущего.

«Пожалуйста, Майкл, – мысленно просила она, – сделай что-нибудь. Чтобы не было так больно. Чтобы призраки ушли».

Но он не слышал ее. Она ничего не говорила вслух. Сидела и держала на коленях пластиковый мешочек с наградами. Как вещественное доказательство. Как приговор.

– Приготовься дружелюбно улыбнуться, – предупредил Майкл.

Мэдж открыла глаза и обнаружила, что ее собралась приветствовать целая бейсбольная команда. Персик, Надин, Джонни, Джесс, Джина, Пит. И даже Би в домашнем чепце.

– Боже мой, – прошептала она. – Что ты им сказал?

– Это они мне сказали, милая. Надин пустилась по твоим следам в половине девятого, удивляясь, почему ты не явилась на работу.

Работа. Боже мой, работа! Мэдж выпрямилась, дрожащими руками пригладила волосы и попыталась взять себя в руки.

– Ничего им не рассказывай, – попросила она.

– Ну конечно нет! – заверил Майкл.

Машина затормозила у дома, и все бросились к ней. Но за секунду до того Мэдж успела решить еще одну задачу. Она повернулась к Майклу и накрыла его ладонь своей.

Он удивленно взглянул на нее.

– Спасибо тебе, – сказала она.

Майкл улыбнулся, и его улыбка все сказала.

– Да ладно тебе, – ответил он. – Ты ведь знаешь, что я люблю тебя.

– Мама! Мама! Ты в порядке? Мы так беспокоились! – галдели дети.

Майкл открыл дверцу и переключил всеобщее внимание на себя.

– У нее машина сломалась, – просто сказал он, повторив то, что сказал по телефону Персику. – Мы ее потом заберем.

Дверца со стороны Мэдж распахнулась, и Джесс влетела прямиком в ее объятия. Джонни хлопал ее по плечу, а Персик и Надин стояли в забавно сходных позах, подбоченившись и нахмурившись.

– Мама, а зачем они тебе? – спросил Джонни, уставившись на мешочек с наградами. – Это папины?

Мэдж совсем позабыла о них.

– О, я… – пробормотала она.

– Нет, – ответил за нее Майкл, забирая мешочек. – Это мои. Спасибо, Мэдж. Я про них совсем позабыл…

«Хорошо, что дети не отличают медицинских наград от боевых», – подумала она и устыдилась. Мэдж никогда не лгала своим детям.

Надо будет с ними поговорить, только не сейчас. Без Надин, Пита и Би. В кухне собралось слишком много людей, все наперебой говорили и что-то предлагали. Мэдж чувствовала, что здесь что-то не так. Джонни избегал смотреть на нее, а Пит неловко топтался с ноги на ногу.

– Пит, милый, ты сегодня утром звонил маме? – спросила она первое, что пришло в голову.

Мысли у нее путались, голова болела.

Он согласно кивнул головой.

– Да, мэм. Я собирался днем уехать, пока тетя Мэри здесь. Но, знаете, мама сказала, что ей лучше будет сейчас побыть одной. Это ничего.

Мэдж радушно протянула мальчику руки.

– Я тебе вчера сказала, Пит. Здесь ты или нет – ты член моей семьи. О'кей?

Пит вспыхнул и неловко поклонился.

– Спасибо, мэм.

– Теперь его можно послать за тарелками? – осведомилась Джесс, и напряжение в комнате спало.

С работой Мэдж все уладила. По крайней мере, на этот раз. Ее объяснения звучали правдоподобно, а сожаления – искренне. Она сумела отправить Надин в гостиницу, где на диво уступчивый Персик поделился с ней некоторыми рецептами. Приняв таблетку аспирина, она взяла себя в руки и отогнала призраки в прошлое, откуда они пришли.

Она не помнила, почему убежала. Помнила только, как всю ночь качалась в кресле-качалке, держа награды на коленях. Качалась, глядя в ночь, и сгибалась под непосильной ношей.

Она убежала утром. Уже пять лет она не убегала. Она обычно уходила в себя, туда, где никто не мог ее достать. Вот почему неожиданное бегство ее испугало.

И Майкл ее пугал. Он так много предлагал. Обещал разделить с ней горести и радости, помочь ей, поддержать ее.

Боролся за нее. И почти заставил ее поверить в это. Почти. Но это не имело значения. Скоро он уедет, и она вернется к обычной жизни. Будет присматривать за детьми и за гостиницей, а остальное отложит на потом.

Только бы перестать дрожать. Только бы сбросить с себя этот тяжкий груз и вздохнуть свободно.

– Мама!

Мэдж сидела в гостиной, любуясь видом через распахнутое окно. Эту тихую, уютную комнату она использовала как лекарство против стресса. Сын пришел к ней с заходом солнца.

– Мне надо с тобой поговорить, мама, – с какой-то особенной серьезностью проговорил Джон.

Мэдж подавила желание бежать. Нет, хватит. Нет, пожалуйста. Ей захотелось позвать Майкла. Но она не решилась.

– О чем, милый?

– Мне не хотелось тебе говорить. По крайней мере, сейчас. Но ведь ты должна знать.

– Знать – что?

Он глубоко вздохнул и поглядел ей в глаза.

– Ты помнишь, что было вчера?

– Ну конечно, похороны. Мы там провели целый день.

– Мой день рождения.

Она оцепенела, и только это спасло ее от бегства.

– Ты шутишь…

– Это был мой день рождения. Мне теперь восемнадцать, мама.

Мэдж пыталась прийти в себя.

– Я никогда не забывала про твой день рождения, Джон. Никогда!

– Ладно, мама, не волнуйся. Я только хотел тебе, сказать, что сегодня утром сделал себе подарок ко дню рождения. Мы с Питом выехали до того, как узнали… прежде чем Надин сообщила, что ты не явилась на работу.

Он взял ее за руку. Мэдж почувствовала неладное и ощутила страх.

– Мы завербовались, мама.

Мэдж вскочила на ноги.

– Нет!

– Мама, выслушай меня!

Она резко повернулась в гневе и страхе.

– Нет! Я сказала – нет!

– Но я хочу летать! – настаивал он, по-взрослому уверенный в себе.

– Ты уже летаешь! – откликнулась она. – Летаешь почти каждый уик-энд. И можешь летать на любых самолетах. Но ты не должен был этого делать!

– Я хочу летать на истребителях. Мне обещали, что будут учить на пилота. С моими налетами и опытом я смогу получить диплом летчика-инженера.

– Но ведь ты даже не окончил среднюю школу!

– Они подождут. У них руки тряслись, чтобы заполучить меня.

Мэдж горько рассмеялась.

– Еще бы! Им всегда нужно свежее мясо для мясорубки.

– Мама, выслушай меня.

Пока ее дети в порядке… Что ж, они больше не в порядке.

– Мама, ты меня не слушаешь!

Она шагнула к нему, гневная, страшная, из глаз у нее брызнули слезы.

– Вон отсюда! Вон из моего дома!

Джонни попятился, его юное лицо побледнело.

– Мама, пожалуйста!

Мэдж влепила ему пощечину.

– Я сказала – вон!

Он убежал. Хлопнула дверь, потом взревел мотор и взвизгнули шины. Ее сын убежал от нее, потому что она его выгнала.

В доме вдруг стало очень тихо и пусто, и тут она поняла, что натворила. Она ударила его. Выгнала его. Обещала защищать, а сама побила.

Она опустилась на колени и разрыдалась.

– Мэдж!

Голос Майкла. Она услышала его сквозь душераздирающую муку, сквозь сердечную боль. Голос Майкла словно глоток воды в пустыне.

– Мэдж, скажи мне! Что случилось на сей раз?

Он стоял рядом, склонившись над ней, словно желая защитить.

Защитить? От чего? Снаружи больше не было опасности. Чудовища сидели внутри. Они пожирали ее изнутри, и она не могла остановить их.

– Я его ударила, – всхлипнула она. – О Боже, я его ударила. Я не могу… Я больше так не могу…

– И не надо, – твердо сказал он, и она услышала его. – Я здесь. Мы все здесь, с тобой.

– Надо найти Джонни, – взмолилась она, поворачиваясь к нему. – Надо его найти, Майкл. Пожалуйста!

– Так что случилось, милая?

Его глаза. Эти ласковые глаза цвета морской волны, волшебные глаза, утоляющие боль. Его руки. Сильные руки, способные поддержать ее, когда она изнемогала.

– Я позабыла о его дне рождения, – простонала Мэдж. – Как я могла забыть? И… О Господи, я выгнала его. Я выгнала моего мальчика…

Майкл нежно обнял ее. И Мэдж прильнула к нему. Она вдыхала его запах и слышала, как бьется его сердце. Благородное, доброе сердце.

– Помоги мне, – сказала она, пересилив себя. – Я больше не могу одна.

Он поднял ее лицо и улыбнулся так, что она сразу поняла – все будет хорошо. Впервые за двадцать лет Мэдж знала, что все будет хорошо.

– Ты больше никогда в жизни не будешь одна, Мэдж. Обещаю. Ну а теперь давай найдем Джонни и поздравим его с днем рождения.

15

Джонни стоял посреди кухни в позе, одновременно вызывающей и умоляющей. Его лицо до сих пор было в пятнах, а глаза бегали. Мэдж не винила его. Она сама выглядела так, будто это ее ударили по лицу. Чуть ли не десятый раз она протягивала руку и гладила сына по щеке, словно желая стереть невидимый отпечаток пощечины.

– Прости меня, малыш, – печально сказала она. – Ты не представляешь, как я сожалею.

Помедлив несколько секунд, Джонни, словно маленький мальчик, уткнулся лицом ей в плечо. Мэдж изо всех сил прижала его к себе.

– Я сам виноват, – буркнул он. – Я не знал… Прости, мама.

– Ш-ш-ш, – успокаивающе сказала она. – Отложим это. Вот кончишь школу, тогда и обретешь свои крылья.

«И тогда все будет в порядке», – думала она, черпая уверенность в глазах Майкла.

– Это точно? – недоверчиво спросил мальчик, подняв голову и глядя на нее исподлобья.

Мэдж слабо улыбнулась.

– Подождем немного, милый. Хорошо?

– Я ведь не могу забрать свою подпись, – настаивал он. – Я связан обязательством.

Мэдж судорожно вздохнула, почувствовав ужас неизбежного. Да, у нее не было выбора.

– Я знаю.

Ее почти взрослый сын, обуреваемый страстями и мечтами, смотрел на нее влажными от слез глазами.

– Прости, мама. Я не хотел тебя обидеть.

– Мы что-нибудь придумаем, Джонни. Все вместе, хорошо?

Джонни поколебался.

– И он тоже?

Мэдж взглянула на Майкла.

– И он тоже.

Джесс дожидалась своей очереди поговорить с мамой до утра. Она вошла в спальню Мэдж, когда та еще не совсем проснулась.

– Это я виновата, мама, – твердо сказала девочка. – Я считала, что он тебе поможет. Мне очень жаль. Очень жаль.

– О ком ты говоришь, детка?

– О Майкле Джордане. Я думала, если он останется, тебе станет лучше. Ты сможешь рассказать ему то, что не могла рассказать нам.

Мэдж заглянула в глаза Джесс, и от ее иллюзий не осталось и следа. В этих глазах были печаль и мудрость. Она поняла, что не сумела защитить свою девочку от скорбей мира.

Мэдж похлопала по кровати.

– Иди сюда, солнышко. Посиди со мной.

Джесс, поколебавшись, подошла и села рядом с матерью, подобрав под себя ноги.

– А теперь, – сказала Мэдж, поглаживая огненную шевелюру дочери, – объясни мне, что ты имеешь в виду.

Джесс, пряча от матери глаза, уставилась на одеяло у себя в ногах.

– Корея, – очень тихо сказала она. – Ты нам об этом не рассказывала, и я не знала, что делать.

Мэдж была потрясена.

– Ты хочешь сказать, что сговорилась с Майклом за моей спиной, потому что хотела, чтобы я рассказала про Корею? – спросила она дрогнувшим голосом.

Джесс подняла на мать голубые глаза, наполненные слезами.

– Я только хотела, чтобы ты перестала кричать по ночам.

Мэдж не находила слов. Она чувствовала одновременно и гордость, и грусть. Выходит, вместо того чтобы защитить свою дочь, она ее ранила. Вместо того чтобы привлечь, оттолкнула. Надо было исправлять положение.

Мэдж обняла Джесс, и их слезы смешались.

– О, Джесс, – прошептала она, – как хорошо, что матери не обязаны быть достойными своих детей. Потому что я тебя не достойна.

– Ты побудешь здесь, со мной?

Майкл кивнул.

– Побуду. Но, милая, ты скоро увидишь, что я тебе не понадоблюсь. У вас с Мэри-Луизой найдется о чем поговорить и без меня.

Мэдж разглаживала юбку на коленях, как всегда делала, когда волновалась. Она робко улыбнулась ему.

– Не знаю, чего ожидать… Мне так неудобно говорить с кем-то еще. Как будто мой опыт вовсе не так страшен. Как будто я выгляжу трусихой или…

Он подошел к ней сзади и положил руку на плечо.

– Что мы называем ПСС?

– Солдатское сердце, – ответила она, не вполне, однако, убежденная.

– Так вот: одно дело, когда тебя в одиночку терзают кошмары, и совсем другое, когда рядом сильное плечо, на которое можно опереться. Ты должна себя немножко побаловать, Мэдж.

Она неуверенно пожала плечами и вздохнул словно новобрачная перед тем, как поставить подпись. Майкла это не удивило. Прошло всего сорок восемь часов с тех пор, как Джонни провозгласил свою великую декларацию о независимости. С тех пор как Мэдж обнаружила, что позабыла про день рождения сына.

Сегодня они должны были встретиться с другими медсестрами. Сегодня Мэдж, все еще уязвленная, испуганная и пристыженная, должна была наконец понять, что не она одна таила в себе свои чувства все эти годы.

Мэдж все-таки решила исцелиться. Это было именно то, чего Майкл добивался последние несколько недель. Он молился, чтобы лечение подействовало, ибо ничего другого не оставалось. Это было самое трудное дело в его жизни.

– Они уже здесь! – завопила Джесс из кухни.

Мэдж выглянула в окно гостиной.

– Пойди помоги Персику и Надин в гостинице! – крикнула она дочери.

– Ох уж эти родители, – проворчала та. – Никакого от них удовольствия.

– Точно, – в тон ей ответила Джина. – Зато мы всегда можем их помучить!

Девушки заговорщически хихикнули и выбежали через заднюю дверь. Глаза Мэдж затуманились.

– Мне так страшно, – призналась она.

– Я здесь, с тобой, – твердо сказал Майкл. – А теперь иди, встречай гостей.

Раздался звонок. Он улыбнулся. Мэдж чуть помедлила и открыла дверь.

– Мэдж Келли?

Это была Мэри-Луиза в простом костюме и тупоносых туфлях, со стрижкой «каре» и с ветеранской ленточкой на груди. Мэдж пригласила ее войти.

– Надеюсь, вы не будете возражать против еще одной гостьи. Вам, по-моему, следует повидаться, – сказала Мэри-Луиза, входя в гостиную.

Вслед за ней порог переступила другая женщина. Маленькая, тоненькая блондинка с морщинистым личиком и огромными карими глазами.

– Мэдж? – неуверенно сказала она. – Мэдж Детли! Боже мой, это ты! И нисколько не изменилась!

Мэдж стояла как громом пораженная.

– Пегги… О Господи, Пегги!

Обе крепко обнялись, а Мэри-Луиза и Майкл облегченно улыбнулись.

– Какого черта ты пропадала? – сквозь слезы спросила Пегги. – Разве ты не знаешь, что без тебя мы не можем собрать «Клуб заходящего солнца»?

– О Боже мой, Пегги, Боже мой…

Майкл понял, что теперь все пойдет хорошо. Мэдж выживет. Он тихонько вышел, предоставив женщинам обливать друг друга слезами. Они были так заняты этим делом, что даже не заметили его ухода.

Недели через две Майкл закончил работу в гостинице, как раз когда Персик составил и испробовал рецепты обеденных блюд, приуроченных к ее открытию. В этом ему помогала Надин, без возражений допущенная на кухню с того дня, как они искали Мэдж. Майкл, наверное, провозился бы значительно дольше, если бы вдруг не нагрянули его трое братьев. Они разбили палатку на заднем дворе и принялись усердно помогать ему.

В качестве наказания за нелегальную вербовку Джонни и Пит были тоже зачислены в команду строителей и с энтузиазмом включились в работу, а Джесс и Джина вовсю клеили обои и развешивали картины. Гостиница «Блэк Ривер» была готова к официальному открытию.

Майкл с Мэдж перетирали тарелки на кухне, поглядывая на экран телевизора, где снова шел репортаж из Вьетнама.

– Мэдж…

Она повернулась к нему, и он с удовольствием увидел блеск в ее глазах. Печаль исчезла, и она выглядела спокойной.

– Некогда, некогда, – лукаво сказала она, намекая на тайные маневры, которые они предпринимали прошлой ночью, чтобы ускользнуть и от ее детей, и от его братьев.

Майкл улыбнулся.

– Знаешь, ты им понравилась.

Мэдж склонила голову набок.

– Похоже, это очень важно.

Он кивнул.

– О да. Они ежедневно звонят домой, так что, когда придется оправдываться четвертого июля, семейство будет полностью в курсе.

Мэдж вытерла последнюю тарелку и поставила ее на полку.

– Что ж, я рада. Они мне тоже понравились. Мне, оказывается, нравится шум в этом доме. Последнее время было что-то очень тихо.

– Ну, только не вчера!

Вчера снова приезжала Пегги и привезла с собой четырех детей, мужа и бочонок маринованного перца. Пока женщины предавались воспоминаниям, орава детей устроила грандиозную кутерьму.

– Знаешь, это было забавно, – улыбнулась Мэдж. – Я уже позабыла добрые старые времена. А ведь они были.

– У тебя хорошие друзья.

Ее глаза наполнились слезами.

– Самые лучшие. Самые-самые лучшие.

– Кроме меня, конечно.

Она молча обняла его.

– А знаешь, мы про тебя болтали. И сошлись на том, что ты очень миловиден в той синей одежде.

Майкл скорчил гримасу.

– Моряк не может быть миловидным. Смелым, грозным, страшным, но не миловидным!

Она хихикнула.

– А ты вот миловидный!

Майкл обнял Мэдж и стоял, вдыхая аромат ее волос.

– Милая, мне надо тебе кое-что сказать. Я уезжаю.

Она оцепенела.

– Что ты имеешь в виду? Ты же только недавно приехал.

Он покачал головой.

– Мне надо ехать домой, Мэдж. А тебе заниматься своим делом.

Она широко открыла глаза.

– Но… я не смогу без тебя!

– Сможешь. У тебя больше мужества, чем у всех моих знакомых, вместе взятых.

– Ты ведь сказал, что любишь меня.

– О, Мэдж, так и есть. Я действительно люблю тебя, и весь этот шумный выводок, который ты называешь семьей, и гостиницу, и пляж. Но если я сейчас останусь, ты никогда не поймешь, любишь ли ты меня.

– О чем ты говоришь, Майкл! Я только-только увидела свет в конце тоннеля. Как ты можешь сейчас покинуть меня?

Он ласково приложил палец к ее губам и попытался все объяснить.

– Ты сейчас на верном пути, Мэдж. На пути к исцелению. Ты сможешь изжить в себе Корею. Но, милая, ты должна сделать это сама, иначе мы никогда не станем равноправными партнерами. Я всегда буду пациентом, которого ты спасла, а ты – медсестрой, страдающей ПСС, которую я заставил лечиться.

Слезы покатились у нее из глаз.

– Пожалуйста, не покидай меня, – взмолилась она, крепче обнимая его.

– Для тебя я всегда буду рядом. Можешь звонить мне в любое время дня и ночи. По любому поводу – будь то фейерверк четвертого июля или трудности с уроками у Джесс. Но сейчас тебе нужно пространство, и я его предоставляю.

Она заплакала сильнее.

– Пожалуйста, Майкл…

Майкл целовал ее, наслаждаясь вкусом ее губ, шелковистой нежностью кожи. Ему было очень больно расставаться с ней. Но он обсуждал это и с Мэри-Луизой, и с Энди. И знал, что прав.

– Я приеду, как только ты позвонишь, – снова сказал он. – Ты сама поймешь, когда будешь готова.

– Я одна не справлюсь, – настаивала она.

Майкл слегка отстранил ее и сказал, строго глядя в глаза:

– Если бы я думал, что ты не справишься, ни за что бы не уехал. Если бы я так думал, то не влюбился бы в тебя с первого взгляда.

И это была правда.

– Я не справлюсь, – хныкала она. – Одна не справлюсь…

Он снова привлек ее к себе.

– Послушай меня, – веско сказал он. – Я тебе обещаю. Я буду на расстоянии телефонного звонка. Ты уже прошла часть пути, Мэдж. Пройди остальное.

Майкл не был уверен, что она поверила ему. Целых четыре дня он тянул с отъездом, зная, что Мэдж надеется, что он останется. Братья уже уехали. С каждым днем расставаться было все труднее, но наконец он решился.

– Я позвоню тебе, – снова сказала она, стоя рядом с его машиной.

Он высунул руку из окна, и взял ее за пальцы.

– В любое время.

Она кивнула, прямая, молчаливая и уже одинокая.

– Поэтому я не прощаюсь.

Майкл поднес ее руку к губам и поцеловал, понимая, что ему больше нечего сказать. Когда он отъехал, то еще долго видел ее в зеркале заднего вида.

– Помни, – сказал он вслух, хотя она не могла слышать его, – ты сама поймешь, когда будешь готова.

16

От сверкающей голубизны ноябрьского неба захватывало дух. Ночью пришел холодный атмосферный фронт, понизив температуру почти до нуля, так что прохожие на улицах Вашингтон зябко поеживались. Деревья, весной утопавшие в цвету, сейчас стояли голые и унылые.

Мэдж прежде не бывала здесь зимой. Она снова пришла к стеле, поставленной в память погибших в Корее, и ей было очень тяжело. Ее сердце сильно билось, ладони вспотели, а в горле пересохло.

Раньше она никогда не плакала у стелы. Никогда себе не позволяла. Никогда не подходила близко к стеле, чтобы потрогать ее гранит и найти на нем знакомые имена.

Сегодня она собиралась сделать это.

– Ты готова? – спросила Пегги.

– Я никогда в жизни не буду готова, – ответила Мэдж, вздрогнув. – Как бы мне хотелось, чтобы Майкл был здесь!

– Но ты должна это сделать сама.

Мэдж нервно засмеялась.

– Да, конечно, я знаю. Он был кругом прав. Если я сама этого не сделаю, то никогда не смогу посмотреть ему в глаза.

Пегги взяла ее за руку, и они подошли к стеле. Глянцевый черный гранит, узкая вырубка в земле. Они подошли и умолкли, как будто вступили в величественный храм. Или в мрачную гробницу…

Имена. Так много имен. Мэдж не представляла, что их так много. Гонзалес, Смит, Вашингтон, Паттерсон, Уилкерсон, Джонс… Мэдж читала их и думала о том сне, в котором парни протягивали к ней руки, а она не могла им помочь. Она не понимала, что значит этот сон, пока не встала у стелы и не прочла их имена. Пока не хлынули слезы. Трясущимися руками она потрогала гранит, отражавший ее лицо. Мэдж вернулась в то время, к тем молодым парням, и сказала им, что никогда их не забудет! На мгновение они снова ожили перед ней. Она сказала им «простите», ибо чувствовала свою вину. Она раньше так боялась стелы. А не надо было бояться. Надо было давно прийти сюда.

– Простите меня, – прошептала она, обращаясь к юным лицам, являвшимся ей в снах, к своим детям, которых она оттолкнула, к Сэму, так и не оправившемуся от виденного и пережитого. – Простите меня.

Здесь, на этом месте, можно было дать волю слезам, и она горько плакала, как плакали тысячи других до нее.

– Простите меня.

Пегги взяла ее за руку, как сделала это однажды, когда Мэдж пыталась вернуть к жизни мертвого Хвастуна, закрывшего ее своим телом. Как сама Мэдж держала ее, когда жених Пегги не вернулся из полета. Старая память и старая боль вновь сблизили их. И Мэдж поняла, что Майкл абсолютно прав. Она должна была сделать это.

Пегги обняла ее за плечи.

– Я тебя понимаю, – сказала она. – Со мной было то же самое.

И тут Мэдж увидела его.

Майкл стоял немного в стороне с непокрытой головой, сунув руки в карманы пальто. Ожидая ее. Как и обещал. Ожидая, когда она поймет, что время пришло.

И оно пришло.

– Иди же! – сказала Пегги, подталкивая ее. – Встретимся в отеле!

Он стоял там. Такой красивый, такой сильный и уверенный в себе.

Не чувствуя под собою ног Мэдж побежала к нему.

– Ты пришел! – воскликнула она, бросаясь в его объятия.

Майкл вздрогнул. Нет, нет, ей просто показалось, ведь он никогда ничего не боялся!

– И ты пришла, – сказал он, крепко обняв ее, и ей опять показалось, будто в его голосе зазвенели слезы.

Мэдж подняла голову, чтобы убедиться. Нет, его восхитительные глаза цвета морской волны сияли, согревая ей сердце.

– Я готова, – сказала она.

Он вздохнул так глубоко, словно долго сдерживал дыхание.

– Ты уверена?

Мэдж подняла руку и погладила его по щеке.

– Я люблю тебя. Я тебе когда-нибудь это говорила? Дети сказали, что они ничего не имеют против моего выбора.

– Так ты уверена? – очень серьезно спросил он.

Мэдж лучезарно улыбнулась.

– Если, конечно, ты не возражаешь иметь семью с четырьмя детьми. Единственный вопрос – мы будем жить в Атланте или в Ричмонде?

– Ты готова ради меня бросить гостиницу?

– Милый, я готова ради тебя бросить все, кроме детей. Может быть, я тебе не говорила, но я люблю тебя.

Майкл засмеялся глубоким сердечным смехом, который означал, что он верит ей.

– Я вас тоже люблю, леди. Ты и не знаешь, как сильно я тебя люблю. Но я не могу срывать тебя с места.

– А что ты скажешь насчет Саванны? Это недалеко от побережья. И там много исторических зданий – значит, ты сможешь найти объекты для реставрации, а я – подобрать себе другую гостиницу. И оттуда на машине всего пять часов до Атланты. Или Чарлстон… Ведь ты не будешь возражать, если Персик и Надин поедут с нами?

– Персик и Надин? – Майкл поднял бровь.

Мэдж расхохоталась. Майкл медленно и нежно поцеловал ее.

– Джон и Джесс здесь, с тобой?

– И Пит тоже. Они в отеле.

Он кивнул, вглядываясь в полированное зеркало гранита.

– Извините, мэм…

– Да? – приветливо ответила она.

– Вы там были?

Она кивнула. Это был высокий седой мужчина в очках. Мэдж знала, что тогда, давным-давно, он был мальчиком с ясными глазами.

– Я была медсестрой в девяносто первом эвакогоспитале в Хыннаме, – ответила она с гордостью, которой никогда раньше не ощущала.

Он со слезами на глазах пожал ей руку, и Мэдж заметила, что вместо левой ноги у него протез.

– Я так и не смог найти и поблагодарить сестер, которые спасли меня, – сказал он. – Можно, я поблагодарю вас?

Мэдж почувствовала, как старые горести превращаются в душе в светлую печаль.

– Да, – сказала она, – да, конечно. И вам спасибо за них. Я уверена, они до сих пор радуются, что вы вернулись живым.

– Добро пожаловать домой, лейтенант! – сказал Майкл. – Добро пожаловать домой, Мэдж Детли-Келли. И спасибо тебе. Ты подарила мне жизнь.

Примечания

1

Хыннам – город и порт в КНДР, в провинции Хамгён-Намдо, на побережье Восточно-Корейского залива Японского моря.

2

Четвертого июля, в День независимости США, повсюду гремят орудийные салюты.

3

Военная медаль США, вручаемая военнослужащим, погибшим или получившим ранения в результате действий противника.

4

Имеется в виду Гражданская война в США между Севером и Югом (1861–1865).

Content

Дина Лоуэм
Утоли мою печаль

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Примечания