Ашот Мартиросович Арзуманян

Арагац

Очерки и рассказы

ОТ АВТОРА

То, о чем я пишу, я видел, слышал и пережил в дни незабываемых встреч с героями этого сборника. Я полюбил их и горжусь ими. Да простит мне читатель, что я не нашел более ярких слов и красок. Писать о дружбе трудней, чем восхищаться ею. Мне казалось непростительным предать забвению яркие эпизоды из жизни моих героев. Их значение выходит далеко за рамки дружеского общения. И совесть твердила: «Напиши о них! Пусть знают современники и потомки, как переплетались нити братской дружбы русского и армянского народов».

Дружба русского и армянского народов выдержала испытание временем. Наши связи крепли на протяжении веков вопреки противодействию господствующих порядков, оказывали плодотворное влияние на развитие наших культур.

Благодаря помощи русского народа век Ленина стал веком возрождения и процветания древней армянской земли.

Герои предлагаемой читателю книги живут на берегах Невы и Раздана, Москвы-реки, Даугавы и Дона.

Не случайно избраны времена и места событий. Их определил замысел книги — свято беречь нашу дружбу. Ведь слово «дружба», как справедливо заметил Овидий, священно. Это чудо человеческих отношений.

ЧАСТЬ I

ОКО БЮРАКАНА

— Если я жив и беседую с вами, этим я обязан большому ученому и большому человеку, — сказал мне один из видных пулковских ученых, Дмитрий Дмитриевич Максутов. — В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году я перенес тяжелый инфаркт, а в пятьдесят восьмом году — второй, окончательно подорвавший мое здоровье Надежды на выздоровление не было. Казалось, что я обречен… Об этом стало известно ученому, о котором я говорю. Он в экстренном порядке достал еще мало известный, созданный химиками Армении спасительный эликсир и самолетом прислал мне.

Можно быть выдающимся деятелем науки, но, увы, черствым человеком, — тому немало примеров. Ученому, мол, не до сантиментов, он весь в науке, ему некогда, он занят… Этот же ученый перегружен колоссальной работой — и умеет при этом оставаться простым и внимательным товарищем и другом.

…Дмитрий Дмитриевич говорит с большим внутренним волнением.

— Мы все еще не умеем ценить, как много значит для людей человеческое внимание друг к другу. Вы хотели услышать от меня о Викторе Амазасповиче Амбарцумяне, так вот начнем с того, о чем я только что вам рассказал. Людям полезно знать и это.

На неприступном склоне горы Арагац, там, где бьют тысячи родников, где стекают тысячи ручейков, мои предки возвели крепость, а местности дали имя Бюракан, что по-армянски и означает «великое множество родников». Шли века, полные героических и трагических событий. Не раз воздвигнутое превращалось в руины, но потом возникало вновь. И поныне на склоне четырехглавого Арагаца видны развалины старинной крепости. Здесь же сохранились остатки кафедрального собора, разрушенного во время нашествия арабских завоевателей. Это следы трагедии, разыгравшейся в 924 году.

…Полчища завоевателей охватили кольцом Бюракан и расположенный неподалеку Анберд. Начался ожесточенный приступ. Главарь пришельцев Бешир думал неожиданным ударом вызвать панику и устрашить немногочисленных защитников крепости. Надменный и самонадеянный, он и не думал вести переговоры с осажденными. Он был уверен в победе, но вскоре изумился, увидев, что все в крепости — и стар и млад — взялись за оружие. Со стен и башен летели тучи стрел. Копья и дротики поражали непрошеных гостей. С башни над воротами крепости их поливали горячей смолой. Штурм был отбит. Взбешенная орда вынуждена была отступить. Понадобилось три дня, чтобы собраться с новыми силами и возобновить штурм. Он был еще ожесточеннее. Ломались копья и мечи. Битву озаряли языки пламени. Бешир напрасно пытался воодушевить своих воинов. Снова пришлось отступить. Бюракан, освещенный факелами и светильниками, уже праздновал победу. Но если завоеватели не смогли одолеть защитников крепости в открытом бою, то им помогло предательство. Крепость пылала. Ее защитники истекали кровью. 17 апреля 924 года битва утихла. Бюракан пал. Некоторые страницы исторического романа Мурацана «Геворг Марзпетуни», появившегося в конце прошлого века, поведали подробности бюраканской трагедии. Но Бюракан жив не только на страницах исторических исследований и повестей. Спустя тысячу лет после своей гибели он воссиял новой славой…

Анбердская крепость расположена на южном склоне Арагаца, в десяти километрах от села Бюракан. Подобно орлиному гнезду, она господствовала над округой. Отсюда видна вся живописная Араратская долина. Пыль многих веков покрыла это двухэтажное сооружение с высокими стенами.

И вот сюда пришли люди. Один из них, в обыкновенной рабочей одежде, стоит, облокотившись на базальтовую глыбу. Внушительная борода заметно старит его, однако сияющие огнем глаза под густыми бровями говорят о силе и молодости. Много вопросов волнует ученого. Когда был построен замок? Кто были его обитатели? Как обеспечивалось водоснабжение? Ответ должны дать раскопки. Ученый обводит округу восхищенным взором. На севере он видит снежные вершины Арагаца, на северо-востоке — гора Ара, на юге горизонт заслоняют вершины Бардога. Начиная от подножья Ераблура и до самых склонов библейского Арарата тянется равнина.

«Как богата история этого уголка нашей страны!» — думал Иосиф Абгарович Орбели, являвшийся тогда, в тридцатых годах, директором Государственного Эрмитажа в Ленинграде и руководителем Армянского филиала Академии наук СССР. Он знал, что раскопки, которые вели в 1936 году армянские и русские ученые, дадут богатые находки. Но он не знал, что вскоре будет воскрешена слава древнего Бюракана и этот взлет будет неразрывно связан с именем его преемника на посту президента Академии наук Армянской ССР — Виктора Амазасповича Амбарцумяна, выдающегося советского ученого, посвятившего свой талант, свою жизнь разгадке тайн Вселенной.

Вселенная… Каким законам она подчинена?

Плотной, густой пеленой скрыт облик и далеких и близких миров.

Близких ли?

Десятки миллионов километров космического пространства отделяют нашу Землю от ближайших планет.

Звездная бесконечность… Кто только не пытался распознать тебя! Греки и египтяне, русские и китайцы, индусы и армяне, итальянцы и англичане — все человечество. Отсутствие оптических приборов не давало возможности человеку проникнуть в глубину вселенских просторов. В XVII веке изобрели телескоп — человек приблизился к небесным телам.

Отсюда и начинается новый этап развития астрономии. С того мгновения, когда мудрый итальянец Галилей впервые посмотрел на небо через объектив своего телескопа — первого в мире телескопа, мы положили начало дружбе между небом и Землей.

С тех пор телескоп совершенствуется и помогает человеку проникнуть в самые отдаленные уголки мироздания. Четырехдюймовое зеркало телескопа открывает человеческому глазу два миллиона звезд. А двухсотдюймовый телескоп? Он раскрывает взору астронома более миллиарда звезд.

Каковы же космические расстояния? Свет не покрывает их за миллионы световых лет. Но ведь свет за одну секунду проходит путь в триста тысяч километров… А в течение суток, месяца, года? До чего же велики, поистине безбрежны космические пространства!

Материя постоянно изменяется и движется. Но этого не могут понять даже некоторые современные буржуазные ученые, хотя живший в IV веке до нашей эры древнегреческий философ Демокрит еще тогда говорил: «Из ничего ничто произойти не может, ничто существующее не может быть уничтожено, и всякое изменение состоит лишь в соединении и разделении».

Погружаясь в далекие области космоса, астрономы шаг за шагом завоевывали новые рубежи, раскрывали новые закономерности.

А звезды… звезды помогали человеку ориентироваться во времени. Мерцание небесных светил приходило на помощь мореплавателям-первооткрывателям в их попытках лучше познать Землю. Вот почему мы любим звездный мир. Любим и ревностно следим за звездами, яркими и блеклыми, какие они есть, нашими древними друзьями.

Звезды не обманули наших надежд. Они показывают нам путь в будущее науки…

А что думает о Вселенной Амбарцумян?

— Выражаясь образно, — говорит Виктор Амазаспович, — Галактика — это большой город, в котором находится наш дом — Солнечная система. Помимо нашей Галактики существует большое число других звездных систем — внешних галактик. Для того чтобы не было путаницы, мы, подразумевая эти системы, пишем слово «галактика» с маленькой буквы. Мы наблюдаем и фотографируем внешние галактики и имеем ясное представление об их формах. А они разнообразны: одни — сферические, другие вытянуты, третьи имеют неправильную форму. У некоторых из них спиральные ветви, у других нет признака этой спиральной структуры. То, что внешние галактики мы наблюдаем извне, помогает сразу схватывать их внешние очертания, их общую форму. Точно так же, рассматривая с самолета, с большой высоты, крупный город, мы сразу улавливаем его очертания, главные особенности его плана. Но если мы находимся на улицах города, да еще расположенного на плоской местности, мы не можем составить себе представления о его очертаниях. В городе этому мешают стены домов. Наблюдателю, находящемуся в Галактике, мешает межзвездная поглощающая среда.

Изучая фотографии внешних галактик, мы замечаем помимо общих контуров и ряд более мелких деталей: сгущения звезд, темные тучности, светлые туманности. К тому же в них трудно найти строгие закономерности.

Много лет нас, советских астрофизиков, и меня в том числе, интересовал вопрос о наличии таких же структурных деталей в нашей Галактике, о том, какое место в ряду других галактик занимает наша Галактика. Будучи занят другими, главным образом теоретическими вопросами астрофизики, я долго не мог отдаться этой задаче.

Но вот такая возможность представилась…

— Когда?

— Когда приступили к строительству обсерватории.

И если сегодня, благодаря новым открытиям, молодая Бюраканская обсерватория получила мировую известность, это прежде всего объясняется широким развитием астрофизической науки в нашей стране…

…Дорога в Бюракан пролегает через виноградники и персиковые сады, которыми так богаты колхозы Аштаракского района.

Машина мчится, преодолевая крутые, извилистые подъемы, идет все выше и выше по склону горы Арагац. Издали видны серебристые купола зданий. Вот и парадный въезд, ворота из артикского розового туфа. Всюду зелень, цветы.

Я помню, как здесь, на высоте 1500 метров над уровнем моря, золотой осенью 1944 года были заложены первые камни будущей Бюраканской астрофизической обсерватории. В высокогорной атмосфере меньше пыли, мешающей вести наблюдения. Это и определило выбор места для постройки будущей обсерватории.

С тех пор мне много раз приходилось бывать в Бюракане. Помню, тут еще не было ни служебных, ни подсобных, ни жилых зданий, а коллектив ученых уже приступил к творческой работе. На пустом месте, прямо под открытым небом, устанавливались телескопы и другие астрономические приборы. Вскоре были получены первые результаты.

В Бюракане бережно хранят «Доклады Академии наук Армянской ССР», где впервые появились сообщения молодой обсерватории, посвященные строению Галактики. Эти оригинальные труды заинтересовали астрономов не только Советского Союза, но и зарубежных стран.

Загадочная Вселенная… Но в том, что нам кажется непонятным в небесной сфере, ученый видит строгие закономерности. Он пристально наблюдает ту гармонию мира, ту согласованность небесных тел, которую Пифагор назвал одним словом — космос. Многие тайны вырваны у природы, но как много еще их осталось у нее!

Пастер говорил, что, изучая природу, трудно угадать истину. Предвзятые идеи всегда готовы наложить нам на глаза повязку. На долю Виктора Амазасповича выпало счастье быть в числе тех ученых, которые, вопреки установившимся воззрениям, выдвигают новые идеи, смелые гипотезы, доказывают их и двигают науку вперед.

Я был в Бюракане в первый послевоенный год. В ту зиму паровое отопление работало плохо. В кабинете было холодно. Когда я вошел, Амбарцумян занимался вычислениями и изучением новых снимков звездного неба. Он весь отдался работе. Мы заговорили о Белопольском, чей портрет висел над письменным столом. Виктор Амазаспович с необычайной теплотой говорил о выдающемся русском ученом.

— Самое значительное влияние оказал на меня Аристарх Аполлонович, который был моим руководителем в годы учебы в аспирантуре в Пулковской обсерватории. Самобытность, безграничная преданность науке, уменье находить и поддерживать все новое — вот черты моего учителя. Я никогда не забуду его отеческой заботы обо мне, не забуду моих университетских профессоров — математиков Смирнова и Фихтенгольца, астрономов Костинского и Тихова…

Перед коллективом Бюраканской астрофизической обсерватории стояли большие задачи по изучению звездного мира. Первым шагом в этом направлении явилось открытие в Галактике нового типа звездных систем.

Уже давно известно, что в Галактике кроме одиночных звезд имеются и так называемые звездные скопления. Одни состоят из нескольких десятков звезд, другие — из сотен и тысяч. Встречаются и более богатые скопления.

В 1947 году Виктор Амбарцумян вместе со своим учеником Вениамином Маркаряном сделал весьма интересное открытие. Они установили, что, кроме давно известных шаровых и рассеянных скоплений звезд, в состав Галактики входят и сильно рассеянные группировки звезд особого рода.

Основываясь на многочисленных наблюдениях и теоретических расчетах, Виктор Амазаспович научно определил возраст различных звездных систем, входящих в Галактику, открыл существование очень молодых систем звезд, названных им «звездными ассоциациями». Возраст ассоциаций, а значит, и входящих в них звезд, оказался не превышающим несколько миллионов лет. Между тем, средний возраст других звезд составляет несколько миллиардов лет. Это значит, что звездные ассоциации возникли сравнительно недавно. Отсюда Амбарцумян сделал вывод, что формирование звезд Галактики продолжается и поныне, то есть звезды возникали вчера, возникают сегодня и будут возникать завтра.

Это открытие вызвало настоящий переполох в некоторых научных кругах. Какая дерзость по отношению к авторам так называемых классических объяснений этого вопроса!

Это имеющее большое научное значение открытие нанесло сокрушительный удар и по идеалистическим воззрениям. В основе его лежала материалистическая диалектика, ее метод, позволяющий понять и правильно осмыслить развитие и изменения, происходящие в окружающем нас мире.

Ввиду важности этой научной проблемы изучение звездных ассоциаций, этих очагов звездообразования, и поныне продолжается в ряде советских и зарубежных обсерваторий.

Вот уже несколько лет В. Амбарцумян и его ученики усиленно занимаются изучением нестационарных — горячих звезд. Уже давно известно, что во внутренних слоях звезд скрыты мощные источники энергии, благодаря которым звезды, и в том числе Солнце, имеют возможность светиться в течение миллиардов лет. О природе этих мощных источников делались различные предположения. До самого последнего времени была принята гипотеза, что источником внутризвездной энергии являются термоядерные реакции, при которых происходит формирование ядер гелия из ядер водорода, причем, каждые четыре ядра водорода образуют одно ядро гелия. Предполагалось, в частности, что и внутри нашего Солнца происходит эта термоядерная реакция. Однако, поскольку внутренние слои звезд совершенно недоступны для непосредственных наблюдений, не было никаких прямых доказательств того, что внутризвездные источники энергии имеют именно такую, а не иную природу. Исследование этой проблемы велось на основе косвенных данных чисто умозрительным путем.

Бюраканская обсерватория располагает телескопами, специально предназначенными для фотографирования спектров звезд. Здесь уделяется особое внимание наблюдениям спектров нестационарных звезд. Работы по изучению нестационарных звезд важны не только для познания их природы и закономерностей их происхождения, но и для проникновения в закономерности строения вещества при условиях, которые пока неосуществимы в земных лабораториях. В качестве примера Амбарцумян приводит такой факт: великий русский химик Менделеев, открыв периодическую систему элементов, обратил внимание на некоторые пустые места в этой системе и предсказал, что они соответствуют еще неизвестным нам элементам. Время принесло блестящие подтверждения этого гениального предвидения. Один за другим были открыты новые химические элементы — белых пятен в таблице Менделеева становилось все меньше. Среди прочих пустовало до недавнего времени и место для элемента № 43. В самое последнее время выяснилось, что ему соответствует элемент, ядра которого не являются устойчивыми и который поэтому вовсе не встречается на Земле в естественном виде. Этот элемент получил название технеция. Его научились получать искусственно в совершенно ничтожных количествах. Велико было удивление научного мира, когда астрофизики обнаружили, что этот неустойчивый элемент в больших количествах имеется в атмосферах некоторых нестационарных звезд.

Как же могло случиться, что элемент, ядра которого неустойчивы и быстро разрушаются, все-таки существует в больших количествах на этих небесных телах? Очень просто: в атмосферах нестационарных звезд происходят мощные процессы высвобождения энергии. Характер этих процессов указывает, что они должны быть связаны с преобразованием атомных ядер и с возникновением новых ядер. Среди возникающих новых ядер могут существовать и такие, которые неустойчивы и поэтому имеют небольшую продолжительность жизни. Таких неустойчивых ядер должно быть весьма мало на Земле и в атмосфере Солнца, где не происходит энергичных процессов образования новых ядер. Но таких ядер должно быть много там, где материя проходит через мощные ядерные превращения, сопровождаемые выделением больших количеств внутризвездной энергии.

Если это объяснение справедливо, то мы должны в нестационарных звездах, в которых обнаруживается заметное количество технеция, найти и другие аномалии в химическом составе. И такие аномалии действительно наблюдаются. Например, в тех же звездах обнаружена аномально большая интенсивность спектральных линий циркония и редкого элемента лантана.

Из этого примера видно, что развитие физики нестационарных звезд оказывается тесным образом связанным с успехами физики атомного ядра. Эта связь станет еще более тесной, когда астрономы получат данные для точного суждения о тех ядерных процессах, при которых происходит выделение звездной энергии и возникновение новых атомных ядер.

Открытия Амбарцумяна выполняются не ощупью, а по твердо задуманной программе. При постановке научных проблем он прежде всего любит ясность и четкость, постоянно воспитывает у своих учеников терпение и настойчивость при решении наиболее трудных задач современной астрофизики. Результаты его трудов и трудов его сотрудников оглашаются только в том случае, когда малейшие сомнения остаются позади. В Бюраканской обсерватории не приходится говорить о продолжительности трудового дня. Зараженный энтузиазмом своего руководителя весь коллектив работает, не глядя на часы. Девизом творчества здесь являются последовательность, настойчивость, труд и еще раз труд.

Теоретические исследования звездных атмосфер и туманностей проводятся и в Ленинградском университете. Этими работами руководит член-корреспондент Академии наук СССР Виктор Викторович Соболев. С академиком Амбарцумяном он познакомился более четверти века назад, когда тот был профессором Ленинградского университета, а Соболев студентом. С Соболевым автор этих строк встречался несколько раз в Ленинграде, и каждый раз этот несловоохотливый человек говорил о своем учителе с исключительной теплотой.

— Трудно забыть лекции, такие глубокие по содержанию и простые по форме. Но больше всего нас привлекала новизна предмета. Теоретическая астрофизика — наука очень молодая, и Амбарцумян — один из ее творцов. Тогда впервые в Советском Союзе он вводил преподавание теоретической астрофизики в программу университета.

Молодость науки гармонировала с молодостью ученого. Профессору Амбарцумяну было тогда 27 лет. Мощно расцвела с тех пор советская теоретическая астрофизика, по праву занявшая первое место в мире, а академик Амбарцумян стал крупнейшим астрофизиком. Его многочисленные ученики — профессора, доктора и кандидаты наук — успешно разрабатывают новые направления, намеченные учителем.

Астрофизика стоит на грани физики и астрономии. Она изучает физические процессы в небесных телах, проблемы строения и развития Вселенной. Астрофизика имеет громадное практическое и мировоззренческое значение.

Ученые-физики в своих лабораториях производят тончайшие эксперименты для разгадки строения и свойств материи. Однако диапазон физических условий, достижимых в лабораториях, невелик. Гораздо большее разнообразие условий (то есть температур, давлений, плотностей, электрических полей и т. д.) существует в небесных телах. И астрофизики имеют возможность наблюдать поведение материи в этих условиях. Можно без преувеличения сказать, что небесные тела являются ценнейшей лабораторией для физики. Трудно себе представить состояние современной физики, если бы от нас было закрыто звездное небо.

Некоторые достижения советской астрофизики уже непосредственно используются в народном хозяйстве страны. В виде примера можно указать на работу В. А. Амбарцумяна о рассеянии света в мутных средах. Процессы рассеяния света играют огромную роль в звездных атмосферах. Вычисление яркости рассеянного света очень сложно, но В. А. Амбарцумяну удалось найти весьма простое и вместе с тем совершенно точное решение этой задачи. Процессы рассеяния света происходят также в земной атмосфере, в водных бассейнах, в оптических приборах. И академик Амбарцумян применил свою теорию, разработанную первоначально для целей астрофизики, к запросам народного хозяйства. Она нашла свое применение как в исследованиях наших ученых (В. Соболев), так и за границей (Чандрасекар, Курганов, Уено, Белман и другие), связанных с явлением многократного рассеяния света в астрофизике, физике и геофизике.

— Не так давно, — обратился я к Виктору Викторовичу Соболеву, — некоторые американские астрономы предсказывали возможность вспышки Солнца в виде так называемой «новой звезды». Как это понять?

— При такой катастрофе жизнь на Земле неминуемо погибла бы. Это мрачное предсказание характерно для наиболее консервативных ученых. Своим пророчеством некоторые американские астрономы как бы говорят: зачем бороться за переустройство жизни на Земле, если в любую минуту она может погибнуть?..

В гигантских космических катастрофах советские астрономы видят не исключительные явления, а осуществление закономерного пути диалектического развития звезд. Советские астрофизики показали, что вспышкам подвержены не все звезды, а только небольшая часть, к которой, однако, не относится наше Солнце. По-видимому, когда-то Солнце было неустойчивой звездой, но это время давно прошло.

Виктор Викторович вспомнил еще одну из интересных бесед с Амбарцумяном.

— Однажды я спросил Виктора Амазасповича, в чем секрет его успехов? Он мне ответил, что никаких секретов нет, главное — уметь думать. И, по словам Виктора Амазасповича, думать он научился в первую очередь у своего отца — Амазаспа Асатуровича.

Уметь думать… Я вспомнил эти слова во время беседы с членом-корреспондентом АН СССР Олегом Александровичем Мельниковым. Рассказывая о совместной работе с В. А. Амбарцумяном в Ленинградском университете, Олег Александрович сказал, что ему вспоминается случай на одном из занятий научного семинара в тридцатых годах. Выступал ученый (впоследствии маститый) по вопросу об ориентации внегалактических звездных систем и обратил внимание на то, что они показывают странные и непонятные на первый взгляд распределения. Оратор привел сложные формулы. Внимательно слушавший Амбарцумян заметил, что в использованных формулах следует поставить не синус угля, а косинус. После этого, к радости докладчика и всех присутствовавших, распределение внегалактических систем стало вполне понятным.

— Этот небольшой эпизод, — добавил Олег Александрович, — характеризует исключительно быструю реакцию моего друга. Ведь во время того или иного доклада мысли (и мысли правильные, конечно) приходят обычно с запозданием, часто после заседания. Виктор Амазаспович всегда очень быстро оценивает на докладе правильность или ошибочность того или иного аргумента докладчика.

Он умеет думать — думать быстро.

Еще задолго до появления ракет в космосе Амбарцумян «ходил» по звездным мирам. «Ходил» и размышлял… Он и сейчас мысленно «путешествует» в далеких мирах.

На основании наблюдений и вычислений Виктор Амазаспович проникает в необъятные просторы земной атмосферы, заглядывает в тайники пока недостижимых звезд и галактик. На письменном столе ученого — его расчеты и вычисления, в которых фигурируют температуры, выраженные миллионами градусов, плотности газа, намного меньшие достигнутых в лучших современных вакуумах, и свет, покинувший источник излучения миллионы лет назад.

Многим, возможно, памятно сообщение американского агентства Юнайтед Пресс Интернейшнл о том, что в 1963 году американским ученым удалось якобы сделать поразительный снимок крупнейшего взрыва ядра галатики М-82. Комментируя это сообщение, В. А. Амбарцумян сказал:

— Начнем с того, что недавние интересные наблюдения американских астрономов Сандейджа и Линдса относятся не к моменту взрыва, а лишь к последствиям его. И сфотографирован не сам взрыв, а продолжавшееся удаление выброшенного вещества от ядра галактики М-82. Это, как нам представляется, был взрыв весьма массивного тела в ядре галактики. Одни астрономы называют такое тело протозвездным, другие сверхзвездным. Масса его должна быть порядка многих миллионов солнечных масс. Иными словами, ее достаточно для образования многих миллионов звезд. Этот взрыв, который произошел около десяти миллионов лет назад, а видимым для нас мог бы стать только полтора миллиона лет назад, с нашей точки зрения является не исключительным, а закономерным явлением, происходящим в процессе развития ядра галактик. Что же касается утверждения в сообщении Юнайтед Пресс Интернейшнл, что учеными получен поразительный снимок крупнейшего взрыва, который когда-либо наблюдался в природе, то поправим это утверждение. Американские астрономы сделали очень интересную фотографию того, что получилось в результате взрыва. Снимок самого взрыва они могли бы иметь, если бы жили полтора миллиона лет назад и располагали в столь отдаленные времена совершенными телескопами.

По вопросу о взрывах в ядрах галактик мне довелось беседовать с Виктором Амазасповичем в марте 1964 года. Поводом для беседы явилась статья крупнейшего английского астронома Бернарда Ловелла.

— Эти взрывы, — сказал В. А. Амбарцумян, — вызвали широкий интерес по двум причинам. Во-первых, по своему масштабу, по массе выброшенного при взрыве вещества, по количеству выделяющейся энергии взрывы в ядрах галактик во много раз превосходят какие-либо другие катастрофические явления, происходящие во Вселенной. Во-вторых, в течение многих лет между специалистами по внегалактической астрономии шла оживленная дискуссия о том, действительно ли подобные взрывы происходят. Многочисленные факты, полученные из наблюдений галактик, некоторые советские астрономы уже давно объясняли тем, что в ядрах галактик происходят грандиозные взрывы. Большинство западных специалистов отрицало эти взрывы. Теперь спор решен положительно на основе новых прямых наблюдений. В статье Б. Ловелла описывается один из наиболее интересных случаев взрыва в ядре галактики. Согласно точке зрения, обоснованной астрономами Бюраканской обсерватории, взрыв происходит в едином незвездном теле гигантской массы. Высказываемая в статье Ловелла гипотеза о том, что происходит одновременный взрыв миллионов обычных звезд, выдвигалась рядом авторов, но не соответствует представлениям о характере этих взрывов, возникшим на основе всей совокупности фактических данных…

Поток почты в Бюракан и из Бюракана — это лишь один вид широкого общения с различными научными центрами. Я видел, как шли и ехали туда люди самых различных возрастов и профессий — местные и приезжие. Интерес к научным открытиям, которыми прославилась Бюраканская астрофизическая обсерватория, оптическая техника, возможность видеть ученых, которые наблюдают далекие миры, — все это привлекает сюда, в Бюракан, множество людей. А о специалистах нечего и говорить. Многие из них мечтают здесь поработать.

Вспоминается очередная поездка в Пулковскую обсерваторию, где мне пришлось ощутить интерес астрономов к работе их коллег в Бюракане.

Завидев издали три полусферических купола Пулковской обсерватории, я каждый раз проникаюсь глубочайшим уважением и восхищением к этому всемирно известному астрономическому центру. Главное здание обсерватории, обновленное послевоенной реставрацией, окружено ныне многими новыми постройками. Пулково растет и ширится. Все многостороннее становится деятельность обсерватории, существующей уже сто двадцать пять лет.

Вот здесь и произошли мои встречи с людьми, которые повидали Бюракан и поработали там.

Гостеприимная бюраканская земля готовится принять молодых ученых из города Ленина. Здесь, рядом с астрофизической обсерваторией, сооружается южная астрономическая станция Ленинградского государственного университета. Она будет состоять из двух наблюдательных башен, оснащенных новейшими астрономическими приборами. Недавно строители завершили сооружение одной башни, облицованной арагацким туфом. В башне уже произведены монтаж и установка телескопа с диаметром зеркала пятьдесят сантиметров, смонтирован вращающийся купол. Рядом достраивается вторая башня. Ленинградские астрономы круглый год будут проводить здесь электрофотометрические наблюдения, в которых примут участие и бюраканские астрофизики. Питомцы того самого университета, где в свое время учился В. А. Амбарцумян, будут проходить здесь учебную практику.

Бюраканская астрофизическая обсерватория стоит на передовой линии научного прогресса. Здесь за последние годы усиленно развивается пока еще молодая наука — радиоастрономия.

Когда погода плохая, самолеты не поднимаются в воздух, суда остаются у причалов, а астрономы, если у них нет радиотелескопов, с таким же горестным видом, как и их коллеги по несчастью — летчики и капитаны морских судов, смотрят на закутанный грозовыми облаками небосвод.

Моряки говорят: «ждем у моря погоды», а астрономы говорят: «у неба — ясности».

А вот радиоастрономия не боится плохой видимости. Земные атмосферные явления беспомощны перед идущими к нам космическими радиоволнами, которые неудержимо пробиваются сквозь облачный слой. Пусть идет грозовой дождь, пусть ярко светит солнце, все равно радионаблюдения продолжаются. Радиоастрономия упразднила понятие дня и ночи. В Бюракане группа астрофизиков работает и днем и ночью. У них на вооружении мощные радиотелескопы, дающие возможность «видеть» во много раз дальше, чем с помощью обычных телескопов. Их создают, конструируют, строят сами бюраканцы.

Может возникнуть вопрос: не устарели ли оптические методы наблюдения?

Нет! Их нельзя противопоставлять новым методам наблюдения. Излучение небесных тел имеет разную интенсивность, поэтому при изучении объектов со слабым радиоизлучением предпочтение отдается оптическим методам.

Облик Вселенной человек постигает шаг за шагом, усилиями астрономов всех стран. Поэтому и радиотелескопы и оптические телескопы будут «жить» мирно бок о бок.

Академик В. Амбарцумян развивает радиоастрономию с присущим ему энтузиазмом, увлекая новаторством своих молодых учеников. Во главе нового Института радиоастрономии и электроники стал ученик «бюраканского звездочета» Э. Мирзабекян.

В Бюракане много первоклассных телескопов. Совсем недавно здесь начал действовать новый телескоп системы Шмидта, который сделал еще более зорким око Бюракана. Телескоп Шмидта по своей мощности является вторым в мире инструментом такого типа. Он дает возможность производить исследования слабых внегалактических туманностей, фотографировать небесные тела, до сих пор не поддающиеся наблюдениям с помощью телескопов других конструкций. Один из учеников и сотрудников Амбарцумяна — Вениамин Маркарян уже много ночей с помощью специального пульта управления направляет мощное око на небесный свод и производит фотографические наблюдения спектров десятков тысяч звезд одновременно.

— Бюраканскую и Крымскую астрофизические обсерватории, — говорил однажды директор Крымской обсерватории Андрей Борисович Северный, — объединяют общие научные интересы, выражающиеся во влиянии идей Виктора Амазасповича на некоторые наши работы. Эти дружеские научные связи создают наилучшие условия для успешного развития науки. Все новые идеи последнего времени, касающиеся проблемы образования и развития звездных систем, по существу исходят из Бюраканской обсерватории, руководимой академиком Амбарцумяном.

К этим словам А. Б. Северного остается добавить, что новые идеи способствуют развитию новых разделов астрофизики. Одни из них изучают объекты, обладающие сверхвысокой плотностью. В числе таких космических тел белые карлики, средняя плотность которых такова, что масса одного кубического сантиметра измеряется десятками и сотнями килограммов, барионные звезды, у которых один кубический сантиметр содержит массу в тысячи тонн и выше. Другие изучают происходящие в космических объектах взрывы, при которых достигается сверхвысокая концентрация энергий. Известно, например, что во время некоторых звездных вспышек за несколько секунд освобождается энергия, эквивалентная миллиардам мегатонных бомб. В космических магнитных полях гигантской протяженности частицы сверхвысоких энергий (до тысячи миллиардов электроновольт) рождают излучения, исследование которых позволяет проверить многие выводы теории элементарных частиц.

В одной из недавних бесед Виктор Амазаспович вновь подчеркнул, что многие направления современной астрофизики по существу сомкнулись с наиболее сложными разделами ядерной физики, теории элементарных частиц и теории сильных полей тяготения.

Все это открывает новые горизонты и возможности. И нет сомнения, что и на новом этапе развития астрофизики Бюраканская астрофизическая обсерватория сыграет выдающуюся роль, сосредоточив свое внимание на основных, коренных проблемах.

Именно на коренных, и это не случайно.

Одним из признаков культуры мышления является способность сознательно ограничивать свои знания. Сознательное ограничение, то есть сосредоточение внимания на определенном объекте, способствует проникновению в суть изучаемого предмета. Без умения проникнуть в суть изучаемого предмета, без активного творческого созидания невозможно развивать науку.

В наше время вопрос культуры мышления, образного мышления особенно важен, так как чем дальше человек подымается в космическую высь, тем больше проникает в глубь атома. Сейчас, как никогда, важную роль играет изучение просторов Вселенной, проникновение в сущность явлений, происходящих в космическом пространстве.

Прошло более двух тысячелетий с тех пор, как Гераклит сказал, что «многознание не научает уму». Увлекаясь астрономией, Виктор Амазаспович почти с детства сознательно сосредоточивал внимание на той области, которой он себя посвятил. Эту культуру мышления Амбарцумян воспитывает и у своих питомцев. Бюраканская обсерватория концентрирует все свои силы на решении проблемы происхождения звезд и звездных систем. Она сумела за короткий срок прославить себя в научном мире. Вот почему каждый, кто на данном этапе развития науки хочет разобраться в вопросах происхождения, развития звезд и звездных систем, должен изучить труды бюраканцев.

Еще в октябре 1948 года английский журнал «Обсерватори» в отчете о первом Международном астрономическом конгрессе в Цюрихе писал: «Пожалуй, самым интересным сообщением оказалось то, которое не имело ничего общего с темой этого заседания, — а именно, работа Амбарцумяна о клочковатой структуре межзвездной поглощающей среды».

В том же году на страницах выходящего в Америке журнала «Популяр астрономи» читаем: «Почетный член Американского астрономического общества Амбарцумян является одним из самых великих астрофизиков, живущих в настоящее время. Его редкая по глубине проницательность является исключительной. Он оказал большое влияние на работу других астрофизиков мира».

В Париже, Лондоне, Льеже, Праге, Дели, Нью-Йорке — всюду бюраканский астрофизик рассказывает о достижениях советской науки. Он рассказывает и о своей древней родине — Армении, и о том, какие могучие крылья выросли у армянского народа после установления советской власти.

Нет возможности перечислить даже одни лишь фундаментальные труды ученого. Достаточно сказать, что его исследования по целому ряду новых направлений в астрофизике и звездной астрономии разрабатываются и продолжаются астрономами разных стран мира со все возрастающим интересом.

Как уже было сказано, в последнее время в Бюракане успешно развивается радиоастрономия. К лучу света — основному источнику сведений о событиях в космосе — присоединился его ближайший сосед по шкале — радиолуч.

Коллектив бюраканцев, состоящий исключительно из выпускников Ереванского университета, объединен преданностью избранной профессии. Исследованием далеких звездных систем занимается Б. Маркарян, газовых туманностей — Г. Гурзадян, нестационарных звезд — Л. Мирзоян. Более молодому ученику академика Амбарцумяна Э. Хачикяну удалось впервые обнаружить высокий процент поляризации излучения крабовидной туманности, а С. Искударян и К. Саакян открыли и исследовали много белых карликов.

Бюракан — маленькая частица Армении. Маленькая, — но какое великое сражение за прогресс науки происходит здесь! И руководит им человек, бесконечно любящий свою родину, свой народ.

Любит он и Ленинград, где учился и стал ученым. Недавно Виктор Амазаспович получил письмо студентов Ленинградского университета. Академика просили ответить на несколько вопросов. Привожу опубликованные в газете «Ленинградский университет» вопросы студентов и ответы на них.

— Что Вы считаете наиболее значительным в Вашей научной деятельности за последние два-три года?

— Работу по истолкованию многочисленных и разнообразных фактических данных, относящихся к строению и природе галактик. Результаты этой работы были изложены мной в августе 1961 года в докладе, зачитанном на пленарном заседании одиннадцатого съезда Международного астрономического союза в Беркли.

— Самое значительное событие в Вашей жизни?

— Решение стать астрофизиком и учиться в Ленинградском университете, принятое мною, когда я был еще учеником средней школы.

— Ваши планы на будущее?

— Заниматься наукой и постараться уменьшить число заседаний, в которых участвую.

— Ваши пожелания профессорам и студентам Ленинградского университета?

— Желаю достичь новых успехов в исследовательской и педагогической работе, поднять еще выше знамя славнейшего университета России, знамя советской науки. Хотелось бы также, чтобы родной Ленинградский университет получил имя одного из своих великих ученых: Чебышева, Бутлерова или Менделеева.

Немало дел у президента Академии наук республики: беседы с археологами, ведущими раскопки крепости Тейшебаини, и поездка в Вычислительный центр, к математикам и механикам, беседа с химиками, посещение завода, ответы на письма, прием избирателей, переписка с государственными учреждениями.

Одни ответы на обширную и разнообразную корреспонденцию требуют изрядного количества времени. А ведь каждое утро в почтовом ящике депутата Верховного Совета СССР Амбарцумяна оказывается по нескольку десятков писем. Пишут отовсюду: избиратели, студенты и аспиранты со всех концов Советского Союза, пишут молодые люди с просьбой помочь решить сложную задачу, порекомендовать, какую выбрать специальность. Пишут ученые из разных уголков мира, — этих писем немало: Бюраканская обсерватория поддерживает связь с астрономическими центрами различных стран. В списке адресатов «Сообщений Бюраканской обсерватории» — 315 обсерваторий, библиотек, научно-исследовательских и других учреждений около 50 стран, в том числе 257 иностранных; и 156 известных ученых, из них 112 иностранных. Пишут Амбарцумяну как астрофизику и как президенту Академии наук Армянской ССР со всех концов света.

Известный астроном Отто Струве из радиообсерватории Грин Бэнк (Западная Виргиния, США), сообщая, что президенты Академий наук СССР и США договорились о проведении серии симпозиумов, обращается с просьбой решить три группы вопросов, связанных с широким привлечением советских специалистов по радиоастрономии. Проф. О. Струве просит: «Я хотел бы лично Вас пригласить на симпозиум без нарушения Ваших планов участия в собрании Международного астрономического союза. Как Вы знаете, Ваш престиж в США велик».

Профессор Влада Бэнэцяну пишет из Бухареста, что в давние времена на территории Румынии существовало до ста армянских колоний. В государственных архивах Румынии хранится до 50 000 армянских документов, которые ждут своих исследователей. Профессор просит оказать содействие в совместном изучении этих документов и подготовке серии публикаций.

Профессор Б. А. Гембарский (Польша), успешно работающий над переводами произведений армянской литературы на польский язык, прислал свой труд, чтобы получить отзыв специалистов из Института литературы Академии наук Армянской ССР.

Айвор Робинсон, Альфред Шильдт и Энгельберг Шуканг из Техасского университета приглашают на второй техасский симпозиум релятивистской астрофизики, который будет носить международный характер. А господин Лютен из университета г. Миннесота (США) просит председательствовать на открытии сессии симпозиума по голубым звездам и высказать свое мнение о повестке дня.

А если конференция по тем же голубым звездам созывается еще и в Страсбурге?

А если в Брюсселе предстоит международное совещание по физике?

На конвертах марки стран Латинской Америки.

«Университетом в Сан-Паоло (Бразилия) недавно (речь идет о 1962 годе. — А. А.) созданы четыре кафедры. Наше желание — иметь кафедры, в течение первого года пополненные иностранными специалистами, которые помогут нам создать астрономический факультет. Этим письмом мы направляем Вам сердечное приглашение приехать в Сан-Паоло, чтобы получить Ваш совет. Если возможно, будьте любезны, направьте одного из Ваших сотрудников поработать с нами по крайней мере один год. Необходимые расходы по приезду и проживанию здесь берем на себя». Письмо подписано профессором современной физики университета Сан-Паоло.

Письмо из Южной Америки. Автор Ф. Рутлант. «В течение последних нескольких лет наша страна стала важной стратегической территорией с точки зрения астрономии. Окончательно решено устроить свою обсерваторию и, кроме того, в конце концов создать двухсотдюймовый телескоп в наших горах. Вот те основные причины, которые убеждают нас, что Ваша поездка, думается, будет ценной, а, с другой стороны, — благоприятной. В принципе — примете ли Вы это приглашение на ближайшее будущее?»

В. Л. Амбарцумян является почетным членом многих академий мира, а также различных научных обществ.

Сэр Спенсер Джонс пишет из Лондона в Бюракан, что Совет Королевского астрономического общества вынес решение наградить В. А. Амбарцумяна золотой медалью Общества за 1960 год и поручает ему прочесть традиционную лекцию.

В 1961 году, когда В. А. Амбарцумян был избран на очередной срок президентом Международного астрономического союза, поток приветствий и поздравлений особенно ощутимо показал рост престижа советской астрономической науки и огромный авторитет ученого-избранника.

Что же характерно для бюраканцев?

Для всей деятельности коллектива Бюраканской астрофизической обсерватории и его руководителя характерно присущее советской науке стремление поставить свои достижения на службу человечеству.

В докладе «Проблемы внегалактических исследований», прочитанном на XI съезде Международного астрономического союза в Беркли (США) в августе 1961 года, В. А. Амбарцумян говорил:

«Анализ наблюдений показывает, что явления, относящиеся к происхождению галактик, настолько необычны, что их было бы невозможно предвидеть, исходя из каких-либо теоретически предвзятых положений. Здесь мы снова сталкиваемся с поразительным явлением, постоянно повторяющимся в истории науки. Когда она вторгается в новую область явлений, она находит неожиданные, качественно новые закономерности, выходящие за пределы прежних представлений. Это делает каждую такую область явлений тем более интересной. Поэтому нам нужно еще более тщательно собирать факты и наблюдения, ибо лишь увеличение фактических данных, более точные сведения о реальных объектах, большая информация о строении различных частей галактик и тщательный анализ этих сведений могут помочь нам в разрешении возникающих здесь трудных вопросов».

Этой благородной цели и служат международные связи советской науки.

Бюраканская астрофизическая обсерватория оказывала серьезную помощь ряду советских и зарубежных университетов в вопросе подготовки и усовершенствования научных кадров. Кроме студентов старших курсов соответствующих специальностей Ереванского государственного университета, Ереванского и Ленинаканского педагогических институтов, в Бюракане учебную и производственную практику проходили аспиранты и студенты Ленинградского, Московского, Киевского, Свердловского, Рижского и других университетов. В обсерватории были подготовлены высококвалифицированные специалисты по астрономии для Азербайджанской ССР.

С целью научной работы, наблюдений и усовершенствования, а также с целью обсуждения научных проблем, консультаций и ознакомления с научными исследованиями, проводимыми в обсерватории, в Бюракане побывали ученые Советского Союза и многих зарубежных стран. Среди иностранных ученых — гостей обсерватории — директор Лейденской обсерватории (Голландия), президент Международного астрономического союза в 1958–1961 годах Ян Оорт (1962 год), директор Английской радиоастрономической станции Джодрелл Бэнк Бернард Ловелл (1958 и 1963 годы) и директор Национальной обсерватории Академии наук Мексики, вице-президент Международного астрономического союза Гуиллермо Харо (1956 и 1962 годы).

Очень часто ученые-гости выступали с докладами на научных семинарах обсерватории.

В свою очередь ряд сотрудников обсерватории с целью научной работы, дачи научных консультаций, чтения лекций, ознакомления с постановкой научной работы, а также для участия в работах научных собраний, конференций, симпозиумов побывали в ГДР, Венгрии, США, Англии, Франции, Чехословакии, Бельгии, Австрии, Румынии, Болгарии, Индии, Швейцарии, Австралии, Индонезии, Италии, Голландии и Швеции.

Армянские астрономы принимали активное участие в многочисленных всесоюзных и международных астрономических совещаниях и конференциях.

Бюраканская астрофизическая обсерватория, в частности, принимает деятельное участие в работах Международного астрономического союза (МАС). Четверо из научных сотрудников обсерватории (В. А. Амбарцумян, Г. А. Гурзадян, Б. Е. Маркарян и Л. В. Мирзоян) являются членами Союза и его постоянных комиссий. Они имеют научную переписку с постоянными комиссиями, генеральным секретарем и членами МАС, периодически получают научные и информационные публикации МАС.

Начиная с 1948 года армянские астрономы участвовали в работах почти всех съездов Международного астрономического союза. Их доклады и научные сообщения на этих съездах и заседаниях постоянных комиссий МАС часто бывали в центре внимания участников.

Особо следует отметить участие армянских астрономов в работах последних съездов МАС: в Москве в 1958 году и в Беркли (США) в 1961 году. На съезде в Беркли директор Бюраканской астрофизической обсерватории академик В. А. Амбарцумян выступил на пленарном заседании с большим докладом, подытоживающим результаты, полученные в Бюракане по изучению внегалактических туманностей и нестационарных звезд. На этом съезде он был избран президентом МАС на период до следующего съезда. И в связи с этим годичная сессия исполнительного комитета МАС в сентябре 1962 года впервые в истории МАС состоялась в Советском Союзе, в Ереване. В сессии участвовали все члены исполкома МАС, крупнейшие астрономы из Англии, Голландии, Чехословакии, США, Канады, Японии, Южно-Африканского Союза и Франции. Доклады участников сессии на научном семинаре Бюраканской астрофизической обсерватории о работах, проводимых в их обсерваториях, и о полученных новых результатах, научные дискуссии и беседы явились знаменательными событиями в жизни обсерватории.

Французское астрономическое общество наградило Амбарцумяна медалью имени Жансена, Тихоокеанское астрономическое общество в Калифорнии — золотой медалью имени Катарины Брус, а Совет английского Королевского астрономического общества присудил в 1960 году медаль за выдающиеся успехи в астрономической науке.

Но все это было потом. А как же он начинал свой путь в науку?

Едва ли не наибольшую потерю человечество несет от того, что в какую-то пору детства родители в силу множества причин — трудных житейских условий, семейной неслаженности, недостаточной культуры и прочих обстоятельств — не умеют разглядеть в своих детях такие задатки, которые надо умело, терпеливо, чутко развивать.

В семье Амбарцумяна дети были предметом пристального внимания родителей. Мать и отец, каждый по-своему, внесли достойную лепту в их воспитание. Рипсиме Сааковна вселила в них тот дух патриархальной нравственности и народных добродетелей, которые передаются из поколения в поколение в честных трудовых семьях, живущих в скромном достатке, почете и уважении.

Именно такой была семья Тер-Саак Хаханяна. Надо представить закавказскую окраину Российской империи конца прошлого века, чтобы стало ясным, что тогда многие носили духовное звание не по своей склонности к религии, а потому, что это была одна из возможностей стать образованным человеком. В духовную семинарию поступали те, кто не мог надеяться переступить когда-нибудь порог отечественного университета. Сословные и иные барьеры были неодолимы. Учиться за границей могли лишь дети богатых родителей. Духовные семинарии упоминаются в биографиях многих разночинцев, сыгравших затем выдающуюся роль в развитии просвещения, науки и искусств в России конца прошлого — начала нынешнего века. Кто знает, о какой карьере мечтал Тер-Саак Хаханян. Он стал священником, поселился в Цхинвали — центре Южной Осетии. Его супруга Елизавета Георгиевна родила ему пять сыновей и дочь. Человек вежливый, обходительный, обладавший внушительной внешностью, он пользовался уважением среди прихожан и местных властей. С ним интересно было поговорить о политике, о литературе и по национальному вопросу, которым он особенно интересовался, переживая страдания армян в Западной Армении.

Рипсиме Сааковна приобрела в отцовском доме многие ценнейшие качества и навыки. Выйдя замуж, она сохранила достаточно сильный и оригинальный характер. Преобладавшие в ее натуре мягкость, чуткость, правдивость помогли ей стать прекрасной матерью и хозяйкой дома.

Во многих отношениях полную противоположность ей представлял Амазасп Асатурович. Он обладал огненным темпераментом и неукротимой энергией. С дошкольного времени отец внимательно наблюдал за детьми. Постепенно у него выработалась, как говорили в семье, «своя система», представляющая немалый общественный интерес. Впервые о своей воспитательной системе Амазасп Асатурович заговорил в кругу литературных друзей — Ованеса Туманяна, Газароса Агаяна и других в 1911 году.

Как-то речь зашла о Гомере и гомероведении, то есть о том, что в течение всей жизни было центром научных интересов Амазаспа Асатуровича. Друзья знали, что он взялся за перевод Гомера с древнегреческого источника на армянский язык. Амазасп Асатурович высказывал мысль, что гомероведы нередко ссылаются на «теорию пунктов». Несостоятельная в целом, она представляет некоторый интерес с точки зрения психологии.

— Архимед утверждал, что, имея точку опоры, он может перевернуть земной шар. Перефразируя его, можно сказать: зная распределение психических сил по пунктам, можно направлять развитие интеллекта.

Из этих предпосылок исходила в дальнейшем вся воспитательная система отца.

В семье было уже трое детей: Гоар, Виктор и Левон.

Гоар была одинаково привязана к отцу, матери, бабушке, дедушке — ко всем. Развитие шло ровно. Когда девочке было четыре года, она свободно говорила на армянском, грузинском языках и правильно высказывала свои мысли. Двухлетний Виктор с большой способностью различал предметы, отмечая их характерные черты.

Уже в том возрасте у него начали развиваться пространственные и количественные представления. Отец начал в виде элементарной игры проводить с ним соответствующие упражнения. Проходили дни, и мальчик в игре, в общении со своей сестрой, в разговорах с матерью и другими членами семьи точно воспроизводил свои познания в области чисел. За числовыми упражнениями следовали логические. Отец был уверен, что логические функции в сознании детей возникают и развиваются в очень раннем возрасте.

Виктор имел специальный высокий стул с откидывающимся назад барьером. За столом во время еды он всегда сидел на этом стуле. После обеда малыш обычно просил: «Ичнем, ичнем!» (то есть «спустимся, спустимся!»). В ответ на это, умышленно противодействуя ему, взрослые говорили:

— Нет, не ичнем!

Отец считал, что подобная концентрация психических сил должна была положительно сказаться на создании характера активного, творческого.

Семейные заботы были для Амазаспа Асатуровича своего рода отдушиной. Они давали возможность забыться и выбросить из головы на время служебные неприятности. Пресловутое «Дело фирмы Сименс» продолжало волновать судебные круги и адвокатуру. Один из светил юридического мира в Тифлисе тех лет, некто М. О. Грузенберг, говорил:

— Послушайте, коллега Амбарцумян! Что за громкое дело! И магистратура и адвокатура — все говорят о нем. Верно ли, что вы обругали и очернили суд? Это ведь нечто невероятное. Вот я уже свыше двух десятков лет практикую, а этакой выходки не допускал ни разу. Да, никогда! Разве можно?

Как говорится, плетью обуха перешибить не удалось. Общее собрание окружного суда рассмотрело жалобу Красоского и постановило: за оскорбление члена суда лишить присяжного поверенного А. А. Амбарцумяна практики сроком на один год. Это решение было обжаловано, но безрезультатно.

Друзья всячески ободряли пострадавшего.

— Ты прекрасно поступил, — говорил Газарос Агаян. — Так и надо, Амазасп! Изобличать бюрократов, душителей свободы и прочих мерзавцев в совершаемых ими подлостях — это священный долг всех честных людей. Не робей и будь непоколебим!

Слухи о поединке отца со взяточниками, доходили до семьи, и даже дети обсуждали это. Однажды, волнуемый вопиющими несправедливостями в судебных инстанциях Тифлиса, отец вернулся домой и застал детей в пылу острой дискуссии.

— Глупенький, не понимаешь, что у папы много врагов, — говорила сестра младшему брату Левону. — Они мешают, не дают ему покоя. И может быть, папа не будет больше адвокатом.

— Нет, ты неверно говоришь! — кричал на нее Виктор. — Папа всякое дело знает. Кто может помешать моему папе?

— Я ведь не о том говорю. Я говорю, что, может быть, папа не будет работать адвокатом. Это ведь не я сказала, а мама.

Вошел отец. Дети кинулись к нему. Разговор продолжался.

— Итак, — начал отец, — кто такой адвокат?

— Адвокат, — сообразил Виктор, — это человек, который ведет дела.

— Прекрасно. Какие же дела ведет адвокат?

— Чужие, — ответил Виктор.

— Что значит «чужие»?

— Дела, которые разбирает суд, — ответил мальчик.

— А почему эти дела разбирает суд?

— Потому что люди ссорятся, враждуют друг с другом, дерутся и не могут мирно решить свои дела, — разъяснила Гоар.

— Правильно! Продолжим наш разговор: почему нужно, чтобы при разборе дел в суде был адвокат?

— Адвокат нужен, чтобы правильно и хорошо решать дела! — провозгласил Виктор.

— Ну, вот ты сам ответил на свой вопрос, — заключил отец.

Семья осталась жить в Тифлисе, хотя путь к адвокатской практике был закрыт. Лето 1912 года провели в деревне Хевтубани близ города Гори. По дороге, которая вела в дачную местность Меджвисхеви, можно было совершать замечательные прогулки.

Свободный от службы отец имел полную возможность всецело посвятить себя заботе о воспитании детей. День ото дня он все больше вовлекался в орбиту детской «философии». Собеседниками его, а подчас и агрессивными оппонентами являлись Виктор, Гоар и гостившая в семье родственница Лиза. Размах мысли, процессы переработки видимого и познаваемого у каждого из них были различными.

— Смотри, папа! — говорил иногда во время прогулки сын. — Если прямо идти по этой дороге, то можно через горы прибыть в Петербург.

— Неверно, — возражала Гоар, — если идти напрямик через горы, то сперва попадешь в другие села и города, а не прямо в Петербург. Ишь, захотел сразу в Петербург!

— Да я не о других городах, — живо уточнял свою мысль Виктор, — я говорю о главном, о Петербурге.

— Верно! Обязательно прибудем в Петербург, если эту хорошую дорогу направить прямо в его сторону!

— А как мы в Петербург придем? — спрашивала Лиза. — Ведь у меня ботинки изношенные и дырявые. В этих ботинках я с трудом до деревни доберусь, а не то что до Петербурга!

— Ха, ха, ха! — смеялись Виктор и Гоар, — кто тебе предлагает идти до Петербурга? Просто говорится: если двинуться прямо по этой дороге, то дорога приведет туда. При чем тут твои дырявые ботинки?

— А сколько шагов отсюда до Петербурга? — задумчиво спрашивал Виктор. Вот до нашего дома двести. А до Петербурга во сколько раз больше? Скажи, я вычислю!

— Будет очень-очень много, чудак ты мой, — отвечала сестра, — это очень трудно вычислить.

— Нет, пусть папа скажет: во сколько раз больше?

— Точно сказать не могу, — отвечал отец. — Но возможно приблизительное сравнение. Вот слушай! Если отсюда до нашего дома двести шагов, то расстояние до Петербурга примерно в тысячу или две тысячи раз больше. Значит, сколько шагов до твоего города?

— Если в тысячу раз больше, то будет двести тысяч. Если же в две тысячи раз больше, это составит четыреста тысяч шагов.

— Но это не так, Виктор, — возбуждая интерес мальчика, говорил отец. — Расстояние до Петербурга больше, чем отсюда до нашего дома не в две тысячи, а в двадцать тысяч раз!

— Почему же ты меня обманул? — гневался Виктор. — Я хотел точно вычислить, а ты меня подвел!

— Напрасно ты горячишься, — вразумляла Гоар. — Ведь папа только сказал к примеру. Он тебя ничуть не обманывал.

— Подумай и вычисли снова, — уговаривал сына отец. — Итак, расстояние до Петербурга в двадцать тысяч раз больше, чем до нашего дома.

— В двадцать тысяч раз, — повторял Виктор, крепко держа свое первое вычисление. — Значит, там мы получили четыреста тысяч шагов… До Петербурга четыре миллиона шагов!..

Уставший от дебатов, неприятностей в юридическом мире, от хлопотливого сотрудничества в газете «Закавказская речь» и житейских забот, Амазасп Асатурович решил в июне 1913 года съездить в родное село Басаргечар. Поездка оказалась необычайно полезной для детей-горожан. Они увидели сельскую жизнь.

В деревне уже были наслышаны о том, что Виктор обладает незаурядными для своего возраста знаниями. В шутку его иногда называли ученым. В самом деле, его познания в области географии и арифметики, его способность к рассуждениям, несмотря на их детский характер, казались удивительными.

Дети свободно говорили как по-армянски, так и по-русски; бегло читали и писали. Когда собирались любопытные односельчане, Виктор устраивал импровизированный семинар по общеобразовательным наукам. Сам он был в роли «профессора», а в качестве «учеников» покорно выступали почтенные взрослые — остроумный брат деда Сукиас, родственник Ованес и другие. Пятилетний профессор брал книгу и обращался к старику Сукиасу:

— Скажи: «Русская хрестоматия»!

«Ученик» произносил фразу по-армянски:

— Рэс Хечо (то есть сельский старшина Хечо).

— Не «Рэс Хечо», а «Русская хрестоматия», — горячился «профессор». — Как написано, так и читай!

— Рустам Хрхреци! — умышленно искажая текст, смеясь отвечал Сукиас.

— Неужели ты в самом деле не можешь прочесть правильно? — изумлялся «профессор». — Давай читать вместе… Ну, так. А теперь будем заниматься арифметикой…

В Басаргечаре отец продолжал логические упражнения с детьми.

Когда однажды, много лет спустя, Амбарцумяна кто-то спросил, как можно сформулировать роль отца в его судьбе, Виктор Амазаспович ответил:

— Самая большая заслуга моего отца заключается в том, что он с раннего детства научил меня логическому мышлению…

Конь, облюбованный Амазаспом Асатуровичем, по имени Кехар-Ат, принадлежал местному судье Алтунову. Владелец скакуна имел богато украшенную уздечку. О ней так и говорили: «судейская уздечка». Однажды она стала поводом любопытного разговора между отцом и детьми.

— Папа, у судьи такая красивая уздечка, а у нас нет.

— Судья, Витя, на то и судья, чтобы иметь уздечку. Ведь он постоянно занят тем, что обуздывает людей.

— То есть как?

— А ты подумай: с какой целью надевают уздечку на лошадь?

— Очень просто! — отвечал мальчик. — На коня уздечку надевают, чтобы его усмирить, чтоб он подчинялся ездоку.

— Видишь ли, есть такие люди, которых тоже нужно усмирять, когда они, не желая подчиняться закону, совершают непристойные дела. Не будь «уздечек», трудно было бы жить честным людям.

— Понял, понял, папа! Ты хочешь сказать, что нехороших людей судья наказывает — воров, мошенников, разбойников и лгунов.

— Решения, которые выносит судья, и являются как бы уздечками, — вмешалась в разговор Гоар. — Ими он укрощает и направляет куда следует людей. А ты сразу не понял!

— Что ты мне объясняешь то, что я лучше тебя знаю! — запальчиво отвечал брат. — Значит, папа, самый хороший и благородный человек на свете — это судья?

— Да, мой милый. Судья — наилучший среди людей, если он честно выполняет требования закона и если закон защищает интересы честных людей.

— А откуда законы? Кто их придумал? — допытывался сын. — Не можем ли мы создать самые хорошие на свете законы?

Разговор продолжался, пока не пришли дед Асатур и судья Алтунов. Они похвалили малышей за их интерес к законам и законности, но при этом дед тяжело вздохнул.

Все еще продолжалась тяжелая пора господства реакции. Из далекой Сибири пришли вести о расстреле ленских рабочих. Неподалеку начинал бурлить Баку. Политическая обстановка накалялась и в Тифлисе. Празднование трехсотлетия дома Романовых не оправдало надежд: оно не подогрело верноподданнических чувств. Царствовавший дом сделался мишенью для острот и анекдотов. Вместе с тем проницательные люди понимали, что обстановка в Европе накаляется. Наступал 1914 год — год начала первой мировой войны.

Вернувшись в Тифлис, Амазасп Асатурович с головой окунулся в общественную жизнь города, в литературные занятия. Однако ежедневно отец выбирал свободную минутку для занятий с детьми. Продолжались и упражнения. Были и незабываемые для детей прогулки по Головинскому проспекту — до Ольгинской улицы и обратно. Беседы во время прогулок были оживленными. Наиболее активным собеседником обычно бывал Виктор. Конечно, он во многом оставался пятилетним мальчиком и рассуждения его были детскими. Однако развитие интеллекта, как уверял отец, заключается не в серьезности или наивности суждений, а в последовательности познавательных процессов. В то время как Виктор являлся главным участником диалогов, сестра его, благодаря сравнительно большей дисциплинированности, обычно ограничивалась тем, что корректировала мысли, высказываемые братом.

Такие «диалогические шествия» продолжались у Амбарцумянов более десяти лет. Постепенно спутники отца превратились из малышей в подростков. Тематика «диалогов» была неограниченно широкой. Дети имели возможность говорить и спрашивать обо всем, что их интересовало. А отец использовал «шествия», чтобы сообщать детям то, что, по его мнению, должно было попасть в орбиту их внимания и суждений.

Ходячий «вольно-дискуссионный клуб», «логические упражнения», «арифметические загадки» и некоторые другие методы воспитательного воздействия времени дополнялись участием детей в разговорах взрослых.

В зиму 1913–1914 года в квартире Амбарцумянов на Эриванской площади в доме № 3 часто бывали и подолгу засиживались Погос Абелян, Мишо Манвелян, Арам Тер-Григорян, художник Геворг Овсепян, учредитель бухгалтерских курсов Иван Тер-Степанянц, Мадат Петросян, Самвел Балагян и другие. Многие из них охотно беседовали с малышами.

— Надо собирать людей пореже и поменьше. Уж очень шумно с утра до вечера. В доме — дети. Это напоминание снова возвращало отца к пристальному вниманию в отношении детей. А тут еще такая интересная встреча…

— Знаешь, кого я сегодня видел? — сказал Амазасп Асатурович жене. — Степана Даниэловича Лисицяна с супругой. Они имеют частную гимназию на Бебутовской улице.

— Ну и что же?

— Лисицян спросил: «Верно ли, что рассказывают о способностях вашего сына? Неужели вы не пожелаете воспитывать и обучать его в нашей гимназии?»

— А что ты ответил?

— Я сказал: «Степан Даниэлович! Он еще не дорос до этого!».

— До чего не дорос? До их гимназии?

— Нет, вообще пока мал. Рано ему ходить в школу.

Но Лисицян настоял на том, чтобы Амазасп Асатурович привел, как он выразился, своего «вундеркинда».

Три дня спустя после встречи с четой Лисицянов отец отправился с сыном в гимназию на Бебутовской улице. Директор встретил их приветливо в приемной комнате, где было много посетителей.

— Скажи, пожалуйста, какое число среди всех наибольшее? — начал экзаменовать мальчика директор.

— Наибольшее? Такого числа нет! Если вы назовете какое-нибудь число, то стоит прибавить к нему единицу, и оно станет еще большим.

— Сколько в году дней, часов?

— Триста шестьдесят пять дней или восемь тысяч семьсот шестьдесят часов, — улыбаясь ответил Виктор.

— А ты можешь рассказать нам что-нибудь из истории?

— Какой именно? Ведь разные бывают истории: есть история Земли, история развития животных, история человечества. Мой папа говорит, что в будущем наука создаст самую интересную историю: историю Вселенной.

Разговор с мальчиком заинтересовал всех присутствовавших и самого директора гимназии. Он спросил:

— Может быть, ты скажешь нам, на чем держится Земля, во сколько раз она больше или меньше Солнца и как далеко находятся они друг от друга?

— Земля ни на чем не держится. А Солнце в миллион раз больше Земли. Оно находится от нас на расстоянии ста пятидесяти миллионов километров. Потому и кажется таким маленьким.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил изумленный директор.

Потом добавил, обращаясь к отцу:

— У мальчика редкая ясность мысли, самостоятельность и необычайная самобытность мышления, я бы сказал — дерзновенность. Эти исключительные данные говорят о его большом будущем, с чем и хочу вас поздравить.

Дома, конечно, зашел разговор о посещении гимназии. Рассказывали оба. Отец видел в оценке опытного педагога, директора гимназии, торжество своей «системы». Виктор говорил обо всем без удивления. А мать обратила внимание обоих на то, что нельзя так дерзко разговаривать со старшими, и укоризненно посмотрела на отца. Амазасп Асатурович вздохнул, но бодрое настроение не покидало его весь день.

Лишь временами заранее намеченный распорядок занятий с детьми нарушался. Причины были разные. В 1916 году в Басаргечаре умер отец Амазаспа Асатуровича. Была памятная встреча с Валерием Брюсовым и разговор с ним о маленьком Викторе. Возрастала тревога: «Как сложится судьба детей в водовороте надвигающихся событий?».

Социалистическая революция 1917 года и последующие годы наложили свой отпечаток на жизнь всего города. Осколки разбитого государственного аппарата и реакционной профессуры Петербургского университета наводнили Тифлис. Амазасп Асатурович то и дело встречал своих бывших учителей. Это были в большинстве люди, плывшие по жизни без руля и без ветрил. До поры до времени они думали отсидеться в Закавказье. Выжидали, куда направиться в будущем — в Петербург, если победит контрреволюция, или за границу, если победит революция.

Одним из центров, где особенно накалялись страсти, оставался своеобразный любительский клуб — кафе «Чашка чая» в доме Арамяна на Головинском проспекте. Здесь часто обсуждалась «стратегия» освободительного движения армянского народа в условиях революции, охватившей Россию.

— Сидят же здесь с нами представители нашей мыслящей интеллигенции.

— И потому, — восклицал Погос Абелян, — я полагаю, что слово о стратегии…

— Какая «стратегия»! — яростно протестовал Ширванзаде. — На наших глазах происходит гибель многострадального народа, косою смерти уносятся наши братья и сестры, дети и старики. Тысячами погибают невинные, и народ — армянский народ — стоит перед проблемой «быть или не быть?». При таких условиях наша интеллигенция вот чем занята! Она, как вы здесь, ломает голову над разрешением праздных теоретических вопросов. Это печально, друзья! Не над этим следует голову ломать, а над тем, чем и как помочь народу-мученику спастись!..

— Это верно. Но неужели нельзя надеяться на то, что этакий «парламент», каким является Закавказский сейм, принесет спасение всем народам Кавказа, в том числе и армянскому? — с иронией сказал Мишо Манвелян. — Ведь стоят же во главе сей бесплодной организации такие известные «гуманисты», имена которых даже тошно называть.

Пресловутый Закавказский сейм был самым больным местом. Люди резко делились на тех, кто осуждал эту «говорильню», и на тех, кто, доверяя меньшевикам, дашнакам и мусаватистам, ждал, что они смогут что-то противопоставить советской власти и сохранить в Закавказье «демократические порядки западного образца».

В 1918 году объединенные силы контрреволюции и иностранной интервенции начали бесчинствовать в Закавказье: меньшевики — в Грузии, дашнаки — в Армении, мусаватисты — в Азербайджане. Народное образование? В этой области в Тифлисе пока оставалось все по-прежнему.

Так по-прежнему шла учеба в 3-й мужской гимназии, в которой Виктор Амбарцумян весной 1918 года перешел в третий класс. Школа выполняла свою общеобразовательную функцию. В младших классах, где еще не было общественных наук, отравляющее влияние временного режима сказывалось слабо и полностью нейтрализовалось атмосферой, царившей в семье Амбарцумянов.

Отец продолжал совершенствовать свою «систему» и внимательно следил за результатами. Он пришел к выводу, что 1918 год становится решающим в умственном развитии Виктора и Гоар: они достигли такого состояния мышления, при котором начинается постепенная дифференциация умственных способностей. Эти способности развивались преимущественно в области математики и физики.

В самом деле, интерес мальчика к избранной отрасли знаний был ярко выражен.

— Знаешь, папа, — не раз говорил Виктор, закрыв глаза, — я могу производить вычисления. И как они, эти цифры, удобны. Как угодно можно ими варьировать!

— Да, мой милый! — отвечал отец. — Математика — удивительная вещь. Возможности преобразования цифр бесконечны.

Вскоре на полке у Виктора появились новые книги: сочинение Камилла Фламарнона, две брошюры о Марсе, «Система мира» Лапласа, «Каталог неба» Покровского, «Луна» Джорджа Дарвина, «Солнце» Стратона и «Солнце» Секки.

Мальчик углубился в чтение. Временами он обращался к отцу с вопросами.

— Не правда ли, Секки был замечательным ученым? Он подробно исследовал солнечные пятна, их периодичность и вращение. — А вот Джордж Дарвин, как и его отец, придерживался теории эволюции. Он обосновал и вывел теорию развития Луны. Разве нельзя это применить к Солнцу и звездам? — Что ты смеешься? Разве я сказал что-нибудь не так?

Зная о наклонностях Виктора, ребята — соседи по двору — частенько пользовались его помощью. Это не мешало стычкам, обычным в мальчишеской среде.

Заметив однажды потасовку во дворе, Рипсиме Сааковна привела Виктора домой, поцарапанного и растрепанного в результате рукопашной схватки.

— Кто затеял драку? Из-за чего? — допытывалась мать.

— Гоги и Гурген стали спорить со мной из-за марки. Я говорил, что марка австралийская, а они говорят, что австрийская.

— Из-за этого и началась потасовка?

— Нет, сначала мы долго спорили, а уж потом…

Разные были поводы, но марки чаще всего становились причиной споров. И неспроста. Интерес к коллекционированию привил отец. Он считал это одним из «пространственных факторов». У Виктора была собрана большая коллекция. Сверстники любили ее рассматривать, но не все это делали бережно. Неаккуратным попадало. Вообще считалось бесспорным, что Виктор — наибольший авторитет среди ребят двора.

В начале 1919 года преподаватель гимназии, в которой учился Виктор, сообщил Амазаспу Асатуровичу, что в Тифлисе находится один из замечательных профессоров Юрий Степанович Гамбаров. Отстраненный в свое время царским правительством от преподавания за свободомыслие, Гамбаров эмигрировал в Париж, после 1905 года вернулся в Россию, преподавал в Петербургском университете. После Октября приехал в Тифлис и не вернулся в Петроград из-за плохого состояния здоровья. Неожиданной встрече обрадовались оба. Начались беседы и воспоминания.

Однажды Гамбаров спросил:

— Сколько лет Виктору? Мне рассказывали, что вы сумели правильно развить способности мальчика. Мне нужен такой опыт! Хочу посоветоваться о моем Илье. Он мистик, понимаете, настоящий мистик. День и ночь мальчик погружен в чтение библии, пытается философски трактовать библейские сказания. К науке, к учебным предметам равнодушен и всякий спор быстро поворачивает в библейскую сторону. Что делать? Может быть, послать его к вам? Пусть познакомится с Виктором. Авось дружба их благотворно подействует на моего сына.

На следующий день Илья Гамбаров был гостем Виктора Амбарцумяна.

Весной 1919 года Виктор перешел в четвертый класс гимназии. Обычные надежды на беззаботные каникулы в обществе отца не оправдались. Развертывались события, окутавшие Закавказье мрачной пеленой национальной вражды. Когда дни, полные тревог, миновали, публика бурными аплодисментами встретила слова Туманяна на очередном собрании Совета земляческих союзов:

— Солнце вновь улыбнулось нам… Наши два братских народа по-прежнему будут жить в мире и нерасторжимой дружбе. Я чувствую, будто родился заново. Что я молод и явился в этот мир, чтобы видеть Солнце, добро, любовь и творчество!

Великий поэт, разумеется, смотрел дальше, предвидя освобождение Грузии и Армении с помощью Советской России.

Амазасп Асатурович вновь получил возможность вернуться к своим обычным занятиям и следить за успехами сына. Как-то зашел разговор в кругу друзей. Отец словно ждал, пока кто-нибудь упрекнет его в преждевременном развитии умственных способностей детей. И когда такой упрек был высказан, молча вышел из комнаты. Вскоре он вернулся, и все обратили внимание на его торжествующую улыбку, потом увидели, что он несет какие-то тетради.

— Вот! — торжественно произнес Амазасп Асатурович. — Мне нечего добавить к этому.

Это были сочинения одиннадцатилетнего Виктора. Один из заголовков гласил: «Новый шестнадцатилетний период солнечных пятен». Следующий заголовок: «Описание туманностей в связи с гипотезой о происхождении мира». Пять разделов; первые три уже были закончены: «Различные формы туманностей», «Состав и спектроскопическое исследование туманностей», «Образование миров». Снова формулы, специальная терминология и обозначения.

— Послушай, Амазасп! Это непостижимо! Рипсиме Сааковна! Вы видели научные изыскания Виктора?

Мать, конечно, была в курсе. Она поглядывала на друзей и на мужа многозначительным взглядом, радуясь успехам сына. В глазах ее светилось теплое чувство к мужу, который, хотя и круто подчас, и слишком увлеченно, может быть, но так настойчиво и энергично занимался с детьми.

Снова кипели страсти в кафе «Чашка чая». Даже около помещавшегося вблизи театра Армянского драматического общества можно было слышать гул, который доносился оттуда. В разгар спора к столику, где находились армянские писатели и другие представители интеллигенции, подошел Ованес Туманян и услышал:

— Говорят, будто союзники берутся разрешить «армянский вопрос» в положительном смысле… Об этом мы и спорим!

— И вероятно, спор исходил от Амазаспа? — сказал Ованес Туманян. — Ибо всегда, где Амазасп — там и спор.

— Нет, — ответил известный историк и писатель Лео. — На этот раз случилось иначе: скорее виноват я.

Туманян слушал речи присутствовавших — некоторые из них возлагали наивную надежду на участников Антанты, — потом вспыхнул:

— Из-за капли меда империалисты готовы потопить мир в крови. Слышал я, Ллойд-Джордж и Вудро Вильсон хотят на мирной конференции благоприятно разрешить «армянскую проблему». Но кто поверит этому? Кровь миллионов вырезанных наших братьев еще алеет на черной совести Англии. Где санкции статьи 61-й Сан-Стефанского мирного договора? Не ценою ли смерти миллиона невинных Англия перехватила Кипр, совершив позорную сделку с Турцией?.. Не Вильсон ли, разглагольствуя о самоопределении народов, о хартиях свободы, о гуманности и братстве, энергично участвовал в организации интервенции в России, в планах расчленения Русского государства? Нет, друзья! Этим обещаниям и декларациям я не верю.

…Нашим избавителем всегда был и остается русский народ. Да это и понятно. Мы душою срослись с этим народом. Наша культура находится в братской связи с русской культурой. Нашу литературу питали Пушкин, Лермонтов, Грибоедов, Лев Толстой… И нашими избавителями могут и должны быть русские люди, великое Русское государство. Некоторые из вас с иронией относятся к большевикам, к Советской России. Но это великое заблуждение! Та же самая советская власть, которая избавила русский народ от царской тирании, избавит и нас. Думайте как хотите! Но я уповаю именно на большевиков.

Царила тишина, когда люди слушали вдохновенную речь великого поэта. Она была смелой для того времени в столице меньшевистской Грузии.

Мудрая правда господствовала и в семье Амбарцумянов. С ранних лет впитывали ее дочь и сыновья.

Амазасп Асатурович записал тогда в своем дневнике: «Шли первые сияющие дни и недели утверждения советской власти в Грузии. Общественная и политическая атмосфера настолько сильно прояснилась, что можно было смотреть в политическую даль и почувствовать явное расширение духовного горизонта. Будто великий Кавказский хребет раскрыл свои цветущие ущелья перед Советской Россией, чтобы она двинула на юг, в сердце Закавказья, потоки идей социально-политического возрождения.

Народы Закавказья начинали жить по-новому.

Радостно был встречен новый 1922 год. Он памятен интересными событиями.

Однажды к Амбарцумяну пришла дочь Ованеса Туманяна Нвард.

— Товарищ Амбарцумян! Отец просит вас сегодня зайти к нему.

Амазасп Асатурович застал поэта в кабинете лежащим на диване.

— Здравствуй, Амазасп, — оживился Туманян. — Хорошо, что ты пришел. Странно и удивительно создан человек! Иной раз в душе все клокочет, как в котле. И хочется весь трепет душевный передать людям, рассказать им что-то новое.

— Мне понятно твое неуклонное стремление сделать людей богаче духом, красивее душой. Такими всегда были общественные деятели, Ованес. В этом заключается вековое стремление человечества к счастью.

— Скажи, как поживает твой малыш? Уже два дня меня не покидают мысли о звездах. Не можешь ли прислать его ко мне? Я хочу с ним побеседовать о звездном небе.

Виктор, конечно, навестил больного поэта. Вскоре после этой встречи было написано стихотворение «Сириус».

Небо. Звезды. Вечность… Грустные думы затуманили взор жизнелюбца. Когда кипучая пора зрелости остается за плечами, взгляд невольно останавливается на красках заката, и мысль о бесконечной ночи приходит сама собой. Губы поэта шептали:

Лампада в полночь меж светил

Висит, блистая в небесах

Что Просветитель утвердил

В армянских темных небесах.

Хоть без веревки взнесена

Над Арагацем высоко,

С престола вышнего она

Мир озаряет далеко.

И теплится столетний ряд,

Неугасима в смене дней:

Святого слезы в ней горят —

Благоухающий елей.

Это были строки из стихотворения «Лампада Просветителя».

Между тем Виктор становится все более популярным на научном поприще. По Тифлису шла молва:

— Вы слышали: тринадцатилетний ученик 3-й мужской гимназии читал лекцию о теории относительности Эйнштейна?

— Не сын ли того Амбарцумяна, который был секретарем Совета земляческих союзов, адвоката, поэта и философа? — спрашивали любопытные.

— Именно он.

— Интересно!

Этот восхищенный возглас повторялся неоднократно не только в Тифлисе. Отец ездил с сыном в Ереван, Баку и другие города. Он был уверен, отнюдь не ради тщеславия, что для развития способностей нужно, чтобы сын выступал перед взрослой аудиторией с рефератами на математические темы, приобретал опыт общения со слушателями, совершенствовался в искусстве полемики.

Никого не удивляло, что вдоль задней стены тянулась длинная черная доска, висевшая на обычном уровне. Но люди обращали внимание на другую деталь: зачем поставлена вдоль доски длинная скамейка?

— Это для лектора!

Виктор появлялся в черном бархатном костюмчике: в курточке и коротких штанишках. Отложной воротничок рубашки сверкал ослепительной белизной.

После лекции обычно задавались вопросы. Мальчик отвечал на них кратко, точно, содержательно. Свои ответы он подтверждал сложными расчетами и тут же на доске писал формулы, уравнения.

Однажды после одной из таких лекций в Ереване выступил известный механик-математик, профессор Ашот Моисеевич Тер-Мкртчян. Человек исключительного обаяния, он не оставил сомнений в том, что Виктор Амбарцумян в самом деле порадовал аудиторию высококвалифицированной лекцией по труднейшему вопросу теоретической физики. В зале раздались шумные аплодисменты. Виктор был смущен.

Брат и сестра учились уже в восьмом классе гимназии. Отца все сильнее одолевали заботы о продолжении их образования. Это была «дежурная тема» в его разговорах с женой.

— Дети учатся хорошо, — говорила Рипсиме Сааковна. — Теперь нужно одно: не забивать им головы посторонними делами. Пусть закончат гимназию. Тем временем выяснится, куда идти дальше.

«Что значит не забивать головы посторонними делами? Научные занятия у Виктора развиваются интенсивно. Он в полной мере овладел школьным курсом и отчасти высшей математикой, занимался теорией относительности Эйнштейна. Ему нужна, наконец, специальная литература», — думал отец наедине. Помог счастливый случай. Осенью 1923 года в Тифлис приехал его товарищ, известный революционер Сако Амбарцумян. Они встретились в гостинице «Ориант», и началась нескончаемая беседа.

— Сын хочет продолжать учебу в Петрограде, в университете. Я намерен переехать туда, чтобы осуществить желание мальчика. Но сейчас он нуждается в некоторой научной литературе, которую здесь трудно достать.

— Сегодня же напишу товарищу Сааку Тер-Габриэляну (постоянному представителю Совета народных комиссаров Армении) в Москву, — сказал Сако, — и попрошу, чтобы он помог приобрести всю необходимую литературу.

Отец ликовал. Но радостное настроение вскоре омрачили недобрые вести. Поздней осенью 1923 года в дом Амбарцумянов они пришли одна за другой: в Басаргечаре умер брат Воскан; из Москвы сообщили, что скончался Ованес Туманян. Тело поэта доставили в Тифлис. Улицы города были заполнены толпами людей. Сотни учащихся армянских, грузинских, русских школ несли венки из живых цветов. Тифлис прощался с великим гуманистом. В такие минуты с особой силой чувствуется, какими прочными нитями связана муза поэта с сердцами неисчислимых почитателей его таланта. На память приходили замечательные слова Валерия Брюсова, адресованные Ованесу Туманяну, — «поэту, блистательной звезде светлого трехзвездия армянской поэзии»:

…будет праведно возмездие

Судьбы — и в годах и в веках!

Так! Создал новое созвездие

Ты в армянских небесах.

Пусть звезды, малые и крупные,

Тебя кропят, пронзая мглу,

Мы смотрим в сферы недоступные,

Дивясь сиянью твоему!

Наступил уже декабрь, когда отец решил поехать в Москву. Он явился прямо к Сааку Тер-Габриэляну, старому большевику-ленинцу, впоследствии председателю Совета народных комиссаров Советской Армении. Саак Мирзоевич уже был в курсе дела и распорядился, чтобы в книжных магазинах на Кузнецком мосту помогли найти нужную литературу.

Вдвоем с племянником Тиграном целыми днями рылся отец на книжных полках. Выяснилось, что отобрано книг на 350 рублей золотом (в тогдашних червонцах). Эта сумма по указанию Тер-Габриэляна была выплачена магазинам.

Перед отъездом Амазасп Асатурович сказал:

— Знаешь, Тигран, сегодня мы должны зайти в Лазаревский институт восточных языков.

— А у тебя действительно там важное дело? Я слышал, он преобразован в Дом культуры Армении.

— Но, мне чудится, там еще витает прежний дух. В этом здании прошла моя молодость…

Вечером 20 января 1924 года Амазасп Асатурович с племянником вернулись в Тифлис. Разбирая привезенные книги, Виктор воскликнул:

— Да здесь целое богатство, папа! Я получил величайший подарок. — Казалось, восторгам не будет конца.

А на следующий день 21 января 1924 года весь мир облетела весть: в Горках, под Москвой, скончался Владимир Ильич Ленин. Утрата была огромна — ушел из жизни великий вождь революции.

Виктор и Гоар окончили гимназию. Детство осталось позади. Летом брат и сестра начали готовиться к поступлению в высшую школу. Соседи по даче в Коджорах удивлялись их усидчивости и прилежанию.

16 августа начались сборы детей в дорогу в Ленинград. Рипсиме Сааковна, оглядев комнаты, украдкой смахнула слезу.

— Все. Можно ехать!

Отец сел за письменный стол.

«С Тифлисом я связан органически, — записал он. — Тут я провел первые годы учебы. Тут я жил с семьей с 1908 по 1924 год. В этом городе у меня родные, знакомые, друзья. Тут родились и росли дети. Здесь проснулись во мне первые творческие силы. Здесь же я перенес и пережил радости, восторги и немало трагических часов. Понятно, что не так-то легко навсегда покинуть этот город. Но этот шаг должен быть сделан во имя преуспевания детей».

Семья располагала квартирой, библиотекой, были дела, привязывающие отца к Тифлису.

— Все-таки придется отправить сначала Виктора и Гоарик, а потом поедем мы сами. Расторжение органических связей с Тифлисом — сложная хирургическая операция.

Когда родители вернулись с вокзала, их встретил давнишний сосед, старик Оганджанян. Добродушный и прямой, всегда внимательный и корректный в обращении, он по знанию жизни и людей превосходил многих, хотя сам не имел почти никакого образования. Он сочувственно посмотрел на Рипсиме Сааковну и Амазаспа Асатуровича.

— Наука, искусство… Не безумие ли жертвовать, дорогой, ничем не заменимой родительской утехой ради них?

— Нет, детям нужно было ехать, — коротко ответил отец.

Не знали в эту минуту родители, что им предстоит еще большее испытание. Из берегов вышла Нева. Вести о наводнении в Ленинграде передавались из уст в уста. В газете было написано: «Ленинград под водой. Нева затопила значительную часть города».

Мать и отец тяжело переживали это сообщение. Они собирали сведения о страшном стихийном бедствии. Прошло трое кошмарных суток. Наконец была получена телеграмма: Виктор и Гоар живы.

А сын в полушутливом тоне писал родителям:

«Ваши переживания нам более чем понятны, мы можем их мысленно пере-пережить, но образ ваших мыслей, мне, в частности, остается непонятным. Для того, чтобы заключить, что наша погибель вероятна хотя бы до 3/100, необходимо было иметь данные, что 3/100 Ленинграда погибло. То есть сделалось жертвой наводнения около 40 тысяч. Но так как в газете ничего не было, да и не могло быть, то вы не имели никакого права заключить, что вероятность нашей гибели равна такой большой дроби. Это первое, по-моему, неопровержимое возражение против вашего образа мыслей. Другая ваша ошибка заключается в следующем: положим, что вероятность нашей гибели = 3/100, т. е. мы должны представить себе, что из 100 человек погибло 3. Какое основание вы имели утверждать, что в эти 3 человека входим и мы? Ведь вероятность в 3/100 сама по себе совершенно ничтожна и о ней даже не стоит и думать. Это все равно, что предполагать, что из 33 карт можно наугад вынуть задуманную. В общем, об этом я продолжать не буду, дело сложилось так, что от наводнения вы потерпели больше нас».

Дети писали, что устроились хорошо, все в порядке. Однако мать решила сдержать слово, которое дала себе в дни тревоги за их судьбу. В ноябре вместе с младшим сыном Левоном Рипсиме Сааковна уехала в Ленинград.

Сфинкс, который смиренно покоится уже несколько тысячелетий у подножия египетских пирамид, не случайно имеет человеческое лицо. Человек — хранилище тайн неизмеримой глубины. Их разгадывают ученые, вооруженные тончайшими инструментами и приборами. Их изучает каждый по мере возмужания. И тут следуют удивительные открытия. Оказывается наивным представление, что есть грани, вехи, этапы, отделяющие детство от отрочества, отрочество от юности, юность от возмужания, старость от молодости. Дерзновенная юность ведет вперед по жизненному пути, и по-взрослому осмысливает человек новые условия бытия, подчас не без мудрости, присущей людям пожилым, «видавшим виды».

Так было и тогда, в августе 1924 года, когда от перрона Тифлисского вокзала отошел поезд в Ленинград. Виктор смотрел в окно, но чувствовалось, что он углублен в свои думы и переживания. Он ехал в Ленинград не просто потому, что после школы принято идти в высшее учебное заведение. Он много занимался самостоятельно, однако нужны систематизированные знания — нужно перенять их у настоящих ученых, поработать в обсерваториях, добраться до сокровищниц, где можно найти самые новые книги по самым «свежим» проблемам и гипотезам. Он шел навстречу давно облюбованной науке. Небо, Звезды, Вселенная — неодолимое призвание.

На ум пришли строки из Гейне:

Бродят звезды златоножки,

Чуть ступая в вышине,

Чтоб невольным шумом землю

Не смущать в глубоком сне.

«Почему «златоножки»? Ведь считается, что звезды светят серебристым светом…» Аналитический склад ума и… поэтический образ. Юноша не чужд поэзии.

Да, он любит поэзию, с губ сами собой срываются строки любимого Саят-Новы:

Сердце, пусть тебя скорби не гнетут!

Знай, что хлеб и соль люди чести чтут,

Но не будь смешон: возлюби свой труд,

Мудрость возлюби, правду возлюби…

Благотворно действует на детей домашняя атмосфера преклонения перед наукой и искусством. Можно обойти все театры, концертные залы, картинные галереи и музеи, но все равно трудно приобрести то духовное богатство, которое дает детям жизнь в среде людей разносторонне образованных, где в почете книги, музыка, живопись, где бывают интересные люди, поучительные беседы.

Выросшие в Тифлисе, Виктор и Гоар были умело воспитаны в духе любви к родному народу. Они говорили на армянском и русском языках, читали, писали. Любили богатое событиями многовековое прошлое Армении, знали ее историю, замечательных деятелей. Все их детство и отрочество прошло в мире образов армянской и русской литературы. Но конечно, самое сильное влияние на формирование характера оказало все вместе взятое: от быта и нравов, к которым они привыкли с детства в родной семье и окружающей среде, до тревог за судьбы народные, которые они пережили вместе со старшими.

— Знаешь, Виктор, — вдруг нарушила молчание Гоар, — как хорошо, что мы будем учиться в Ленинграде! Папа так часто вспоминает этот город и своих учителей по Петербургскому университету. Помнишь, как он рассказывал о банкете, где покойный Ованес Туманян еще в 1912 году говорил о братстве русского и армянского народов?

Выход в самостоятельную жизнь это почти всегда попытка понять прежде всего самого себя, проверить свои силы, возможности. И все это — как на весах между робостью и самоуверенностью. Все казалось таким ясным и определенным еще день назад, а вот прибыли в Ленинград, никто не встретил и стало как-то немного не по себе.

— Мы же условились прежде всего отнести письмо на квартиру Ивана Абгаровича Адамяна. Может быть, нам дадут там добрые советы, как быть дальше? — напомнила Гоар.

— Пойдем, — согласился брат.

День был дождливый. А дождь моросящий, надоедливый. В такую погоду бесприютность беспокоит еще сильнее. Брат и сестра повернули с проспекта Красных зорь на Архиерейскую улицу, теперь она переименована в улицу Льва Толстого. Остается найти дом три, квартиру шестнадцать.

Юноша, которому было адресовано письмо, встретил приветливо. Начались взаимные расспросы. В это время в комнату вошел мужчина средних лет, невысокого роста, с крупными чертами лица.

— Значит, приехали из Тифлиса? — переспросил Иван Абгарович. — А где будете жить?

— Этого мы пока еще не знаем, — призналась Гоар.

Адамян посмотрел на брата и сестру добрыми глазами и сказал решительным тоном:

— Квартира у нас большая. Есть свободная комната. Предлагаю там и поселиться.

Прошли недели, пока они узнали, что Иван Абгарович — крупный специалист по цветному телевидению. На свои изобретения он получил за границей несколько патентов. После окончания учебы в Германии он все свои силы и досуг посвятил идее передачи изображений на расстояние. При этом он избрал наиболее трудное — цветное телевидение.

В квартире Адамяна самую большую комнату занимала его лаборатория. Однажды брат и сестра заглянули туда. На столах были установлены приборы и аппаратура: вдоль стен — шкафы, полные книг. Нередко свет в лаборатории горел и после полуночи. Ученый засыпал тут же, на диване, не снимая одежды. Особенно, когда преследовали неудачи. В таких случаях он с особой настойчивостью добивался своего. Часто к нему наведывались комиссии специалистов. Иван Абгарович рассказывал о своих работах. Иногда, уходя из дома, говорил:

— Еду читать лекцию.

Адамян оказался человеком общительным. Он любил людей; обыкновенно в свободные часы собирал компанию соседских детей и занимался с ними. Комнаты наполнялись детским криком и смехом. Иногда он приглашал молодежь, и начинались нескончаемые разговоры о науке и технике, о музыке и шахматах. Вечерами часто раздавались звуки музыки: играли Моцарта, Бетховена, Штрауса, Чайковского, Спендиарова.

Виктор и Гоар прониклись чувством глубокого уважения к этому чуткому, всесторонне развитому человеку. Они горевали, когда в сентябре 1932 года узнали о его внезапной кончине. На всю жизнь осталась у них память о человеке, который внес свою долю в формирование их характеров и взглядов как раз в самую решающую пору.

Житейские дела уладились. Виктору предстоял трудный конкурсный экзамен на физико-математическом факультете Педагогического института имени Герцена.

То было время, когда прием в вузы регулировался по социальному признаку. Зеленая улица была открыта для рабочей и бедняцкой молодежи, для рабфаковцев и красноармейцев. Виктор Амбарцумян числился как сын учителя, поскольку отец находился в Тифлисе на преподавательской работе. Это означало, что очередь его категории двенадцатая, и только отличные знания могут помочь в единоборстве с другими претендентами на вузовские вакансии.

Переписка отца и сына Амбарцумянов дает необычайно полное и яркое представление об этом периоде жизни. Со дня отъезда детей в Ленинград отец решил использовать это средство как единственно надежный метод руководства их развитием. В письме от 27 августа 1924 года есть следующие строки:

«Все сведения, до сих пор сообщенные нам, чрезвычайно сжаты и лаконичны, так что очень трудно представить действительную обстановку, в которой вы очутились в Ленинграде. Я жду весьма подробного письма, а лучше сказать — подробного отчета… Если я предоставил вам возможность действовать самостоятельно, это не значит еще, что совершаемые вами действия суть исключительно ваши действия. Нет, не думайте так. В моем отсутствии вы совершаете действия и шаги, которые должен был совершить я. Еще раз пишу и подчеркиваю: пишите почаще, поподробнее».

Большое место по-прежнему занимают темы духовной жизни, научные и творческие замыслы.

«Дорогие Гоарик и Виктор!

Третьего дня вечером совершенно случайно мое внимание было остановлено на двух работах — разные черновые научные заметки в бумагах Виктора и работа Гоарик «Женщины Шекспира». Умышленно я позволил себе рассматривать их критически, желая… обнаружить степень уже созревшей творческой мысли моих детей, при этом старался вести себя, сколь возможно, объективно, как если бы это было сделано по отношению к чужим. Хотя и пришлось обнаружить недостатки — тем не менее я был вынужден вынести их авторам «оправдательный приговор» и признать, что отныне они достаточно самостоятельны не только в жизни, но и в мысли.

Все это я пишу с целью напомнить, что вы отныне достаточно самостоятельные граждане и сознательные люди, чтобы строго соразмерять все свои дела и действия. Поэтому никакие временные успехи или неудачи, хотя бы в деле поступления в вузы — не должны повлиять на вас, ибо надлежит быть непоколебимым и твердым и одновременно упорно идти к намеченной цели…

P. S. Вчера вечером я и Левончик попытались рассмотреть в телескоп Марс, но ничего не вышло. Пришлось сознаться в своем неумении и вспомнить Виктора: он умеет это делать артистически. 29.VIII.1924 г.».

С дороги из Батуми в Тифлис отец пишет, что встретил Судакова, школьного учителя Виктора, читавшего там лекции по астрономии. Явно учитывая интересы сына, отец добавляет: «Судаков в это лето систематически наблюдал Марс. «В результате этих наблюдений, — объяснил он, — мне удалось видеть: 1) вращение Марса вокруг оси, 2) полярные шапки, 3) моря и кое-что другое…» Судаков энергично настаивал на том, чтобы ты немедленно же поехал в Пулково».

Иногда отец подробно отвечает на мысли, высказанные сыном и дочерью в их письмах. О такого рода «собеседованиях на расстоянии» дает представление спор по поводу Эвклида. «Твое и академика Успенского мнение, будто у Эвклида многие аксиомы бессознательно остались неформулированными, мне представляется опрометчивым, неосновательным, если не сказать — ошибочным. Дело в том, что человек обычно высказывает неограниченное множество различных мыслей о явлениях природы и духа. Из числа этих утверждений лишь редкие удостаиваются особой формулировки, особых имен и понятий. Возможно, что среди выраженных Эвклидом математических (точнее — геометрических) положений есть такие, которые можно особо, по правилам логики, формулировать. Но это не значит вовсе, что сам Эвклид их бессознательно оставил без формулировки».

Были недели, когда отец писал ежедневно: в пути, в купе вагона, на станциях в ожидании поезда, коротко или подробно, почтой и по телеграфу. Он не пропускал случая, чтобы не послать с попутчиком деньги, книги, угощения.

Однако не меньший интерес представляют конверты и открытки со штемпелем «Ленинград». Они колоритно рассказывают, как юный Виктор Амбарцумян начинал самостоятельную жизнь в Ленинграде.

Этот период протекал, правда, при довольно благоприятных обстоятельствах, облегчавших житейские хлопоты молодого человека. Советская власть уже имела возможность создать для молодежи (некоторой ее части, по крайней мере) условия для получения хорошего образования. Вузы Ленинграда славились преподавательскими силами, оборудованием, библиотеками и бытовыми учреждениями. А в юности так важно чувствовать, что при всех условиях есть на что опереться — на родительское плечо, на родительские советы и материальную помощь. Да и не каждому «везет» на такое счастливое устройство в незнакомом городе, как это получилось у брата и сестры в квартире Адамяна.

Но все-таки жизнь на новом месте связана с хлопотами — с такими сторонами быта, о которых раньше никогда думать не приходилось.

«Дорогой папа! Мы приехали в Ленинград в понедельник утром и сейчас же отправились в центральную приемную комиссию. Там творилось что-то невероятное. Множество студентов жаловались на отказ местных приемных комиссий. Везде крупными буквами было написано: «Прием заявлений прекращен 15 августа». Но я не смутился, достал свою командировку и сказал председателю, что ввиду того, что я командирован в счет разверстки, то мое место остается закрепленным за мной. Однако он указал на мою командировку (где написано: «На физмат одного из вузов»). «Если командируют в счет разверстки, то должны знать, в какой именно вуз». Я сказал, что имелся в виду физмат Ленинградского университета. Тогда он сказал, что в этом году прием на физмат закрыт совершенно.

Здесь еще есть два физмата — в Педагогическом институте имени Герцена и в Институте имени Некрасова. Но мне сказали, что второй никуда не годится. Пришлось выбрать герценовский. Председатель приемной комиссии наложил на мою командировку резолюцию: «Допустить товарища к приемным испытаниям». Я хочу, учась в педагогическом, слушать одновременно лекции и на физмате в политехническом.

Питер мне очень понравился. Я в нем уже детально ориентируюсь.

Пока до свидания. Виктор. 27 августа».

Родители заботились, но по разным причинам переводы не всегда поступали вовремя. И приходилось откровенно писать: «Сегодня получили высланные вами 30 рублей. Деньги пришли весьма кстати. У нас оставался всего полтинник, из которого 30 коп. я заплатил за доставку денег… Сегодня я хотел пойти в Технологический институт на лекцию профессора Кояловича по аналитической геометрии, но не удалось. Отсюда до Технологического 5 верст. На трамвай денег не было…»

В другой раз Виктор с радостью сообщает в Тифлис: «Я сегодня купил новую шапку, ибо старая была в самом плачевном состоянии. Когда я проходил по мосту, я хотел старую шапку бросить в Неву, но испугался штрафа». В письмах мелькают и такие строки: «Кушаем хлеб подешевле»; «думаем купить дрова, но пока складывать некуда — подвалы залиты водой».

Брату и сестре было наказано искать квартиру из трех комнат, чтобы там могла поместиться вся семья, когда приедут родители. Брат и сестра часто пишут, что приобрели книги — еще и еще, что у них уже собирается целая библиотека. Здесь наряду с научной литературой любимые писатели: Туманян, Гёте, Байрон, Блок, Анна Ахматова.

Однажды в Тифлисе отцу сказали:

— Товарищ Амбарцумян, вас просит к себе секретарь Заккрайкома партии Александр Мясникян.

— Вы переезжаете в Ленинград, не так ли? — спросил Мясникян.

Амбарцумян-отец ответил утвердительно.

— Прошу, если можно, передайте квартиру семье нашего общего товарища Кариняна, которого, как мне думается, одинаково любим и уважаем вы и я.

— С большим удовольствием готов это сделать.

Амбарцумян поблагодарил я хотел уже идти, но Мясникян его остановил.

— А как идут дела у маленького астронома? Он хорошо устроился в Ленинграде? Мы решили обеспечить вашего сына стипендией. А вы как следует смотрите за ним! Он не только ваш сын. Пусть, не стесняясь, пишет мне о своих успехах и прочих запросах. Мы сделаем все, что возможно.

Стипендия была установлена почти вдвое выше обычной — 50 рублей в месяц.

Из-за разрушений, причиненных наводнением, вузы Ленинграда с опозданием начали учебный год. В городе всюду были видны следы бедствия. Жители прилагали усилия, чтобы скорее восстановить нормальную жизнь. Виктор сам участвовал в воскресниках и субботниках, откачивал воду из подвальных помещений. Его радовал размах восстановительных работ. «Город наш постепенно восстанавливается. Во многих частях уже есть электричество. Мы зажигаем или коптилку, взятую у хозяев, или свечи. На днях свет будет и у нас». Будущий первокурсник уже чувствует себя ленинградцем: «В Питере я уже так освоился, что живу как в родном городе… Улицы, дома, крыши спешно ремонтируют, так что стоит ужасающий гам и шум, но зато все принимает более нарядный вид».

Иногда в письмах с сожалением говорится, что нет времени побывать в пригородах Ленинграда. Дни распланированы. «Завтра утром надо укладывать дрова в подвале, потом бежать в институт. Возвратясь оттуда, пойти обедать, прийти домой, заниматься по математике, а также обработкой измерений фотографической пластинки Плеяд».

Но бывают дни, когда все отодвигается в сторону ради традиционного великого торжества. Виктор взволнованно описывает Октябрьскую демонстрацию в Ленинграде, в которой участвовал. А разве можно устоять, если сестра зовет на литературный вечер, где будут Замятин, Клюев, Федин? Или если в Мариинском театре идет «Конек-горбунок»? В таких случаях «железный» распорядок меняется, но с условием, что упущенное будет наверстано. Иногда «непредвиденно» часть вечера занимают шахматы. А сколь справедливы слова отца: «Чтением классических образцов поэзии и беллетристики достигается этическая зрелость, гражданская подготовленность, смелость и некоторый жизненный опыт. Таким образом… должно быть очевидным, что положительные последствия методического, рационального чтения прямо неисчислимы, и никто не решится их отрицать».

В одном из писем сын сообщает отцу о комическом случае: «Встретил наконец в Ленинграде юношу в студенческой фуражке. Это был студент института имени Герцена, пришедший за справкой, что он исключен «по чистке».

Итак, вступительные экзамены прошли благополучно. Виктор сообщает родителям:

«Полчаса тому назад я вернулся из института с экзамена по физике. Экзаменовала женщина. Она попросила написать формулы законов Бойля — Мариотта, Гей-Люссака. Я не только написал, но и вывел их. Затем спросила законы Фарадея. Спросила формулу маятника. Я сказал и объяснил. После нескольких мелких вопросов меня отпустила. Завтра экзамены по трем предметам сразу: политграмота, обществоведение (соцстрой, политэкономия, история) и русский. Думаю сдать все сразу, хотя позволяют сдавать в три срока. Экзамены трудные. Студенты говорят, что такого конкурса еще никогда и нигде не было.

В Питере я уже освоился. Все старые памятники сохранились. На памятнике Александру III напротив Октябрьского вокзала надпись «Пугало» и четверостишье Демьяна Бедного. Из новых памятников видел памятник Тарасу Шевченко. Кроме того, на Марсовом поле поставлена четырехугольная стена из гранита, стена жертвам революции. Твой Виктор».

С математикой было сложнее. Спрашивали за все сразу — по алгебре, геометрии и тригонометрии. Экзаменовал профессор Фихтенгольц, читавший в институте имени Герцена и в Ленинградском университете дифференциальное и интегральное исчисление. Было известно, что это один из лучших профессоров, и Виктору даже хотелось, чтобы такой ученый испытал его силы и знания в полную меру. Потом успешно прошли экзамены по гуманитарным предметам.

Надежды оправдались: Виктор Амбарцумян был принят на первый курс физико-математического факультета Государственного педагогического института имени Герцена.

Студент Амбарцумян явился к Святскому, редактору журнала «Мироведение». Ему посоветовали нанести этот визит в Русском обществе любителей мироведения, где он уже успел побывать.

— Я — Виктор Амбарцумян.

— Вы — ученик Судакова?

— Да. Я получил от него много полезного, когда работал в обсерватории 4-й гимназии Тифлиса.

Товарищ Святский повел Виктора осматривать обсерваторию, которой располагало общество. Наблюдений вести не пришлось, так как не было электричества. Потом Виктор познакомился с заведующим отделом падающих звезд Мальцевым. Увидев записи наблюдений, выполненных в свое время Виктором, тот заинтересовался ими. Снова поднялись в обсерваторию.

— Приходите в субботу. У нас будет заседание «солнечников». Вам придется записаться пока в «Кружок молодых мироведов».

Что делать! Пришлось согласиться, хотя зрелые научные интересы влекли в среду уже взрослых астрономов.

Отец чувствовал это влечение. Он писал сыну: «Я стою на точке зрения необходимости теоретического, творческого расширения твоих познаний и методического доведения их до такого благополучного состояния, чтобы ты мог действительно творить. А то ведь эти кружки — эти работы по мелким вопросам — представляют из себя фактически мелкое плавание. Против них я не возражаю, но должен заметить, что они психологически неизбежно повлекут за собой измельчание мысли».

— Что пишут из дома? — спросила Гоар.

— В письме папы есть добрый совет, но я не могу принять его целиком: он предостерегает меня от увлечения работой в кружках Общества мироведения. И даже сердится — разве это называется наукой? А, по-моему, только в процессе повседневной научной работы человек может научиться творить. Если я не научусь в мелкой работе определять возмущающие причины какого-нибудь явления, его периодичность, то не смогу применять методы научного исследования при решении крупных вопросов. В каждой маленькой работе по встречающимся на пути вопросам человеческая мысль выковывается, делается упругой и гибкой.

— В этом ты совершенно прав.

— Рад, что ты так думаешь. Надо заострить нож научной мысли, ибо ученому часто на его трудном пути приходится перерубать запутанные Гордиевы узлы. Куда я пойду с незаостренным, тупым ножом? Боюсь, что при первом ударе он может разломаться, ибо природа гранитом заслоняет свои тайны от взоров человека.

Вот и я думаю, — продолжал Виктор, — что каждому научному работнику необходимы острота, упругость, гибкость и сноровка мысли, и поскольку я стремлюсь стать научным работником — мне необходимо приобрести эти свойства, а приобрести их можно только тренировкой в той же научной работе. Но тренировка, как всякая гимнастика, должна начинаться с малого. И, вооружаясь терпением на более или менее продолжительный срок, я должен окунуться в работу, чтобы выйти из нее закаленным бойцом. Другого пути я не вижу.

— Ты научился говорить поэтично!

Брат и сестра рассмеялись.

— Нет, Виктор, ты, конечно, прав. Так и ответь папе.

— Непременно!

«…Папа! — писал вскоре сын. — Ты предостерегаешь меня от увлечения мелочами в научной работе. Но… эти «мелочи» являются школой для подготовки научного работника. Вот я сейчас определяю фотографические яркости звезд Плеяд и вычисляю затмения. Ведь я должен научиться определять яркости, работать, говорить или писать об этом, чтобы я знал, о чем, я говорю и что из себя представляет объект исследования. Постепенно я буду принимать на себя работы более высокой научной квалификации — и так я буду подниматься все выше».

«Мироведение» находилось от квартиры Виктора далеко — в пяти верстах. Поэтому, посоветовавшись со Святским и Мальцевым, решили, что молодой астроном займется не наблюдательной работой, требовавшей нахождения в обсерватории, а вычислительной, которую можно делать на дому.

— В субботу я дам для обработки имеющиеся у нас материалы о падающих звездах, а потом — наблюдения гелиографических координат пятен. В них вы найдете кое-что для своей работы о периодичности солнечных пятен, — сказал Мальцев, тепло прощаясь с Виктором.

Воодушевленный первой деловой встречей с ленинградскими астрономами, Виктор сел за письмо родителям.

В этом письме были такие строки: «Для моих занятий мне необходимы следующие книги, имеющиеся в Тифлисе: Покровский «Путеводитель по небу», Покровский «Звездный атлас» (большого формата), имеющиеся у меня номера «Мироведения», Игнатьев «В царстве звезд и светил» (два тома), Тихов «Астрофотометрия». Найдите эти книги среди моих книг и вышлите немедленно. Эти книги особенно необходимы для научной работы».

Перечитав последнюю фразу, Амазасп Асатурович удовлетворенно подумал, что не пропали напрасно его усилия по концентрации умственных способностей сына. А Рипсиме Сааковна украдкой вздохнула: «Предстоит трудная учеба!»

Неделю спустя пришло письмо с подробным изложением учебного плана. Примечательным было то, что начинающий студент не только продумал заранее годовой учебный план первого курса в институте имени Герцена. Он сравнил его с университетским курсом и пришел к выводу: «В университете на 1-м курсе проходят по три математических предмета: высшую алгебру, интегральное исчисление и описательную астрономию. Все эти три предмета у нас читаются на 2-м курсе. Я думаю и их прослушать в университете и летом будущего года перебраться на 2-й курс университета».

Далее шли примечательные сведения о пользовании Публичной библиотекой. Сама библиотека тогда была еще закрыта: ремонтировалась после наводнения, работал читальный зал с фондом в три-четыре тысячи самых нужных книг. В этом зале Виктор прочел книгу Морозова «Принцип относительности в природе и математике». Он пояснял родителям, что это «не та книга, которая у меня есть («Принцип относительности и абсолютное»). Тут Морозов тоже делает несколько возражений Эйнштейну, но меня они не удовлетворили. Относительность пространства и времени он уже признает, но со своей точки зрения. Но сама по себе книжка очень интересная». Такого рода литература интересовала Виктора в ту пору.

Тогда же он познакомился с книгами академика Успенского «Введение в Неэвклидову геометрию», Гаусса «Теоретическая астрономия», трехтомной работой Деламбра «Теоретическая и практическая астрономия». Чтобы усовершенствовать знание иностранных языков, читал в подлиннике «Приключение» Джека Лондона, «Матрос» Пьера Лоти, «Пан» Кнута Гамсуна и произведения Оскара Уайльда.

Иногда его можно было видеть в Кружке молодых мироведов, или за шахматной доской с Иваном Абгаровичем Адамяном, или на прогулке, но и в этом случае мысли его снова возвращались к любимой науке. Так, на Невском проспекте он обращает внимание на единственное новшество того времени — на Киоск погоды, установленный Главной геофизической обсерваторией. Он внимательно разглядывает это устройство: «Полая металлическая призма. В четырех боковых стенах сделаны окна, а в окнах видны самопишущие приборы — барограф, термограф и гидрограф. В четвертом окне метеорологическая карта — прогноз на следующий день».

— Мы так весело провели время в Ораниенбауме, — говорят товарищи. — Едем завтра в Павловск. Не поедешь? Будешь жалеть!

— Некогда, — отвечал Виктор. Ему хотелось съездить не в Павловск, а в Пулково, где расположена обсерватория. Но туда пускают только экскурсии. В ожидании из Тифлиса ходатайства от своего бывшего учителя Судакова с разрешением посетить обсерваторию Виктор засел за книги.

Он упорно занимается изучением иностранных языков.

В одном из более поздних писем есть примечательные строки:

«…Немецким языком я продолжаю заниматься и по самоучителю и перевожу письменно книжку Мессершмита «Физика звезд». Вообще для всякого желающего быть научным работником необходимо перевести какое-нибудь произведение из соответствующей области с мастерским изложением, ибо каждому ученому необходимо, кроме «школы мышления», получить и «школу языка» для точного формулирования, или, вернее, фотографирования на бумаге своих мыслей. Ведь как бы ни была продуктивна деятельность научного работника, как высоко ни поднимается и парит его исследовательская мысль, она не может иметь ценности с социальной точки зрения, пока не превратится в кинетическую, а не потенциальную духовную энергию. А превращение это возможно только на основе перенесения мыслей из исследовательской лаборатории — головы ученого — на бумагу. И чем точнее, ровнее и чеканнее передана эта мысль, тем большую ценность она представляет, ибо тем лучше она будет понята и воспринята окружающими. С этой точки зрения представляется вполне рациональным и целесообразным в годы, которые кладут печать на всю дальнейшую деятельность человека, стремиться к выработке в своей специальности уменья точно выражаться путем перевода какого-либо образцового сочинения».

Затем Виктор берется за пятисотстраничный курс «прямолинейной геометрии» Шмулевича. Очередь доходит и до сферической тригонометрии по Гауссу, курса физики Хвольсона и аналитической геометрии Млодзеевского. Он изучает их с захватывающим интересом. А потом на нескольких страницах описывает родителям, какое удовольствие получил.

«Дорогой папа!.. Скажу несколько слов о моих впечатлениях от книги Кагана «Основания теории определителей». Прежде всего, эта книга носит характер не учебника, а научной монографии, что позволяет читать ее с большим увлечением. Никакого напряжения для понимания ее не надо, ибо она заинтересовывает сама. Затем во введении вкратце изложена история теории определителей. При чтении ее перед глазами встает великая борьба титанов мысли Коши, Якоби, Кронеккера, могучими ударами разбивших преграды к математической истине. Но как ни удивительна их работа, все-таки, как из-под земли, встают новые преграды, истина заковывается в новые цепи, которые новыми порывами человеческой мысли будут снесены, разбиты. Истина будет постоянно расковываться.

Пусть человечеству не суждено познать все. Завоевания его мысли все равно растут, и этим оно гордится, ибо в этом оно должно узреть свою силу».

Таким был несовершеннолетний астроном по призванию, студент, ожидавший начала занятий.

Не по годам широк круг его интересов и необыкновенна сила суждений. В Ленинграде состоялся Всесоюзный съезд физиков с участием иностранных ученых. Виктор досадует, что не удалось побывать на съезде. Одних делегатов оказалось семьсот человек, да еще много гостей. Билеты распространялись только по научным организациям. Но можно следить за работой съезда, не будучи на нем. Так Виктор и делает. Он пишет отцу (от 22 сентября) по поводу двух взглядов ученых на природу света, в корне противоположных друг другу: «Была целая дискуссия по теории света. И обе теории, несмотря на взаимный антагонизм, существуют на равных правах — явление небывалое в физике».

Наконец начался (с опозданием из-за наводнения) учебный год на первом курсе физико-математического факультета Педагогического института имени Герцена. Была введена система групповых занятий — так называемый Дальтон-план. В двадцатых годах высшая школа искала новые пути овладения науками.

Вначале Виктор считал своим долгом принимать активное участие в групповых занятиях. Он сообщал родителям: «У нас окончательно перешли на новые методы работы, и поэтому институт отнимает целый день». Однако уже вскоре порочность Дальтон-плана стала сказываться столь явно, что это заметили и преподаватели, и студенты. «Я начинаю менять свое мнение о введенном в нашем институте новом плане занятий в том смысле, что он не может заставить студентов заниматься». Это был метод уравниловки, удобный для лентяев. Чтобы не подвести группу, лучшие студенты перегружали себя занятиями, стремясь получить непременно высокий балл. Дальтон-план как система, не оправдавшая себя, был отменен.

Делясь своими раздумьями, Виктор писал:

«…В настоящее время лекционная система уже официально отвергается… Студенты разучивают какую-либо часть учебника и приходят отвечать. Этот ответ заменяет собой лекцию профессора. Побывав два раза на семинаре проф. Тихого по астрофотометрии в университете и услышав ответы, называемые докладами студентов, я решил, что лучше будет, если я буду дома изучать астрофотометрию, хотя бы непосредственно по курсу Тихого, по которому студенты готовят свои «доклады». И в действительности я получаю… знания из первых рук.

…Лекции по математике целиком посвящены доказательству теорем, которые имеются в учебнике. Правда, хороший профессор намечает еще открывающиеся перспективы, указывает на возможности, но все-таки в области математических наук нет большой разницы между лекцией и учебником.

Но, конечно, лекции лучше всего того, что предлагается в виде «практических занятий». На этих занятиях убивается всякий научный дух. Конечно, я при этом не имею в виду практические занятия без кавычек. Умение прилагать получаемые от профессора знания мы, без сомнения, должны получать, но изучать по кусочкам учебник и делать на основании этого «доклады» не стоит».

Виктор не только много занимался в институте, но и не оставлял научной работы. Он признавался в одном из писем: «Во всяком случае, мне приходится много заниматься, с утра до вечера, дома или в публичной библиотеке». Наградой было радостное ощущение, что овладеваешь знаниями, которых вчера еще не имел. Рядом в комнате жил студент третьего курса политехникума. Он готовился к зачету по теоретической механике. Когда нужно было дифференцировать какие-либо сложные трансцендентные функции, студент обращался к Виктору. И ни разу не случалось так, чтобы тот не мог разобраться в «затруднительном случае».

— Как тебе понравилась лекция профессора Кояловича по теории проекции? — спросили как-то Виктора соседи-студенты.

— Я услышал то же самое, что у профессора Вулиха и в учебнике того же самого Кояловича.

— Не может быть!

— Представьте себе, абсолютно никакой разницы между этими тремя устными и письменными изложениями нет. Даже формулировки одни и те же. Вот первый основной закон теории проекции.

Лекция профессора Вулиха: «Величина проекции некоторого вектора на данную ось равняется длине вектора, умноженной на косинус угла, образованного направлением вектора и направлением оси».

Лекция профессора Кояловича: «Проекция отрезка на ось равна длине проектируемого отрезка, помноженной на косинус угла между отрезком и осью проекции».

Учебник Кояловича: «Проекция отрезка на ось равна длине проектируемого отрезка, помноженной на косинус угла между проектируемым отрезком и осью проекции».

Как видите, между вторым и третьим вариантами нет абсолютно никакой разницы. В первом варианте есть изменение, но только кажущееся…

— Вы всегда так дотошно сравниваете содержание лекций и учебников? И находите для этого время? — удивилась одна из студенток.

— Почти всегда, — ответил Виктор, немного смутившись.

«Дотошный студент» во избежание лишних расходов с товарищами отправлялся в Публичную библиотеку пешком, но так как зимою переходить через Троицкий мост не особенно приятно, то вся ватага влезала в заднюю площадку вагона и слезала после моста тоже с задней площадки, избегая контролера.

«…Вот вчера мы со спокойным сердцем слезли с задней площадки, радуясь, что кондуктор до нас не дошел, но к своему ужасу увидели протянутый в нашу сторону жезл милиционера. Милиционер стоял в величественной позе и ждал нас. Мы смиренно подошли: «С вас, молодые люди, штрафчик по 50 коп.». — «У нас нет ни копья». — «Тогда идем в комиссариат, составим протокол и тогда уже с вас взыщут по 7 р. 50 коп. с человека». — «У нас таких денег нет». — «Принесете из дома». — «И дома ни копья. Мы студенты». — «Ладно, идите, только опять не попадайтесь». (Собравшаяся вокруг нас на Марсовом поле публика с разочарованием начала расходиться)».

Конечно, он — шестнадцати-семнадцатилетний мальчик — иногда уставал, иногда скучал о доме, родителях. По звонку почтальона он первым шел к дверям. И был счастлив, когда видел конверт из Тифлиса. Мать писала реже, чем отец, но почему-то именно ее строки, полные трогательных забот, советов и наставлений, мысленно переносили в родной дом, в годы детства. Воспоминания шли чередой.

Поздно вечером Виктор садился за ответ. Прежде всего старался успокоить мать и рассказать, что самостоятельная жизнь идет совершенно благополучно.

В письмах преобладали точные данные: «…У нас делаются приготовления к зиме. Кроме того, что я купил дрова и уложил в подвале, я купил замазку и замазал как следует все окна. Оставил только форточки во внешней и внутренней рамах, так что не осталось ни одного отверстия». «…Мы уже давно ходим в пальто и галошах». «…Насчет питания не беспокойтесь. Теперь мы обедаем в столовой Электротехнического института. Обед из трех блюд стоит двадцать пять копеек». «…Вчера Гоарик сделала яичницу». «…Передайте поцелуй Левончику…»

Брат и сестра были бережливы, но соперничали в расточительности, когда дело доходило до покупки интересных книг.

— Покажи, что принес? — попросила как-то Гоар, увидев пачку книг под мышкой у Виктора.

— Вот два тома профессора Петражицкого «Университет и наука». Это же папин учитель по Петербургскому университету. Надо сообщить в Тифлис о покупке. Затем я нашел книгу профессора Гиссенберга «Сферическая тригонометрия», две книжки о новых идеях в математике и одну о новых идеях в астрономии. А ты что приобрела?

Сестра, сияя, показала брату свои покупки.

— У нас скапливается целая библиотека, — улыбнулся Виктор. — Устроим так: художественная литература будет общим фондом; сюда же можно поставить книги на иностранных языках. Остальное станем хранить раздельно: мои научные и учебные книги в одном месте, а твои — в другом.

Гоар не раз наблюдала, с каким удовольствием, а правильнее сказать, с наслаждением и волнением читал брат книги, казалось бы, предельно сухие, испещренные формулами и цифрами. Он вставал из-за стола, прохаживался быстрыми шагами, потирал руки и снова садился за книгу. В одном из писем он сам рассказывал об этом:

«Вчера в публичке я штудировал книгу акад. Граве по алгебре и между прочим прочел доказательство теоремы Моавра и метод решений двучленных уравнений… Здесь я настолько был поражен применением тригонометрических функций к решению уравнений, что пришел в необычайное волнение. Я перестал дальше читать и начал шаркать ногами, чтобы дать выход возбуждению. Когда и это не помогло, я встал и побежал в буфет, где выпил чаю».

Со временем сестра убедилась, что особенное волнение у брата вызывают такие книги, которые возбуждают полемический задор. И достаточно было малейшего повода, как Виктор бросался в жестокую полемическую схватку, с непоколебимой уверенностью отстаивая свою правоту. Однажды поводом для подобного спора явилось упоминание о книге Фосса «Сущность математики».

— Вы ее читали?

— Да, читал, — ответил Виктор. — Книжка интересная, но в ней высказан ряд положений, с моей точки зрения, в корне неправильных.

— Неужели? Ведь это такой маститый автор!

— Фосс делит всю математику на две части: чистую математику и область приложений к ней…

— Что же в этом неправильного?

— Это деление, конечно, не вызывает возражений, ибо каждая наука теоретическая имеет параллельную себе в области наук практических. Но далее Фосс говорит, что к области приложений математики относятся геометрия и механика, чистая же математика есть наука о числе. Тут он допускает ошибку…

— Какую?

— Во-первых, из области чистой математики исключаются как собственно геометрия, так и аналитическая геометрия и дифференциальная геометрия, то есть вся совокупность учения о пространственных формах и многообразиях. Но поскольку геометрические образы являются свободными созданиями человеческого духа, постольку геометрия относится к чистой математике. Точно также та геометрия, которая изучает физическое пространство, исключается из области чистой математики.

— Насколько известно, Альберт Эйнштейн… — Но Виктор уже чувствовал себя в огне полемики.

— Альберт Эйнштейн? Этот взгляд вполне совпадает с резко отчеканенными идеями Альберта Эйнштейна, — продолжал он. — По мнению Эйнштейна, существует аксиоматика, учение о возможных пространственных соотношениях, и существует или, по крайней мере, должна существовать натуральная геометрия, то есть учение о том, какие из указанных в аксиоматике соотношений реально осуществляются в физическом мире.

В настоящее время аксиоматика доказала, что логически возможно построение геометрических систем, соответствующих трем видам пространств. А именно: возможно пространство с отрицательной кривизной (Лобачевский, Болиан), возможно пространство плоское (Эвклид) и пространство с положительной кривизной (Риман). Геометрия этих трех пространств более или менее разработаны аксиоматикой. Теперь очередь за натуральной геометрией показать, какая из этих геометрий осуществляется в физическом мире, то есть, вооружась данными теории, исследовать физическое пространство.

— Какая же из геометрий, по вашему мнению, имеет вероятность успеха? — спрашивает оппонент.

— Эйнштейн показал, что в общем наше пространство Риманово, — отвечал Виктор, — но с очень малой положительной кривизной, а поскольку оно приблизительно похоже на плоское, его называют квазисферическим. Вблизи тяготеющих масс кривизна увеличивается, вдали уменьшается. Все это, конечно, область натуральной геометрии, являющейся частью физики.

Постепенно оппоненты превращались в слушателей, которые были не прочь узнать новое в интересующей их отрасли науки.

— Таким образом, — заключил Виктор, — аксиоматика, то есть учение о геометрических отвлеченностях есть часть математики. Натуральная же геометрия как приложение аксиоматики есть часть физики.

Признать, как это делает Фосс, что геометрия — прикладная наука, значит признать, что геометрия является частью физики. Но мы видели, что аксиоматика не может быть ни в коем случае частью физики, ибо физика есть наука о неорганизованной природе, а в аксиоматике ничего из природы нет.

Вы знаете, — продолжал Виктор, — что Фосс рассматривает как преувеличение знаменитые слова Лапласа: «Ум, который в определенный момент познал бы состояние всего материального мира, сумел бы при помощи вспомогательных средств математического анализа сразу обнять прошлое и будущее мира. Течение космоса вполне регулируется системой дифференциальных уравнений, которые вплоть до определенных времен предуказывают течение прошлых и будущих событий».

Я лично думаю, что сто лет, прошедшие со времен Лапласа, укрепили шаг за шагом истинность и достоверность этого положения.

Сестра решила осторожно посоветоваться с матерью, приехавшей в Ленинград 20 ноября с младшим сыном Левончиком:

— Мама! Я часто беседую с Виктором, наблюдаю за его занятиями и вижу, что он очень много работает. Откровенно говоря, меня это не беспокоит. Он увлечен наукой, это научный энтузиазм, о котором — помнишь! — не раз говорил папа. Меня беспокоит другое. Ведь у него учеба занимает едва ли треть его времени и внимания. Остальное он отдает целиком и полностью науке: берется за очень сложные дела, знакомится с различными учеными Ленинграда. По-моему, учеба и научные занятия должны бы занимать у Виктора время, по крайней мере, поровну.

— Я не очень сведуща в ваших делах, Гоарик, — отвечала мать, — но я давно опасаюсь, что Виктор нещадно расходует свои силы и преждевременно переутомляет себя научными занятиями. Надо осторожно поговорить с ним тебе самой. Или пусть товарищи поговорят. А скоро приедет отец. Впрочем, — спохватывалась Рипсиме Сааковна, — отец едва ли нам поможет. Как бы не получилось наоборот!

А Виктор, подобно тяжелоатлету, свободно владеющему штангой, находил удовольствие в трудных учебных и научных занятиях. Не ожидая, пока придет ходатайство о допуске в Пулковскую обсерваторию, он работал в другой, случайно обнаруженной им астрофизической обсерватории.

На правах несовершеннолетнего он продолжал посещать Кружок молодых мироведов. И однажды в беседе с товарищами по кружку со вздохом сожаления высказал мысль, что хорошо бы поскорее получить доступ в обсерваторию.

— Зачем же ждать! — воскликнул однокашник, давно разгадавший уже, что их друг из Армении серьезно интересуется астрономией. — Разве ты не знаешь, что в том самом здании, где помещается наш благодетель — Российское общество любителей мироведения, есть такое учреждение, как Институт имени Лесгафта. Это не учебный, а чисто научный институт. В нем несколько отделений: анатомическое, ботаническое, зоологическое, микробиологическое, физиологическое, химическое, экспериментальной патологии, физического образования… Имеется еще и астрофизическое отделение с астрофизической обсерваторией, которой ведает известный тебе Гавриил Адрианович Тихов. Понятно?

Вскоре Виктор встретился с Тиховым. Он, конечно, знал, что это крупный ученый, который еще в 1909–1910 годах применил светофильтры к изучению Марса и открыл избирательное, или, как говорят, селективное, межзвездное поглощение света. Знал и то, что Тихов основатель новой науки — астроботаники, что им разработана шкала для оценки интенсивности и цвета околосолнечного ореола. Ко всему этому ученый оказался общительным человеком. Он подробно расспросил Виктора о его работе в Тифлисской обсерватории у Судакова.

— Этот опыт вам здесь пригодится, — заметил профессор. — А теперь — немедленно за работу. Вот статья моя «Метод призматического спутника в фотографической фотометрии звезд». Затем вы должны будете определить постоянную призматического спутника по фотографии Плеяд, полученной при помощи бредихинского астрографа в Пулкове. Запишите, пожалуйста: «Пластинка № 2278».

Когда Виктор прочел статью, ему дали пластинку, лупу с подставкой для пластинки, карту и каталог Плеяд. Юноша работал два часа. Они надолго запомнились. Еще бы: он выполнял важную работу в стенах ленинградского научного учреждения. Ощущение, что это сближает с большой наукой, было необычайно бодрящим.

Тихов подошел и сказал:

— Все идет хорошо! Полученные данные вы можете взять домой для дальнейшей обработки, а через неделю представите нам. Согласны?

«…Сегодня был в институте имени Лесгафта, — с радостью сообщал родителям юный астроном. — Работал по определению яркостей звезд Плеяды. В настоящее время в Институте ведется большая работа по точному фотометрированию различными способами 300 звезд Плеяды. Одним из способов определяю яркости и я. Таким образом мне надо сделать 300 измерений. Я уже сделал 70 измерений. В лаборатории даже удивляются, как я сразу перешел на такую большую работу. Вычисление затмений подвигается медленно. Пока вычислил всего 10 затмений».

Прошел месяц. Начались морозы. По утрам бывало пятнадцать градусов. Молодой южанин терпеливо привыкал к суровому климату, который, казалось, щадил юношу. Дни были безветренные, морозы переносились легко.

В один из таких ноябрьских дней свершилось долгожданное: Виктор побывал в Пулковской обсерватории. Еще на Варшавском вокзале, откуда он должен был ехать на пригородном поезде до станции Александровская, он испытывал сильное волнение от предстоящей встречи с астрономами.

С самого момента своего основания Пулковская обсерватория вышла вперед среди других и заслуженно считалась астрономической столицей мира. Лишь в конце прошлого века в Америке стали возникать обсерватории с новейшим оборудованием, главным образом для астрофизических исследований. Гарвардская обсерватория славилась наблюдениями в области астрофотометрии и астрографии; обсерватория на горе Вильсон — изучением Солнца и туманностей; Ликская — планет и так далее. В первом десятилетии нашего века директор Пулковской обсерватории Баклунд решил открыть отделения на юге — в Симеизе и Николаеве, где были отличные природные условия. В Англии заказали новейшее оборудование, но оно начало поступать лишь после гражданской войны и восстановления дипломатических отношений.

«Итак, сегодня я увижу эту обсерваторию!» — думал Виктор, бодро шагая по заснеженной дороге.

Профессор Сергей Константинович Костинский принял юного астронома очень любезно и, так как было уже позднее время, уговорил остаться ночевать:

— Никуда не пустим на ночь глядя. А с утра осмотрим обсерваторию.

Вечер прошел за разговорами, потом вместе с другими Виктор слушал доклад директора обсерватории Иванова, вернувшегося из заграничной командировки. Очень хотелось узнать о последних достижениях зарубежных астрономов.

Профессор Иванов сказал, что ему пришлось знакомиться с несколькими научными объединениями. Там произошел раскол, и единого мирового центра не существует. Французские астрономы в силу неприязни к «бошам», сохранившейся со времени первой мировой войны, отказались сотрудничать в Международном астрономическом органе, издаваемом в Германии, в Киле. Вместе с бельгийцами они создали свой астрономический союз и журнал. Их примеру последовали англичане, а затем американцы. И все же наиболее солидным остается кильский журнал. Недавно вышел 5600-й номер. В нем участвуют астрономы Германии, Советского Союза, Швеции, Норвегии, Дании и других стран. Виднейшие астрономы двух веков — девятнадцатого и двадцатого — публиковали на страницах этого журнала свои труды. Начиная с Гаусса, в нем постоянно печатались Бессель, Целльнер, Фогель, Шейнер, Зелигер, Шварцшильд и другие иностранные ученые, а из русских астрономов братья Струве, Баклунд, Бредихин, Белопольский и многие другие.

«Вот он, знаменитый 5600-й номер», — подумал Виктор, увидев утром почтенное кильское издание в библиотеке обсерватории. Здесь было множество книг и журналов, за которые так и хотелось засесть немедленно, приобщиться к скрытой в них мудрости. На эту тему зашел разговор с Костинским. И кто знает, не тогда ли были глубоко осмыслены некоторые аспекты научной работы?

Профессор Костинский был обрадован, когда Виктор сказал, что внимательно прочитал книгу Петражицкого «Университет и наука».

— Вы, конечно, обратили внимание на советы автора молодым ученым? — спросил Сергей Константинович.

— Да! Они даже записаны у меня, — ответил Виктор, доставая толстую записную книжку.

Профессор, открыв записную книжку, стал читать вслух громко и назидательно:

— «Картину слишком раннего перехода к научно-продуктивным процессам без надлежащего рецептивного усовершенствования научного мышления и подчас очень поразительные печальные плоды этой ошибки приходится нередко наблюдать в университете (иногда и вне университета) в тех случаях, когда недоучившийся человек сам углубляется в самостоятельную научную работу и занимается этим более или менее продолжительное время. Это всего чаще случается именно с особенно даровитыми и талантливыми студентами, которые, увлекшись какой-либо отраслью проблем и чуя врожденную «богатырскую силу» ума, не укрепившись надлежащим образом в научном мышлении путем слушания лекций и чтения, пускаются в плавание по океану научного мышления в избранном направлении. Опасность усиливается тем, что именно талантливому по врожденным способностям недоучке чрезвычайно легко «открывать Америки», и это увлекает дальше».

Полезное предупреждение! Я отношу эту реплику к тем молодым людям, — сказал Костинский, — которые легкомысленно отправляются в полет по просторам науки… Разрешите, пожалуйста, прочесть дальше.

«Вообще для успеха и здорового влияния самостоятельного научного полета или попыток полета прежде необходимо поработать в достаточной мере рецептивно, усвоить в известной степени надлежащую технику мышления — под страхом напрасной растраты сил на бесплодные попытки вместо усвоения драгоценного капитала, достигнутого другими уровнями мышления, и даже под страхом прямой порчи и искажения типа мышления, так что потом иногда и исправить трудно».

Я сам погрешил этим в свое время, — доверительно сказал Костинский, — и знаю, что значат слова «потом иногда и исправить трудно». Особенно дорого пришлось заплатить за пренебрежение к иностранным языкам… Да, да, именно так у него и говорится:

«Для того, чтобы иметь свободный доступ к научной литературе указанного качества и пользоваться возможностью выбора, необходимо владеть соответствующим языком. Как в средние века без языка науки — латинского языка, так и теперь в мире науки трудно обойтись без немецкого языка. В некоторых областях науки более всего важен английский, в некоторых — французский…»

Очень советую вам изучить все три языка — немецкий, английский и французский, — добавил Костинский. — Вот и потратьте первые два года на основательное изучение языков, физики и математики. Только после этого, имея солидную подготовку, можно приняться за серьезное изучение астрономии.

«Полезный совет! Надо все это обдумать еще раз потом. А сейчас — все внимание астрономическим инструментам…»

Оснащение Пулковской обсерватории произвело сильное впечатление. Но общее впечатление сложилось несколько неожиданно. Виктор подумал, что инструментальные средства обсерватории сравнительно невелики, если вспомнить, какие задачи решены и решаются в Пулкове.

И он не один раз оглянулся на Пулковские высоты, когда шел пешком не к станции Александровская, а к Детскому селу, чтобы не мерзнуть в ожидании поезда, а заодно привести в порядок мысли и чувства, взбудораженные визитом в Пулково.

Говорят, что нужно побродить по Летнему саду или по островам, чтобы получить представление о ленинградской зиме. Нужно, говорят, увидеть в зимнем убранстве деревья на фоне ажурной решетки ограды, статуи, причудливо запорошенные снегом, иней, сверкающий в свете фонарей, а вдали — в морозной дымке — шпиль Петропавловской крепости, купол Исаакиевского собора и гладь льда на Неве.

Первая зима в Ленинграде была для Виктора богата событиями и переживаниями. Конечно, делались лишь первые шаги: и в научной работе, и в ученье. Занятия в Педагогическом институте шли как положено. Особенно охотно посещал Виктор лекции профессора Фихтенгольца.

Вся семья собралась наконец под одной крышей — в Ленинград приехал отец. Он подробно расспросил о делах учебных и научных.

— Это хорошо, что ты слушаешь видных профессоров, — заметил отец. — Я уверен, что ты вполне хорошо понимаешь, что значит «всестороннее, глубокое, научное образование». Быть ученым — не значит быть узким специалистом. Узость специальной подготовки сковывает познавательный процесс, заграждает путь к широкому научно-философскому творчеству. Функция познания требует большой эрудиции и широкой осведомленности, дабы творческие силы могли развиваться вширь и вглубь.

Современное миропонимание отличается синтетическим единством. Отсюда — настоятельная необходимость знания всех сопредельных с избранной специальностью наук. Мои советы таковы: по мере возможности прослушай все те дисциплины, которые так или иначе могут соприкасаться с избранной специальностью. В частности, тебе необходимо быть знатоком теоретической физики и всех разветвлений математики.

— Я согласен с тобой, папа, — отвечал Виктор. — До поры до времени я решил послушать все основные курсы по математике. Кроме того, постараюсь без пропуска посещать теоретическую физику, другие сопредельные дисциплины и все, что необходимо для студентов-астрономов.

Вообще, ты же знаешь, меня очень интересует космогония. В этой науке существуют целые ряды неразрешенных проблем. Не разрешенных вследствие слабости математического анализа. Трудности, которые тут приходится испытывать математическому анализу, Джинс называет «ужасными». Здесь переплетаются всевозможные комбинации труднейших задач, и величайшие математики пасовали. Необходимо подняться до самых вершин математических знаний, чтобы приняться за разработку этих проблем. Поэтому я так нагружаюсь математикой. Мне необходимо решением всевозможных задач научиться применять математику к различным проблемам.

Отец и сын частенько находили время для бесед. Одна из них была особенно памятной.

— Папа, — сказал Виктор, — у меня имеется самостоятельная математическая работа, изложенная в нескольких тетрадях. Мне бы хотелось показать ее кому-нибудь из профессоров математики. Что ты можешь посоветовать?

— Кому из профессоров ты хотел бы показать свою работу?

— Не знаю. Сделай это по своему выбору!

Отец тут же отправился к профессору Кояловичу.

— Профессор! Мой сын учится в Институте имени Герцена. Говорят, он не лишен математических способностей. Вот работа, выполненная им. Прошу посмотреть. Представляет ли она какую-либо научную ценность?

Профессор улыбнулся:

— Прекрасно! Посмотрю непременно.

Он тут же углубился в чтение тетрадей и вскоре сказал:

— Это работа о тригонометрических функциях. Конечно, сейчас я не смогу как следует рассмотреть и оценить ее. Но у вашего сына хорошая голова и большая начитанность, хотя он слишком молод. Оставьте работу у меня. Я основательно ознакомлюсь и сообщу свое мнение вашему сыну. Прошу направить его ко мне дней через пять.

Вернувшись домой, отец рассказал о визите к профессору. Виктор с нетерпением ждал назначенного срока и немного робел. Он возвратился поздно вечером в мрачном настроении.

— Не вышло? — понял отец.

— Коялович признал, что у меня все выполнено хорошо и изящно, но ничего не поделаешь, все это уже известно.

В студенческие годы у Виктора было несколько таких «осечек».

Отец в таких случаях говорил:

— В этих неудачах, умеряющих необузданность твоей мысли, постепенно закаляется сталь мышления. Ты приобретаешь осмотрительность, терпение и хладнокровие.

А сам Виктор вспоминал беседу с Костинским в Пулкове и советы Петражицкого из книги «Университет и наука».

Первый учебный год в вузе был богат поучительными случаями. В целом он был годом разведки и ориентировки. Виктору было ясно, что нужно перевестись из педагогического института в университет. В университете читали такие лекторы, как Тихов, Горшков. Здесь можно было получить основательные знания по теории вероятности, теории множеств, математическому анализу.

Новый учебный год Виктор начал как студент второго курса физико-математического факультета Ленинградского государственного университета. Стала студенткой университета и сестра Гоар. Налаживалась жизнь семьи в Ленинграде. В газетах прочитали, что секретарем одного из ленинградских райкомов партии является товарищ Саркисов.

— Я его знаю, и, вероятно, он меня тоже помнит, — воодушевился Амазасп Асатурович. — Пойду к нему поговорю о работе. Сидеть дома и заниматься только поэзией скучно.

Встреча состоялась, и вскоре Амазасп Асатурович поступил на работу в областной финансовый отдел, в бюро статистики.

В квартире Амбарцумянов можно было встретить друзей отца по его литературным увлечениям, однокурсников Виктора и Гоар. Но обычно, когда речь заходила о предметах, относящихся к гуманитарным наукам, особенно к философии, отец позволял себе излишнюю горячность и резкие выпады против «еще зеленых», «еще безусых» молодых людей.

Дмитрий Еропкин и Быстров в таких случаях явно обижались. И только Николай Козырев оставался почтительно внимательным и краснел, когда его уличали в незнании или неосведомленности.

Виктор решил серьезно поговорить с отцом.

— В чем причина подобной критики, папа? — спросил однажды он.

— Я могу тебе объяснить это лишь вкратце. Твои друзья тебя любят, это не вызывает сомнений. Но каждый из них и все они вместе взятые превосходят тебя в практицизме, в житейском опыте. В этом я вижу некоторую помеху для твоей творческой работы…

— Мне не совсем понятен ход твоих мыслей.

— Мой сын мог бы сделать в области научного творчества, несомненно, больше, если бы сила его познавательного дерзновения не отвлекалась другими занятиями.

— Извини, папа. Мне понятно твое беспокойство о том, чтобы мое внимание было предельно сконцентрировано в сфере научно-учебных интересов. Но ведь ты сам говорил об опасности замкнуться в избранной сфере. Помимо того существуют жизнь студенческой среды, интересы молодежи. Разве можно жить, отгородившись от них? Да и резкое обращение с людьми вообще недопустимо!

Виктору удалось отстоять права друзей. Они стали собираться чаще. Амазасп Асатурович заметил, что осью, вокруг которой вращаются их интересы, являются разговоры о солнечных факелах, об изменении их яркости. Сын чаще всего беседовал с Козыревым, этим невзрачным на первый взгляд юношей, и Матвеем Бронштейном, о котором говорили, что он очень знающий и способный студент, что он всю энциклопедию носит в голове и даже профессора время от времени опасаются вступать с ним в полемику.

Вскоре стало известно, что Виктор и Николай заканчивают совместную научную работу под названием «Метод определения высоты солнечных факелов по изменению их яркости». Отец и радовался, и тревожился. Было приятно сознавать, что его сын с помощью одного из своих друзей завершил первую научную работу на важную тему. Однако важную ли? Не получится ли так, как вышло с работой о тригонометрических функциях? Или с работой по теории чисел?

Незадолго до этого Виктор спросил:

— Папа, не знаешь ли ты, где живет академик Успенский, специалист по теории чисел?

— А зачем он тебе?

— Хочу показать ему одну свою работу.

Отец нашел адрес академика, и на следующий день Виктор отправился туда. Вернулся он разочарованным.

— И на этот раз можешь «поздравить» меня с неудачей. Это доказательство уже существует в науке.

«Конечно, хорошо, что неудачи не обескуражили Виктора и он продолжает научные занятия», — подумал отец. А вслух сказал:

— Да ты не огорчайся. Важно, что данная проблема тобой самостоятельно поставлена и правильно решена.

Однако вскоре ему суждено было получить иную весть о сыне. Он узнал подробности истории, прошумевшей на весь университет, в которой одним из главных действующих лиц был Виктор Амбарцумян.

Все началось с того, что в университете появилось броское объявление: «Начинает работать семинар по астрофизической теории индийского ученого, знаменитого математика и физика Бадичарака Рамазатвы». Профессора и студенты несколько дней искали в библиотеке университета, в публичной и академической, сведения о «знаменитом индийском ученом». Но все безрезультатно: литературы об этом не было. Тем больший интерес вызывал семинар. В назначенный час аудитория была набита до отказа.

Виктор Амбарцумян сказал несколько слов и начал писать на доске формулы. Когда доклад о «божественной теории» закончился, слушатели окружили Амбарцумяна, Козырева и Бронштейна. Их засыпали вопросами.

— Какие научные открытия можно ожидать от практического применения этой теории?..

Почти целую неделю в университете только и было разговоров о нашумевшем семинаре.

Лишь постепенно выяснилось, что история о Рамазатвой была шуткой. Автором ее оказался Матвей Бронштейн. Ему помогали Козырев и Еропкин. Виктор Амбарцумян должен был сочинить «теорию» и сообщить о ней на семинаре.

Отец переживал этот случай:

— Это некрасиво, неэтично. Что вы хотели сказать своей затеей?

— Мы решили немного позабавиться, подурачить студентов. И можешь себе представить, — оправдывался Виктор, — никто из присутствовавших не мог при анализе наших формул обнаружить в них неточности!

«Вот тебе и молодой ученый, — думал отец. — Детские шутки и научный труд. Как-то не вяжется… Однако, бесспорно, Виктор должен вести себя в университете серьезнее».

Многое остается навсегда памятным из того, что случается с нами в жизни впервые. Говорят, что даже, когда выходят потом многотомные сочинения, автору особенно дороги первые из напечатанных строк.

В голове Виктора рождаются новые мысли. Но с ними следует повременить. Учеба на старших курсах становится все сложнее. К тому же пора готовиться заранее к осуществлению заветного замысла — к поступлению в аспирантуру Пулковской астрономической обсерватории.

Восемнадцать лет. Совершеннолетие! Это событие было торжественно отмечено в кругу семьи, друзей. Найдено призвание, которому поит посвятить жизнь. Многое сделано, чтобы во всеоружии вступить на научное поприще. Опубликована первая научная работа — начало большого пути. Можно положить в личный архив билет Кружка молодых мироведов…

А в кругу друзей отца, нередко собиравшихся у него на квартире, разговор касался «дней былых» — студенческих лет, хотя и тут раздавались похвалы отцу и сыну: ленинградские друзья уже были наслышаны о знаменитой «педагогической системе».

— Эта система продолжает действовать? — спросил однажды доктор Тер-Айрапетян.

— Да, — ответил отец подумав. — Но в модернизированном виде. Она переживает, я бы сказал, последний период — период шлифовки.

— И кажется, успешно! — заметили друзья.

— Вам виднее, — уклончиво ответил отец. — Во всяком случае, у Виктора нет отбоя от желающих с ним побеседовать. Вот и сейчас у него сидит Георгий Гамов. Вы не слышали о таком? Он — физик. Виктор читает, вносит исправления в его работу о ядре, дает теоретические советы. Он часто бывает у нас. Парень гигантски высокого роста обладает писклявым голосом. Когда он говорит по телефону, получаются курьезы. Примерно такие:

— Кто у телефона?

— Я — Гамов.

— Какая дама?

— Да не дама, а Гамов!

…Ходит к Виктору Митя Иваненко, — продолжал Амазасп Асатурович. — Талантливый студент. Работает в области квантовой механики и вообще теоретической физики. Но товарищи называют его «маломощным математиком». Он уже второй год является к Виктору со своими научными работами.

— Это не тот, которого вы как-то назвали Димусом? — спросил Павел Константинович Дьяконов.

— Он! Он самый.

— Тогда вы упомянули о какой-то балетной истории, в которой были замешаны Виктор и Димус.

— Забавная история! — подтвердил отец. — Димус хорошо знал, что Виктор увлекается балетом, особенно когда выступает Галина Уланова. В таких случаях пятое — шестое кресла первого ряда в Мариинском театре бывают заняты Виктором и его другом Димусом. Однажды Димусу нужно было выехать по делам в Москву, и он не мог присутствовать на спектакле. Тогда он и дал телеграмму: «Ленинград. Театр оперы и балета. Улановой. Прошу при выступлении помнить, что в пятом кресле первого ряда партера сидит известный ученый, профессор Амбарцумян и зорко следит за вашей игрой, о чем докладывает вам не менее ученый муж Дмитрий Иваненко».

…Студенты девятисотых годов переживали прошлое. Студенты двадцатых годов стремились в будущее. Ковалось новое звено цепи поколений.

Все новые и новые замыслы рождались в голове. Хотелось взяться за многие интересные темы, заглянуть в разные тайники науки. Уже лежали наброски нескольких научных работ. Одна из них, предназначенная для сборника студенческих статей математического кружка Ленинградского университета, была почти закончена. И даже озаглавлена: «Метод численного решения интегральных уравнений первого ряда».

Еще в ту зиму, когда Виктор учился на третьем курсе университета, проснулись в нем скрытые силы — силы полемиста. Они крепли прямо пропорционально сопутствующей ему всю жизнь ненависти ко всяким разновидностям идеализма, особенно в астрономии.

Давно уже нацелился молодой ученый на идейных противников. Повод для первой атаки дал английский астрофизик Эдуард Артур Милн. Тридцатилетний англичанин уже имел имя в научном мире. Незадолго до того он опубликовал работу о лучистом переносе энергии в звездных атмосферах. Этот труд хвалили даже солидные научные издания. И вдруг в журнале английского астрономического общества появилась статья студента Виктора Амбарцумяна. Надо полагать, она была написана достаточно обоснованно, если почтенный журнал счел полезным опубликовать ее. Статья представляла собой памфлет, направленный против умозрений и математического формализма Милна. Профессор чистой математики, в руках которого иногда задача лишалась всякого физического смысла, получил предметный урок для размышлений.

Став зрелым ученым, Амбарцумян решил задачу лучистого переноса энергии в звездных атмосферах. Это была победа материализма над идеализмом. Позднее Милн полностью признал превосходство своего противника по полемике двадцатых годов. Летом 1950 года в английском журнале «Обсерватори» он писал: «Я и не представлял себе, что эта теория, которой я тоже занимался, может достигнуть такого развития и такой красоты, какой она уже достигла в руках Амбарцумяна».

«Однако пора вернуться к этим папкам», — думал Амбарцумян. Работа над теорией лучистого равновесия во внешних слоях звезд и над некоторыми вопросами, связанными с температурой во внешних слоях Солнца, продолжала волновать молодого ученого.

Выпускной вечер отгремел. Можно потом многократно находиться в стенах «альма матер», но навсегда запечатлеваются первый шаг — день поступления — и тот, когда покидаешь ее стены.

Диплом открывал путь в аспирантуру Пулковской обсерватории. Открывал широко и гостеприимно. Еще бы! В Пулкове уже знали о Викторе Амбарцумяне. Знали, что он как бы дважды окончил университет: по специальности астронома и по специальности математика.

В тридцатых годах весь астрономический мир отпраздновал столетие Пулковской обсерватории. В юбилейных речах говорилось, что вскоре после своего основания обсерватория завоевала почетное звание «астрономической столицы мира». Построенная по проекту известного русского архитектора А. П. Брюллова, она была оснащена самыми совершенными для своего времени инструментами. Об этом позаботился ее первый директор и основатель В. Я. Струве.

Виктор Амбарцумян всегда с почтительным чувством переступал порог обсерватории, высоко ценил заслуги ее ученых прошлого и настоящего. Здесь находилась колыбель отечественной астрофизики. В шестидесятых годах минувшего века в Пулкове впервые было установлено астрофизическое оборудование. Это позволило П. Розену и Э. Линдеману сделать большое количество измерений блеска звезд, в том числе и переменных. В 1876 году была основана астрофизическая обсерватория. Для нее построили специальное здание. Однако астрофизика приобрела в Пулкове полные «права гражданства» лишь в 1890 году, когда на пост директора был назначен крупнейший русский астроном Ф. А. Бредихин. Он сменил В. Струве. Впервые со времени основания Пулковской обсерватории ее ежегодные отчеты стали выходить на русском языке.

Однако главная заслуга нового директора состояла в его выдающихся научных работах. Он создал учение о кометах и метеорных потоках, теорию кометных форм, дал первую классификацию кометных хвостов. Молодые астрономы были счастливы, когда им удавалось «поработать с Бредихиным».

Виктор мечтал о таком учителе. Поступая в аспирантуру Пулковской обсерватории, он знал, что мечта эта осуществима. Его учителем стал Аристарх Аполлонович Белопольский, который вместе с Ф. А. Бредихиным считается пионером новой науки — астрофизики.

И поныне в кабинете академика Амбарцумяна на самом почетном месте — портрет учителя, одного из виднейших ученых XIX и XX веков. Он висит над письменным столом, где рядом со снимками галактик и туманностей находится бюст Ширакаци.

Аристарху Аполлоновичу был присущ самобытный склад ума, передовые воззрения. Этот труженик науки ненавидел догматизм и слепое преклонение перед иностранными авторитетами. Он мог целыми днями не выходить из астрономической башни, из лаборатории или из мастерской, где лично участвовал в изготовлении точнейших приборов и инструментов. В такие дни он иногда говорил: «Нам, чернорабочим в астрономии, некогда следить за чужими трудами». Конечно, это говорилось в шутку. Один из старейших сотрудников Бредихина, он был в курсе событий в астрономическом мире.

Когда поезд подошел к станции Александровка, Виктору захотелось пройтись до обсерватории пешком. Вспомнилось — как будто это было вчера — 16 ноября 1924 года, заснеженная дорога, встреча с Сергеем Константиновичем Костинским, лекция профессора Иванова и юбилейный номер кильского журнала.

Прошло четыре года. Немало пройдено трудных дорог в учебе и исследованиях. За студенческие годы опубликован целый ряд научных работ. А все же, как и тогда, четыре года назад, чувствуется некоторая робость. И снова представляется встреча с Аристархом Аполлоновичем.

Прямое и ровное шоссе ведет к обсерватории по знаменитому Пулковскому меридиану на юг от Ленинграда. Виктор жмурится от солнца, но на его лице то и дело появляется улыбка. Он идет в Пулково полный добрых надежд, с запасом сил, которые окончательно решил отдать науке, астрономии, астрофизике.

«Удивительно! — думает Виктор. — Почти за два тысячелетия до Коперника греческие ученые Гераклит, Аристарх Самосский и другие высказывали мнения, во многом сходные с учением Коперника: считали Солнце, а не Землю, центром неба. Это было в третьем веке до нашей эры. С тех пор люди изучают природы Солнца. И будут изучать, ибо это дает многое для разгадки тайн далеких звезд. В середине прошлого века здесь, в Пулкове, О. В. Струве наблюдал полное солнечное затмение и сделал вывод, что протуберанцы и солнечная корона не оптические явления, а составные части самого Солнца».

Осенью того же 1928 года аспирант Пулковской обсерватории Виктор Амбарцумян, уже знакомый с Аристархом Аполлоновичем Белопольским, встретился с ним один на один. Может быть, это произошло случайно. А может быть, Белопольский вспомнил, как вот так же пригласил его однажды Бредихин, ученый и педагог, всегда искавший среди молодежи дарования и таланты. Это явилось важным поворотом в жизни. Не будь этой встречи, возможно, Белопольский не сделался бы астрономом.

— Слышал, слышал о вас! — протянул Виктору руку Аристарх Аполлонович. — Значит, астрономия — облюбованное вами поприще. А я ведь случайно стал астрономом.

Эта часть разговора явно предназначена для того, чтобы «снять» смущение и робость с собеседника.

— Но вы, по-моему, не имеете оснований сожалеть, что стали астрономом, — говорит Виктор. — Я читал ваш автобиографический очерк в «Огоньке».

И уже с явным намерением перейти от преамбулы к сути разговора Аристарх Аполлонович спросил:

— Мне Сергей Константинович Костинский рассказывал, что вы еще в ученические годы писали работу на тему «Новый шестнадцатилетний период солнечных пятен».

— Верно. Хотя едва ли можно назвать это работой: мне было тогда одиннадцать лет.

— Латинская поговорка гласит: «Пусть не хватило сил, нужно ценить старание». — И, не ожидая ответа, Белопольский стал говорить, как важно по-настоящему, до самозабвения посвятить себя науке, упорному труду, неустанным исканиям.

Он явно начинал горячиться, а Виктор подумал: «Неспроста его называют «неистовым Аристархом». Представляю, как грозен бывает он, когда распекает нерадивых!»

— Вы только что от Аристарха Аполлоновича? — спросил Костянский, который как нельзя кстати встретился Виктору. — Рассказывайте, рассказывайте…

Слушая Виктора, он кивал головой, а потом сказал:

— Да будет вам известно, он считает великой ценностью склонность ученика к самостоятельным исследованиям. Не случайно упомянул он о вашей самой первой работе. Не потому, что свою астрономическую карьеру он начал с изучения Солнца. Вы помните тему его диссертации на степень магистра астрономии? Нет? Она называлась: «Пятна на Солнце и их движение». Белопольский в разговоре со мной дважды спросил о ваших ученических трудах. «Не тот ли это Амбарцумян, который выпустил работы «Структура внешних слоев звезд», «О температуре солнечных пятен», «Об интегральном уравнении лучистого равновесия»?

У нас в Пулкове были люди, — продолжал Сергей Константинович, — считавшие Гарвардскую обсерваторию в США «законодательницей мод». Американским астрономам подражали до смешного не только в науке, но и в мелочах быта. Как-то стало известно, что в Гарвардской обсерватории завели швейцара с большой бородой. Наш директор — тогда это был О. А. Баклунд, отличавшийся проамериканской ориентацией — не раз слышал, как молодежь подтрунивала над ним, говоря, будто он заставляет и своего швейцара отращивать точно такую же бороду. Ныне это совершенно немыслимо. Отечественная наука господствует на пулковских высотах безраздельно. Это не означает, что мы сторонимся зарубежных астрономов. Нет! Белопольский — живой пример для молодежи. Он настоящий россиянин, человек широчайшего размаха, остроумный и в высшей степени благородный. Ученики стремятся перенять у него не только виртуозное искусство экспериментатора, но и просто человеческие черты. Поработаете у нас, узнаете поближе Аристарха Аполлоновича, скажете судьбе спасибо за то, что она привела вас сюда, — заключил Костинский.

Виктор вспоминал о годах, проведенных в аспирантуре у Белопольского не раз: и когда стал доцентом Ленинградского государственного университета; и после 1934 года, когда ему было присвоено звание профессора и его величали уже по имени и отчеству; и когда молодой профессор стал ведать кафедрой астрофизики в ЛГУ, и много позднее.

В этих воспоминаниях было много поучительного.

С именем Белопольского связана слава Пулковской обсерватории. Он был ее вице-директором с 1908 по 1916 год, а с декабря 1916 года до июня 1919 года — директором. Потом Аристарх Аполлонович снял свою кандидатуру, отказался от поста директора, чтобы целиком заняться наукой. В условиях того времени это было подвигом. Герберт Уэллс в книге «Россия во мгле» должен был признаться, что «одним из самых необычных впечатлений в России» для него явилась «встреча в Доме ученых с некоторыми крупнейшими представителями русской науки, изнуренными заботой и лишениями». Английский писатель перечислил имена: «Я встретил там востоковеда Ольденбурга, геолога Карпинского, лауреата Нобелевской премии Павлова, Радлова, Белопольского и других всемирно известных ученых. Они задали мне великое множество вопросов о последних достижениях науки за пределами России, и мне стало стыдно за свое ужасающее невежество в этих делах… Наша блокада отрезала русских ученых от иностранной научной литературы. У них нет новой аппаратуры, не хватает писчей бумаги, лаборатории не стапливаются… И все же они успешно работают».

Уэллс не случайно назвал Белопольского в числе всемирно известных ученых. Он 11 раз совершал заграничные поездки, имел три почетных иностранных звания и три медали, в том числе медали Жансена и Лаланда.

Еще в студенческие годы Белопольский попал однажды к известному меценату Савве Ивановичу Морозову. В имении Абрамцево познакомился с Репиным, Васнецовым и другими выдающимися русскими художниками, писателями, музыкантами. Это послужило стимулом к развитию разносторонних интересов юноши. Любопытно, что любовь к музыке и хороший слух помогали иногда Аристарху Аполлоновичу в научной работе. В 1900 году в своем знаменитом опыте по проверке принципа Допплера он определял число оборотов колес с зеркалами, оценивая высоту звука, издаваемого от ударов зубцов шестерни о бумажку. Иногда он вскакивал, подходил к стенным часам и останавливал маятник, мешавший слушать музыку. Все знали, что он очень любит цирк и любительские спектакли. На традиционных вечерах в своей квартире Белопольский строил свою речь на выдержках из стихов поэтов — классиков мировой литературы, всегда полных веры в торжество разума.

Три однокурсника-аспиранта, работавшие у Белопольского в 1928–1931 годах — Амбарцумян, Козырев и Пономарев, особенно запомнили еще одну сторону богатой натуры своего учителя.

Белопольский являл собою образец сочетания доброты и отзывчивости с неумолимой требовательностью. Строгая дисциплина распространялась одинаково и на учеников и на него самого. Эта дисциплина не была муштрой или школярством. Задачу педагога-воспитателя он видел не в том, чтобы разжевывать и класть в рот аспирантам готовый фактический материал из книг, а в том, чтобы пробуждать в них самостоятельную мысль. Он предоставлял им широкую инициативу в выборе тем, но требовал внутренней дисциплины ученого. У телескопа он был старшим товарищем, в аудитории становился учителем: объяснял, консультировал. Так он растил и лелеял будущее науки.

В конце 1912 года на торжественном собрании Академии наук Белопольский говорил об изучении расстояний и движений звезд. Он закончил речь словами, характеризующими его самого: «Как вы изволите видеть, сделано немного, остается впереди огромная работа, но астрономы бодро смотрят на предстоящий им путь с верой и надеждой, что энергия преодолеет все трудности и увенчает, может быть, в отдаленном будущем, их изыскания блестящим успехом».

— Вещие слова! — сказал Козырев Амбарцумяну. — Надлежало бы нам с тобой до сырой земли поклониться Аристарху Аполлоновичу за науку.

Первые аспирантские каникулы провели в Грузии, в Гори. Стояла погожая осень 1929 года, и только тревожные вести с Дальнего Востока, где разгорался конфликт на Китайско-Восточной железной дороге, омрачали отдых. По утрам можно было видеть, как Амазасп Асатурович в сопровождении Виктора, Гоар и Левона отправлялись на прогулку.

— Вспомнились мне наши путешествия по Головинскому проспекту, папа, — вздохнула Гоар. — И стало чуть грустно от того, что это было так давно.

Но щедрые лучи июльского солнца бодрили, и на лицах снова появлялись улыбки. Молодежь неутомимо одолевала крутые склоны Горисцихе и дотошно осматривала старинную крепость. Потом шли на Уплисцихе, где на самой вершине также стоит старинная церковь. Во время прогулок часто говорили о достопримечательностях Грузии и Армении.

— Можно априори утверждать, папа, что Армения не менее славна своими памятниками старины, — сказал Виктор. — Многие из них по сей день поражают дерзновенным полетом архитектурной мысли гениальных зодчих древней Армении. Но многое и сейчас пока лежит в руинах либо похоронено под землей. Нужна гигантская сила, чтобы все найти, раскопать, реставрировать.

— Ты прав, — ответил отец. — Наши древности, отмеченные печатью отдаленных эпох истории, могут считаться по своему содержанию и значению непревзойденными. Например, Ани — уникальный центр древней культуры, Гегарт, Эчмиадзинский собор, монастыри Гаяне и Рипсиме, крепость Анберт. Они хранят богатую историю народа нашего.

Через несколько дней отец с детьми увидели Арарат и провели памятные дни в Эривани.

Эривань тех лет! Бледная тень нынешней столицы Армении. Но людей, знавших город в те годы, и тогда уже поражало его стремительное обновление. Много было неприглядного, глинобитного, доставшегося в наследство от безрадостного прошлого. Но каждый видел, что старое уходит навсегда.

Побывавший в Советской Армении Алексей Максимович Горький писал:

«Серый каменный город на фоне хмурой массы серебристого Арарата, в шапке красноватых облаков, — этот город издали вызвал у меня впечатление заключенного в клетку строительных лесов, на которых муравьиные фигурки рабочих лепят новые здания как будто непосредственно из каменной массы библейской горы. Такое впечатление явилось потому, что стройка идет на окраине города и его видишь сквозь леса. Внутри города строят не так много, как это показалось издали, — бедна Армения, многократно растоптанная копытами врагов, разоренная той звериной ненавистью и жаждой крови, которые так умело разжигают жрецы золотого бога, имя которому Желтый Дьявол.

Да, Армения бедна, но уже энергично идет стройка жилищ для рабочих… всюду чувствуется смелая рука умного хозяина, и движение в городе носит характер движения накануне большого праздника».

— Это Александр Таманян, питомец Петербургской академии художеств, создает новый Ереван. Через десять — пятнадцать лет город будет не узнать. Он застроится многоэтажными домами, — сказал отец, указывая на старые дома, которые уже начали сносить. — И тут же направился навстречу знакомым, они еще издали шумно приветствовали его. Едва успел он подать знак, что скоро вернется, как друзья уже увлекли его за собой.

Отец возвратился не так скоро, но братья не теряли времени даром. Они встретили группу шахматистов.

Амазасп Асатурович остался доволен результатами товарищеского турнира, но чувствовалось, что над ним довлеют впечатления от встречи со старыми друзьями.

— Завтра вечером мы приглашены к Аветику Исаакяну. Там будут Дереник Демирчян, Мишо Манвелян и другие известные писатели. Слышите, сыновья?!

На следующий день начались сборы в дорогу. По тем временам она считалась трудной: предстояла поездка от Эривани до Басаргечара.

Лошади дружно катили фаэтон. Промелькнули окраины города, и путники почувствовали прохладу ясного раннего утра. Справа сверкал снеговыми шлемами Арарат. Вокруг зеленели альпийские луга, а на их бархатистых коврах паслись стада. Но живописные рощи попадались лишь местами.

— Неужели всегда здесь были камни, камни и луга? — спросил младший сын.

— Представь, что нет, — откликнулся отец. — В былые времена тут все покрывала пышная растительность. Я представляю сейчас эти окрестности такими, какими они были в давние времена, когда здесь трудились наши предки.

— Расскажи нам о них, папа! — попросил Левон. — Все началось в стране, которая называлась Цахкотн — цветущий край. Верно?

— Верно, сынок, — отвечал отец. — У реки Арацани с ее четырьмя притоками, впадающими в Евфрат, простирался Цахкотн. Его хорошо знали правители Ассирии и Вавилона, Урарту, Мидии, Персии и гордого Рима. В глубоких ущельях и пышных долинах, на могучих плечах громадных горных хребтов то улыбалась Солнцу, то ожесточенно сражалась против заклятых врагов древняя Армения. На берегах Арацани побывал некогда Александр Македонский. По его повелению, соорудили мост; так переправились через реку войска великого полководца.

Знавали Цахкотн и армянские цари. По словам историка Бюзанда, там, в крепости Ангх, был расположен военный лагерь Аршакидов. Оттуда хорошо была видна Нпат — вулканическая вершина, упоминаемая в сочинениях Страбона и других древних историков.

Страна Цахкотн простиралась до склонов Арарата и славилась не только природными красотами, но и добычей золота, серебра, меди, железа. В самом центре ее стоял Диадин с неприступной крепостью и трехбашенной церковью. В этом городе и жил ваш предок Амбарцум ага.

Родился Амбарцум ага на пороге восемнадцатого века. Став купцом, совершил несколько больших путешествий — в Багдад, Алеппо, Стамбул, Тегеран, Тавриз и другие города Малой Азии. Побывал затем с религиозной миссией в Иерусалиме. Этим он заслужил звание «мехтеси». Стали его величать Мехтеси Амбарцум ага.

На этом рассказ отца прервался. Что случилось? Ведь недавно останавливались в местечке Ахта. Все было в порядке: и лошади, и фаэтон. Вскоре недоумение рассеялось — путники увидели кажущееся потусторонним чудом Севанское озеро. В далеком говоре волн будто слышался голос давних времен человеческого бытия. Звучало что-то похожее на зов предков.

Все стояли молча, очарованные величием легендарного Гегамского озера, поднятого, как заздравная чаша, на две тысячи метров.

Фаэтон катил вправо от Еленовки к Басаргечару.

И вот где-то на рубеже яви и сна перед путниками то и дело вставали картины из рассказа о предках. То они мысленно совершали путь переселенцев-диадинцев, то помогали Амбарцум аге в бою с коварным Гасан-пашой, то ехали с Горо вокруг Севана в поисках того самого Басаргечара, где их теперь ждала многолюдная родня.

И кто может сказать: не в такие ли минуты зарождается в сознании людей согревающее душу ощущение глубоких корней, связывающих каждого с родным краем, родным народом!

Дорога шла по побережью. Фаэтон двигался медленно. Убаюканные дорогой путники дремали.

Бодрствовал только возница. Он был озабочен прозаическими делами. «Лошади устали… Скорее бы доехать!» И невольно обрадованно воскликнул, когда заметил впереди огни:

— Виден Басаргечар!

Приезжих встречало много народу. Поговорили немного, расспрашивали, что делает астроном, как работается в Ленинграде. Потом стали просить прочесть при случае лекцию. Лекция вскоре состоялась и прошла удачно. Виктор говорил о сложных вещах, давая популярные объяснения.

Неугомонный отец то и дело говорил:

— В Басаргечаре надо тебе обращать внимание на отдых. Поезжай, например, на кочевку… Жаль, что с собой мало захватил научной литературы.

Но сын был доволен. Он писал матери:

«Меня здесь заставили прочесть одну лекцию, кажется, удалось. Здесь я живу великолепно. Каждый день кушаю сливки, мацони, сытный обед и т. д… Я остановился в той комнате, где раньше всегда мы останавливались (кабинет). Все твои письма, как в Эривани, так и здесь, я регулярно получаю»…

В Басаргечаре Виктор прочел «Термодинамику» Планка — первую часть ее и одну главу из второй части. Книга маститого ученого, по мнению Виктора, была талантливо, мастерски и интересно написана. Пройденное им составляло шестьдесят шесть параграфов.

Снова за окном вагона мелькают пейзажи Грузии, Азербайджана… Слева поднимаются величественные горы Дагестана. Впереди — безбрежные степи Северного Кавказа. Поезд мчится на север, в Ленинград. Понемногу впечатления от поездки в родную Армению, на Севан, в Басаргечар уступают место думам о ближайшем будущем — о предстоящей работе в Пулковской обсерватории и в Ленинградском университете.

Зима прошла в обычных трудах и заботах. В застольных речах новогоднего праздника было высказано немало добрых пожеланий Виктору. И кстати: Виктор Амазаспович вместе с Дмитрием Иваненко готовил тогда серию работ по теоретической физике. Было несколько интересных бесед с Аристархом Аполлоновичем Белопольским об исследовании спектров внегалактических туманностей, о том, как он впервые вывел из наблюдений величину «старения квантов». Хотя гипотеза эта не давала правильного объяснения так называемого красного смещения, она послужила толчком для важных теоретических исследований. Однако «событием номер один» явилась весть о том, что в Одессе должна состояться конференция физиков с участием иностранных ученых.

В Пулковской обсерватории и Ленинградском университете называли имена маститых иностранцев, с которыми предстояло встретиться летом в Одессе: Зоммерфельд, Паули, Фери, Иордан, Дирак и многие другие.

— Виктор Амазаспович! Вы едете на конференцию в Одессу. Необходимо уточнить тему вашего выступления, — напомнили однажды в университете.

— Тема избрана: «Квантование пространства».

— Что ж, весьма модно!

— Почему «модно»?

— Потому что, как вам известно, в Берлине состоялся Всемирный энергетический конгресс. С докладом выступал сам Альберт Эйнштейн. Он закончил так: «…Можно сказать в символической форме: пространство, открытое через телесные объекты, возведенное в физическую реальность Ньютоном, в течение последних десятилетий съело эфир и съест весь мир».

— Ничего! Что-нибудь и нам останется, — отшучивался Амбарцумян. Но для себя сделал вывод, что к конференции нужно подготовиться фундаментально. В студенческие годы столкновение с Э. Милном произошло заочно. Здесь, в Одессе, Амбарцумяну предстояло впервые встретиться с представителями зарубежной науки.

Начались дни томительного ожидания вестей из Одессы.

Доклад о работе Амбарцумяна «Квантование пространства» на конференции сделал Матвей Бронштейн. Говорил он вдохновенно. В кулуарах шутили, что это был «триумфальный въезд в квантовую механику». Но увы! Неожиданно выступил Паули. Он спросил: «Соблюден ли в работе принцип инвариантности Эйнштейна?» Это был удар в самое сердце. Последовал ответ: «Нет!»

Оставалось утешаться перспективой поездки по Черноморскому побережью вместе с иностранными участниками конференции. Это имело свой смысл. На борту теплохода Амбарцумян встретился с Паули и его ассистентом Пайерлсом.

— Коллега Амбарцумян, — сказал Паули. — Положение квантовой электродинамики в данный момент безнадежно. Но в беседе с господином Таммом я уже сказал, что еще несколько таких идей, как идеи английского математика Урзелля и Амбарцумяна, и снова окажется возможным заниматься квантовой механикой.

Лестно отозвался о труде Амбарцумяна и Пайерлс, он посоветовал работать в области квантования пространства и посвятил в некоторые новости из жизни зарубежного мира математиков и астрономов.

Тамм и Леонтович хвалили работу Амбарцумяна, красоту предложенной им теории. Но согласились с автором, что спешить с публикацией не следует.

Виктор Амазаспович сожалел, что на обсуждении его статьи о квантовании пространства не присутствовал Зоммерфельд. Он сказал, что ничего не понимает в этой отрасли и ушел на пляж.

«А что могло это изменить? Удар Паули был точен. Итак, как же оценить итог первой встречи с иностранцами? Поражение, успех или ничья? Скорее всего «ничья». Этого, конечно, мало. Нужен успех!»

Конференция в Одессе и поездка по Черноморью закончены. Снова мысли возвращаются к университету и Пулковской обсерватории. Но за последнее время обсерватория почему-то все чаще и чаще стала ассоциироваться с ее филиалом в Симеизе.

Еще зимой в Пулкове было немало разговоров о Симеизе. С. К. Костинский однажды рассказал молодежи, как астрономия породнилась с этим очаровательным уголком Южного Крыма.

— В окрестностях Петербурга едва ли можно было выбрать более удачное место для обсерватории, чем Пулково, — говорил Сергей Константинович. — Но астрономия стремится вынести свои телескопы на такие высоты, где воздух чище, а природные условия дают больше времени для наблюдений. Так, в свое время возникла мысль создать филиалы, отделения. Первое появилось в конце прошлого века в Одессе, а в 1909 году было переведено в Николаев на Украине, где находилась небольшая обсерватория Морского ведомства.

— Говорят, Симеизское отделение тоже имело свою историю? — вставил кто-то из аспирантов.

— Да, — подтвердил Костинский. — Она связана с именем почетного русского академика Н. С. Мальцева. Он был влюблен в астрономию. В 1900 году он соорудил на горе Кошка, на высоте триста пятьдесят метров над уровнем моря, небольшую башню и заказал за границей шестидюймовый телескоп. В числе создателей Симеизской обсерватории А. П. Ганский, молодой, талантливый, к сожалению рано умерший астроном. В 1908 году Н. С. Мальцев подарил свою обсерваторию вместе с участком земли Пулково. Симеизское отделение с самого начала своего существования специализируется по профилю астрофотографических и астрофизических наблюдений.

— Это подходит! — весело заметил Н. А. Козырев. — Мы с Амбарцумяном должны побывать там. И места там, вероятно, красивые…

Вот она, наконец, гора Кошка. Со всех сторон обрывы, скалы, покрытые можжевельником и колючим кустарником. Тропинка ведет к скалам Дева и Монах, в Симеиз. Отсюда можно любоваться морем на восходе и на закате солнца, в ясную и штормовую погоду. Но астрономов привлекает небо. Оно здесь выше пулковского, хотя и зимой нет-нет да обрушивается с Яйлы свирепый ветер «бора», ломая деревья, срывая крыши. Тогда астрономы с досадой покидают башню. Но сейчас август. Легкий ветерок тянет с моря, небо безоблачно. В тени кипариса можно отдохнуть с дороги, разобраться во впечатлениях от первого знакомства с обсерваторией.

Встреча принесла несколько новых знакомств. Директор обсерватории Г. Н. Нейумин был известен понаслышке. Это, можно сказать, протокольное знакомство. Но вот Шайн… Тот самый Шайн, о котором столько читано и слышано!

Виктор Амбарцумян припоминает множество эпизодов, связанных с именами Григория Абрамовича Шайна и его супруги Пелагеи Федоровны.

«Стеклянная библиотека… Малая планета Пелагея… Открытие вращения звезд… Каталоги лучевых скоростей звезд… Знакомство с английскими обсерваториями и оптико-механическим заводом Гребб-Парсон в Ньюкасле… Как он представился?»

Его представили как старшего научного сотрудника Симеизского отделения Главной астрономической обсерватории в Пулкове. Вернее было сказать: «душа Симеизского отделения». Это он устанавливал полученный из Англии большой телескоп-рефлектор с зеркалом диаметром в один метр. И в первую же ночь работы нового телескопа открыл комету, названную затем его именем. Какое счастливое совпадение!

А открытие вращения звезд? Правда, это не случайно, а результат долгих и упорных трудов. В специальной печати уже третий год пишут об этом открытии как о событии, изумившем не только непосвященных, но и опытных астрономов. В статьях под броским заголовком «От Галилея до Шайна» говорится, что в свое время Галилей, пользуясь примитивной подзорной трубой, заметил вращение Солнца. Он заметил это по перемещению пятен на его поверхности. Шайн открыл вращение звезд. Как? Ведь даже в мощный телескоп звезды видны как точки.

Шайн задумался: почему у некоторых горячих гигантских звезд линии их спектров заметно расширены? Чем объясняется это? Может быть, вращением этих звезд? Ведь один край далекого диска удаляется от нас, а другой приближается, поэтому линии спектра одновременно сдвигаются и вправо и влево. Но возможно влияние и других причин. Значит, нужно найти доказательство факта вращения без влияния посторонних причин.

Ученый теоретически нашел, какие именно изменения в спектральных линиях должны произойти, если на них действует только вращение звезды. В статьях отмечалось, что одно это уже было выдающейся заслугой. Но ученые пошли дальше — вычислили и скорость вращения для многих звезд. Они оказались огромны: от ста до трехсот километров в секунду. В сто раз больше скорости вращения Солнца на экваторе! Советские и иностранные авторы отмечали, что работы Шайна и Струве дали материал для принципиально важных выводов об эволюции звезд.

«И все это сделано здесь! — думал Амбарцумян, оглядывая усадьбу обсерватории. Здесь же — знаменитая «стеклянная библиотека»! В кругу астрономов об этой библиотеке говорили давно. В Пулкове хорошо знали, что еще в 1927 году Шайн вместе с Владимиром Александровичем Альбицким решил составить каталоги лучевых скоростей звезд. Вспомнили, что эту работу в свое время начал А. А. Белопольский. Но в Симеизе ее повели с размахом. Было получено несколько тысяч спектрограмм. Спектрограммы не только требовали тщательного и вдумчивого изучения, но и нужно было время, чтобы ввести их в научный обиход.

Звездные каталоги были изданы. Это был великолепный подарок мировой науке. А уникальная «стеклянная библиотека» постоянно пополнялась в Симеизе. До поры до времени многие и не подозревали, какую великую службу сослужит она науке вторично. Еще не совсем было ясно, как она может пригодиться, но Амбарцумян чувствовал, что это ценнейший материал для астрофизика.

Чем ближе к закату, тем заметнее меняются краски на море. Зрелище гипнотизирует. Не хочется ни о чем думать — лишь смотреть и смотреть. Закат навевает то чувство покоя и благодушия, то легкой грусти и тоски. Иногда хочется помечтать, иногда наметить дела и встречи на грядущий день.

Амбарцумян решает, что завтра следует ближе познакомиться с Пелагеей Федоровной Шайн. Она — астроном. Он много слышал о ней на недавнем совещании астрономов в Харькове. Нейумин рассказывал, что впервые же годы после приезда в Симеиз она открыла двадцать три новые малые планеты. «Кажется, что Нейумин придумал историю с планетой Пелагея». Можно себе представить, как встретили некоторые астрономы в международном каталоге малых планет среди имен богов из римской мифологии имя русской женщины Пелагеи. Сама Пелагея Федоровна открытым ею планетам тоже давала русские имена — Катя, Наташа и так далее.

Начало тридцатых годов нашего века было ознаменовано обоснованием современной теории атома. Начинал свои исследования по ядерной физике молодой Игорь Васильевич Курчатов, ставший позднее ученым с мировым именем. Было известно, что «проблемой № 1» занимаются ученые во многих зарубежных странах. В сфере науки, облюбованной Виктором Амазасповичем Амбарцумяном, «атомный крен» в научных исследованиях создавал базу для бурного расцвета еще очень молодой в те годы теоретической астрофизики.

Вчерашний аспирант Пулковской обсерватории, сегодняшний ее научный сотрудник и доцент Ленинградского университета, Амбарцумян именно на такой основе стал строить исследования. Это был безошибочный выбор. Развитие науки показало, что чрезмерное увлечение математическими задачами привело в конце концов к исчезновению физического смысла в работах даже бесспорно талантливых зарубежных ученых.

Свою деятельность в качестве доцента в Ленинградском университете Виктор Амазаспович начал с создания кафедры астрофизики, продолжив работу одного из своих учителей — Гавриила Адриановича Тихова. Труды по астрофизике и звездной астрономии сделали его первым астрофизиком-теоретиком в Советском Союзе и принесли мировую известность. За эти труды в 1935 году В. Амбарцумяну была присуждена степень доктора физико-математических наук.

Иные пытались рассуждать о правомерности присуждения ученым степеней без защиты диссертаций, но в случае с Виктором Амазасповичем эта правомерность не требовала доказательств, что подчеркивалось и на Ученом совете университета. И если бы записывать то, что говорилось, на магнитофон, то можно было бы воспроизвести примерно такую речь:

— Из многих научных работ уважаемого коллеги Амбарцумяна всем нам хорошо известна вышедшая в 1932 году работа «О лучистом равновесии планетарных туманностей». Она имеет эпохальное значение для истории физики газовых туманностей.

Эта фундаментальная работа Амбарцумяна, открывшая целую серию его трудов по физике газовых туманностей, вызвала большой интерес в кругу зарубежных ученых. Последовали запросы; появилась настоятельная необходимость в популяризации новой теории. Академия наук СССР разъясняла:

«Впервые правильное толкование свечения туманностей было предложено известными астрофизиками Росселандом и Занстра, но только В. А. Амбарцумян дал точную математическую трактовку происходящих при этом процессов. Он выяснил огромную роль светового давления в туманностях. Так, оказалось, как это ни кажется парадоксальным на первый взгляд, что в некоторых частях туманностей световое давление действует по направлению к звезде. В. А. Амбарцумян проследил также условия, при которых в спектрах туманностей становится возможным появление так называемых «запрещенных» линий. Они никогда не наблюдаются в спектрах земных источников света. По наличию тех или иных спектральных линий можно судить о физических условиях, господствующих в данном объекте».

Потом лишь наиболее глубокие и проницательные умы смогут оценить открытия, которым большинство ученых не придает первостепенного значения. Работы В. А. Амбарцумяна в начале тридцатых годов можно было уподобить серии вспышек молнии. Они привлекали внимание широкого круга ученых, особенно тех, кто интересовался проблемами звездной динамики и внутреннего строения звезд.

Вскоре в Ленинград приехал известный астроном, индус по происхождению, Субрахманиан Чандрасекар. Он всегда интересовался новыми идеями советских ученых. «Лучистое равновесие», безусловно, заинтриговало его.

Амбарцумян знал о своем коллеге-ровеснике уже не первый год по литературе и рад был случаю познакомиться с ним.

Они встретились и разговорились. Это было в 1935 году. После того как выяснилось, что обоих интересуют одни и те же темы, разговор коснулся методов исследования.

— В теоретической астрофизике есть два метода, два пути, — заметил Амбарцумян своему коллеге. — Первый: сначала наблюдать и размышлять над смыслом наблюдений, а потом уже писать формулы; второй метод заключается только в писании математических формул. Мы называем второе направление формализмом, и оно нам чуждо. Природу нельзя загнать в колодки чисто математических формул, нужно считаться с объективной реальностью.

— Но я прежде всего математик! — Чандрасекар защищал второй метод.

Через два года Чандрасекар уехал в США и считается теперь американским ученым. Однако его ленинградский визит имел свое продолжение, представляющее немалый интерес. Коротко говоря, Чандрасекар не раз обнаруживал, что он и Амбарцумян занимаются одними и теми же научными проблемами. Почему же получались разные результаты? Чандрасекар погружался в мир уравнений, интегралов, сложнейших вычислений. Витая в высшем мире чистой математики, он в конце концов запутывался в физических проблемах.

Годы спустя, когда Амбарцумян разбирал гору поздравительных писем из многих стран, ему попалось и письмо Субрахманиана Чандрасекара. В числе других Чандрасекар поздравлял советского коллегу с блестящим решением полувековой математической задачи, над которой бились такие видные ученые, как Шварцшильд, Линдблат и другие. Однако и на этот раз Чандрасекар не оценил физического смысла работы Амбарцумяна, практического значения ее. А ведь именно эта заслуга Амбарцумяна была принята во внимание Советским правительством, которое в 1946 году присудило ему Государственную премию.

— Когда-то тебе, Виктор, слали в театр телеграммы, в которых шутливо называли профессором. Теперь ты настоящий профессор. Ведаешь кафедрой астрофизики университета. Трудишься в Пулковской обсерватории, — говорил Амазасп Асатурович. — И семья у тебя. И внучку мне подарил — Карине. Радоваться бы мне. А на душе тяжело…

— Всех нас давит горе, папа, но ты успокойся! Нельзя же бесконечно страдать.

Вся семья очень тяжело переживала смерть брата Левона. Как-то случилось, что о нем стали беспокоиться сразу, как только в мае 1933 года он уехал в Среднюю Азию руководителем одного из отрядов Темирской экспедиции. А в сентябре оттуда пришла телеграмма: «Левон Амазаспович тяжело болен. Выезжайте». В тот же день отец покинул Ленинград. Вот уже третьи сутки он не смыкал глаз: скоро ли покажется эта станция Джурун? Как медленно тащится поезд! Когда доехали, отец кинулся к телефону, чтобы позвонить в Темир начальнику геологоразведочной конторы Эмбанефть. И тут его постиг жестокий удар. На телефонной станции произошел такой разговор.

— Будьте любезны соединить меня с местной больницей.

— В больнице нет телефона.

— Тогда с геологоразведочной конторой.

— У них испорчена связь.

— Может быть, вы скажете, каково состояние здоровья начальника геологоразведочного отряда Амбарцумяна?

— Амбарцумян?.. Его похоронили три дня тому назад…

Смерть людей, близких по крови, по духу, причиняет острую боль. Потом, пока рана еще не зарубцевалась, она дает о себе знать при малейшем прикосновении. Но горе и закаляет человека. Кажется, что кто-то вдруг схватил тебя за рукав, выволок из бурно кипящего потока жизни и сказал: «Оглянись! Не стало человека, который шел рядом, чей локоть ты чувствовал. На твои плечи лег его груз». Человек оглядывается на пройденный путь и становится закаленнее.

Виктор Амазаспович вспомнил англичанина Эдуарда Милна. Совсем недавно произошел в университете разговор, к которому следует вернуться. «Непременно вернуться! Не забыть!»

А разговор был такой:

— Вы слышали, Виктор Амазаспович, как ваш старый «друг» Эдуард Милн беседовал с коллегами о возрасте Вселенной?

— Нет.

— Вот посмотрите! Из свежей заграничной почты.

Английский журнал сообщал, что состоялось заседание Королевского астрономического общества в Лондоне. Собрались светила — Артур Эддингтон, Джемс Джинс и Эдуард Милн. Ставя мир с ног на голову, эти люди противоборствуют, когда наука делает серьезный шаг на пути познания мира. Сторонники и последователи взглядов Эддингтона утверждают, что Вселенную нельзя представить себе наглядно, ее свойства можно описать только математически, ибо ни пространство, ни время не существуют реально, это якобы лишь формы наших представлений.

Знаменитый английский ученый Джемс Хопвуд Джинс, проживший большую жизнь, был долгое время президентом Королевского астрономического общества, лидером так называемой кембриджской школы «физического» идеализма. На этих философских взглядах и была основана его космогоническая теория, проникнутая верой в «великого Архитектора мира».

На заседании произошел обмен мнениями о возрасте Вселенной. Почтенные ученые пришли к общему выводу: момент, когда Вселенная имела наименьшее протяжение, следует считать «началом всех вещей». Разногласие возникло лишь по единственному вопросу — признать «короткую» или «длинную» шкалу при определении возраста Вселенной: два миллиарда лет, как предполагали Эддингтон и Милн, или тысячу или даже десятки тысяч миллиардов лет, как считал Джинс.

— Вы обратили, Виктор Амазаспович, внимание на то, как говорят они о боге?

— Конечно. Они боятся преподносить его открыто, пряча за разными терминами. То это «начало всех вещей», то «естественный Нульпункт шкалы времени». Со временем нам придется столкнуться с ними на этом рубеже, так считает Амбарцумян. Но приходится пока концентрировать силы. Хотя после окончания аспирантуры и вышло двадцать научных работ, в том числе первая часть «Курса астрофизики и звездной астрономии» с главой о некоторых сведениях из теоретической физики, но надо закончить главу для второй части — «Звездные атмосферы». Нужно довести до конца работу по получению оценки масс оболочек, выброшенных новыми звездами. Есть много других неотложных проблем. К тому же лекции, дела по кафедре астрофизики и бесконечные университетские дела.

Амбарцумян снова мысленно возвращается к обзору фронта астрономической науки.

Виктор Амазаспович вспоминает взятое им на заметку высказывание Джемса Джинса: «Мы можем понимать Вселенную сегодня, только если думаем о ней как о создании чистого математика в терминах чистой Мысли. Она становится чистым парадоксом, если мы пытаемся представить ее в виде механической модели».

Ему вспоминается семинар в Харькове летом 1930 года. Туда приезжал молодой английский математик Урзелль. У него были совершенно потрясающие способности. Одну задачу, касавшуюся вопроса об инвариантности уравнения в конечных разностях по отношению к некоторым преобразованиям, он решил в день своего приезда, не просидев минуты: ходил по комнате, решал, гулял по городу, решал. И решил! Но жаль, что многие математики идут от математики к явлениям природы и жизни, а не от жизни к математике.

Мысли, обежав по большому кругу, возвращаются к трагическим событиям. Смерть брата — первая утрата из числа самых близких. Смерть профессора А. А. Белопольского… Обе утраты тяжелы. Но что же делать?

Пока мы живем, должны заниматься созиданием.

В 1941 году, на второй день после объявления войны, коммунист Амбарцумян явился к военкому Васильеостровского района в Ленинграде с просьбой направить его в действующую армию.

— Вы бы подождали до призыва, — сказал военком, — а то ведь я не знаю, как поступить с вами!

Но, столкнувшись с упорством профессора, военком направил его в одну из частей действующей армии в окрестностях Ленинграда.

Когда В. А. Амбарцумян вошел в помещение, где находились красноармейцы, в том числе несколько человек, хорошо знавших его, поднялся шум, раздались голоса:

— Кто же вас направил сюда? Кто же будет учить студентов, если вы будете на поле боя? Полно, вы здесь не нужны! Обратно, обратно домой, в университет!

Но ученый и слышать об этом не хотел. Он остался в воинской части.

Стоило больших хлопот вернуть его к научной деятельности, условия для которой ему были обеспечены в тылу, на берегах Волги.

В первую минуту, как только стало известно о начале Великой Отечественной войны, Амбарцумян вспомнил о двухканальном ящике. К мыслям о нем и научных выводах, связанных с опытом, он возвращался неоднократно все эти недели. Ради осуществления этого замысла хотел немедленно вызвать своих аспирантов Соболева и Русакова. А когда его самого внезапно демобилизовали, тут же взялся за продолжение исследований, но должен был их прервать. На коротком совещании в ректорате ему сказали:

— Виктор Амазаспович! Вы назначаетесь руководителем филиала Ленинградского государственного университета в городе Елабуге Татарской АССР. Надлежит немедленно эвакуировать туда всех сотрудников, членов их семей, приборы, имущество. В вашем распоряжении целый поезд — двадцать четыре товарных вагона. Вы — начальник эшелона.

«Хорошо, что Соболев едет с нами!» — подумал Амбарцумян, закончив обход вагонов перед отправкой в путь 18 июля.

Три дня спустя в Москве, на запасном пути Казанского вокзала, все население поезда устремило свои взоры к звездному небу. Там часто вспыхивали ракеты: это наши зенитчики отгоняли от столицы воздушных пиратов со свастикой на крыльях. Временами отдельные выстрелы сливались в яростную канонаду. По вагонам было передано строгое распоряжение:

— Немедленно покинуть поезд и укрыться в соседних домах.

Сам же начальник эшелона оставался у состава.

Грохот зенитных орудий, плач детей, оказавшихся в непривычных условиях железнодорожных теплушек, жаркие объяснения с комендантами станций, заботы о хлебе насущном для пассажиров и нудно-медленный путь до Елабуги — все это, наконец, позади. А впереди — непочатый край хлопот с размещением и благоустройством филиала в Елабуге, но это уже легче. Все-таки здесь не грохочут зенитки. И хоть изредка выдаются немногие минуты, чтобы сесть за стол, на котором стоит двухканальный ящик. Если изменять порядок чередования стекол в каждом из двух каналов, происходят загадочные превращения. Матово-молочные стекла и негативы по различным законам рассеивают и ослабляют свет, и освещенность зависит от порядка их следования.

«Чем может сейчас помочь Красной Армии астрономическая наука? — думает Амбарцумян. — Восемь раз в день астрономы передают сигналы точного времени. Это помогает штурманам самолетов и летчикам в слепом полете, всем, кому нужно знать точно свои координаты. Астрономы решили загадку внезапных нарушений радиосвязи, жизненно необходимой для армии и флота. Что еще?»

Лицо ученого озаряет улыбка: в самом деле, ведь работы с двухканальным ящиком, его исследования распространения света в мутных средах, могут иметь серьезное оборонное значение. Значит, работы эти нужно скорее закончить. Как можно скорее! На столе появляются рукописи серии научных работ с мудреными названиями: «Рассеяние и поглощение света в планетных атмосферах», «О рассеянии света атмосферами планет», «К вопросу о диффузном отражении света в мутной среде»…

Легче стало слушать сводки Совинформбюро, зная, что твой научный труд помогает воинам у Сталинграда, на Курской дуге, на морях. Легче стало переживать личные горести, трудности елабужского эвакуационного быта.

Осенью 1942 года тяжело заболела дочь Карине. Вначале думали, что это легкая простуда. Потом температура поднялась до критического уровня. Больная два дня бредила. Неимоверных трудов стоили поиски лекарств, редкого в те времена стрептоцида. Потом, когда Карине стала выздоравливать, нужно было соблюдать диету. Рипсиме Сааковна разводила руками: «Все можно было бы достать, но вы же знаете щепетильность нашего Виктора!» Дедушка хмурился, а затем отважно отправился в поход по осенней слякоти — в деревни Лекарево, Танайка, Мальцево.

Мысли о больной дочери, об отце, шагающем по грязи с тяжелой ношей продуктов, конечно, тревожили ученого, но он с предельной концентрацией сил и воли вершил свои исследования.

Иногда его не решались беспокоить даже ближайшие помощники В. В. Соболев и М. А. Ковалев. В период эвакуации они стали близкими людьми в семье Амбарцумянов. Виктор Викторович Соболев являлся на правах старого знакомого. Все радовались его приходу, любили слушать его суждения — оригинальные, глубокие, любили его меткий, тактичный юмор. Максим Антонович Ковалев пришелся по душе как человек добродушный, любезный, незлопамятный, веселый, всегда готовый прийти на помощь в трудную минуту.

Однажды отец, давно уже заметивший, что сын целиком поглощен новой научной работой, обратился к Соболеву и Ковалеву:

— Чем его увлекло распространение света в мутных средах? Это какая-нибудь новость?

— Это как раз не новость, — ответил Соболев. — Теория рассеяния света — старая теория. Первоначально она разрабатывалась для газовых туманностей и оболочек звезд. Многие ученые занимались ею. Они свели ее к сложному интегральному уравнению, которое решалось методом последовательных приближений. В результате достигалось лишь приближенное решение этого уравнения и притом в очень громоздкой форме. Совсем иначе подошел к этой проблеме Виктор Амазаспович. В результате капитальных исследований он создал чрезвычайно эффективный метод прибавления бесконечно тонкого слоя — тут я вынужден пользоваться нашей терминологией, позволяющей исключить из рассмотрения внутренние параметры среды и свести задачу к изучению явлений диффузного рассеяния на поверхности. Суть дела станет яснее, если скажу, что для очень общих случаев ему удалось довести задачу до числовых таблиц, удобных для практического применения.

— Каких?

— Например, к решению проблемы видимости в земной атмосфере и под водой.

— И это важно сейчас — в дни войны?

Ответ на свой вопрос отец получил несколько лет спустя, когда в газетах появилось постановление о присуждении Государственных премий за 1946 год в области науки и техники. Среди лауреатов был и его сын.

Жители Елабуги старались создать ученым и их семьям все условия. Но они не могли нейтрализовать действие «внешних сил притяжения», как говорили эвакуированные. И как только в сводках Совинформбюро все чаще и чаще стали упоминаться освобожденные города, районы и области, бывшие ленинградцы и приезжие из других районов страны начали поговаривать о реэвакуации. Сроки менялись, оттягивались, но все-таки наступили. Виктор Амазаспович уже был озабочен хлопотами о возвращении в Ленинград, но как не вспомнить библейское выражение: «неисповедимы пути господни».

По сей день, когда советские люди или иностранные гости читают на станциях московского метрополитена надписи на мраморных щитах и узнают, что многие станции построены во время минувшей войны, они невольно думают: какой же исполинской силой обладал народ, живущий по заветам Ленина, если в годы тягчайшей войны он строил такие подземные дворцы!

А разве не более удивительно то, что в те же годы в ряде наших республик были основаны Академии наук?

Создание Академии наук Армянской ССР в конце 1943 года армянский народ воспринял как настоящий праздник. Академия учреждалась не символически, а в полномерном объеме — как крупное научное учреждение с комплексом научно-исследовательских институтов и лабораторий и большим коллективом ученых, научных работников. И каких!

Молодая академия в период своего становления сразу же получила руководителя с мировым именем. Это был Иосиф Абгарович Орбели.

Когда начались хлопоты о преобразовании созданного в 1935 году Армянского филиала в Академию наук Армянской ССР, И. А. Орбели был директором ленинградского Эрмитажа. Эвакуировав художественные ценности, он остался в осажденном городе. Его разносторонняя деятельность в тот период — тема особой книги. Достаточен один эпизод, чтобы представить облик этого подвижника науки.

…Против Зимнего дворца вмерз в лед пароход «Полярная звезда», бывший когда-то царской прогулочной яхтой. Однажды зимой 1941–1942 годов сюда прибыл командир бригады подводных лодок Герой Советского Союза А. В. Трипольский. Он прошел в устроенную на пароходе ремонтную мастерскую и обратился к работавшим электрикам:

— Есть поручение, товарищи.

Краснофлотцы, как по команде, встали.

— Эрмитаж знаете?

— Еще бы! Мы там летом картины и гробницу Александра Невского упаковывали.

— Стало быть, вы должны знать и директора Эрмитажа академика Орбели.

— Знаем, ученый человек! — почтительно отозвались краснофлотцы.

Трипольский продолжал:

— Сейчас он пишет научный труд, а в кабинете у него адская тьма. Ходит с фонариком «жиу-жиу»… Мозоли на руках натер. Надо побывать у него сегодня же и провести электричество с корабля прямо в кабинет.

— Это мы вмиг сделаем, товарищ комбриг, — отчеканил старшина электриков. Он помнил, как в самом начале Отечественной войны из Эрмитажа вывозилось более миллиона экспонатов. Упаковкой картин, скульптур, различных вещей, найденных во время археологических раскопок, занимались сотни людей. Среди них были курсанты Военно-морского училища имени Фрунзе.

Встреча с академиком Орбели осталась в памяти старшины, и, быть может, потому с таким жаром принял он поручение Трипольского. В тот же день моряки-подводники протянули провод через набережную Невы в холодный кабинет ученого. Возвратившись, старшина рассказывал:

— Пришли мы, а там тьма, хоть глаза выколи. Подвели проводку к настольной лампе. Академик обрадовался, даже в ладоши захлопал. Потом сели — закурили армянские папиросы. Он на больные ноги жалуется: глянули мы под стол, а там электропечка бездействующая. Ну, мы разом ввели ее в действие. Академик не знал, как и благодарить. Вспомнил, что во время эвакуации моряки упаковывали картины Ван-Дейка. А мы ему: «Так это мы работали!» Он еще больше обрадовался. «Ну, говорит, в долгу я перед флотом, после войны рассчитаемся».

Летом 1942 года Орбели был командирован в Ереван, где должен был приступить к исполнению своих обязанностей председателя Президиума Армянского филиала Академии наук СССР.

В это время сильно сказались последствия невзгод, пережитых в осажденном Ленинграде. Его здоровье и без того было подорвано, а тут пришлось перенести тяжелую операцию глаз. Орбели понимал, что ему предстоит выполнить почетное поручение, которое составит эпоху в истории родного народа. И как только состояние немного улучшилось, горячо взялся за дело.

Удалось решить несколько важных организационных вопросов, была расширена аспирантура, к работе филиала привлечены ученые, эвакуированные в Ереван. Институты филиала включили в планы проблематику, связанную с обороной страны. Было положено начало изданию научно-популярной серии «Боевые подвиги сынов Армении», создан кабинет Отечественной войны и многое другое.

Академик Орбели еще в 1938 году получил назначение на пост руководителя Армянского филиала Академии наук СССР, но лишь теперь, когда он находился непосредственно в Ереване, были сделаны важные шаги к объединению научных сил республики. Несокрушимую мощь братских народов СССР, заботу партии и правительства о расцвете их духовной культуры знаменовал этот исторический акт.

В один из ноябрьских дней 1943 года академик Орбели пришел в свой кабинет сияющий и, не ожидая расспросов, сказал:

— Дорогие друзья! Советское правительство решило создать в Ереване на базе нашего филиала Академию наук.

Две недели спустя был утвержден первый состав академиков — двадцать три человека, в том числе Виктор Амазаспович Амбарцумян. Весть об этом немедленно дошла до Елабуги. Перепоручив дела филиала, Амбарцумян собрался в путь. Он торопился. На 29 ноября было назначено первое общее собрание действительных членов молодой Академии Армении.

Подули теплые ветры. Побурел снег. Зима, словно стыдясь за свой погрязневший наряд, торопливо ушла на север. Потом буйно отшумело половодье, раскидав по берегам коряги, развесив на прибрежных кустах пучки прошлогодней травы, поломав шаткие мостки рыбаков. Вначале робко, только на солнцепеках, а потом смелее и смелее пошла трава. Шиповник, жимолость, багульник — все поднялось, зацвело. От душистого разнотравья и свежей листвы, особенно после полудня, с полей и лесов понесло крепким ароматом. Все Прикамье оделось в роскошный летний наряд. Даже скалы похорошели. Ярче стали облепившие их мхи и лишайники.

Можно часами стоять на палубе парохода и любоваться суровой красотой. Пароход идет вниз по реке. Елабужский филиал Ленинградского университета возвращается в Ленинград. Зима была щедрой на добрые вести с фронтов. Красная Армия уже подходила к западным границам Советского Союза. Ленинград начинал залечивать свои раны. Скорее, скорее туда, к берегам Невы!

— Ну как, Виктор Викторович, успели собраться? — спрашивает Амбарцумян-отец стоявшего рядом на палубе Соболева.

— У меня сборы недолги, Амазасп Асатурович. Один маленький чемоданчик. И все!

«Тоже весь в науке, как и мой Виктор», — подумал Амазасп Асатурович. Он рад был поговорить с человеком, которого ценил сын.

— Скучаете о Викторе Амазасповиче? — сочувственно посмотрел Соболев.

— Да! — откровенно сознался отец. — Знаю, что ему необходимо быть в Ереване. У него там много дел в Академии. Вы слышали? Он вице-президент у Орбели. Много хлопот в Ереванском университете. Там еще в начале тридцатых годов создали астрономическую обсерваторию. Перед началом войны ее передали в ведение Армянского филиала Академии наук СССР. Сейчас он думает о создании новой обсерватории. Говорит, что будут нужны специалисты. Их должен дать Ереванский университет.

Виктору приходится совмещать обязанности вице-президента Академии с такими постами, как заведующий кафедрой астрофизики Ереванского университета, — он читает там лекции, назначен директором академической обсерватории. И конечно, пишет. А что пишет? — не представляю. Он как-то постепенно стал ускользать от меня, обособляться… Вернее, даже не обособляться, а я сам не могу уже охватить всех аспектов его научной деятельности. Я ведь не физик и не математик. Мое призвание — философия, литература.

— Всех аспектов его научной деятельности и мы не представляем, хотя работаем рядом с ним, — заметил Соболев. — Знаем, что сделано, меньше знаем, что делается, и почти не знаем его замыслов.

— Да, это так. Век энциклопедистов остался позади. В наше время нужно знать обо всем понемногу, но о немногом все.

— Я с этим согласен. А вы как считаете — разве это не правомерно? — спросил подошедший к собеседникам Ковалев.

Амазасп Асатурович и Соболев согласились. И снова наступило молчание. Шел встречный пароход. Потом ожил репродуктор, и не осталось на всем пароходе человека, который нарушил бы тишину: все слушали, и постепенно выражение настороженности сменялось на лицах довольной улыбкой. В Москве в ту весну ежедневно гремели салюты в честь победителей, и древние стены Кремля то и дело озарялись фейерверком.

Прогулки и беседы на палубе давали выход стремлению людей к общению. Время было такое, что трудно было оставаться наедине со своими переживаниями.

Снова меняются ландшафты, мелькают деревни и городки. На палубе беседуют Амазасп Асатурович, Соболев и Ковалев. Зная, что старику одиноко, они стараются быть около него.

— Завтра предстоит пересадка на поезд. Значит, через три-четыре дня будем обедать уже в Ленинграде. Это меня не очень радует, хотя мечтаю увидеть Ленинград, где я когда-то бегал в студенческой курточке, — сказал Амазасп Асатурович.

— Но ведь вы вскоре, вероятно, переедете в Ереван? — высказал свое предположение Соболев.

— Да, но если это произойдет даже «вскоре», все равно нужно ждать. Что-то поделывают теперь мои внуки и внучки?

— Уже устроились в Ереване.

— Не уверен. В прошлом году я был у них, когда они жили еще в гостинице «Интурист».

Отец хотел добавить, что другой на месте его сына уже давно бы выхлопотал квартиру, но умолчал.

— Конечно, в ближайшее время благоустроятся. Вот вы и приезжайте к нам в Ереван.

— Виктор Амазаспович, вероятно, доволен, что вернулся на родину. Соскучился!

— Он уехал из Тифлиса в двадцать четвертом году, сейчас сорок четвертый: да, почти двадцать лет прожил Виктор за пределами Закавказья, — подтвердил отец.

«Почти двадцать лет!» — подумал Виктор Амазаспович, глядя на фотоснимок группы первых действительных членов Академии наук Армянской ССР и сравнив его с группой учащихся тифлисской 3-й мужской гимназии. «Трое из членов новорожденной Академии — братья Левон и Иосиф Орбели и я учились, хотя в разное время, в стенах одной и той же тифлисской гимназии в Сололаке».

Снимки лежат на столе у окна. Летний ветерок несет прохладу с Арарата. Вершины горы посеребрила неполная луна.

Если один человек способен нести в себе лучшие черты целого народа — его ум и мудрость, стойкость и мужество, доброту и скромность, то таким человеком является герой моей повести.

Близко соприкасаясь с ним на протяжении более тридцати лет, я всегда поражался требовательности, порой суровой и безжалостной, которую он проявляет к самому себе, и мягкости в обращении с друзьями, родными, знакомыми.

Во второстепенных вопросах он не мелочен. Но он высокопринципиален во всем, что касается узловых вопросов науки.

Мой герой, являющий собою образец строгой требовательности и научной добросовестности, стремящийся по его словам, постоянно «оставаться на почве фактов и не вдаваться в далекие спекуляции», в то же время романтик.

Он одарен счастливой способностью выходить в своих мечтах за пределы изученных фактов и самых авторитетных гипотез, окрылять мечтой будничную повседневность.

Это, по-видимому, и привело главного редактора японского журнала «Сэкай» г-на Эбихара Мицуеси к мысли — обратиться к В. А. Амбарцумяну с просьбой познакомить читателей с перспективами шестидесятых годов. В письме, адресованном Виктору Амазасповичу, г-н Эбихара Мицуеси писал: «Журнал «Сэкай», выпускаемый издательством Иванами с 1942 года, который я имею честь редактировать, старался и старается формировать прогрессивные мнения в Японии по политическим, экономическим и культурным вопросам. Главной своей задачей журнал «Сэкай» всегда считал упрочение мира во всем мире и укрепление демократии в Японии и опирается в своей деятельности на поддержку многочисленных читателей — трудящихся, студентов и интеллигенции. В первом номере 1960 года мы хотели бы познакомить наших читателей с мнением зарубежных ученых о перспективах шестидесятых годов… Мы будем очень признательны Вам, если Вы согласитесь принять участие, и направляем Вам письмо видного японского ученого-астронома, профессора Токийского университета Хатанака Такэо… Мы сознаем, что Вы очень загружены делами, но все-таки решились потревожить Вас, зная, какой огромный интерес вызовет у наших читателей Ваше мнение».

Виктор Амбарцумян ответил согласием. В ответном письме г-ну Эбихара Мицуеси он сообщил: «…Я думаю, что Ваша идея опубликовать взгляды ученых различных стран в виде переписки между ними и японскими учеными очень хороша». Далее следовали ответы на вопросы профессора Хатанака Такэо.

В кратком изложении строй мыслей Амбарцумяна таков.

Перспективы изучения Солнечной системы в предстоящем десятилетии огромны. Всякому ясно, что с каждым годом в глубины пространства будут отправляться все более совершенные летательные аппараты, которые сообщат нам достоверную информацию о различных космических телах. Не так далеко время, когда первые люди совершат полеты в мировое пространство, но, конечно, трудно предсказать точно, когда это случится.

Нельзя не признать, что наука о планетах и их спутниках, успешно развивавшаяся с момента изобретения телескопа и до начала XX века, в дальнейшем была до известной степени оттеснена на второй план в связи с фантастическими темпами развития наших знаний о физике звезд и о строении звездной Вселенной. Нам, работникам в области звездной физики и звездной астрономии, казалось, что планетарная астрономия находится в замороженном состоянии. Так, человеку, летящему на самолете, кажутся почти неподвижными поезда и автомобили, движущиеся по земле. Конечно, планетарная астрономия двигалась вперед. Все же прошедшие десятилетия не принесли решающих успехов. Но вот фотографии противоположной стороны Луны, полученные советскими учеными, явились предвестником коренных изменений, которые произойдут в этой области. Возможность изучения планет и их спутников обещает разрешение многих задач.

Хочется особенно отметить одну сторону дела. Речь идет о происхождении планет и их спутников. В то время как вопросы происхождения и эволюции звезд получили за последние десятилетия весьма конкретное и плодотворное развитие (хотя решена пока только часть вопроса), проблема происхождения планет и спутников продолжает оставаться ареной довольно произвольных и малообоснованных предположений. Причина в том, что число различных состояний звезд, подробно изученных нами, огромно. Сравнивая звезды, находящиеся в разных стадиях развития, мы получаем возможность делать заключения о закономерностях происхождения и развития звезд.

Парадоксальным образом по отношению к более близким телам — планетам — ученые были до сих пор в худшем положении: подробно изучили одну планету — нашу Землю и знали внешний вид одной стороны Луны. Но наши сведения о других планетах были крайне скудны. Чтобы составить себе представление о состоянии других планет, мы всегда старались дополнить эти скудные сведения различными предположениями, основанными на известной аналогии с Землей. Поэтому, когда мы рассуждали о происхождении и развитии планет, то в основном исходили из данных, относящихся к Земле. Иными словами, брали за основу твердые сведения об одной планете, прибавляя к ним жалкие сведения о других планетах, и стремились построить теорию эволюции планет. Но очень трудно заниматься проблемой эволюции объекта, хорошо известного нам только в одном состоянии, на одной стадии развития. Именно поэтому наши надежды на предстоящее бурное развитие планетной астрономии очень велики. Сравнение надежных данных, касающихся других планет, с данными геофизики явится крепкой основой для теории эволюции планет и планетных систем.

Конечно, большие возможности откроют наблюдения небесных тел, производимые вне земной атмосферы. Искусственные спутники Земли будут играть большую роль как астрономические обсерватории, находящиеся вне земной атмосферы. Но пока еще трудно делать какие-либо конкретные предсказания. Пятнадцать лет тому назад никто не мог предвидеть современные успехи радиоастрономии. Поразительным образом оказалось, что радиоастрономия стала доставлять нам сведения главным образом о нестационарных объектах и нестационарных явлениях во Вселенной. Радиоастрономические наблюдения как бы отбирают эти явления и доставляют нам, в первую очередь, сведения о них. Совершенно иной характер носит научная информация, получаемая путем оптических наблюдений. Грубо говоря, она дает более статическую картину мира. Никто не мог предвидеть этой замечательной способности радиоастрономии. Будем же надеяться, что наблюдения Солнца, отдаленных звезд и туманностей, которые будут произведены с искусственных спутников, так же щедро дополнят наши современные знания, как радиоастрономия дополнила оптическую астрономию.

— Что касается перспектив развития обычных методов наблюдения с Земли, то должен сказать, — продолжает Амбарцумян, — что сам я плохой наблюдатель. Это я говорю не из скромности. После окончания Ленинградского университета я работал в Пулкове у А. А. Белопольского, которого считаю великим наблюдателем-астрофизиком, но даже это не помогло мне стать наблюдателем. Тем не менее обращает на себя внимание то, что применение электроники к оптической астрономии развивалось до сих пор довольно медленно.

Между тем возможности в этой области гигантские. Поэтому увеличение чувствительности в современных телескопах с помощью электронных преобразователей явится мощным рычагом прогресса в астрономии. Количество объектов, доступных изучению современными оптическими методами, очень велико. Мы можем наблюдать сотни миллионов звезд и много миллионов галактик. Новые методы умножат эти числа в десятки раз.

Многие звезды следует наблюдать почти непрерывно. Иными словами, объем астрономической информации, которую мы должны получать, огромен. Мы, астрономы всей Земли, не справляемся с этим. Отсюда ясно, что нам нужно. Мы должны иметь большое количество крупных телескопов. Эти телескопы должны быть максимально автоматизированы, для того чтобы наблюдения велись по программе, заранее заданной на ночь. Несколько фантазируя, дальше я скажу, что и само программирование должно вестись автоматически и непрерывно приводиться в соответствие как с прогнозом погоды, так и с ходом выполнения программы данного момента. Кроме того, должна быть автоматизирована и обработка наблюдений. Я уверен, что в шестидесятых годах мы достигнем серьезных успехов в этом направлении.

Говоря о перспективах теории эволюции звезд и других космических объектов, я чувствую себя несколько более уверенным. Мне кажется, что успехи в области изучения звездной эволюции, начавшиеся в пятидесятых годах, будут продолжаться. Однако качественных скачков я ожидаю главным образом в результате изучения некоторых малоисследованных нестационарных объектов. Нам нужно по-настоящему понять, какова природа объектов Харбига-Харо, что из себя представляет ядро Крабовидной туманности и т. д. Вероятно, будут найдены и другие «странные звезды», изучение которых обогатит сведения о звездных состояниях. Но больше всего я жду успехов в области внегалактической астрономии. Мне кажется, что правильное выяснение природы радиогалактик, таких, как радиогалактики в Центавре, Лебеде и Деве, окажет решающее влияние на решение проблемы эволюции галактик как звездных систем. С другой стороны, проблемы происхождения звезд и галактик переплетаются теснейшим образом. Поэтому я возлагаю очень большие надежды на радиоастрономические данные. Действительно, радостно видеть, что развитию радиоастрономии уделяется большое внимание во многих странах.

И наконец, о взаимодействии различных наук. Мы наблюдаем рост этого взаимодействия, происходящий с огромной быстротой. Меня больше всего интересует взаимное влияние физики и астрономии. Когда-то астрономия оказала огромное влияние на формирование основного раздела физики — теоретической механики. Можно считать, что физика с лихвой оплатила свой долг. За последние сто лет бурное развитие астрофизики явилось результатом необычайно плодотворного воздействия физики на астрономию. В то же время за эти сто лет влияние астрономии на физику было сравнительно слабым. Мне кажется, что мы находимся накануне новой перемены ролей. Новые факты, раскрываемые астрофизикой, настолько своеобразны и связаны со столь глубокими свойствами вещества, что для их объяснения потребуется быстрее развивать наши сведения о свойствах элементарных частиц, об электронно-ядерной плазме и о сверхплотных состояниях материи. Это явится огромным импульсом для нового развития физики. Произойдет ли эта новая перемена ролей уже в наступающем десятилетии, сказать трудно. Поживем — увидим…

Наступило лето 1961 года. Мысли астрономов всего мира были заняты предстоящими событиями в Беркли. Здесь, в августе 1961 года, состоится XI конгресс Международного астрономического союза. Кто же будет на очередной срок избран президентом?.. Этот вопрос волновал всех.

Советские астрономы из Москвы полетят в Париж, затем пересекут Атлантику, Нью-Йорк, и наконец самолет приземлится в Лос-Анджелесе. Там должны состояться два симпозиума. А уж потом в Сан-Франциско, близ которого — небольшой городок Беркли. Это резиденция Калифорнийского университета. Именно там намечено провести конгресс астрономов.

Поездка Амбарцумяна в Беркли во многих отношениях интересна, и следует остановиться на ней несколько подробнее.

Невелика Западная Европа. Прошли времена, когда европейские расстояния считались значительными и Карамзину понадобились месяцы, чтобы объехать полдесятка европейских стран, а государевы гонцы больше двух недель скакали днем и ночью, чтобы доставить в Петербург весть о том, что русские войска 14 марта 1812 года вступили в Париж, оставленный войсками Наполеона.

Меньше трех часов тому назад наши путешественники слышали бой кремлевских курантов. И вот уже аэропорт Орли, близ столицы Франции. Репродукторы сообщили, что авиакомпания «Эйрфранс» готова принять на свой лайнер желающих лететь за океан. У трапа стюардесса, небесное создание в сине-голубой униформе, дарила каждому ослепительную улыбку, которую вырабатывают месяцами под руководством опытных мастеров. Пассажиров уносит поток предотлетной суматохи. Нужно найти один из трех салонов и занять свое место. Точно по расписанию самолет взлетает.

Когда миновали Гринвич, шумная компания молодых мужчин решила «спрыснуть» это событие. Оказывается, есть такая традиция: отмечать перелет через экватор, тропики, полярные круги и через Гринвичский меридиан, от которого ведется счет временных поясов и географических долгот.

И тут в рядах кресел, занимаемых советскими астрономами, прозвучал по-русски чей-то голос:

— Меридиан? Это — наше дело. Так что традиция касается и нас.

— Пусть стюардесса принесет что-нибудь покрепче.

— Покрепче, может быть, и принесет, но сомневаюсь, что на борту есть что-нибудь лучше армянского коньяка.

— Меньше самоуверенности! Меньше коньячного патриотизма!

Гринвич остался позади. Далеко вправо на берегах Темзы шумел Лондон. Исчезли последние островки Ирландии. Самолет повис над океаном. Только солнце, навстречу которому, казалось, летела машина, напоминало, что все еще продолжается тот самый день, который советские астрономы встретили на пути к аэропорту Шереметьево. Но вот постепенно сумерки начали скрадывать простор океана. И в это время, как во времена Колумба, раздался обрадованный возглас:

— Земля!

Справа по борту видна россыпь огней. Конечно, это город. Какой?

— Дамы и господа! Вы имеете возможность убедиться, что путешествие через океан на лайнерах авиакомпании «Эйрфранс» совершенно безопасно и, надеюсь, не очень утомительно. Мы летели девять часов. Справа по курсу огни Бостона.

— Извините, мисс! Но мы хотели бы ознаменовать перелет через океан…

— Не хотите ли вы сказать, что появился еще один повод, который следовало бы отметить?

— А почему бы и нет?! — подхватывает Виктор Амазаспович, чувствуя за собой молчаливую поддержку коллег. — Впрочем, — спохватился он, — вероятно, это делается, когда совершается первый полет над океаном.

— Значит, вам ничего не полагается. Вы уже бывали за океаном, — шутливо замечает один из коллег.

— Из любого правила можно сделать исключение, тем более для вице-президента почетного Международного астрономического союза, — нашелся кто-то.

— За удачный прыжок из Европы в Америку! — провозглашают единственный тост.

— А теперь за успех конгресса!

В салоне снова появляется грация авиакомпании «Эйрфранс»:

— Дамы и господа! Наш лайнер приземлится на аэродроме Айлуайлд. Багаж будет подан в зал аэровокзала. Пассажиры, не являющиеся гражданами США, приглашаются в бюро иммиграции для выполнения некоторых формальностей…

Летящие впервые несколько обескуражены: знакомство с Нью-Йорком не состоялось. Проездные документы переоформлены. Самолет «Пан-Америкен эйруэйс компани» готов к полету в Лос-Анджелес. Той же ночью показались огни Лос-Анджелеса. В аэропорту советских астрономов встречали председатель Американского национального совета по астрономии профессор Гельдберг со своей супругой.

После короткого разговора по дороге в гостиницу наши путешественники могли поздравить себя с завершением первой половины транс-европейско-океано-американского перелета.

Мы, земляне, живем масштабами Земли. Тысячи километров земной поверхности кажутся нам большим расстоянием. Такое ощущение свойственно даже астрономам, которые имеют дело с непостижимо колоссальными масштабами Вселенной. Они измеряют эти расстояния парсеками, то есть миллиардами километров, которые свет пробегает за год со скоростью триста тысяч километров в секунду.

Если мерить этой мерой, то наши путешественники пролетели лишь столько, сколько свет проделывает за треть секунды.

Симпозиум в Санта-Барбара накануне XI конгресса Международного астрономического союза явился своего рода разведкой в расстановке сил на фронте науки.

Прибытия советских астрономов ждали здесь с интересом, но по-разному. Есть в лагере астрономов мира представители разных идеологий, поклонники различных идей и гипотез.

Астрономия всегда враждовала с религиями. Религии стремились использовать ее в своих целях. Предметом своих исследований она затрагивала то, что веками у многих народов считалось священным — Солнце, Луну, звезды. Поэтому попытки ученых научно объяснить небесные явления нередко кончались трагически.

Таким образом, астрономия — одна из тех наук, развитие которой проходило в непрерывной борьбе с религиозными предрассудками и догматами. Эта борьба берет свое начало в глубокой древности, когда такие стихийные материалисты и наивные диалектики, как Фалес, Гераклит, Демокрит, отстаивали от нападок идеалистов и служителей культа передовые для того времени взгляды на природу.

Мысль Птолемея о том, что Земля является центром Вселенной, для своего времени была шагом вперед по сравнению с дикарски наивными представлениями о мироздании, господствовавшими за пределами Средиземноморья, древней Индии и Китая. Труд Птолемея «Мэгистэ», или «Альгамест», на протяжении четырнадцати веков оставался образцовым сводом астрономических знаний. Огромный путь проделало человечество в своем стремлении познать небо, пока дошло до уровня знаний, изложенных Птолемеем. Нельзя считать потерянными для человечества и те четырнадцать веков, которые отделяют Птолемея от Коперника. Да, развитие науки шло медленно, — не в один же день прозрел великий польский ученый, создатель гелиоцентрической системы мира. Его открытие зрело исподволь, факты копились веками, у него было немало предшественников, в том числе и армяне.

Кто вокруг кого: Солнце, звезды и вся Вселенная вращаются вокруг облюбованной богом Земли или она сама — песчинка во Вселенной — вращается вокруг Солнца на правах заурядной планеты? Этот вопрос издавна разделил ученых-астрономов и поборников религий на два враждующих лагеря.

Итальянец Галилео Галилей, который был не только продолжателем и пропагандистом учения Коперника, но и крупнейшим ученым, заложившим основу современной механики, предстал перед «святой инквизицией». «Сжечь не значит опровергнуть», — заявил великий мученик науки Джордано Бруно. Эти слова были близки и понятны всем, кто с верой в конечную победу науки боролся с мракобесием церкви, пытавшейся навязать свои «истины» костром.

Великая научная революция, происходившая в XVII–XVIII веках, привела не только к установлению правильного взгляда на устройство солнечной системы, но и позволила объяснить движение небесных тел на основе закона всемирного тяготения Ньютона. Более того, она открыла возможность предсказания с большой точностью происходящих в солнечной системе движений как для близкого, так и далекого будущего. Перед таким триумфом естествознания религия вынуждена была отступить и искать новые пути и формы для своего обанкротившегося мировоззрения. Однако полное решение вопроса о строении окружающей нас звездной системы — Галактики, в которую Солнце входит как один из ее элементов, было достигнуто только в первой половине XX века.

Открылась бездна звезд полна;

Звездам числа нет, бездне дна…

(М. В. Ломоносов)

Ученые доказали, что на самом деле Галактика наша входит в состав тройной системы; у нее два спутника: Большое и Малое Магеллановы облака и что в этой системе насчитываются миллиарды звезд. Затем появилась теория галактического вращения, творцами которой являются Я. Оорт и Б. Линдблад. В. Бааде и другие создали учение о разных подсистемах в Галактике. В. Морган обосновал теорию о положении спиральных ветвей Галактики.

Каждое из этих крупных научных достижений было победой материалистической науки независимо от философских воззрений исследователей. Ни фидеизм, ни менее откровенные формы идеализма не смогли найти на поприще научных исследований и научной мысли удобных для себя оборонительных рубежей и поэтому вынуждены были отступить.

Новые неприятности религии причинили ученые, которые в своих исследованиях и теоретических работах вышли за пределы Галактики — во Вселенную. Можно понять, почему участники симпозиума в Санта-Барбара с таким интересом ждали прибытия советских делегатов и почему первостепенный интерес вызвала концепция В. А. Амбарцумяна о нестабильности систем галактик.

Космогония — узел всех наук, всех проблем. Над решением ее загадок бьется мысль астрономов, математиков, физиков, философов. Трудно решать судьбы Вселенной, не решая одновременно фундаментальных вопросов мироздания. Теснимые и опровергаемые наукой религиозные системы, их апологеты и трубадуры изощренно приспосабливались к новым условиям развития цивилизации. Что касается выхода за пределы солнечной системы — в Галактику, то здесь сторонники религии пытались широко использовать для подкрепления своих воззрений главным образом вопрос о происхождении и развитии звезд.

Это и понятно. В доступной для наших наблюдений части Вселенной подавляющее количество вещества сконцентрировано в звездах — гигантских раскаленных газовых шарах. Яркая полоса Млечного Пути — это сложившийся свет расположенных на больших расстояниях от нас десятков миллиардов звезд. Все они вместе со звездами, наблюдаемыми отдельно на небе, составляют огромную единую систему, называемую Галактика. Как рядовой член в эту систему входит и Солнце — ближайшая к нам звезда вместе с планетной системой. В Галактике около ста миллиардов звезд. Вокруг многих из них, подобных Солнцу, существуют холодные твердые тела — планеты. Планетная материя занимает в Галактике очень скромное место. Достаточно сказать, что девяносто девять и восемьдесят шесть сотых процента массы всей солнечной системы сосредоточено в самом Солнце. С этой точки зрения оно является одиночной звездой. Наша Земля и даже такие огромные планеты солнечной системы, как Юпитер или Сатурн, по сравнению с Солнцем выглядят пылинками.

Вопрос о происхождении и развитии звезд и стал вскоре главным направлением в борьбе идеалистов против материалистической науки. Они пристально следили за успехами прогрессивных ученых, стараясь обнаружить слабые звенья, чтобы порвать всю цепь доказательств.

Первые оценки возраста звезд, полученные астрономической наукой, естественно, были очень неточными. Еще четверть века назад утверждали, что возрасты звезд измеряются миллиардами лет. Из этой правильной, но весьма грубой оценки идеалисты поспешили сделать собственные выводы о том, что все звезды одного и того же возраста, а следовательно, и сотворены в одно время.

Возраст людей, населяющих Землю, измеряется десятками лет, но из этого не следует, что люди родились в одно и то же время. Тем не менее современные фидеисты, сторонники акта творения, ухватились за неточную формулировку о возрасте звезд. (А она была неточна только потому, что глубокое изучение этой проблемы началось недавно). С тех пор немало сделано в изучении изумительного многообразия Галактики, галактик, Вселенной.

Это знали инакомыслящие, собравшиеся в Санта-Барбара. Они внимательно слушали, пробовали выступать против, доказывая свою точку зрения, но под давлением логически четких объяснений Амбарцумяна вынуждены были соглашаться. Многие ученые в докладах и прениях приводили соображения в пользу развиваемой Амбарцумяном концепции о нестабильности систем галактик, опровергающей утверждения, что якобы какая-то высшая сила свершила акт творения, создав одновременно все сущее во Вселенной.

Симпозиум закончился. Он послужил лишь прелюдией к главному событию — XI конгрессу Международного астрономического союза.

В этот короткий промежуток времени между симпозиумом и конгрессом Виктору Амазасповичу доложили:

— Армяне, проживающие в Лос-Анджелесе, очень просят вас с супругой и Маркаряна встретиться с ними. Можно ответить, что приглашение принято?

— Разумеется!

В назначенный срок машина из Санта-Барбара примчалась в Лос-Анджелес и остановилась у одного из лучших отелей города. В Банкетном зале собралось около трехсот человек. Вопросов было очень много. Временами играла музыка. Но вот оркестр начал исполнять отрывки из балета «Гаянэ» Арама Хачатуряна. Сверкающие, зажигательные звуки заставили встрепенуться каждого. А мелодия, ритм, пронизанные национальным колоритом, вернули многих к давним дням, проведенным на родной земле, к заветной мысли — побывать на родине во что бы то ни стало, на священной земле своих предков.

Слова «трогательное прощанье» не дают никакого представления о том, что происходило у подъезда отеля поздно вечером.

— Как, они улетают обратно?

— Нет! Они едут в Сан-Франциско, вернее — в Беркли на научный конгресс.

В Сан-Франциско были снова букеты, объятия и слезы радости. И еще непередаваемое — это лучезарное чувство переполняющей сердце гордости. Сложное это чувство. Армяне в зарубежных странах, особенно молодежь, прекрасно понимают, что они не причастны к успехам Советского Союза, но они воспринимают их как свое, родное.

Родина — святое понятие. В дни, когда впервые полетел в космос искусственный спутник, когда весь мир выучил это русское слово «спутник», большинство наших соотечественников, заброшенных судьбой в зарубежные страны, ликовали, словно каждый из них лично участвовал в этой эпопее.

Говорят, что Сан-Франциско самый красивый город на берегу Тихого океана. Он и в самом деле необычайно красив. Океанское побережье, залив-бухта, величественные мосты, удачная планировка и архитектура — все это свойственно городу, обладающему солидным муниципальным бюджетом. Сан-Франциско заслуживает того, чтобы осмотреть его детально, но нужно спешить в Беркли.

Одно обстоятельство определяло особое значение конгресса. Он состоялся в 1961 году, который в истории человечества всегда будет ассоциироваться с исключительным событием. В апреле 1961 года человечество впервые шагнуло в Космос: советский космонавт Юрий Алексеевич Гагарин совершил свой легендарный полет по космической орбите на корабле «Восток-1». Началась новая эпоха в истории науки, в том числе и астрономии.

Все три столетия со времени изобретения телескопа астрономы видели Вселенную как бы сквозь туманное стекло. Они были счастливы, когда выдавалась безоблачная погода и можно было наблюдать за небом. Но и в такие ночи поле зрения туманила атмосфера — пыль, кристаллы льда.

Затем наступило время радиоастрономии. Перед учеными открылись недосягаемые дотоле космические дали. Один американский научный журнал тогда образно писал: «Это похоже на то, как если бы человек смотрел на игру в футбол через глазок в заборе, а затем вдруг пришел бы бульдозер и сорвал весь забор». Из космических далей идут радиосигналы достаточно сильные, чтобы их слышать. И радиотелескопы стали улавливать это «космическое радиовещание», вскрывать, таким образом, чего не видно в оптические телескопы — внутренний «скелет» Млечного Пути.

И все же ученые мечтали и мечтают о таком времени, когда они смогут вести наблюдения за Вселенной вне пределов земной атмосферы — из космического пространства, из искусственных спутников, из обсерваторий на Луне и других небесных телах. Первый полет человека в космос укрепил надежду на то, что именно такие наблюдения станут возможными через какое-то пока еще трудно определимое время.

Конгресс астрономов в Беркли начал свою работу утром 15 августа в необычной обстановке: не в парадном зале, не в традиционном святилище науки, а под открытым небом Калифорнии — перед Главной университетской площадью.

Президент МАС Ян Оорт открыл первое заседание. Продолжительные аплодисменты были заслуженной данью уважения человеку, который дважды обратил на себя внимание астрономов мира. Первый раз это произошло в 1927 году. К тому времени математическая теория вращения, разработанная еще в 1859 году русским астрономом из Казани М. А. Ковальским (1821–1884), была уже забыта. Специалисты тщательно изучали работы по вращению Галактики, проводившиеся Б. Линдбладом в Швеции и Я. Оортом в Нидерландах. Последний и считается открывшим это вращение. Вторично Я. Оорт обратил на себя внимание научного мира в 1951 году радионаблюдениями спиральной структуры Галактики.

Пять листков календаря улетели в вечность. Комментаторы и наблюдатели, подытоживая первые пять дней работы конгресса, уже отмечали деловую атмосферу, дух сотрудничества, обилие интересных докладов и сообщений. Но вместе с тем оговаривалось, что главный доклад прочтет Амбарцумян о проблемах внегалактических исследований.

Начав доклад на русском языке, одном из языков конференции, Амбарцумян заявил, что попытается рассмотреть лишь основные факты внегалактической астрономии.

— Поскольку правильное представление о внешних звездных системах — галактиках — установилось в науке лишь около сорока лет тому назад, многие фундаментальные вопросы, относящиеся к миру внешних галактик, остаются нерешенными, — сказал он. — Исходя из этого, мы попытаемся сформулировать ряд проблем, которые кажутся наиболее существенными для дальнейших внегалактических исследований. При этом будем стараться не слишком удаляться от фактов и касаться преимущественно тех проблем, разрешение которых представляется осуществимым в обозримом будущем с помощью имеющихся средств…

— У вас, кажется, есть поговорка: «Дайте мне не стаю журавлей в небе, а одного журавля в руки», — шепнул советскому корреспонденту Осси Швейдель, желая блеснуть знанием русских пословиц. В ответ он услышал:

— Вы почти точно передали одну из русских пословиц. Но разве в самом деле плохо оставаться на почве фактов и реально осуществимых действий?

А докладчик продолжал уже на английском языке:

— Как известно, внегалактическая астрономия соприкасается с космологией, то есть с теориями, пытающимися описать Вселенную в целом. Эти теории, несомненно, приносят известную пользу, поскольку в них исследуются некоторые решения общей теории тяготения Эйнштейна и ставится вопрос о сравнении этих решений со свойствами наблюдаемой части Вселенной. Вместе с тем они часто служат ареной для очень грубых упрощений и безудержных экстраполяций.

— Это уже не стрела, а копье в тех, о ком мы так много говорили вчера на нашей импровизированной пресс-конференции, — заметил Дин Коуверс из Австралии Невилю Гранту из английской обсерватории Джодрелл Бэнк. — Думаю, что в адрес авторов некоторых гипотез полетит еще не одно такое копье!

— Пожалуй. Упоминание об очень грубых упрощениях и безудержных экстраполяциях, конечно, сделано не случайно.

— А что такое «экстраполяция»? Извините, пожалуйста, — решилась спросить дама, сопровождавшая, по-видимому, мужа-астронома, но далекая от астрономической науки и математики.

— Это термин математический. Настоящие экстраполяции не вызывают упреков; они — закономерные приемы математических исследований. Профессор Амбарцумян говорит о «безудержных экстраполяциях», то есть о таких, когда стремятся все объяснить, исходя из математических формул, или все подгоняют под эти формулы.

Между тем Амбарцумян делает оговорку:

— В настоящем докладе мы не сможем коснуться анализа упомянутых теорий и экстраполяций, хотя считаем, что критический разбор работ, выполняемых в этой области, был бы весьма ценным. Хочу подчеркнуть, что факты и проблемы, которые будут рассмотрены нами в пяти разделах, имеют немалое значение также для космологических теорий.

Как при чтении интересной книги люди невольно забывают об окружающем, так и в Беркли слушатели, казалось, вышли мысленно за пределы нашей Галактики. Все явственнее проступали детали невиданной картины: создавалось представление о Метагалактике — наблюдаемой части Вселенной за пределами нашей Галактики.

Академик Амбарцумян вел от истины к истине, от вывода к выводу, подводя итог тому, что уже исследовано и бесспорно.

Было много разговоров о впечатлениях от доклада советского ученого, о бесспорных или спорных положениях, аргументах, ссылках. Передовые ученые были захвачены силой доводов в пользу того, что Вселенная и ныне развивается, что в ней рождаются новые небесные тела и системы.

Кто-то сказал:

— Вселенная бесконечна во времени и в пространстве, не было начала и не будет конца ее существованию. Слушая профессора Амбарцумяна, убеждаешься в том вечном круговороте материи, о котором писал Энгельс.

Кому-то вспомнились слова пулковского астронома академика А. А. Михайлова:

— Человеческой мысли потребовалось лишь несколько тысячелетий, чтобы проникнуть туда, куда свет доходит за сотни миллионов лет…

Прощанье и проводы бесконечно разнообразны в деталях, но в основном одинаковы всюду. В Беркли официальная вежливость сменилась многочисленными проявлениями дружеских чувств. Многие ученые давно уже связаны знакомством по прежним конгрессам или многолетней деятельностью в одной и той же области астрономической науки. Много новых знакомств завязалось здесь, под небом Калифорнии. Но, пожалуй, наиболее широкий круг друзей приобрела советская делегация. Ее отъезд из Беркли был волнующим событием.

Как в фильме, прокрученном в обратном порядке, прошел полет через океан. Было лишь одно примечательно в нем. Летчики всех стран находились тогда под особенно сильным впечатлением от подвига космонавта Германа Титова. Когда экипаж узнал, что в салоне находятся советские делегаты, возвращающиеся в Европу с конгресса в Беркли, командир корабля вышел в салон и тепло приветствовал соотечественников Германа Титова, совершившего полет в космос, поздравив их с победой советской науки и техники. Советские граждане были приглашены осмотреть пилотскую кабину и другие служебные отсеки воздушного лайнера.

— Мы делаем исключение для вас в знак уважения и восхищения. Привет вашим космонавтам — Гагарину и Титову.

Медленно тянулись часы полета. Наконец показались берега Европы. Вот под крылом промелькнули западные департаменты Франции, и воздушный корабль коснулся бетона аэропорта близ Парижа.

Еще три часа, и делегация советских ученых в родной Москве.

Столько же часов от Москвы до Еревана кажутся непомерно долгими.

— Арарат! Арагац! — эти возгласы вызывают ликование. Оно нарастало по мере приближения к Еревану. А тут уже ждали встречающие. Ведь избрание Амбарцумяна на высокий пост президента международного астрономического союза не только личное дело.

И если заслуга увенчана признанием на мировом форуме астрономов, то народу принадлежит неотъемлемое право радоваться, поздравлять.

Машина Амбарцумяна мчалась из Ереванского аэропорта в Бюракан. А ученый смотрел и не мог наглядеться на окрестности.

— Как я соскучился по нашим горам! Даже в прекрасной Калифорнии мне не хватало запаха наших гор и бюраканского неба!

Мы прожили еще одно десятилетие. И убеждаемся, что фантазия ученого становится привычной явью.

Новые поразительные успехи достигнуты в запуске космических летательных аппаратов к таким далеким планетам, как Марс и Венера.

Человечество пишет первые страницы летописи освоения внеземных просторов. Мы гордимся тем, что на этих первых страницах запечатлены блестящие успехи отечественной науки, чудесные плоды труда и творчества советских людей — ученых, конструкторов, инженеров, техников, рабочих — представителей всей многонациональной семьи народов СССР.

Ф. Энгельс говорил, что эпоха Возрождения должна была породить и породила титанов духа и мысли.

Уместно вспомнить эти слова в наши дни великих социальных преобразований, меняющих к лучшему жизнь всех трех с лишним миллиардов жителей Земли, и таких научных подвигов, которые открывают перед нами просторы Вселенной.

Весь строй нашей жизни, идеалы, устремления и бурная практическая деятельность, озаренные светом ленинского учения, порождают людей, смело идущих по неизведанным путям.

Этой дерзновенной смелостью, духом новаторства, пафосом первооткрывателей охвачен наш народ, его ученые.

Мне вспоминаются строки из статьи, написанной Амбарцумяном в феврале 1964 года для журнала «Урания» в связи с чествованием памяти А. Эйнштейна.

«Роль науки и ее применение в современном обществе возрастают с огромной быстротой. Люди, занимающиеся историей науки, прилагают значительные усилия, чтобы понять закономерности научного развития. Однако эти закономерности еще далеко не выяснены полностью. Нет сомнений, что для развития науки имеют большое значение случаи, когда старые понятия о каком-либо предмете приходят в противоречие с новыми результатами экспериментов и наблюдений. Внесение небольших поправок уже не может исправить дело, и необходим отказ от старых представлений, которые в известной степени превратились в предрассудки. Но вместо этих предрассудков становится необходимым создать новые представления. Для отказа от старых представлений нужна бывает большая смелость, и тем большая, чем больше они кажутся привычными, естественными и само собой разумеющимися. А для создания новых, до этого неизвестных, но правильных представлений и концепций требуется сочетание проницательности научного гения с еще большей смелостью, которая возникает только из уверенности в правильности предлагаемого решения. Сама же эта уверенность рождается после тысяч сомнений и тысяч проверок новых идей».

Эти строки как нельзя лучше характеризуют самого автора.

За плечами ученого годы упорного труда, но его творческая энергия не слабеет. И мы могли бы с полным правом отнести к Виктору Амбарцумяну слова А. М. Горького: «Я чувствую себя моложе моих лет потому, что не уставал учиться». Интенсивность научного поиска, восприятие жизни во всем ее стремительном движении, «кипение ума», постоянное обновление понятий о мире являются для академика Амбарцумяна источником силы и молодости.

Все это так. Почему же на лицах иных читателей ловлю вопросительный взгляд: «А где Амбарцумян — семьянин, педагог, государственный деятель, просто человек?»

В одной короткой повести все стороны богатой жизни ученого трудно охватить. Конечно, Амбарцумян, как и всякий живой человек, имеет и отдельные недостатки, но они нисколько не снижают его человеческих качеств.

В Бюракане наступили сумерки. Вокруг четырехглавого снежного Арагаца плывут островки облаков. В небе зажглись лампады звезд. Столетия назад смотрели звезды на армянскую землю. Звезды смотрят и сейчас. Мне чудится, как блеклые звезды шепчут о прошлом, а яркие — о настоящем. Быть может, поэтому мне снова приходят на память события, которые бушевали на бюраканской земле. Тогда наши предки прославили себя беззаветной отвагой и невиданной храбростью при защите родной земли. Эта слава хранится в памяти народа.

Но вот передо мной нынешний Бюракан. Серебристые купола обсерватории и мощные радиотелескопы стали неотъемлемой деталью живописного пейзажа сурового снежного Арагаца. Раздвигаются купола башен. Око бюраканских телескопов устремляется в неизведанные дали. А радиотелескопы? Они несут свою бдительную вахту днем и ночью. Ночи напролет бьет ключом пытливая научная мысль в звездном городе Виктора Амбарцумяна.[1] И днем и ночью продолжается бюраканское сражение — сражение за открытие тайн «восьмого неба».

1962–1965–1976

КИСТЬЮ И ПЕРОМ

Есть памятники, властно влияющие на облик города. Говоря о Ленинграде, кто тотчас же не вспоминает Петропавловскую крепость, золотом горящую Адмиралтейскую иглу или Исаакиевский собор? Такой же неотъемлемой частью северного красавца стали сфинксы, созданные искусными руками древнего скульптора три с половиной тысячи лет тому назад и привезенные сюда из Египта в 1832 году.

Я подолгу стоял у древних сфинксов, охраняющих здание Академии художеств, и мысли уносились в далекое прошлое, когда впервые мои соотечественники овладевали здесь вершинами изобразительного искусства. Кто знает, может быть, именно здесь много лет назад стоял и любовался египетскими сфинксами Акоп Овнатанян.

Только благодаря неуемной тяге к учебе Овнатанян сломил упорство руководителей Академии и был принят в число вольноприходящих учеников. Юноша с жадностью изучал русское классическое искусство. Годы, проведенные замечательным армянским портретистом в Северной Пальмире, не прошли для него даром. В 1841 году он окончил Академию художеств со званием «неклассного художника живописи портретной».

В материалах академического архива вам покажут страницы, которые нельзя читать без волнения. Степанос Нерсесян, просьбу которого о приеме Академия отклонила, ссылаясь на отсутствие вакансии, обращается к вице-президенту Академии художеств, известному скульптору Ф. П. Толстому, человеку, прогрессивно настроенному, со слезной просьбой «осчастливить благосклонным своим вниманием юношу, кроме бога и Вас никого не имеющего». В 1838 году Нерсесян был зачислен в академисты второй степени за счет остаточных сумм Академии. Вернувшись спустя несколько лет в Тифлис, он посвятил себя любимому искусству. Среди многих патриотических замыслов один особенно волновал Нерсесяна. Это — воссоздание образа отца армянской письменности, великого Месропа Маштоца. Жизнь и деятельность Маштоца воодушевляла художника. История не сохранила какого-либо изображения, и нужно было иметь богатое воображение, вкус и твердую волю, чтобы выполнить задачу. И Нерсесян блестяще решил ее в общепризнанном портрете Месропа Маштоца.

Прославивший петербургскую Академию великий маринист О. К. Айвазовский вошел в историю русской живописи как один из самых ярких питомцев академического романтизма. Велико было влияние Айвазовского на развитие пейзажной живописи родного народа. Творчество Геворга Башинджагяна является ярким доказательством этого.

Нелегкой была участь и другого талантливого питомца Академии, Артема Шамшиняна. Приехавшему в 1892 году в Петербург для учебы в Академии художеств, впоследствии известному архитектору Г. М. Тер-Микаэляну (Тер-Микелову), в приеме было отказано еще до вступительных экзаменов.

Армянская художественная молодежь следовала демократическим традициям русского искусства и всячески стремилась овладеть его творческим методом. С петербургской Академией художеств связано и имя выдающегося зодчего академика А. И. Таманяна, ставшего после победы Октябрьской революции первым ректором Академии.

Узы дружбы, завязавшиеся еще в прошлом веке, давали возможность отдельным представителям нашего народа приобщаться к великой культуре русского народа, отнюдь не теряя своего самобытного национального своеобразия.

За советские годы Академию художеств окончили многие посланцы Армении: сестры Мариам и Еран Асламазян, работающий в настоящее время в Ленинграде театральный художник П. Ананян, известный архитектор Р. Исраэлян и активный участник восстановления Ленинграда, один из преподавателей Академии, А. Барутчев.

Питомец петербургской Академии художеств Геворг Захарович Башинджагян вслед за основоположником пейзажного жанра в армянской живописи Ованесом Айвазовским много сделал для развития искусства родного народа. Он — автор множества картин и этюдов, в которых правдиво и с большим мастерством воспроизведена богатая природа Кавказа. Примкнув еще в студенческие годы к русской реалистической школе, Башинджагян остался верен ее благородным традициям до последних дней своей жизни. Он был также видным литератором и прогрессивным публицистом.

Своей плодотворной художественной и общественной деятельностью он снискал любовь и уважение как армянского народа, так и всех других народов Кавказа.

Родился Геворг Башинджагян 16 сентября 1857 года в небольшом уездном городке Сигнахи Тифлисской губернии в семье разорившегося мелкого коммерсанта. Отец его, Захарий Хачатурович, часто свой досуг отдавал занятиям поэзией — писал стихи, исписывая ими свободные страницы своих счетоводных тетрадей. Большая семья рано осталась без кормильца — отец уехал в Персию, сопровождая богатых купцов в качестве переводчика, захворал и вскоре там же умер.

Осиротевшая семья впала в крайнюю нужду. Основная тяжесть материальных забот легла на плечи его вдовы Гаянэ Мелкоевны, урожденной Кулиджановой, прозванной в Сигнахи за необычайную женственность «изящной Гаянэ».

Старшему сыну Геворгу было тогда всего четырнадцать лет, но уже с этого возраста он начал работать: учась в уездном училище, одновременно служил писцом в канцелярии мирового судьи, где его держали за красивый почерк, а также писал вывески для местных лавочников, получая двадцать копеек за каждую. Скудный заработок мальчика и матери, обучавшей соседских детей начальной грамоте, был единственным источником существования семьи. Младший брат художника С. З. Башинджагян, впоследствии видный ученый-агроном, писал в своих воспоминаниях об этих годах жизни семьи:

«Нашим основным питанием был хлеб с сыром, а когда последнего не было, то хлеб с луком или со слабым кисленьким вином, — хлеб мочили в вине и так ели. О молоке и сливочном масле мы и понятия не имели, а яйца ели только в пасхальные дни…»

Как-то в праздничный день в бедной многодетной семье приготовили на обед курицу. Предвкушая редкое угощение, дети чинно сидели за столом, на котором дымился паром плов. Все с нетерпением ждали, чтобы Гаянэ (так звали дети свою мать) положила каждому на тарелку его долю плова. Она же, как на грех, замешкалась в кухне. Геворг не выдержал испытания и незаметно от всех взял с блюда лакомый кусочек. Он уже собирался приняться за еду, как вдруг в комнату вошла мать. Застигнутый врасплох мальчик спрятал предательскую добычу под стол. Гаянэ, как обычно, раздавала детям еду. Между тем кошка подкралась к Геворгу, стащила злополучный кусочек и отменно полакомилась им, а будущая знаменитость осталась без дополнительной порции.

И никто никогда не узнал, заметила ли мать невинный проступок своего одаренного сына или нет.

Геворг был шаловливым ребенком и в шалостях изобретательным. Однажды он смастерил из разноцветных лоскутков красивый, яркий мяч. Приметив воскресным утром, как соседка-старушка, надев свой праздничный наряд, отправилась в церковь, мальчик дождался ее возвращения и приготовил ей «сюрприз». Привязав к мячу длинную нитку, он положил красивую игрушку посреди дороги, а сам спрятался за кустами, держа конец нитки в руке. Старушка, увидев мяч, обрадовалась. «Вай! — вскрикнула она. — Славный подарок принесу я моему Ашотику!» Наклонилась, чтобы поднять мячик. В этот момент Геворг дернул нитку к себе, и мяч откатился прочь от протянутой руки. Бедная женщина потеряла равновесие и упала, а Ашотик остался без подарка.

Любовь и способности к рисованию Геворг обнаружил очень рано. Свои первые рисунки он заносил в тетради, оставшиеся после смерти отца. Не довольствуясь этим, он стал разрисовывать стены дома, изображая платяной шкаф, этажерки для книг и прочие предметы домашней обстановки, которых не было в убогом жилище, и при этом достигал большого сходства с натурой. Однажды он изобразил на стене у дверей вешалку столь натурально, что гости, принимая гвозди за настоящие, пытались повесить на них свою верхнюю одежду и головные уборы и очень удивлялись тому, что они падали на пол.

Юный Геворг давно лелеял мечту о красках, но, увы, их не было, и он пускал в ход чернила, синьку, охру, составлял какие-то неправдоподобные смеси, чтобы как-нибудь заменить акварельные краски. На помощь пришла детская дружба: в Тифлисе жил и учился его любимый друг и родственник Александр Кулиджанов, хорошо знавший о пристрастии Геворга к живописи. И вот он с оказией присылает своему товарищу ящичек акварельных красок, целых двадцать штук! Это был один из самых счастливых дней в жизни будущего прославленного художника.

…С замиранием сердца открывает он заветный ящичек, не может налюбоваться слепящими взор разноцветными красками, дрожащей рукой ищет кисть, чтобы сразу же взяться за дело, но тут же сердце его сжимается от разочарования: друг забыл прислать кисть, а ее нет дома, нет нигде! Вдруг взор Геворга падает на трехлетнего братишку, мирно возившегося с игрушкой на полу. Недолго думая, Геворг отхватывает ножницами прядь волос ребенка, сооружает кисть и приступает к делу, не слыша ни плача малютки, ни наставлений прибежавшей на его крик матери.

Прошло два года, но в жизни Геворга не предвиделось никаких перемен, и казалось, что ему суждено остаться, как и большинству его сверстников, в провинциальном городке, где, конечно, не могло быть никаких надежд на получение художественного образования, о котором страстно мечтал юноша.

Так, вероятно, незаметно и прошла бы жизнь шаловливого мальчика, и он разделил бы судьбу своих сверстников, товарищей детских игр, оставшихся в уездном городке и скоротавших там годы своей жизни, никем не замеченные и не оставившие никаких следов после себя, если бы не счастливый случай, на первый взгляд незначительный.

По соседству с осиротевшей семьей Башинджагянов жила грузинская семья уездного начальника Эраста Челокаева (Челокашвили). Дети дружили между собою, а младший сын Челокаева Митя очень интересовался опытами в рисовании своего товарища и неизменно при них присутствовал. Как-то Георгий нарисовал акварельными красками (теми самыми, что получил в подарок от своего друга Александра) сирену — мифическую полудеву-полурыбу, виденную на лубочной картине в мастерской портного Мовсеса и поразившую его воображение.

Митя, как всегда, внимательнейшим образом следил за тем, как на бумаге оживала сирена, и когда Георгий закончил ее, улучив минуту, схватил рисунок и помчался домой. Автор, конечно, бросился за ним, но зацепился ногою за порог и растянулся, а шалун тем временем уже был дома и, заливаясь смехом, прыгал на одной ножке. Георгий не решился идти в дом Челокаевых, чрезвычайно стесняясь девочек, сестер Мити, и, как говорится, махнул рукой на происшествие. Не прошло и часа, как Георгий, в веселой компании товарищей, самозабвенно играл в бабки.

В разгар игры, сопровождаемой громким смехом и толкотней, на улице, где шла игра, появился городовой, которого все называли «Гришка». Обычно неторопливый в движениях, он на этот раз шел быстро. Подойдя к притихшей стайке мальчишек, Гришка ударом ноги разбросал бабки и, вперив свой взор в Георгия, приказал следовать за собой.

Но предоставим слово «герою дня», который в своих воспоминаниях, опубликованных в свое время и в армянской и в русской печати, так повествует о развернувшихся событиях.

«Поначалу я испугался, побледнел, однако не растерялся. Недолго думая, я бросился наутек в противоположную сторону, а затем, свернув с пути, вбежал во двор кузнеца Кахраманяна. Перепрыгнув через забор, я очутился в саду Багдасара, и так, со двора во двор, из сада в сад, прыгая через заборы, я раздразнил собак, с громким лаем пустившихся за мною. Городовой продолжал преследовать меня.

Гоняясь за мною, он не переставал ругаться, причем крутил в воздухе палкой, служившей ему оружием, с намерением метнуть в меня, но кусты и деревья мешали ему. Когда я добрался до двора глухого Гико, Гришку постигла неудача. Хорошо знакомый с «топографией» двора, я осторожно обошел сомнительные места, правда удлинив свой путь, но зато избегнув неприятностей. Гришка решил перерезать мне дорогу и пустился напрямик, но тут же наткнулся на кучу и, высоко подняв полы своей чухи, отплевываясь, осыпал ругательствами и меня, и домохозяина…

Наконец, мокрый от пота, я выбрался на улицу, где меня ожидала толпа мальчишек, а среди них было и несколько взрослых мужчин.

В один голос крича: «Не бойся! Не бойся», все окружили меня, уговаривая остаться на месте. Вскоре, хромая и задыхаясь от усталости, подошел и Гришка.

— Вот как дам тебе палкой по голове! — хриплым голосом закричал он.

Взрослые вступились за меня и успокоили его.

— Я же не режу тебя, сынок, говорю, чтобы ты следовал за мною. Пристав зовет тебя.

При этом он схватил меня за шиворот, а я упирался. В эту минуту послышался чрезвычайно порадовавший меня знакомый громкий голос:

— Ну-ка, отпусти его, или же я дам тебе по башке так, что сплющишься в лаваш!

Это был мой двоюродный брат Коста, мужчина гигантского роста, явно подвыпивший.

Гришка тотчас выпустил меня.

— А ты, дружок, должен идти, раз тебя зовут, — поучал меня Коста. — И не бойся, я здесь, а в случае чего несдобровать ни приставу, ни кто бы там ни был».

Окруженный ватагой мальчишек, Георгий шел за торжествующим блюстителем порядка. Размышляя над тем, для чего мог он понадобиться приставу, мальчик вспоминал все свои проказы и, вздохнув, пришел к заключению, что он в самом деле заслуживает наказания.

В толпе мальчишек Георгий заметил и двух своих младших братьев, с заплаканными лицами и с камнями в руках, припасенными для того, чтобы при первой же необходимости забросать ими злодея Гришку.

Так дошли до дома пристава, вышедшего им навстречу.

— Убирайтесь отсюда, — загремел он на мальчишек и, подойдя к Гришке, сказал ему в сердцах вполголоса: — Осел ты, осел! Разбойника, что ли, ты захватил?

— Да он кусается, — оправдывался Гришка, поглаживая свои бока.

— Неправда, — запротестовал Георгий, — я только ущипнул его, так как он порвал на мне одежду.

Едва удерживаясь от смеха, Челокаев повел мальчика в дом.

Что же было на самом деле? Почему Гришка бегал за спасавшимся от него шалуном?

Оказалось следующее.

Прибежав домой с «Сиреной» в руках, Митя показал рисунок взрослым.

У Челокаевых в это время находился приехавший из Тифлиса в Сигнахи по делам службы Орловский, лицо, принадлежавшее к высшей губернской администрации.

Будучи достаточно образованным человеком, Орловский по детскому рисунку понял, что он сделан одаренным мальчиком, и заинтересовался им. Сердобольная семья Челокаевых не замедлила воспользоваться удобным случаем и рассказала Орловскому о тяжелом материальном положении Гаянэ Мелкоевны, оставшейся вдовой с четырьмя детьми на руках.

Послали Гришку за Георгием, и тут развернулись описанные события…

Орловский ласково обошелся со смущенным мальчиком, расспросил его о «Сирене» и других рисунках, еще раньше похищенных Митей у своего приятеля.

— Ты учился где-нибудь рисованию? — спросил Орловский.

— Нет, — отвечал Георгий, — но я видел такие картины в мастерской портного Мовсеса.

— Молодец! Молодец, — похвалил Орловский, — вот вернусь в Тифлис и что-нибудь придумаю, сделаю…

Орловский выполнил свое обещание, и, благодаря его содействию, Георгий, спустя некоторое время, был принят в рисовальную школу при Кавказском обществе поощрения изящных искусств в Тифлисе.

В связи с новым назначением Челокаева семья его тоже к тому времени перебралась в Тифлис. Уезжая, они взяли с собою Георгия и целый год держали его у себя как родного сына, пока Гаянэ Мелкоевна с остальными детьми смогла также переселиться в Тифлис…

Читая эти строки из воспоминаний Башинджагяна, я невольно думаю о том, какую большую роль иной раз играет случай в жизни отдельных людей, как повелительно он действует порой. Спасаясь от городового Гришки, мальчик как бы убегал от своей судьбы, но она все же настигла его…

Вот конечный результат «конфликта», возникшего между Гришкой и мальчиком из Сигнахи на заре его жизни…

Геворгу (Георгию) было тогда шестнадцать лет, в большой город он попал впервые. Все было здесь для него ново и интересно, но одним из самых сильных эстетических впечатлений, как он сам говорил, были две картины Айвазовского в Кавказском музее: «Вид Петербурга» и «Аул Гуниб».

Обучение в школе рисования Кавказского общества поощрения изящных искусств, где Геворг учился с августа 1876 года по июнь 1878 года, было бесплатное, но надо было содержать себя и помогать семье. Занятия в школе были вечерние, и это дало Геворгу возможность поступить писцом в Тифлисскую судебную палату, где работа шла днем. Через некоторое время мать с остальными тремя сыновьями также перебралась в Тифлис, где вся семья поселилась в одном из отдаленных кварталов, сняв комнату в подвальном этаже.

В школе рисования Башинджагян получил хорошую первоначальную подготовку. Учителями его были художники Буров, Колчин, Лонго и скульптор Ходорович, много внимания уделявшие юноше, отличавшемуся своими дарованиями и большим прилежанием. В свидетельстве, выданном школой Башинджагяну при ее окончании, сказано:

«Успехи всегда оказывал более, нежели удовлетворительные, а по последним испытаниям в успехах значится первым и подает несомненные надежды к дальнейшему усовершенствованию и продолжению курса в Академии».

В Академию, в петербургскую Академию художеств, в то время единственное в России высшее художественное учебное заведение, из стен которого вышли такие знаменитые мастера, как Брюллов, Ал. Иванов, Айвазовский, — вот куда направлял свои помыслы молодой Геворг! Но для жизни и учебы в Петербурге были нужны хотя бы минимальные средства. И вот Геворг начинает писать копии с картин известных мастеров, пишет декорации для фотографов. Отложив таким способом небольшую сумму на первое время, Башинджагян летом 1878 года выезжает в Петербург. Здесь ему пришлось столкнуться с немалыми трудностями, и прежде всего недоставало образовательной подготовки. Для ее получения надо было усиленно готовиться по общеобразовательным предметам, кроме того, готовиться к испытаниям по рисованию и вместе с тем добывать средства к существованию. Нелегко было Геворгу, но стремление учиться в Академии было слишком сильным. Он много и упорно трудился и через год по приезде в Петербург сдает приемные экзамены и поступает в Академию художеств.

Было это в августе 1879 года, а в сентябре уже начались занятия. С огромным рвением приступает молодой Геворг к изучению всех обязательных предметов, старательно выполняя задания и, кроме того, пополняя свои знания и расширяя свой кругозор тщательным изучением шедевров русского и мирового классического искусства.

Богатейшее собрание Академии художеств и Эрмитаж, где хранились лучшие произведения русских и иностранных мастеров, стали для него второй Академией, и все свободные от занятий часы он проводит здесь. Следуя советам своих профессоров, он не ограничивается лишь пассивным осмотром работ, экспонированных в музеях, а делает копии с картин великих художников, близко знакомясь с техникой работы прославленных живописцев. Продажа копий давала ему также некоторый заработок.

В годы учебы Башинджагяна в Академии передвижники устраивали выставки своих картин, организовывались персональные выставки картин Айвазовского, Мещерского, Клевера и других выдающихся русских художников. Эти выставки также обогащали приобретаемые в Академии знания, служа примером и средством проверки своих данных, склонностей, вкуса.

В Академии Башинджагян учился в головном, фигурном и натурном классах, пробовал свои силы в различных жанрах живописи, но окончательно утвердился в пейзажном жанре. Его прямым учителем в области пейзажа был известный художник-пейзажист М. К. Клодт, руководитель пейзажного класса Академии, многое сделавший для своего ученика в деле овладения им техникой живописи. Однако Башинджагян никогда не подражал ему и не следовал слепо его указаниям. Гораздо более по душе было ему творчество О. К. Айвазовского, с которым Башинджагян не раз встречался, пользуясь приглашением великого мариниста бывать у него в мастерской и присутствовать во время его работы над картиной.

Много лет спустя, в 1900 году, уже признанным художником, Башинджагян писал об этом в статье-некрологе об Айвазовском: он вспоминал, что двери мастерской замечательного мариниста были всегда и для всех открыты. Обращавшимся к нему за советом молодым художникам он всегда прямо высказывал свое мнение, не скрывая его, если даже оно должно было огорчить, порицал за дурное, хвалил за хорошее. Башинджагян говорил, что и ему выпало счастье быть в числе очень многих художников, обязанных и признательных Айвазовскому.

С большим интересом изучал Башинджагян творчество выдающихся русских пейзажистов первой половины XIX века — М. Воробьева (учителя Айвазовского), М. Лебедева, С. Щедрина.

В летние месяцы Геворг возвращался домой в Тифлис, Сигнахи, разъезжал по окрестным местам, внимательно изучал природу, делал карандашные наброски, писал этюды. Явно выраженные демократические устремления проявились у Геворга еще в годы учебы. Он принимал деятельное участие в спектаклях, организуемых студенческими любительскими кружками, сам очень удачно выступал в комедии Г. Сундукяна «Пэпо», исполняя роль Гико.

Студенческие годы Геворга протекали в бедности и нужде. Он вынужден был учиться и одновременно зарабатывать на жизнь, так как неоткуда было ждать помощи.

Он был на втором курсе, когда его постигло страшное горе — умерла мать, к которой он питал нежную любовь. Геворг принял на себя попечение о самом младшем брате Сергее, которому исполнилось всего двенадцать лет, взял его с собой в Петербург и помог ему получить образование.

Весной 1883 года Башинджагян пишет свою первую крупную работу «Березовая роща», удостоенную серебряной медали. Эта написанная три четверти века назад картина и ныне привлекает внимание своим мастерством и поэтичностью. Сын солнечного юга, Башинджагян проникся очарованием северного пейзажа и с большой любовью запечатлел его на полотне, обнаружив творческую зрелость в двадцатипятилетнем возрасте. Уже здесь сказалась та черта, которая характерна для искусства Башинджагяна: целостное восприятие природы, стремление дать ее образ, создать картину, то есть завершенное произведение с продуманной композицией, строгим рисунком, проработкой деталей, правдивым цветовым соотношением.

Четыре года жизни и целеустремленной учебы в столице вооружили молодого художника обширными знаниями и профессиональными навыками, необходимыми для самостоятельной художественной деятельности. Он успел полюбить Петербург, который называл своей второй родиной, полюбил природу севера, которую он впоследствии не раз воспроизводил на холсте.

Плохое состояние здоровья и тяжелые материальные обстоятельства вынудили Башинджагяна расстаться с Петербургом, и, не закончив полностью курса академического образования, он возвращается на Кавказ.

По возвращении на родину Башинджагян сразу же приступает к самостоятельному творчеству. Красоты Алазанской долины уже давно его пленяли, и он еще в студенческие годы писал ее. На этот раз он снова передает такой родной для него пейзаж со стороны Сигнахи, находящегося на возвышенности и широко раскинувшегося на живописных холмах. Пробыв некоторое время в Сигнахи, Башинджагян предпринимает поездку по Закавказью, посещает живописные уголки Армении, Грузии и Азербайджана, пишет этюды и картины и осенью 1883 года открывает в Тифлисе персональную выставку своих картин.

Выставка картин молодого художника явилась серьезным культурным событием для края и привлекла внимание общественности. Пресса отмечала культурно-познавательное значение выставки и живописные достоинства самих работ.

Из сообщений печати выясняется, что художник выставил следующие картины: «Арарат», «Севанское озеро», «Восход луны на реке Ахурян», «Алазанская долина», «Арагац», «Ани» и др., всего шестнадцать работ. Судя по сохранившимся с этой выставки немногим работам («Арарат», «Алазанская долина»), Башинджагян ставил перед собой задачу дать художественное обобщение полюбившегося ему пейзажа. Художник делает не простые слепки с понравившегося ему ландшафта, а синтезирует живые впечатления.

Первый успех окрылил молодого пейзажиста, и он с большим рвением продолжает работу на избранном поприще. Знакомясь все ближе и полнее с природой Кавказа, ставшей излюбленной темой его творчества, Башинджагян неустанно работает, видя свою главную задачу в создании пейзажа.

Сам Башинджагян в «Путевых очерках» пишет о творческом методе живописца-пейзажиста так:

«Художники, постоянно изучая природу во всех ее проявлениях, проникая в ее тайны, свои непосредственные впечатления переносят на эскизы, этюды, иначе говоря, делают точные копии с натуры, а позже, у себя в мастерской, силой творческого воображения, пользуясь также и этюдами, воспроизводят в картинах запечатлевшийся в их душе пейзаж».

Такой метод создания пейзажа предохранял художника от грубого натурализма, сообщая ему вместе с тем черты некоторого романтизма, порождаемого его собственным отношением к изображаемой им природе.

В 1884 году Башинджагян совершает путешествие в Западную Европу — в Италию и Швейцарию, знакомится с художественными сокровищами, хранящимися в музеях Рима, Флоренции, Неаполя, Венеции. Изучение шедевров итальянской живописи эпохи Возрождения расширяет кругозор молодого художника и содействует его творческому росту. Восхищаясь искусством великих мастеров прошлого, он очень критически отнесся к модернистским течениям в итальянской живописи конца XIX века.

В статье «Письмо из Италии», опубликованной в 1884 году в № 105 тифлисской газеты «Hop-Дар», Башинджагян писал:

«Во Флоренции, в связи с моими занятиями, мне довелось побывать в нескольких художественных галереях, богатых произведениями старых художников. Творения их сразу же пленяют красотой и тонкостью исполнения. На них лежит печать подлинного вдохновения и глубокой мысли. В них есть возвышенная поэзия вместе с богатством сюжета.

Мне довелось посетить и другие залы, также называющиеся художественными, но в них художественных произведений нет, там одни лишь вещи, бесстрастные, убогие по сюжету, серые, несовершенные по исполнению. Италии в области искусства остается гордиться лишь своим прошлым…»

В результате путешествия и знакомства с итальянской и швейцарской природой появляются новые темы в картинах Башинджагяна: «Остров св. Лазаря в Венеции», «Берега Неаполя», «Гора Юнгфрау при восходе солнца» и другие.

Башинджагяну не было тридцати лет, когда судьба свела его с юной Ашхен, старшей дочерью учителя рисования Ивана Бабаевича Катаняна. Случайно встретив ее в ателье своего брата-фотографа, куда она пришла сниматься, Геворг с первого же знакомства увлекся на редкость привлекательной Ашхен. Она ответила столь же сильным чувством, и они, горячо полюбив друг друга, решили пожениться. Но их подстерегали большие препятствия. Главным из них оказалась… профессия художника и связанная с ней материальная необеспеченность Геворга. Больше всех противодействовал их браку сам Иван Бабаевич.

Испытав на себе всю тяжесть материальных лишений семьи, живущей на скудный заработок учителя рисования, он думал избавить свою дочь от такой же участи и хотел видеть ее в браке с врачом, инженером, адвокатом — одним словом, женой человека с достатком. А Геворг всего-навсего художник, то есть, как сам Иван Бабаевич, человек с неопределенными средствами, со случайными скромными заработками. Нет, он не то лицо, за которое надо выдавать замуж Ашхен!

Выросшей в нравах патриархальной семьи того времени, в правилах послушания родительской воле, Ашхен было нелегко бороться за свое счастье. Но сила любви помогла ей, и, как ни противился старик, он вынужден был уступить ее настояниям. К тому же она нашла себе поддержку в лице матери, добрейшей Наталии Артемьевны, которая встала на защиту дочери, всячески «уламывая» своего строптивого мужа. На помощь пришли и друзья жениха. Под общим натиском Иван Бабаевич отступил, и давно желанный брак состоялся…

Спустя много лет после описываемых событий писатель и драматург Александр Ширванзаде рассказывал о том, какую роль довелось и ему сыграть в устройстве этого брака.

— Вы знаете, что своим появлением на свет божий вы обязаны мне? — говорил он, обращаясь с улыбкой к сыну Башинджагяна, уже взрослому человеку. — Если нет, то послушайте. Мы с Геворгом были очень близки, посвящали друг друга в свои личные дела. Однажды он признался мне, что безумно полюбил молодую девушку, жить без которой не может, но отец избранницы его сердца не дает своего согласия на их брак и они не знают, что делать. Выяснилось, что речь идет об Ашхен Катанян, которая действительно была премилым существом, и «драться» за нее стоило.

Я был хорошо знаком с их семьей, родители Ашхен меня почему-то жаловали, и я отправился к ним уговаривать отца. Я столько всего наговорил им о Геворге, о его таланте, трудолюбии, замечательном характере скромности и прочем, что старик начал сдаваться, и в конце концов, мечта молодых сбылась — они поженились… Видите, я прав, говоря, что, не будь меня, вас тоже не было бы…

Как бы там ни было, препятствия были устранены, и молодые обрели свое счастье в браке, доставшемся им с таким трудом.

К числу драматических эпизодов романтического характера, предшествовавших браку Геворга, надо присоединить еще один: уезжая в 1884 году за границу и, следовательно, расставаясь на долгий срок со своей нареченной, Геворг сговорился со своим другом и земляком Сандро Степаняном, что тот будет бдительно следить за ходом событий в семье Катаняна и в случае надобности немедленно известит о возникшем осложнении. Сказано — сделано! Через некоторое время Ашхен сообщает Сандро, что родители, особенно отец, требуют ее согласия на брак с каким-то состоятельным человеком, который, однако, ей вовсе не по душе, но что ей очень трудно в отсутствие Геворга бороться одной.

Верный своему обещанию, Сандро немедленно извещает друга о грозящей опасности, и Геворг, отложив все дела, из заграничного далека мчится в Тифлис, на помощь любимой Ашхен…

Так, преодолев все преграды, «завоевал» Геворг верную спутницу своей жизни, с которой после того никогда не расставался. Пережил он ее всего на четыре года…

С богатым запасом наблюдений и новых впечатлений возвращается художник домой и в конце 1885 года открывает вторую выставку своих картин, на этот раз в Баку. Из корреспонденции, помещенной в газете «Нор-Дар», мы узнаем, что на бакинской выставке были экспонированы следующие новые, привлекавшие особенное внимание посетителей картины: «Домик Хачатура Абовяна в Канакере», «Закат в Дарьяльском ущелье», «После дождя», «Чиатурский лес», «Ванское озеро с островом Ахтамар», «Утро в горах Швейцарии» и другие.

Выставка произвела большое впечатление на современников, красноречивым свидетельством чему может служить восторженная статья о ней знаменитого армянского трагика Петроса Адамяна, в то время с огромным успехом выступавшего на сцене в Баку.

Надо сказать, что Адамян был наделен также и незаурядным талантом живописца, и, следовательно, можно с полным доверием отнестись к высказываниям автора.

«Никогда не забуду того чарующего впечатления, которое произвела на меня выставка картин Г. Башинджагяна, — пишет Адамян. — Мне хочется дать правдивую характеристику этого выдающегося и самобытного таланта, каждый мазок кисти которого говорит о верности природе и поэтическом даре, пленяющем и очаровывающем понимающих в искусстве людей. Невозможно оставаться равнодушным перед его картинами, и много раз простаивал я, восхищаясь, перед ними, сильно обижаясь на рамки, словно они препятствовали видеть продолжение этих красивых пейзажей…»

Горячее сочувствие, которое встретил Башинджагян у передовых деятелей того времени, воодушевляет его на дальнейшую плодотворную работу. Будучи фактически пионером в деле устройства регулярных художественных выставок на Кавказе, он в промежутках между ними выставляет для обозрения свои новые работы либо у себя в мастерской, либо в витринах магазинов в центральной части города. Как правило, печать дает информацию об этих работах.

Так, из газетных сообщений мы узнаем о том, что еще в восьмидесятых и девяностых годах прошлого века им был написан ряд крупных полотен, вызвавших большой интерес у общественности: «Лес осенью», «Утро», «Дзорагет ночью», «Деревья при лунном освещении», «Долина реки Куры», «Домик Микаэла Налбандяна», «Дорога на Дилижан», «Могила Месропа Маштоца», «Грузинская деревня» и много других, не обнаруженных пока картин.

Особого внимания заслуживают две монументальные работы тех же лет, подробное описание которых мы находим в прессе, но и эти полотна не дошли до нас. Одна из них называлась «Переселение армян из Персии в Россию в 1828 году». Эта картина, по существу, принадлежит к историческому жанру, хотя и здесь пейзаж занимает большое место. В ней изображены большие группы армян — переселенцев из Персии, осуществивших свою давнишнюю мечту о мирной жизни в России и теперь, под охраной русских солдат, сделавших ночной привал на берегу реки, уже в полной безопасности. Подробное описание картины можно найти у видного публициста того времени Гр. Арцруни.

Другая, тоже утерянная картина написана на тему, взятую из знаменитой поэмы Шота Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Написанная в 1889 году, она, судя по отзывам, представляла собою большое полотно, на котором был изображен один из эпизодов великой поэмы. Здесь пейзаж составляет фон, на котором разыгрывается драматическая сцена. Подробное описание ее оставил названный выше Гр. Арцруни, кстати сказать в молодости занимавшийся живописью.

Башинджагяну была хорошо известна выдающаяся роль А. С. Грибоедова в благополучном переселении трудовых масс армян из Персии в Россию.

Глубоко чтя его память, художник не раз подымался по крутым склонам горы Мтацминда к могиле знаменитого русского писателя и друга армянского народа. Любуясь открывающейся оттуда великолепной панорамой Тифлиса, он с неизменным волнением читал строки на бронзовом надгробье: «Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя!» Эти трогательные строки принадлежат жене Грибоедова Нине Чавчавадзе, не прожившей с мужем и одного года.

Результатом впечатлений и наблюдений художника явилась поэтическая картина «Тифлис в летнюю ночь».

В 1886–1889 годах Башинджагян открывает выставки своих картин в Тифлисе, Пятигорске, Нахичевани-на-Дону, Ростове-на-Дону и Новочеркасске, встретившие весьма положительное отношение публики и доставившие ему широкую известность на всем Кавказе.

Помимо устройства регулярных персональных выставок Башинджагян принимает самое активное участие на общих выставках, которые начало организовывать Кавказское общество поощрения изящных искусств. Уже на первой выставке общества, открывшейся в 1888 году в Тифлисе, он экспонировал ряд своих пейзажей.

С того времени Башинджагян неизменно участвует во всех выставках общества.

С 1890 года художественная деятельность Башинджагяна выходит за пределы Кавказа. Он принимает участие в весенних выставках петербургской Академии художеств в 1890, 1892 и 1893 годах, выставке Общества взаимного вспомоществования русских художников в 1891 году, в третьей и четвертой выставках картин Петербургского общества художников в 1895 году и других столичных выставках девяностых годов минувшего столетия. Вдохновенные пейзажи Башинджагяна привлекают внимание петербургского и московского зрителя, он удостаивается лестной оценки центральных газет и журналов.

Принимая участие в петербургских и московских выставках, Башинджагян продолжает участвовать в выставках Кавказского общества поощрения изящных искусств и, кроме того, открывает персональные выставки. Девяностые годы для Башинджагяна — время интенсивной работы, большой плодовитости и размаха. Это — первое десятилетие расцвета его творчества. Картины этих лет удивляют своим вдохновенным мастерством.

Особо надо отметить картину «Оттепель на Кавказе» (1890). Здесь художник решает поставленную перед собой задачу — дать раннее пробуждение весны. Освещенные лучами закатного солнца стволы деревьев, трогательно протягивающих к зрителю свои тонкие, еще голые ветки, хрупкий покров местами оттаявшего снега, пропитанная влагой, вдыхающая тепло земля — все в картине говорит о радостном весеннем пробуждении природы. Своим настроением и поэтичностью она перекликается с картиной Саврасова «Грачи прилетели».

В 1892 году в Тифлисе открылась третья выставка Кавказского общества поощрения изящных искусств, на которой были экспонированы три картины Башинджагяна, из которых пресса выделила «Ночь на море», называя ее чудесной.

Два года спустя на четвертой выставке Кавказского общества поощрения изящных искусств Башинджагян выставил 14 работ.

Наступает 1897 год, и Кавказское общество поощрения изящных искусств устраивает пятую выставку картин, участниками которой были известные художники Занковский, Стаховский, Габаев, Шмерлинг, Захаров и другие. Башинджагян экспонировал 23 работы, о которых мы встречаем разноречивые суждения местной прессы. Но даже те органы печати, которые, греша против истины, писали явно несправедливые вещи о картинах художника (монархическая газета «Кавказ», газета «Новое обозрение»), вынуждены были признать их достоинства и выделить такие работы, как «Полночь в грузинской деревне», «Вид на Куру» и в особенности «Гокчинское озеро», о которой писалось, что «эта картина одна из лучших на выставке» и что «уходящая далеко в глубь картины спокойная и прозрачная гладь озера передана с мастерством, напоминающим лучшие полотна Айвазовского».

Необходимо отметить, что к этому времени уже разгорается и на Кавказе борьба между демократическим реалистическим и буржуазно-формалистическим искусством, получившая особую остроту в первых двух десятилетиях XX столетия. Башинджагян, неизменно следовавший благородным традициям русской реалистической живописи и вместе с тем один из самых крупных и признанных художников края, стал предметом особенно ожесточенных нападок сторонников и защитников модернистской живописи. Нападкам подвергались и другие художники, шедшие по пути реализма. Именно те же авторы, что «разносили» Башинджагяна, выдвигали сходные обвинения и против другого крупного кавказского пейзажиста — И. Н. Занковского. Противники реализма действовали с точки зрения своего стратегического плана — разгрома реалистического направления, планомерно сосредоточивая огонь «критики» на Башинджагяне, который, по авторитетному свидетельству народного художника СССР М. С. Сарьяна, был «самым крупным художником на Кавказе до революции».

Художник, обращая мало внимания на осиные укусы, продолжал идти своей дорогой.

К концу девяностых годов у него окончательно созревает мысль поехать на длительный срок в Париж, с тем чтобы близко ознакомиться с классической и новой французской живописью. В самом конце 1899 года Башинджагян с семьей уезжает во Францию. К этому времени у него было трое детей.

Свой отъезд во Францию Башинджагян приурочил ко Всемирной художественно-промышленной выставке, открывавшейся в 1900 году в Париже. На этой выставке в русском отделе должны были экспонироваться и картины Башинджагяна, получившего официальное приглашение. Об этом мы читаем, в частности, в издававшемся в Вене ежемесячном обозрении «Андес амсориа», где сказано, что «Г. Башинджагян покажет свои три картины в русском отделе выставки».

Однако черносотенная пресса того времени, возглавляемая газетой «Новое время», начала кампанию против Башинджагяна и других художников-»инородцев», поставив его в такое положение, что он отказался от участия в парижской выставке и открыл персональную выставку своих работ.

В одной из парижских газет сообщается, что Г. Башинджагян выставил в своей мастерской на бульваре Монпарнас тридцать полотен. Одобрительно отозвавшись об искусстве Башинджагяна, газета заключает:

«Г. Башинджагян, уже известный в России и Германии, заслуживает того же и во Франции. Вместе с 3.Захаряном и Эдгаром Шаином он делает честь своей несчастной стране».

Во Франции Башинджагян пишет много работ на новые темы, превосходно изображая пейзажи Парижа и его окрестностей. Из этих картин особыми достоинствами отличаются «Утро в Булонском лесу», «Берега Сены», «Сен-Клу», «В окрестностях Парижа», «Каштановая аллея», в которых зритель хорошо чувствует новый колорит, не похожий на колорит кавказской и русской природы.

В годы пребывания Башинджагяна в Париже формалистские течения в искусстве были в большой моде, принося тем, кто следовал за ними, значительную материальную выгоду и создавая им дутую славу. Немало художников поддались их тлетворному влиянию и поскользнулись на ложном пути.

Но Башинджагян не поколебался в своих реалистических убеждениях и по-прежнему остался верен природе, предан подлинному правдивому искусству.

За время пребывания в Париже Башинджагян получает приглашение принять участие в кавказской юбилейной выставке 1901 года. На ней он экспонирует три картины: «Севанское озеро в дождливый день», «Замок царицы Тамары в Дарьяльском ущелье» и «Река Ахурян», за которые ему присуждается малая золотая медаль.

Пробыв два с лишним года в Париже, Башинджагян в начале 1902 года возвращается в Тифлис и здесь окончательно обосновывается. Сразу же он включается в местную художественную жизнь, начав с того, что открывает большую персональную выставку, на которой представляет на суд общественности итоги своей почти трехлетней работы. Из выставленных картин наибольшее внимание привлекли «Штиль на море», «Закат солнца в Нор-Баязете», «Каспийское море в пасмурный день», «Нива перед бурей», «Река Ахурян при восходе луны», «Болота» и другие. Особо надо выделить «Штиль на море», ныне украшающую собрание картин художника в Ереванской государственной картинной галерее. На этом полотне с большим искусством разрешена сложная задача — передать отражение в беспредельной морской глади высокого неба и облаков, освещаемых полной луной. Газета «Кавказ», поместив подробную рецензию о выставке, в которой снова пыталась очернить художника, и на этот раз скрепя сердце принуждена была заявить, что художник «имеет за собою редкое качество, данное ему самой природой: это чувство поэта-художника, что сказывается в большинстве выставленных картин, в особенности в картине «Штиль на море», по настроению лучшей картине на выставке…». Рецензент добавляет, что он «немало был удивлен отсутствием влияния Запада на Башинджагяна».

В том же 1902 году Башинджагян участвует в выставке Кавказского общества поощрения изящных искусств в Тифлисе, вместе с Г. Габаевым (Габашвили), И. Занковским, Ам. Акопяном, О. Шмерлингом, А. Мревлишвили, Б. Фогелем, Ег. Татевосяном, М. Микаэляном, Я. Николадзе, Н. Склифасовским и другими известными и ныне почти забытыми тифлисскими живописцами и скульпторами.

Первое десятилетие нового века явилось для Башинджагяна продолжением периода расцвета его творческой деятельности, начавшегося, как было выше сказано, с девяностых годов прошлого столетия.

В 1903–1913 годах Башинджагян по-прежнему много и плодотворно работает. С промежутками в несколько лет устраивает он персональные выставки своих картин — в Тифлисе и Баку.

В 1912 году Башинджагян — участник второй весенней выставки картин русских художников, открывшейся в Баку в марте месяце. В выставке участвовали Зарубин, Зоммер, Марчевский, Олейников, Радин, Куликов и другие. Бакинская пресса с похвалой отозвалась о работах Башинджагяна. Особенно много разговоров было о картине «Лунная ночь в Батуме», относительно которой газета «Каспий» поместила обстоятельную рецензию.

По рассказам людей, с которыми мне приходилось встречаться, Башинджагян был очень заботливым и любящим отцом; не прибегая к запугиванию, с ранних лет воспитывал он в детях чувство ответственности за свои поступки.

Средний сын художника начал курить. Ему было тринадцать лет, и товарищи довлели над ним. Мальчики прятались по сараям, чердакам, черным лестницам, поблескивая затаенными огоньками и давясь отвратительным дымом. Геворг Захарович заметил это. Он не стал бранить и наказывать сына. Он позвал его в свою мастерскую и просто сказал:

— Я знаю, что ты куришь. Не хочу унижать тебя угрозой наказания, но знай, что твое курение меня страшно огорчает. Я прошу тебя не курить.

Сын обещал не курить. С той поры и до сегодняшнего дня (а ныне сыну-профессору перевалило за шестьдесят) он ни разу не прикоснулся к папиросе.

Судите же, как велико было уважение сына к своему отцу, как верно и туго была свернута пружина внутреннего почитания в его юном сердце, если подросток выстоял перед градом насмешек своих сверстников и ни разу не нарушил данного отцу обещания.

Деликатный по натуре, Башинджагян, как, впрочем, это свойственно людям вообще, склонен был судить о других по себе и полагал, что достаточно даже простого замечания, чтобы провинившийся осознал свою вину и изменил свое поведение.

Однажды Геворг Захарович вернулся домой чем-то взволнованный.

— Что с тобой, Геворг? Что случилось? — обратилась к нему Ашхен Ивановна.

— Я встретил на Головинском Н-ва. (Надобно сказать, что уже давно художник был возмущен недостойным поведением г-на Н-ва.) Я его так отчитал! Так отделал! О! О! Он будет помнить!

— Боже мой, Геворг, — переполошилась Ашхен Ивановна, которая редко видела своего мужа в таком гневе. — Что же ты ему сказал?

— Я ему сказал: «Как вам не стыдно?!»

Летом 1912 года Башинджагян открыл выставку своих картин в Тифлисе, вызвавшую большой интерес и многочисленные отклики в печати. На выставке были экспонированы пейзажи на новые темы. Особенное внимание обратили на себя «Эчмиадзинский бассейн», «Зимняя ночь в армянской деревне», «Близ Боржома», «Зимнее утро в лесу», «Догорает». Печать подчеркивала, в частности, что Башинджагян мастерски дает вполне законченные картины на холсте небольшого размера, обычного для этюдов.

Превосходен пейзаж, являющийся, как всегда, главным «героем» в творчестве Башинджагяна. Приемом контраста между человеческим созданием и могучим лесом художник показывает величественную красоту вечной природы.

Почта десять лет отделяли выставку 1912 года от предыдущей персональной выставки Башинджагяна в 1903 году. Башинджагян рассматривал свое искусство как великий долг перед обществом. Побуждаемый к художественной деятельности прежде всего глубоким влечением, неистребимой любовью к природе и жаждой воспроизвести ее на полотне, он вместе с тем прекрасно сознавал силу искусства, его мощное воздействие на человека и потому никогда не забывал своей ответственности перед зрителем. Искусство для него никогда не было забавой, простым развлечением, упражнением в своих способностях. Он был художником-реалистом именно потому, что относился к искусству с большой серьезностью, понимая его познавательное и общественное значение. Отсюда его стремление передать природу возможно полнее, правдивее, дать ее синтез, обобщение.

Тифлисские выставки 1912 и 1913 годов как бы подытоживали тридцатилетний творческий путь художника.

Нелегок и тернист был этот путь, на котором Башинджагяну очень часто приходилось сталкиваться с непониманием и равнодушием к искусству со стороны господствующих классов, интересы которых были чужды впечатлительной натуре художника-поэта.

В досоветские годы в Баку не было, конечно, ни художественного музея, ни специального зала для устройства выставок картин, и Башинджагяну приходилось снимать случайные помещения. Одну из своих выставок он открыл в помещении клуба, где местные богатеи вели крупную игру.

Как-то на выставку заглянул местный миллионер Асадулаев. Сопровождаемый прихлебателями, он остановился перед одной из картин, самодовольно ткнув пальцем в нее, осведомился о цене. Названная сумма хотя и была весьма скромной, однако показалась чрезмерно высокой нефтяному тузу, проигрывавшему в карты за одну ночь тысячные суммы, и он удивленно развел руками, вопрошая окружающих: «Слушай, это нефтяной резервуар, что ли?..»

Этому невежественному равнодушию «сильных мира сего» противостояло искреннее и горячее сочувствие широких демократических кругов, видевших в живописи Башинджагяна художественно выраженные чувства и стремления, близкие и понятные их душе. Прогрессивная печать того времени в связи с выставками Башинджагяна не раз останавливала свое внимание на косности и низком культурном уровне тех, кто претендовал на руководящее положение в обществе. Показательна в этом отношении статья, посвященная выставке 1912 года, под названием «Чем мы интересуемся?».

«Кто не слыхал имени художника Башинджагяна? Это одно из самых популярных имен в нашей действительности. Он не обыкновенное лицо, мимо которого можно пройти, не интересуясь его произведениями. Он светлое, исключительное явление в нашей жизни. У нас мало художников, а Башинджагяну принадлежит первое место и по силе таланта и по плодовитости. Он составляет нашу национальную гордость, однако мы умеем лишь кичиться, а воздать должное художнику — никогда. Уже двадцать девять лет творит кисть Башинджагяна. Самые примечательные виды Кавказа, весь его многообразный пейзаж — небо и земля, горы и леса, реки и долины увековечены на его полотнах.

Входишь на его выставку и сразу же попадаешь в родные места. Видишь мерцающие огоньки крестьянских хижин и руины прошлого, и все это знакомо, близко сердцу твоему.

Но многие ли удостоили выставку своим вниманием? Много ли людей потрудились посмотреть пейзажи художника-поэта, воспевающего свой край? Такое простое внимание и то дало бы моральное удовлетворение художнику.

Двадцатилетие художественной деятельности — это уже юбилейная дата.

А ведь уже двадцать девять лет, как Башинджагян несет свое искусство народу, своими выставками художественный вкус в нем воспитывая…

Свою первую выставку он открыл в 1883 году, и поныне, как и тогда, он изображает природу родины. По-прежнему стоит он на родной почве, занятый тем же самым делом, и казалось бы, что мы, его соотечественники, должны в первую очередь оценить его по достоинству…»

В 1910 году Башинджагян участвует в ряде выставок Товарищества южнорусских художников (в Одессе и Екатеринославе).

В этот же период укрепляется его связь с Петербургским обществом художников. Башинджагян становится участником выставок этого общества.

Так, в рецензии, опубликованной в газете «Русское слово», автор ее Сергей Мамонтов следующим образом отзывается о картинах Башинджагяна на девятнадцатой выставке Петербургского общества художников в Москве (в 1911 году):

«Из всей массы в пятьсот картин, висящих на девятнадцатой выставке петербургских художников, строго говоря, заслуживают быть отмеченными одухотворенные настроением пейзажи Г. Башинджагяна. Чувствуется даль в его Алазанской долине, передана пухлость снега зимней ночи, давит громада Арарата».

Большое внимание уделила общественность также и персональной выставке Башинджагяна в Тифлисе в 1913 году, совпавшей с тридцатилетием его художественной деятельности. Местная пресса широко откликнулась на это событие, поместив обстоятельные рецензии на работы художника.

В 1910 году Башинджагян избирается действительным членом Петербургского общества художников.

Первая мировая война 1914–1918 годов застает Башинджагяна еще в расцвете творческих сил, однако военная обстановка не благоприятствовала дальнейшему росту художника. Тяжелые переживания художника-патриота были усугублены трагедией, разыгравшейся в Западной Армении, — массовым истреблением армянского населения в Турции.

Поток беженцев, искавших спасения от пули и ножа турецких янычаров, хлынул из Ванского, Битлисского, Эрзерумского вилайетов в Россию, переходя кавказскую границу и оседая в населенных пунктах Закавказья. На эти трагические события художник откликнулся картинами «Пожар в армянской деревне» и «Эрзерумские беженцы», в которых выразил свой гневный протест против бесчеловечности турецких властей.

В 1914–1916 годах Башинджагян продолжает творить и знакомить общественность со своими новыми работами. В 1914 году он экспонирует свои картины на двадцать второй выставке Петербургского общества художников, открывшейся в Петербурге и Москве еще до начала войны. Столичная пресса отозвалась с похвалой о картинах Башинджагяна, выставившего девять работ, особенно выделяя среди них «Голгофу», «После грозы», «Кахетию» и «Ранний снег».

В следующем, 1915 году он участвует четырьмя работами в двадцать третьей выставке Петербургского общества художников, а также в выставке картин Кавказского общества поощрения изящных искусств в Тифлисе, и кроме того, открывает персональную выставку своих работ, числом 45. Об этой выставке обстоятельную рецензию поместил известный писатель Стефан Зорян, особо отметивший «Арарат при заходе солнца».

«В лице Башинджагяна, — пишет Ст. Зорян, — Арарат нашел своего истинного поэта, и Башинджагяна с полным правом можно назвать единственным певцом Арарата. Его кисть переместила Арарат в выставочную залу, где зритель, в свою очередь, переносится на Араратскую равнину».

Бывая в Ереване на спектаклях Государственного драматического театра имени Сундукяна, когда он был еще в старом помещении, я любил заходить в комнату, прилегающую к кабинету директора. Там висела картина Башинджагяна «Сосна», и, глядя на нее, я вспоминал лермонтовские строки:

На севере диком стоит одиноко

На голой вершине сосна.

И дремлет, качаясь, и снегом сыпучим

Одета, как ризой она…

Смотрю на дату: 1915 год. Художник написал ее к столетию (1914) со дня рождения гениального поэта, чья мужественная и нежная лирика пленяла его. И я думаю о том, как воплощается на холсте неодолимая потребность художника отозваться на знаменательную дату в биографии любимого поэта.

В 1916 году Башинджагян экспонирует в Москве на двадцать четвертой выставке Петроградского общества художников три картины и, кроме того, открывает персональную выставку своих работ в июне того же года в Тифлисе. Эта выставка также произвела большое впечатление на современников.

Чаша страдания еще не полностью была испита армянским народом, мировая бойня продолжалась, силы империализма снова и снова прибегали к оружию как средству разрешения острых противоречий между капиталистическими государствами, «армянский вопрос» по-прежнему порождал новые жертвы, трудящиеся армяне массами покидали родные места. И Башинджагян вновь возвращается к теме о бегстве населения из Западной Армении и об ужасном положении беженцев-армян: большой холст «Путь беженцев» щемит сердце зрителя контрастом между равнодушной суровой природой и катастрофой, постигшей ни в чем не повинных мирных людей.

Однако патриотизм Башинджагяна никогда не переходил в национальную исключительность, художник был горячим сторонником дружбы народов, последовательно отстаивал ее как в своем искусстве, так и в общественной деятельности. Поэтому, когда в 1916 году в Тифлисе организовался Союз художников-армян, Башинджагян выступил против параграфа 13 устава последнего, согласно которому в состав действительных членов союза могли входить только художники армянской национальности. Исходя из того, что принятие такого пункта устава означало, что художники неармяне не могли голосовать при решении важнейших принципиальных вопросов деятельности Союза, а это могло бы повредить делу сближения народов Закавказья, Башинджагян призывал к отказу от этого пункта. Поскольку в уставе был сохранен вышеупомянутый параграф 13, Башинджагян отказался участвовать в выставках этого союза. И лишь когда с установлением советской власти был создан Союз работников изобразительного искусства Армении, объединивший, согласно принципам советского строя, художников всех национальностей, как армян, так и нeapмян, — Башинджагян со спокойным сердцем участвовал в выставках, организованных этим союзом. На первой весенней выставке картин союза он экспонировал две работы: «Лев Толстой в Ясной Поляне» и «После дождя». Первая картина была данью глубокого пиетета армянского художника великому писателю земли русской. Не только в устной беседе, но и в печати Башинджагян выражал чувство неподдельного восхищения творчеством Толстого, в частности описаниями природы у писателя. «Если кто-либо хочет убедиться в том, что у природы есть своя «душа» и притом душа прекрасная, — говорил и писал он, — тот пусть почитает «Хозяин и работник» Льва Николаевича. Такого описания зимней ночи, как в этой повести, я не знаю ни у кого другого из писателей — ни в русской, ни в мировой литературе».

Итогом дум Башинджагяна о Льве Толстом, о его разладе с современным обществом явилась картина «Лев Толстой в Ясной Поляне», где великий художник изображен среди родной природы.

Башинджагян принимал активное участие в деятельности художественной секции «Айартуна», созданного в Тифлисе с установлением советской власти в Грузии. 23 февраля 1925 года Башинджагян был избран почетным членом Союза работников искусства Грузинской ССР.

Башинджагяну было уже шестьдесят семь лет. Художник-демократ горячо приветствовал новый общественный и государственный строй, принесший подлинное освобождение многострадальному армянскому народу. Он был полон желания продолжать свою художественную деятельность, говорил в кругу своих близких, что «самого большого шага я еще не сделал», но силы его были уже надломлены смертью горячо любимой жены, верной спутницы его трудной и плодотворной жизни, здоровье подорвано продолжительной и тяжелой желудочной болезнью. Правда, он еще продолжал работать, летом съездил в Батум, где сделал ряд новых этюдов. По возвращении из Батума он собрался ехать в Ереван, о чем написал своему давнишнему другу Левону Ягубяну, старому большевику, скончавшемуся в 1956 году.

Полный надежд, устремлял он взор вперед, в еще более светлое будущее.

Однако надеждам этим не суждено было осуществиться. Во второй половине сентября он опасно занемог, слег в постель и, проболев всего две недели, скончался 4 октября 1925 года. 11 октября, при огромном стечении народа, он был погребен, согласно выраженному им желанию, рядом с могилой любимого им великого гусана Саят-Нова, в ограде церкви св. Георгия (на Майдане).

Башинджагян оставил после себя громадное художественное наследство. За сорок два года своего творчества он написал свыше двух тысяч картин и этюдов, которые рассеяны по многочисленным городам нашей родины и по многим странам мира. Природу он изображал в ее многообразных состояниях. Его внимание привлекали и мягкие лучи утреннего солнца, и жаркий день, и вечерний сумрак, окутывающий все окружающее. Пристально изучал и воспроизводил на полотне он и снежные вершины, и горные теснины, и ровные долины. На холсте его оживали и бурное течение Терека, и спокойная гладь озер, и морское безбрежье. Писал он и лесные пейзажи. Но больше всего по душе ему были лунные ночи, в передаче которых он достиг вершин мастерства. Надо сказать, что ночные пейзажи составляют одну из самых трудных задач пейзажной живописи. В этой области с особой силой раскрывается творческий дар художника. Башинджагян сам говорил, что восход луны волнует его сильнее всего. Присущее ему эмоциональное проникновение в природу обнаруживается с особой полнотой в работах, изображающих ночной Севан, который, наряду с Араратом, получил свою вторую жизнь на холстах Башинджагяна.

Однако при всей горячей любви художника к природе деятельность его не ограничивалась лишь областью живописи. Значительное место в творческой деятельности Башинджагяна занимают его литературные труды. Начал он заниматься литературой с восьмидесятых годов и не прекращал этой работы до последних дней своей жизни.

Человек огромного трудолюбия, он все свободное от занятий живописью время, фактически почти все вечера, посвящал литературе. В его наследии мы находим путевые очерки, рассказы и фельетоны, воспоминания о крупных деятелях армянской культуры и публицистические статьи.

В путевых очерках, объединенных им впоследствии в сборнике «Из жизни художника. Воспоминания», вышедшем в свет в 1903 году в Петербурге, он дает художественное описание тех мест, которые составили главную тему его картин: восход солнца в Алазанской долине, озеро Севан ночью, гроза в Дарьяльском ущелье, Анийские развалины, Чиатурский лес в Кахетии — все это нашло свое яркое литературное воплощение под пером художника-писателя.

Рассказы и новеллы Башинджагяна проникнуты гуманистическим духом, сочувствием к «униженным и оскорбленным» и негодованием против черствости и алчности господствующих классов. Нельзя без волнения читать такие рассказы Башинджагяна, как «Фокусник Абел», «Дети-беженцы», «Садовник Иванэ», «Нищие».

Часть своих рассказов, написанных скупым, но живым языком, Башинджагян объединил в сборнике, скромно названном им «Эскизы» и изданном в 1913 году в Тифлисе. В серии острых фельетонов Башинджагян бичует лицемерие и фальшь буржуазии и мещанства, их показное семейное благополучие, обнажает их мелкие душонки и низменные страсти («Отец и сын — тифлисцы», «Парочка, достойная подражания», «Виноторговец Арутюн», «Истерика», «Завещание Петроса»).

С захватывающим интересом читаются воспоминания Башинджагяна о встречах его с выдающимися современниками, статьи, посвященные памяти Петроса Адамяна, Ованеса Айвазовского, Гевонда Алишана, Александра Цатуряна и многих других.

Обосновавшись в восьмидесятых годах в Тифлисе, одном из важнейших очагов армянской культуры в дореволюционные годы, Башинджагян вращался среди демократических кругов своего времени, поддерживал тесные связи с лучшими представителями интеллигенции.

У художника был обширный круг знакомств, много близких приятелей, товарищей. Кого только не было среди них! Одних привлекал его талант, других — сердечность и доброта. Особенно много было у него друзей среди «простых» людей. Башинджагян держался того мнения, что искусство живет не за семью замками, лишь для «избранных» душ, а, напротив, оно — открытая книга, доступная для каждого грамотного человека. «Разве для того, чтобы понять пушкинское «Буря мглою небо кроет…» или чтобы проникнуться чувством, переполняющим «Слезы Аракса» Р. Патканяна, — надо иметь специальную подготовку?» — говорил он не раз.

Такое понимание искусства сближало с ним людей, снимало преграды, отделяющие художников-олимпийцев от масс… Среди близких друзей и почитателей Башинджагяна был и старый большевик, типографский рабочий Левон Ягубян. Знакомство их началось в самом начале девятисотых годов в Петербурге, где в то время существовала небольшая типография, выпускавшая издания на армянском языке. Часто бывая в этой типографии, где печатался уже упомянутый первый сборник его рассказов «Из жизни художника», Башинджагян свел с молодым наборщиком Левоном знакомство, перешедшее вскоре в тесную дружбу. Деликатность художника и удивляла, и трогала рабочего-большевика.

— Знаешь, Геворг, — сказал как-то Левон своему другу, — я высмотрел колокольчики с очень мелодичным звоном и хочу подарить их тебе.

— К чему они мне? — удивился художник.

— А как же, — пояснил Левон, — ты часто бываешь за городом, бродишь по полям и лугам, а там немало муравьев, они могут попасть тебе под ноги, и тебе их будет жалко, звоночки же ты прикрепишь к ботинкам, и муравьи, заслышав их при твоем приближении, своевременно разбегутся, и ты не причинишь им никакого вреда…

Дружба, возникшая в молодые годы, не слабела с годами.

До самых последних дней своей жизни художник продолжал поддерживать близкие связи со старым большевиком, пережившим своего друга на тридцать лет…

Он был в дружеских отношениях с такими выдающимися деятелями, как Петрос Адамян и Комитас, Ов. Туманян и Ширванзаде, Гевонд Алишан и Григор Арцруни, Иоаннес Иоаннесян и Аветик Исаакян, Газарос Агаян и Аршак Чобанян. У него дома бывали писатели, художники, композиторы, артисты — Цатурян, Иеродним Ясинский, Василий Барнов, Христофор Кара-Мурза, Ов. Абелян, Котэ Кипиани, Егише Татевосян, Фанос Терлемезян, Яков Николадзе, Иосиф Гришашвили и многие другие замечательные представители армянской, грузинской и русской культуры. В студенческие годы в Петербурге он сблизился с поэтом Надсоном.

Диапазон его культурных интересов был очень широким.

Особый общественный интерес представляют статьи Башинджагяна по вопросам живописи: в них он предстает страстным защитником реалистического искусства, отстаивающим его основы от посягательств на него со стороны модернистов и формалистов всякого рода. В 1902 году в двух статьях, написанных в связи с тем, что в Тифлисе была открыта выставка современных французских художников, Башинджагян вновь подвергает резкой критике художников-декадентов, противопоставляя им искусство французов-реалистов. Первые два десятилетия XX века были ознаменованы разгулом буржуазного формализма в искусстве, усилившимся в период реакции, наступившей после поражения революции 1905–1907 годов. Мутная волна формализма захлестнула большое количество художников, влиянию его поддались и многие армянские живописцы.

Не считаясь с тем, что его публичные выступления задевали людей, имевших своих покровителей из числа известных тогда эстетствующих литераторов, Башинджагян открыто и смело раскрывал антинародную сущность декадентской живописи, пропагандировал реалистическое искусство.

«Нередко мы бываем вынуждены взирать на бессмысленно размалеванные полотна, — писал художник, — где, кроме обилия разноцветных красок, ничего не найдешь. Эти полотна снабжены крикливыми, рекламными названиями, а доверчивая публика, ошеломленная выставленными бессмыслицами, не решается высказать вслух свое возмущение, опасаясь, что ее обзовут отсталой и невежественной…»

Вслед за тем Башинджагян характеризует свойства подлинного искусства:

«Каждое художественное произведение должно быть ясным, в своей простоте доступным, понятным всякому грамотному, культурному человеку. Оно, подобно открытой книге, должно говорить, вызывать чувства, доставлять наслаждение. Серьезное художественное произведение должно заключать в себе три элемента: содержание, искренность и технику. Если гармоничное сочетание всех этих элементов не часто встречается, то искренность, во всяком случае, должна быть налицо…

Цель беллетристики, живописи и скульптуры одна и та же. Эти искусства — родные сестры, а истина — их мать».

Как на образец реалистического искусства Башинджагян ссылается на творчество великого русского художника Репина, замечательные картины которого служат для него лучшим примером художественного произведения.

«Бурлаки», «Запорожцы», «Иоанн Грозный» Репина — дивные полотна, отражающие в себе ум, характер, чувства и мировоззрение автора. Все это — в пределах законов действительности. Упомянутые картины, подобно открытой книге, понятны для каждого интеллигентного человека. Любая фигура, физиономия действующего лица — настоящий тип, в котором можно прочесть всю его биографию.

Художника-демократа особенно сильно беспокоит, что буржуазный модернизм может оказать тлетворное влияние на молодых, начинающих художников, еще не выработавших для себя определенное мировоззрение и могущих поэтому сойти с верного пути. Пытаясь разрушить основы реалистического искусства, эстетствующие декаденты звали к новаторству ради новаторства, пренебрегали учебой, не воспитывали в молодежи трудолюбия и критического отношения к себе.

Опасаясь за судьбы реалистического искусства, за судьбы самой молодежи, занимающейся искусством, Башинджагян специально обращается к ней с горячим призывом учиться и не успокаиваться на достигнутом.

С особой силой подчеркивает Башинджагян величайшее значение усидчивой работы, ссылаясь на художников с мировой известностью.

«Начинающие художники, — пишет Башинджагян, — должны помнить, что всемирно известные гиганты искусства, все без исключения, достигли совершенства путем величайшего труда. Рафаэль, Микеланджело, Тициан, Рубенс, Рембрандт и другие гении поражают своей трудоспособностью. Одного природного таланта недостаточно. Без напряженного труда он ничего не дает. Увлекающаяся живописью молодежь должна всегда помнить, что ей надо без конца учиться и трудиться. В противном случае в их работах не будет искусства, сколько бы их ни восхваляли марающие бумагу писаки».

Маститый художник до конца жизни оставался верен своей жизненной задаче — средствами искусства воспроизводить живой образ природы родины, воспитывать в людях любовь к родной природе, прививать растущей художественной молодежи навыки и черты, необходимые для плодотворной деятельности.

«Дорогие друзья, быть может, я вступил в последний этап своей жизни, быть может, в другой раз не представится возможности беседовать с вами, советую воспользоваться моим многолетним опытом. Прежде всего я должен сказать, что самым главным условием для совершенствования в искусстве является трудолюбие… Вы должны непрерывно, день и ночь трудиться в избранной вами специальности, должны развить в себе силу воли, выработать технику, обладать кипучей энергией и проникнуться несокрушимой надеждой на светлое будущее. Если же вы усомнитесь в радостном будущем, успокоитесь на достигнутом, если возомните себя законченными мастерами или же сложите руки в ожидании прихода музы, — то будьте уверены, что ни на шаг вперед не подвинетесь. Напротив, останетесь на точке замерзания. Пусть дешевые похвалы не кружат вам головы, равно как столь же дешевые порицания не обескураживают вас. Помните — «слова проходят, факты остаются».

Башинджагян не мог оставаться равнодушным к таким фактам и явлениям, которые могли дезориентировать общественность в вопросах искусства. Он не отходил в сторону и не занимал нейтральной позиции в борьбе против воинствующего формализма, хотя ему лично жилось бы гораздо спокойнее, если бы он думал только о себе. Когда в связи со столетием со дня рождения О. К. Айвазовского декаденты пытались развенчать гениального мариниста, Башинджагян выступил в печати со страстной защитой творчества выдающегося художника от несправедливых и грубых нападок буржуазной прессы.

То обстоятельство, что Башинджагян считал своим нравственным долгом выразить свое отношение и возвысить свой голос во имя правды и справедливости, конечно, навлекало на него сильное недовольство тех, кого он критиковал, и они не стеснялись в средствах, пытаясь опорочить его и тем самым ослабить воздействие его критики. Характерно в этом отношении письмо к нему Саркиса Хачатряна, впоследствии видного армянского художника. В этом письме С. Хачатрян пишет:

«Со дня того инцидента совесть меня страшно мучает: никогда не прощу себе того, как я повел себя по отношению к столь заслуженному художнику, особенно непростительна моя вина потому, что Вы с самого начала встретили меня столь дружелюбно. Я должен просить Вашего снисхождения к моей несдержанности, вызванной молодостью. Ваши враги как раз с того дня начали искать моей дружбы…»

Однако нападки на Башинджагяна со стороны его противников не могли заставить его сойти с правильного пути. Он продолжал идти той дорогой, которую начал еще в юности.

Защищая основы реалистического искусства с демократических позиций, то есть в интересах народных масс, Башинджагян талантливой кистью воспевал прекрасную природу Кавказа, передавал очарование русской природы: «Зимний вечер в России», «В окрестностях Петрограда», «Утро в русской деревне».

Значительное место в общественной деятельности Башинджагяна занимает его неутомимая работа по исследованию и пропаганде творчества Саят-Нова. Армянская буржуазная общественность пренебрегала песнями великого гусана, и в досоветские годы имя его начинало понемногу меркнуть. Бесподобная лирика славного песнопевца была очень близка сердцу Башинджагяна, и он чтил его огромный талант.

Для того чтобы привлечь внимание трудовой интеллигенции, широких слоев народа к Саят-Нова, Башинджагян в 1912 году выступил в печати с пламенным призывом воздвигнуть памятник на могиле знаменитого певца. Напоминая о его заслугах и значении в армянской народной поэзии, Башинджагян предлагал организовать сбор средств на сооружение памятника Саят-Нова. В статье, озаглавленной «Саят-Нова. Воззвание к армянскому народу», художник писал:

«На армянском народе лежит давнишний и великий долг, который хотя и позабыт, но тем не менее никогда не может быть предан забвению. Кому не известно имя несравненного народного поэта Саят-Нова? Кого из нас не восхищали, не пленяли его гениальные песни? И может ли кто-нибудь отвергнуть его великое значение в армянской народной лирической поэзии?.. И вот, такой бесподобный поэт позабыт, позабыт в том смысле, что ни столетие со дня его рождения не было отмечено…, ни даже простого камня (совестно признаться в этом) на могиле его не поставлено… Давайте искупим наш грех, тем более что сделать это весьма легко. Давайте воздвигнем памятник на его могиле, хотя бы обыкновенный надгробный камень поставим! Пусть камень этот будет простым и дешевым, лишь бы он был поставлен на народные копейки… Сооруженный на медные гроши памятник великому человеку будет величественным».

Призыв художника, горячо поддержанный Ованесом Туманяном — признанным главой передовой армянской интеллигенции, председателем Общества армянских писателей, — получил широкий отклик в народе, и, действительно, были собраны необходимые средства на сооружение памятника, который был воздвигнут два года спустя, весною 1914 года, на могиле Саят-Нова, в ограде церкви св. Георгия в Тифлисе. Памятник был сооружен по проекту и под наблюдением Башинджагяна. На памятнике высечены гордые строки великого поэта:

Не всем мой ключ гремучий пить: особый вкус ручьев моих!

Не всем мои писанья чтить: особый смысл у слов моих!

Не верь: меня легко свалить! Гранитна твердь основ моих!

(Перевод В. Я. Брюсова)

Башинджагян не удовлетворился этим. Прекрасно понимая все значение издания всех песен Саят-Нова, писавшего не только на армянском, но и на грузинском и азербайджанском языках, художник приложил много стараний для издания грузинских песен Саят-Нова, о чем говорит и поэт И. Гришашвили в предисловии к сборнику песен Саят-Нова на грузинском языке, изданном в 1920 году в Тифлисе.

Внук великого народного певца — Баграт Саят-Нова, зная о роли Башинджагяна в изучении и пропаганде наследия его гениального деда, именно ему вручил сохранившуюся рукопись армянских песен Саят-Нова. Эту рукопись Башинджагян передал великому поэту Ованесу Туманяну, который передал ее Институту литературы имени М. Абегяна, где она бережно хранится и поныне.

До конца своей жизни Башинджагян, не щадя сил и времени, совершенно бескорыстно делал все, что мог, для собирания и популяризации творчества Саят-Нова, двухсотпятидесятилетие со дня рождения которого широко отметило осенью 1963 года все прогрессивное человечество.

Гуманист и человек высокой культуры, Башинджагян понимал большое общественное значение воспитания в людях чувства уважения и признательности к великим деятелям культуры прошлых поколений. Он сам принимал деятельное участие в увековечении их памяти. Так, вместе с Ширванзаде и другими он выступил в печати, вскоре после смерти Раффи, с предложением воздвигнуть памятник великому армянскому романисту. Проект памятника, поставленного спустя несколько лет на могиле Раффи на Ходживанкском кладбище (в Тифлисе), был создан Башинджагяном.

В 1910 году он выступал в печати по вопросу о сооружении памятника Хачатуру Абовяну, который, как известно, был изготовлен скульптором Тер-Марукяном и ныне украшает детский парк в Ереване.

По проекту Башинджагяна были изготовлены памятники Григору Арцруни (основателю газеты «Мшак») и Геворгу Ахвердяну (первому исследователю и издателю армянских песен Саят-Нова), поставленные на их могилах на Ходживанкском кладбище в Тбилиси.

Башинджагян считал высшей обязанностью и вместе с тем высшим счастьем для человека возможность полностью отдать свои способности и знания обществу, людям. Об этом он писал в статьях, посвященных памяти глубоко почитаемых им выдающихся деятелей: мариниста Ованеса Айвазовского и ученого-поэта Гевонда Алишана. В некрологе об Айвазовском, умершем 83 лет от роду, Башинджагян писал: «Он сошел в могилу, выполнив полностью все, что было в его силах. И ему уже ничего не оставалось сделать. Счастливый человек!»

К этой мысли он возвращался и в своих воспоминаниях об Алишане, тоже скончавшемся в глубокой старости: «Гевонда Алишана нет более в живых. Он сошел в могилу, до конца выполнив свой человеческий долг. Счастливец!»

Башинджагян сам не дожил до такой глубокой старости. Ему не было и семидесяти лет, когда кисть выпала из его рук.

С тех пор, как Геворг Башинджагян нашел свое последнее успокоение рядом с могилой любимого им поэта Саят-Нова, прошло много лет. За минувшие годы в ограде той же церкви, где похоронен Башинджагян, установлено несколько надгробных плит, достойно увековечивающих память захороненных под ними именитых людей.

Приближается сорок лет со дня смерти Башинджагяна. Не пора ли подумать об установлении надгробного памятника на его могиле, на могиле человека, умевшего организовать внимание широкой общественности к памяти людей, достойных увековечения, умевшего добиться того, чтобы имена и дела их не были преданы забвению потомками.

Башинджагяна отличали находчивость и юмор. Вот один из примеров.

В молодые годы художника навестил немецкий консул в Тифлисе. Геворг, тогда еще холостой, занимал всего одну комнату вдоль длинного общего балкона. Был утренний час воскресного дня, и консул застал Геворга в тот момент, когда он в домашней одежде подметал комнату.

— Могу я видеть художника Башинджагяна? — осведомился консул, приняв его за слугу.

— Подождите, пожалуйста, минуточку на балконе, он сейчас выйдет, — ответил Геворг, подавая гостю стул.

Консул уселся, а Геворг вошел в комнату, притворив за собой дверь. Спустя несколько минут он появился в чистенькой пиджачной паре.

— Я к вашим услугам, сударь, — вежливо обратился Геворг к опешившему было консулу, быстро, однако, оценившему находчивость молодого художника.

— Молодец! — одобрил он, смеясь. — Таким и должен быть настоящий артист…

…На память пришел день 23 мая 1958 года, когда в залах Русского музея открылась выставка произведений Геворга Башинджагяна, чей творческий путь неразрывно связан с Петербургом — Ленинградом. Академия художеств находится не так далеко от Русского музея, но какой большой творческий путь должен был пройти Башинджагян, чтобы удостоиться посмертной выставки своих работ в залах прославленного музея, где бережно хранятся сокровища русского изобразительного искусства!

Вновь находясь в Ленинграде, я перебирал в памяти полотна моих соотечественников и думал о том, как годы жизни и целеустремленной учебы вооружали их обширными знаниями и профессиональными навыками, необходимыми для самостоятельной художественной деятельности. Они полюбили Петербург, ставший для многих из них второй родиной, и природу Севера, впоследствии не раз воспроизведенную ими на холсте. Но сердце армянских художников принадлежало родному краю, куда они неизменно возвращались и где наряду с полотнами, посвященными Армении, с большой теплотой изображали русскую природу.

«Как жаль, что Башинджагян не дожил до тех счастливых дней, когда его родина, Советская Армения, превратилась в республику цветущей культуры, когда, приняв по эстафете лучшие художественные традиции своих предшественников, с юношеским воодушевлением возглавляет талантливый отряд своих младших коллег человек большого лучезарного таланта, имя которого — Мартирос Сарьян». Такими словами завершалась юбилейная статья «Художник-поэт», опубликованная в «Ленинградской правде» в те дни.

Из главного подъезда монументального здания Академии художеств выходят студенты — русские, украинцы, армяне… Сквозь туман, словно робкие улыбки, проглядывают лучи северного солнца. Кругом кипит жизнь великого города.

А сфинксы…

Сфинксы невозмутимо глядят друг на друга. В каплях моросящего дождя древние изваяния горят зеркальным блеском.

Богата биография Ленинграда.

Богаты традиции человеческой любви.

1963

НА РОДИНЕ «ТИХОГО ДОНА»

По пути в Вешенскую я остановился в Ростове-на-Дону. Прежде всего я побывал в Ростовском отделении Союза советских писателей СССР. Оно помещается в здании областной газеты «Молот». Здесь я познакомился с ее главным редактором драматургом и журналистом Александром Михайловичем Суичмезовым, благодаря вниманию и теплому отношению которого Ростов стал для меня дорогим и близким городом.

Было особенно приятно встретиться с ростовскими писателями Анатолием Калининым, Михаилом Никулиным, Ашотом Гарнакерьяном, а особенно же Михаилом Андриасовым, — с ним судьба нас свела еще в суровые годы Отечественной войны.

После естественных приветствий разговор коснулся волнующей меня темы. Рассказывая о Шолохове, они с необычайной теплотой и задушевностью припоминали интересные встречи с ним.

— До войны в Ростове был кабинет рабочего автора, — рассказывал Михаил Никулин, — где состоялась памятная встреча с Шолоховым. Тогда молодых авторов больше всего интересовал вопрос отражения правды жизни, вопрос о социалистическом реализме. Как его решить? У кого и чему учиться? Запомнился простой и ясный ответ Шолохова: «Учиться надо у всех классиков, особенно у русских… Надо знать жизнь… Не зная жизни, разумеется, нельзя ее отобразить».

Невольно вспомнились мне слова старейшего русского писателя А. С. Серафимовича о Шолохове:

«Дон дает ему массу впечатлений, типов, часто неожиданных проявлений народного творчества, самобытного, оригинального в борьбе с природой. У писателя — большие знакомства и тесные дружеские отношения с рыбаками-казаками. Он у них учится, он их наблюдает, он берет от них сгустки векового народного творчества… Он часто приезжает в какой-нибудь колхоз, собираются старики и молодежь. Они поют, пляшут, бесконечно рассказывают о войне, о революции, о колхозной жизни, о строительстве. Он превосходно знает сельскохозяйственное производство, потому что не со стороны наблюдал его, а умеет и сам участвовать в нем…»

Михаил Александрович Шолохов в высокой степени одарен и еще одним талантом — радостным, необычайно добрым отношением к труду, к успехам других, работающих в литературе всерьез, от всей души. Анатолий Калинин вспомнил, как на цимлянской стройке Шолохов вдруг сразу насторожился, потемнел лицом, когда один из участвующих в разговоре литераторов, упомянув «Тихий Дон» и «Поднятую целину», сказал, что ничего другого он не может назвать в нашей литературе.

— То есть как?! — неприкрыто и как-то обидчиво возмутился Шолохов. — Что же, я одинок? Ну нет, это совсем не то. Нет, так нельзя, не годится…

И он так глубоко огорчился, что потом в разговоре еще не раз возвращался к этому и бросал на легкомысленного литератора колючие взгляды.

— «Разгром» я прочитал одним дыханием, — говорил он однажды в Ростове. — А «Молодая гвардия»?! — И сам отвечает: — Кто еще смог бы так написать о молодежи?

И он, не тая восхищения, охотно и тепло говорит о творчестве своего товарища по литературному цеху, отдавая должное замечательному таланту А. А. Фадеева.

Шолохов за то, чтобы работа писателя была согрета и освещена большим, человечным раздумьем о жизни, судьбах людей и чтобы книга давала читателю широкое поле для размышлений.

Когда в 1956 году М. Шолохов выступал в Ростове перед молодыми писателями Дона, он призывал их не торопиться сдавать в печать «невыношенное». «Вы — великолепные представители великолепного народа», — любовно называл он литературную молодежь. И он сказал, что за теми молодыми силами, которые входят в литературу, великое будущее литературы социалистического реализма. «Вы — наша надежда».

Из Ростова в станицу Вешенскую ехать мне не пришлось — Михаил Александрович находился в Москве. В столице я по телефону связался с ним. Шолохов был занят читкой гранок журнала «Октябрь», который печатал главы второй книги «Поднятой целины». Поэтому он попросил заехать к нему через день, к девяти часам утра.

Кабинет писателя. На письменном столе — бюсты Льва Толстого и А. М. Горького, скульптура «Собаки охотятся за кабаном», телефонный аппарат, скромный чернильный прибор, пепельница. Здесь же стопка бумаг и несколько пачек ростовских папирос «Беломорканал». На стене висит картина художника Перова «Рыболов». К стене прикреплено чучело глухаря, убитого одним из сыновей в Крыму. В его библиотеке — произведения классиков марксизма-ленинизма, советских и зарубежных писателей. Здесь же хранятся изданные на различных языках «Тихий Дон» и «Поднятая целина». Зная, что эти книги переведены на армянский язык и давно стали любимыми и популярными у меня на родине, я спросил, есть ли у него эти издания. Их не оказалось, отчего мне стало очень неловко за наших издателей.

Увидя мое замешательство, Михаил Александрович подошел к одному из книжных шкафов и, достав томик в синем переплете, протянул мне. Я узнал знакомую книгу — однотомник избранных произведений Аветика Исаакяна.

— Этот подарок, — сказал он, — один из самых ценных в моей библиотеке.

«Самому замечательному и любимому писателю, автору чарующего меня, бессмертного «Тихого Дона» — эта трогательная надпись Исаакяна на титульном листе книги сразу же бросилась в глаза.

— Передашь на память глубокоуважаемому Исаакяну мой роман «Тихий Дон», хотя я должен был это сделать первым. Расскажешь ему, что донские казаки любят исаакяновскую лирику, читают ее, — сказал Михаил Александрович.

Тщетными оказались все поиски Шолохова в книжных шкафах — русского издания «Тихого Дона» там не оказалось.

— Ну что же, нет худа без добра, — сказал он, — приедете в Вешенскую, увидите наши края — там и найдется «Тихий Дон».

В библиотеке, рядом с книгами Белинского и Чернышевского, можно увидеть томик произведений земляка Шолохова Микаэла Налбандяна. Михаил Александрович с особым уважением относится к творчеству революционных демократов прошлого века, мужественных борцов против самодержавного режима.

Необычайная сердечность, простота Шолохова расположили к нему сразу.

Коснувшись своей литературной работы, писатель сказал коротко:

— Кончаю вторую книгу «Поднятой целины», остается доработка. К концу года сдам в печать. Потом возьмусь за роман «Они сражались за Родину». Две трети первой книги уже написаны, но работы еще немало.

Встречи, о которых я упоминал, состоялись накануне празднования пятидесятилетия Шолохова.

Юбилейный вечер состоялся в концертном зале имени Чайковского. Желающих попасть туда было великое множество.

Всем нам известно, как тепло и торжественно отметил советский народ знаменательную дату любимого писателя.

После юбилейных торжеств, 26 мая, мы вновь встретились. На мой вопрос, как он себя чувствует, Шолохов со свойственной ему искренностью ответил:

— Ну, сами понимаете, сколько волнений! Для чего только нужно было устраивать такой вечер!

— Народная любовь!

— Да, но когда обрушивается на плечи одного человека народная любовь и ласка, невольно думаешь: достоин ли, выдержу ли? Еще предстоят встречи в Академии, у воинов — я обещал им. А слову своему нужно быть хозяином.

29 мая Шолохов с супругой Марией Петровной и внуком выехали с Казанского вокзала поездом «Москва — Ростов» в станицу Вешенскую.

Тем же поездом, спустя несколько дней, на рассвете я прибыл на станцию Миллерово. С аэродрома этого городка утром вылетел самолет. Он взял курс на северо-восток.

Здесь я не увидел дымчатого очарования наших высоких неприступных гор. Мой взор приковала мягкая прелесть донских степей, манящих к себе своей необъятной ширью. То там, то тут ярко выделяются крупные массивы сосновых лесозащитных полос.

Что такое для самолета сто шестьдесят километров воздушного пути? Вот и крутой берег Дона. Мы уже различаем раскинувшуюся среди песков, вытянутую вдоль реки и прижатую к берегу станицу Вешенскую. Самолет плавно садится на небольшой полянке посреди леса. Дорога до станицы невелика. Но машина продвигается медленно, колеса ее тонут в сыпучем песке. Заметив на моем лице некоторое недоумение и словно угадав мои мысли, водитель улыбнулся и сказал:

— Это еще что! Было время, когда в здешних местах совсем не было лесов. Степной ветер властно гулял, волнами разгоняя пески. След человека исчезал тотчас за ним.

И мне стало понятно, почему с такой деловитой гордостью, по-хозяйски оглядывал он стройные ряды сосен, разрезающих степь в разных направлениях.

Станица Вешенская встретила меня бурным пробуждением весны. Весна, так поэтически воспетая Шолоховым в «Тихом Доне», с буйным разливом Дона, со сказочным цветением степи, сплошь покрывающейся фиалками, а вслед за ними тюльпанами, с прелестными стаями птиц, с неутихающим шумом привольного ветра в затопленном полой водой донском лесу, с лебедями, дохнула на нас неукротимой мощью донской природы.

Прямая улица в центре станицы, названная земляками Шолохова его именем, выходит прямо к двухэтажному дому писателя. Сад тянется до самого крутого берега Дона.

В Вешенской я познакомился с секретарем райкома партии Василием Алексеевичем Сетраковым. Он с большим уважением говорил о своем великом земляке.

— Несмотря на свою занятость, Михаил Александрович находит время встречаться с трудящимися, дать вовремя нужный совет, помочь в просьбе. Как-то раз к нему обратился председатель областного потребсоюза письменно, как к депутату, чтобы он помог строительным организациям получить лес для животноводческих ферм. Шолохов написал подробное письмо в Москву, и вскоре просьба депутата была удовлетворена — лес получили. Шолохов как член Вешенского райкома партии принимает активное участие в жизни нашей парторганизации, дает очень нужные и дельные советы. Многие из нас помнят его критические замечания и предложения на партийных конференциях.

В Вешенской, где я находился впервые, не пришлось долго искать знакомых. Имя Шолохова помогает людям, не знавшим ранее друг друга, найти общий язык, как старым знакомым.

Когда я вошел в двухэтажную Вешенскую среднюю школу, заседал педагогический совет. Но вскоре раздавшийся звонок возвестил о начале занятий в классах. Мне повезло: первый учитель Шолохова, шестидесятисемилетний Тимофей Тимофеевич Мрыхин, оказался свободным от занятий.

Годы на его лице оставили свой отпечаток. Но глубокие морщины разгладились, когда он узнал, что меня интересует.

— В моей памяти, — начал он, — сохранилось много незабываемых детских образов, озаренных радостью успеха в учении или озабоченных и настойчиво преодолевающих трудности.

Одним из таких ярких является воспоминание о работе с Мишей Шолоховым. Мише тогда было около семи лет. Перед началом занятий у нас с родителями зачастую возникали интересные беседы, в которых непременно участвовал и Миша. В одной из таких встреч был поднят вопрос о будущем Миши. Когда спросили об этом его самого, то он, не задумываясь, ответил:

«Я буду военным».

Мы сперва поинтересовались мотивами этого желания Миши, а потом, как далекие от военных дел люди, стали склонять его на путь научного работника, путь людей, обессмертивших свои имена великими достижениями в области литературы, биологии и других наук и техники. Обсуждение этого вопроса протекало довольно долго и заняло несколько наших бесед. Вначале Миша упорно отстаивал свою точку зрения, но с течением времени стало заметно, что он стал колебаться, и однажды заявил:

«Ну, Тимофей Тимофеевич, значит, когда вырасту, буду студентом, а там дальше видно будет».

В начале тысяча девятьсот двадцать первого года в станице Каргинской была создана агитколонна, в которой состоял и Миша Шолохов. Несмотря на свой молодой возраст, Миша был одним из самых активных, самых деятельных членов нашего коллектива. В течение всего периода работы агитколонны он систематически снабжал ее литературой для постановки спектаклей, помогал в подборе нужных людей из молодежи и выполнял разные поручения при художественных выступлениях колонны в качестве декламатора, хориста, актера и докладчика. С особым успехом Миша исполнял комические роли. Однажды мы ставили пьесу «Необыкновенный день» (автора не помню), которая представляла собой довольно удачную пародию на «Недоросль» Фонвизина. В этой пьесе Миша Шолохов с неподражаемым успехом исполнял роль типа Митрофанушки.

Перед моими глазами прошел его путь от начинающего писателя до выдающегося мастера советской литературы.

На минуту задумавшись, Мрыхин добавил:

— Много учеников воспитала школа. Некоторые из них, выйдя в люди, позабыли нас, стариков. Но не таков Михаил Александрович. Он и сейчас такой же простой и близкий человек, уважающий труд большой и малый, любящий своих земляков. Два десятка лет назад как-то раз спросили у Шолохова, почему он не переезжает в Москву. — После паузы, хитро подмигнув живыми глазами, Тимофей Тимофеевич передал нам шолоховский ответ — «Чтобы не ездить в творческие командировки».

Интересно отметить, что у Мрыхина учились и все дети Шолохова: и Саша, ныне агроном, работающий в Ялте в Никитском ботаническом саду; и Светлана, живущая сейчас со своим мужем моряком-офицером на Камчатке; и Миша — студент третьего курса биологического факультета. Заканчивает 10-й класс Вешенской средней школы ученица Мрыхина — самая младшая из детей Шолохова — Маша.

В нашу беседу со старым учителем вмешался старожил-казак:

— Уйма работы у Шолохова в нашей станице. Он не только пишет книги, но и активно участвует во всех делах нашего района. Хорошо знает он наше крестьянское дело, в вопросах сельского хозяйства разбирается не хуже любого агронома. Своими советами и помощью содействует развитию садоводства и виноградарства у нас.

Много интересного узнал я из рассказов жителей. Было время, когда Москву с югом связывал большой сухопутный тракт. Одна из придорожных вех находилась у переправы через Дон. По этой вехе, или, как говорят, вешке, выросла на левом берегу Дона станица, получившая название Вешенской. Ничем особенным не примечательная, она оставалась неизвестной. До революции о ней писали: «Вешенская кажется бедной, она слабо застроена и имеет пустынный вид».

В наши дни преобразилась станица Вешенская. Но известной стала она всему миру потому, что там родились «Тихий Дон» и «Поднятая целина».

Коммунист Михаил Александрович Шолохов отличается поразительной скромностью. О себе он говорит мало, без охоты. Зато с большим воодушевлением рассказывает об успехах родной станицы, своих земляков.

Теперь в Вешенской есть электростанция, своя больница, родильный дом, новые общественные здания, придающие станице благоустроенный вид. Педагогическое училище имеет общежитие для студентов, жилой дом для преподавателей.

Жители Вешенской знают, что во всем этом немалая заслуга их неутомимого и заботливого друга, депутата Шолохова.

Неустанным, напряженным трудом заполнен день писателя. Уже в пять часов утра он за письменным столом. Михаил Александрович пишет карандашом, иногда и ручкой, и лишь тогда, когда отрывок готов и удовлетворяет взыскательного автора, много раз перечитав написанное, Шолохов садится за машинку сам или ему помогает печатать жена и друг Мария Петровна. Спустя некоторое время он вновь возвращается к рукописи, читает и, случается, по многу раз подвергает правке написанное.

Он получает обширную корреспонденцию. От рабочих и колхозников, студентов и читателей приходят в Вешенскую многочисленные письма. Молодые писатели посылают свои рукописи к Шолохову с просьбой познакомиться с ними и высказать свое мнение. Несмотря на свою занятость, он находит время лично ответить, лично вести переписку с авторами писем, не прибегая к помощи литературного секретаря, которого у него не было в то время.

Получив целый ряд дельных замечаний Шолохова о своей рукописи, один из молодых авторов с благодарностью пишет:

«Дорогой Михаил Александрович!

Сердечное спасибо Вам за Ваше письмо. Читали и перечитывали его всей семьей. Большую радость оно принесло в наш дом. Ни один отзыв о моей повести не ободрил меня так, как Ваш. Я, безусловно, последую Вашему совету: посижу над рукописью и постараюсь сделать из нее настоящую вещь. Теперь у меня сил прибавилось вдвое…»

Вдохновенно, любовно работая над каждым образом, каждой строкой, Шолохов требует и от своих товарищей по перу такой же ответственности в труде. Надо полагать, что рукописи, авторы которых стремятся как можно быстрее издать их, получают его суровую оценку.

Кабинет Михаила Александровича помещается на втором этаже его дома и выходит на большой овальной формы балкон, подпираемый снизу колоннами. Кабинет обставлен скромно, без излишней премудрости: письменный стол, книжные шкафы, на стене висит карта мира.

Богатая библиотека и архив писателя погибли в дни Отечественной войны, в 1942 году. Во время бомбежки тогда же от осколка бомбы погибла мать Шолохова Анастасия Даниловна.

На родине «Тихого Дона» все меня волновало. Здесь Михаил Шолохов создал свой большой второй роман, «Поднятую целину», — произведение, в котором он развернул, благодаря своему могучему таланту, картину коллективизации в казачьем краю. Советский читатель сроднился с большевиком-рабочим Давыдовым — одним из самых замечательных образов в советской литературе.

Размышляя о шолоховских героях и вдыхая аромат донских степей, где происходили события минувших дней, вновь и вновь чувствуешь глубину созданных картин и образов, позволяющих произведениям писателя свободно перешагнуть через границы времени и быть вечно живым источником познания и наслаждения. Естественно поэтому, что первые же главы второго тома «Поднятой целины», опубликованные в газете «Советакан Айастан», с такой жадностью читали трудящиеся Армении на родном языке.

В 1956 году Аветик Исаакян мне говорил:

«По-моему, Шолохов — самый блестящий писатель великой эпохи Октябрьской революции. Талант Шолохова — правдивый, непринужденный, смелый. Как настоящий мастер, он пишет уверенно, искренне, не изменяя своей совести. Гениальную шолоховскую эпопею «Тихий Дон» смело можно поставить рядом с «Войной и миром» Л. Толстого. Все, что создано этим удивительно цельным, ясным, мудрым писателем, пронизано огромной любовью к человеку».

День клонился к концу. Под лучами солнечного заката уже заблестели искорками перламутра тихие воды величавого Дона.

За вечерним чаем хлопотала всегда приветливая жена писателя Мария Петровна. К нашим голосам присоединилось веселое потрескивание угольков в самоваре. Разговор касался самых обыденных тем: весенних полевых работ, отстающих и передовых колхозов, виноградников.

Выйдя из комнаты, он вскоре вернулся, неся с собой четыре книги «Тихого Дона» в прекрасном издании.

— Вручишь старейшему из наших друзей этот скромный подарок, — сказал он.

На титульном листе первого тома надпись: «Дорогому Аветику Исаакяну. С сердечной любовью и глубоким уважением. М. Шолохов».

С крепким рукопожатием Михаил Александрович пожелал мне счастливого пути и просил передать привет той земле, где он собирается побывать. Я простился с Вешенской, с благодатной землей, взрастившей великого мастера слова.

Ранним утром я переправился на пароме через Дон. Отсюда на машине МТС ехали по ухабистой дороге. Шофер то и дело возмущался, что прошедший накануне сильный дождь, так необходимый для хорошего урожая, испортил все дороги.

— Дождь так сгубил дорогу, — с душой говорил он, — аж сердце сжимается! Правда, в прошлом году наша земля тосковала по воде, дожди как рукой сняло. А теперь полюбуйтесь: вон в каком пышном цветении наши поля, какой будет урожай!

Мы проезжали Базки — центр Базковского района.

Миновали Кашарский, Криворожский районы. Нашему водителю много раз еще пришлось сетовать на дорогу. И каждый раз я старался его ободрить.

По обе стороны дороги тянулись поля свежевспаханного чернозема — ранние пары. Кругом кипели сельскохозяйственные работы. Лишь молча стояла неподалеку от дороги одинокая ветряная мельница с обломанными крыльями.

Я приехал в степной городок Миллерово, откуда поездом выехал в Ереван.

1956

ГОЛОС ЕГО НЕ УГАС

Без гнева говорить о вредном — значит говорить бледно. Нет, сын Армении, академик Орбели не умел говорить бледно!

Кто не помнит 1946 год, Нюрнбергский процесс военных преступников? Вот по вызову советского обвинения выступает он свидетелем варварских обстрелов города Ленина.

— Я — Орбели Иосиф, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вызванный в качестве свидетеля по настоящему делу, перед лицом Суда обязуюсь и клянусь говорить Суду только правду обо всем, что мне известно по настоящему делу.

Взгляд Орбели скользнул по скамье подсудимых, на мгновение задержался на Геринге — ведь именно Геринг подписал план полного уничтожения Ленинграда…

— Скажите, пожалуйста, свидетель, — спросил представитель советского обвинения, — какую должность вы занимаете?

— Директор Государственного Эрмитажа.

— Ваше ученое звание?

— Действительный член Академии наук Советского Союза, действительный член Академии архитектуры Союза ССР, действительный член и президент Армянской Академии наук, почетный член Иранской Академии наук, член Общества антикваров в Лондоне, член-консультант Американского института археологии и искусств.

— Находились ли вы в Ленинграде в период немецкой блокады?

— Находился.

— Известно ли вам что-либо о разрушениях памятников культуры и искусства в Ленинграде?

— Известно.

— Не можете ли вы изложить Суду известные вам факты?

И свидетель обвинения академик Орбели, директор Государственного Эрмитажа, возвысил свой голос для того, чтобы поведать Международному трибуналу о том, что никогда не будет забыто советским народом.

«Старый академик выступил на свидетельской трибуне, как прокурор», — писала газета «Правда» об этом дне судебного разбирательства. А старый академик приводил только факты. Он назвал число снарядов, выпущенных по Эрмитажу фашистскими артиллеристами, он назвал число бомб, сброшенных на Эрмитаж фашистскими летчиками. Он говорил о снаряде, который ранил гранитное тело одного из атлантов Эрмитажа, он говорил о снарядах, которые рвались в залах Эрмитажа, он говорил о фугасной бомбе, которая погубила в музейном здании в Соляном переулке немало уникальных экспонатов музея. Он перечислил затем архитектурные памятники, пострадавшие в Ленинграде от артиллерийских обстрелов и авиационных бомб, рассказал о руинах, которые видел в Петергофе, Пушкине, Павловске. И вновь говорил об Эрмитаже:

— Преднамеренность артиллерийского обстрела Эрмитажа для меня и для всех моих сотрудников была ясна потому, что повреждения причинены музею не случайным артиллерийским налетом, а последовательно, при тех методических обстрелах города, которые велись на протяжении многих месяцев…

Адвокаты пытались оспорить показания свидетеля Орбели.

— Достаточно ли велики познания свидетеля в артиллерии, чтобы он мог судить о преднамеренности этих обстрелов? — спросил адвокат, защищавший военных из гитлеровского генерального штаба.

— Я никогда не был артиллеристом. Но в Эрмитаж попало тридцать снарядов, а в расположенный рядом мост всего один, и я могу с уверенностью судить о том, куда целил фашизм. В этих пределах я артиллерист! — ответил свидетель.

Таким был Иосиф Орбели. Что бы он ни делал, и в большом, и в малом он оставался страстным патриотом, глубоким исследователем и человеком.

Результаты его раскопок на древней армянской земле заняли почетное место в археологической и исторической науке.

Природой одаренный щедрым и многообразным талантом, он делал все ради науки, как подлинный ученый и как организатор научной деятельности сотен и тысяч научных работников.

Именно эту его черту так высоко ценил академик Тарле.

«К числу самых выдающихся ученых, — писал он, — которых армянский народ дал нашей великой родине, бесспорно, относится Иосиф Абгарович Орбели. Он замечателен не только как крупнейший исследователь-археолог, историк искусства, автор глубоких анализов армянского эпоса, проявивший во всех этих разнообразнейших областях свежесть и оригинальность научного мышления, полную самостоятельность широкого и плодотворного ученого труда и обширность кругозора. Помимо всех этих качеств, Иосиф Абгарович с первых дней Октябрьской революции обнаружил редкий в ученой среде талант организатора и руководителя коллективной научной работы.

Задолго до того, как началась его славная, продолжающаяся много лет блестящая работа на ответственнейшем посту директора Эрмитажа — одного из крупнейших музеев в мире, И. А. Орбели показал, до какой степени он умеет объединять силы научных работников и, ставя перед ними определенные, строго конкретные задания, направлять по намеченному руслу деятельность всего коллектива. А как нужны всегда и особенно в годы великих социальных сдвигов такие организаторы!»

Кто не знает в Ленинграде крупнейший музей мира — Эрмитаж? Он играл роль воспитателя людей разных поколений и специальностей. Екатерина II, заложившая основы картинной галереи будущего Эрмитажа, говорила: «Этими картинами любуются мыши и я». В последующие годы Эрмитаж стал несколько доступнее, но только для избранных.

Только в советское время Эрмитаж стал подлинно народным музеем. Но эта перестройка произошла не сразу. Потребовались долгие и трудные годы для превращения придворного музея в музей, доступный широким массам. Его залы были широко открыты для показа культурного наследия тех народов, которые не считались в то время ведущими в мировой культуре. Это были народы Востока. Отдел Востока был создан благодаря кипучей энергии Иосифа Абгаровича Орбели, благодаря его чуткому пониманию запросов современной жизни.

У Иосифа Абгаровича были помощники среди его друзей и многочисленных учеников, но он был душой этого отдела, его организатором. Постепенно роль центра изучения востоковедения в Ленинграде стала переходить к Эрмитажу. Открытия выставок, посвященных культуре народов Востока, особенно разделов, относящихся к народам советского Востока, превращались в научные праздники. Не случайно культурные празднества народов СССР проводились при энергичном участии И. А. Орбели в стенах Эрмитажа: юбилеи Пушкина, Шота Руставели, эпоса «Давид Сасунский», а в годы Великой Отечественной войны — юбилеи Низами и Навои. Эти юбилеи делали Эрмитаж центром дружбы народов, местом сбора и учебы молодых ученых разных национальностей.

Бывавшие у Иосифа Абгаровича в Эрмитаже могли видеть его занятым одновременно и крупными делами государственного и международного значения, и «мелочами музея». В этом была замечательная черта характера Иосифа Абгаровича — внимание и к большому, и к обыденному. Недаром Орбели знал всех служащих Эрмитажа и дружил со многими из них. Он был патриотом своей родной Армении, но ему всегда была чужда национальная ограниченность, пренебрежительное отношение к достижениям культуры других народов.

В дни тяжелых испытаний советского народа Орбели оставался на боевом посту. Во время финской войны в Эрмитаж приезжали бойцы с фронта, чтобы отдохнуть, встретить друзей, увидеть галерею Героев Советского Союза, устроенную в одном из помещений Эрмитажа; хотя по пышности и блеску она значительно уступала прославленной галерее 1812 года, но ее значение для поднятия боевого духа армии было очень велико. Этим же целям содействовала и большая выставка великолепных картин, собранных из различных музеев страны, отражающих героическое прошлое русского народа.

В первые грозные дни Великой Отечественной войны Иосиф Абгарович проявил себя истинным патриотом. В кратчайший срок была организована эвакуация наиболее ценных сокровищ Эрмитажа, причем вместе с музейными коллекциями были увезены и такие бесценные сокровища Академии наук, как рукописи Ломоносова и библиотека Пушкина.

Сам Орбели остался в Ленинграде и руководил охранными работами, перенесением оставленных музейных ценностей в надежные хранилища. В тяжелые дни блокады он вел большую общественно-политическую работу, постоянно выступая в воинских частях перед солдатами и офицерами и по радио.

Борис Борисович Пиотровский, тогда еще молодой ученый Эрмитажа, разделивший все тяготы блокады, вспоминает:

«В ночь на 1 января 1942 года Иосиф Абгарович был приглашен в Радиокомитет для выступления. Я провожал его. Помню, как в холодных, промерзших комнатах Радиокомитета сидели прибывшие с фронта солдаты, рабочие ленинградских заводов, а гостеприимные хозяева могли угостить их только кружкой кипятка… Но эта тяжелая обстановка только воодушевляла крепких духом людей. Иосиф Абгарович произнес замечательную речь, которая, к сожалению, не сохранилась в записи. Он выступил после летчика, протаранившего вражеский самолет над Ленинградом, и перед рабочим, который рассказывал о том, как их завод выпускает танки для фронта.

После митинга мы возвращались с ним ночью в Эрмитаж. Начался артиллерийский обстрел, и мы попали в вилку разрывов снарядов. Но Иосиф Абгарович был на таком большом подъеме, что не утратил своей бодрости и веселости и уверенно шел под звуки разрывов снарядов, не обращая на них никакого внимания.

Внутри Эрмитажа Иосиф Абгарович организовал большое бомбоубежище, в котором жили научные сотрудники многих учреждений города. В противопожарной комнате Эрмитажа не затихала научная работа. Писались научные труды, делались переводы восточных стихов, расписывались фарфоровые изделия на восточные темы, и во всем этом Иосиф Абгарович постоянно принимал организующее участие. Все знают, какое большое значение для работы имеет спаянный коллектив. Директор Эрмитажа сумел организовать дело так, что Эрмитаж продолжал жить полной жизнью. Вокруг него стали объединяться другие учреждения. В самые трудные дни, когда была опасность, что враг может прорваться в город, Орбели не покинул Ленинград. На настоятельные предложения выехать, на предложения, граничащие с приказом, Орбели ответил решительным отказом и добился от Военного совета разрешения остаться в Ленинграде до окончания охранных работ.

В дни сильных бомбардировок Ленинграда Эрмитаж спасал до двух тысяч человек, постоянно там живших. Кроме убежища для сотрудников Эрмитажа и их семей, было устроено убежище и для работников других учреждений. Там жили архитекторы, сотрудники Академии наук, Академии художеств, Медицинской академии, артисты и режиссеры театров. Особые убежища на 240 мест были отведены детям и старикам, которых не успели эвакуировать из Ленинграда. Все бомбоубежища были устроены силами работников Эрмитажа.

Зимой 1941/42 года почти весь Балтийский флот находился на Неве. Моряки кораблей были лучшими друзьями не только Эрмитажа, но и самого Иосифа Абгаровича. Они провели с ближайшего корабля свет в госпиталь Эрмитажа, где лежали ослабевшие сотрудники музеев. Моряки провели освещение и в комнату Иосифа Абгаровича, постоянно предоставляли музею рабочую силу…»

Борис Борисович рассказывал о том, какую поддержку давало каждое слово привета, полученное в эти суровые дни от друзей.

«Помню, — говорил он, — как однажды, в первых числах января 1942 года, я был спешно вызван к директору Эрмитажа. Получив этот вызов, я решил, что Иосиф Абгарович снова начнет меня распекать как помощника начальника пожарной команды или же как заведующего отделом Востока. Какова же была моя радость, когда я увидел новогоднюю поздравительную телеграмму, пришедшую в Ленинград из Еревана от моих близких друзей! Легко и радостно стало на душе. Даже болезненное чувство голода как будто сразу ослабело. Через несколько дней я получил еще и открытку из Еревана. Ленинградцы никогда не считали себя оторванными, они всегда знали, что им сочувствует вся страна, что они своим трудом помогают победе над врагом».

После завершения охранных работ Иосиф Абгарович в апреле 1942 года выехал в Ереван для выполнения своих обязанностей председателя Президиума армянского филиала Академии наук СССР. С присущей ему кипучей энергией он принялся за большую научную и организационную работу.

Это было временем расцвета Орбели-ученого. Все те, кто встречал Иосифа Абгаровича в это время в Ереване, видели его окруженным людьми разных профессий. Он постоянно встречался с Аветиком Исаакяном, Мартиросом Сарьяном, Дереником Демирчяном. Всем памятна та энергия, с которой еще в дни войны первый президент — Иосиф Абгарович взялся за организацию Академии наук Армянской ССР.

После войны Орбели вернулся в Ленинград, в свой Эрмитаж, и с новой силой взялся за восстановление музея и развертывание прежних и новых экспозиций.

Многим знакомо то тяжелое чувство, какое испытываешь при падении могучего, древнего дуба в лесу.

Смерть академика Иосифа Абгаровича Орбели в 1961 году вызвала у всех глубокую душевную боль.

Память моя воскрешает многие наши встречи и беседы, строки моих записей после посещения дома 32 на Дворцовой набережной в Ленинграде, когда хозяин квартиры пять был еще жив.

Я вновь в этой квартире. Книги, книги и еще раз книги: ведь книги — самые почетные и драгоценные обитатели дома Орбели. Стоило только Иосифу Абгаровичу начать разговор на какую-нибудь интересную тему, он с юношеской горячностью отстаивал свои взгляды, подкрепляя доводы различными источниками. Книги у Орбели всегда были в действии, в отличие от иных ученых, у которых они покоятся в плотно заделанных стеллажах, шкафах-саркофагах, безмолвно коротая свой век.

После того как не стало Орбели, все в его доме кажется осиротелым. Утешает лишь то, что многочисленные ученики с чувством полной ответственности изучают оставленное выдающимся ученым богатейшее наследие. Вот и сейчас, вновь зайдя в дом Орбели, я застал за работой группу ученых, и это глубоко тронуло меня. Нет, не умер Иосиф Орбели! — подумал я. Он живет в каждом, кто соприкасался с ним, кто знал, какую славную жизнь, заполненную страстной преданностью науке, провел он, воплощавший собой высокие идеи дружбы армянского и русского народов. Потому так интернационален состав его учеников.

Но даже вдали от своей родины — Армении — Иосиф Абгарович всем сердцем был связан с армянской наукой и очень многое сделал для ее процветания.

Сотрудники, работающие в архиве Иосифа Абгаровича, — люди самых различных специальностей — показали мне бесценный клад рукописных трудов ученого. О себе Орбели говорить не любил. И то, что он не спешил публиковать свои труды, давало повод иным говорить о малой продуктивности ученого. И вдруг — целый клад…

Многие исследования годами лежали в готовом для печати виде. Иные нуждаются лишь в уточнении отдельных деталей, и этим охотно занимаются его ученики. Двухтомное издание научных трудов Иосифа Орбели, думал я тогда, явится ценным вкладом в советское востоковедение, главным образом в арменистику.

Вот объемистая связка с надписью «История». В ней много папок, на машинописных листах различные поправки и пометки — это прекрасный перевод «Истории дома Арцрунидов», который почти завершен. В этой же связке хранятся переводы из произведений Газара Парбеци, Иоанна Мамиконяна, псевдо-Шапуха Багратуни. И, наконец, папка, где хранятся уникальные переводы сочинений ученого древности Егише…

В квартире ученого я встретился с заведующим Кавказским кабинетом ленинградского отделения Института народов Азии Русуданой Рубеновной Орбели — дочерью старшего брата Иосифа Абгаровича. Она готовит к печати исследования Орбели о Руставели. Туда входят стенограммы лекций, наброски, тезисы выступлений, варианты опубликованных работ. Руставели был одним из любимейших поэтов ученого.

Каково же научное наследие Орбели? Достаточно сказать, что разработка его архива требует усилий целого ряда специалистов. В кабинете работают арменисты и грузиноведы, историки иранского искусства и археологи, византисты и русисты.

— Диапазон научной деятельности Орбели так широк, — говорит многолетний друг Орбели по научно-исследовательской работе, член-корреспондент Академии наук СССР профессор Камилла Васильевна Трезер, — что разработку и изучение его материалов мы можем производить лишь совместными усилиями…

Близко познакомившись с людьми, занимающимися сегодня научным наследием Орбели, с радостью убеждаешься в том, что ученикам его по силам завершить то, чего не успел доделать их славный учитель.

Здесь, в кабинете Иосифа Абгаровича, снова вспомнилась титаническая работа, которую он вел в Армении. Он был душой подготовки празднования 1000-летия армянского народного эпоса «Давид Сасунский». Его кипучая энергия и выдающийся талант забили новым ключом. Он делал доклады, писал статьи, выступал с лекциями, руководил работой сессии Армянского филиала Академии наук. Разве перечислишь все, что Орбели сделал для этого подлинно национального праздника армянского народа!

…В октябре 1956 года Президиум Академии наук СССР назначил Орбели заведующим ленинградским отделением Института востоковедения (ныне Институт народов Азии). Маститый ученый приступил к работе, можно сказать, на пустом месте. А через два-три года отделение превратилось в настоящий центр советской востоковедческой науки и блестяще проявило себя на XXV Международном конгрессе востоковедов. Орбели вернул к жизни Кавказский кабинет, где ученые успешно занимаются исследованием истории Армении и Грузии. Но ему не суждено было завершить все свои планы, — тяжелая болезнь сломила его.

В кабинете Иосифа Абгаровича все сохраняется так, как было при жизни. Здесь по-прежнему стоит его бюст, выполненный ленинградским скульптором Левоном Лазаревым, а в монументальной раме красуется панорама нового Еревана на фоне седого Арарата. Посредине кабинета высятся горы ящиков с проставленными номерами. По мере изучения материалов они доставляются в специальный кабинет академиков Марра и Орбели, организованный Институтом народов Азии, и в архив Академии наук. В этих ящиках хранятся оттиски его первой научной работы, опубликованной в 1908 году в Петербурге, тексты лекций, свод армянских надписей из Ани и его окрестностей, корректурные листы «Давида Сасунского». Здесь и чернильница учителя Иосифа Абгаровича — академика Николая Яковлевича Марра, которому Орбели остался верен и в то время, когда научные заслуги Марра пытались свести на нет. Тут и предметы типографского ремесла, которыми Иосиф Абгарович пользовался, когда сам набирал анийские надписи и книгу «Вопросы и решения Анания Ширакаци».

Все, знавшие и любившие Иосифа Абгаровича, будут с нетерпением ждать выхода в свет его многочисленных трудов, которые покажут общественности всю широту и глубину знаний этого яркого, незабываемого человека.

Перед нами недавно вышедший первый том избранных произведений Орбели.

Это издание, осуществленное Академией наук СССР совместно с Академией наук Армянской ССР, подготовили сотрудники ленинградских отделений Института народов Азии и Института археологии АН СССР, Институтов истории и археологии Академии наук Армянской ССР и Государственного Эрмитажа.

Первый том, состоящий из двух частей, посвящен истории культуры Армении X–XIII веков. В первом разделе помещено исследование архитектурных памятников Ахтамара, острова на озере Ван в древней армянской области Васпуракан; во втором — исследование армянских средневековых басен XII–XIII веков с переводом текстов.

В первом разделе тома впервые публикуется капитальное исследование двух архитектурных памятников Ахтамара. Первый из них — дворец, построенный в X веке васпураканским правителем Гагиком Арцруни. Памятник не сохранился, но, исходя из описаний современников и учитывая все достижения армянского зодчества той поры, И. А. Орбели убедительно воссоздает архитектурный облик дворца со смелой конструкцией бесстолпного перекрытия (посредством перекрещивающихся арок), блестяще развитой в XII–XIII веках.

Второй памятник — знаменитый храм Креста (Сурб Хач) на острове Ахтамар с его замечательными рельефами, датируемый 915 годом. Храм этот не раз служил предметом описания и изучения, но для большинства этих работ (главным образом зарубежных) характерно рассмотрение памятника вне связи его с историей армянской культуры в целом.

Можно без преувеличения сказать, что для понимания средневекового армянского искусства исследование И. А. Орбели, посвященное храму, имеет выдающееся значение. Изучение этого памятника им впервые поставлено на научное основание. Рассматривая скульптуру храма в целом, И. А. Орбели видит в ней одно из ярких проявлений армянской средневековой культуры. В рельефах Ахтамарского храма он прослеживает глубокие пласты народного творчества, светского по содержанию (хотя помещены они на стенах храмов); и даже в рельефах на библейские сюжеты, занимающих видное место в скульптурном убранстве здания, он усматривает отраженное влияние светской скульптуры. Много важного для своих дальнейших исследований найдут в этом труде историки искусства не только армянского, грузинского и византийского, но и древнерусского, особенно владимиро-суздальского искусства.

И. А. Орбели совершил поездку на остров Ахтамар в 1912 году. Составленное им тогда же описание храма и его рельефов дано в «Приложении». Исследование памятников в основном было им закончено в 1948 году. В процессе работы И. А. Орбели неоднократно выступал с докладами о памятниках Ахтамара (в 1921, 1939, 1948 и 1950 годах), не нашедшими, к сожалению, отражения в печати.

Работа, посвященная Ахтамару, не была полностью завершена; ненаписанной осталась глава I («Географический и исторический очерк Васпуракана»), не вполне закончены заключительный раздел и обзор литературы об Ахтамаре. На основании имеющихся в архиве автора рукописных материалов некоторые недостающие части удалось восполнить.

Вторую часть первого тома составляет исследование, посвященное армянским средневековым басням. Басни эти привлекли внимание И. А. Орбели еще в студенческие годы, и интерес к этой теме сопутствовал ему на протяжении всей его жизни.

Коллеги и ученики Орбели оправдали наши надежды. Они вложили много труда в издание первого тома трудов ученого. Здесь сосредоточены главным образом исследования Иосифа Абгаровича, посвященные истории культуры и искусства Армении X–XIII веков.

Среди членов редакционной коллегии и в перечне тех деятелей, которые подготовили этот том к печати, я с удовольствием встретил имена тех научных сотрудников, кто с 1961 года кропотливо и бережно изучал богатое научное наследие незабываемого первого президента Академии наук Армении.

Патриотическая деятельность Иосифа Абгаровича во время Великой Отечественной войны, а также его научные заслуги были высоко оценены правительством. В 1944 году И. А. Орбели был награжден орденом Ленина «за самоотверженную работу по сохранению в условиях блокады Ленинграда научных и культурных ценностей в институтах, музеях и библиотеках Академии наук СССР, являющихся национальным богатством страны», позднее он был награжден вторым орденом Ленина и двумя орденами Трудового Красного Знамени.

Есть смерть физическая, уносящая только человека из жизненного общения, и есть смерть духовная, когда ушедшему нечего оставить после себя.

Иосиф Абгарович ушел из жизни. Но голос его не угас, жив в душе тех, кто имел счастье встречаться с ним, работать рядом с ним.

Сейчас мы входим в его кабинет, и из-за письменного стола, заваленного книгами и рукописями, не встанет уже нам навстречу широкоплечий, несколько сутуловатый человек с добрыми крупными армянскими глазами и ассирийской бородой, не раскинет широким жестом руки, не скажет дружеских слов привета…

1962–1968

ПО ДОРОГАМ СТАРИНЫ

Издали видна снежная вершина Арарата. Суровые скалы, пологие склоны гор, небольшие долины, где зачастую камней больше, чем земли… И над всем этим — синее-синее небо и палящее солнце… Армения. Камень — ее богатство. Он лежит прямо здесь, сверху, он делает землю долин и склонов разноцветной — черный базальт, розовый, желтый, серый туф… Поезжайте по дорогам старины, и вы увидите, как зодчие древности великолепно использовали этот дар природы — камень — в архитектуре. А те кусочки благодатной земли, которыми природа не щедро одарила Армению, обрабатываются с великим трудолюбием — сады, виноградники, пашни. Трудолюбию и таланту армянского народа обязана неисчерпаемыми сокровищами и нынешняя культура. Прекрасны ансамбли древнего зодчества. Около трех тысяч памятников в наши дни охраняется государством. А сколько еще есть беспризорных! Они ждут своих исследователей, тщательного изучения, официальной прописки, реконструкции, реставрации…

История многих сооружений неразрывно связана с историей страны, с судьбой народа.

Каждое нашествие завоевателей оставляло после себя дымящиеся руины разграбленных городов, сел, крепостей, монастырей. И народ-труженик, культура которого уходит в глубокую древность, вновь поднимал свои города и крепости, возобновлял работы в своих скрипториях и школах, и снова шли ученые споры, дискуссии в университетах, и снова возделывались поля и вырастали сады.

Армянский народ страдал и от войн между мощными соседями — Парфией и Римом, Византией и Персией, Халифатом и Византией.

Но дух строительного гения народа никому не удалось сломить. К архитектурным сооружениям, изделиям из камня, книгам армянский народ всегда относился, как к живым существам. Их оберегали, сохраняли от напастей, спасали.

В Историческом музее Еревана есть филигранно выполненная резная дверь. История ее такова: владетель Муша пригласил известных мастеров, резчиков по дереву, сделать двери для прославленного монастыря Сурбхач (Аракэлоц). Мастера закончили резьбу двустворчатой двери в 1134 году, навесили ее перед ризницей и отправились в соседний край, где их ждала новая работа.

Как же прекрасные двери Аракэлоц попали в Ереван?

…После массовой резни армян в Западной Армении к русской границе потянулись группы людей, избежавших гибели. Под стенами древнего стольного города Багратидов — Ани беженцы заметили на дороге одинокого человека, который тащил на спине огромную дверь, еле двигаясь под ее тяжестью. Оказалось, что сын игумена монастыря Аракэлоц успел спасти эту реликвию с бесценной резьбой. Когда русские войска подошли к тайнику, где была припрятана дверь, он уговорил военного врача довезти ее до Карса на обозной подводе. Но от Карса до Ани пришлось тащить тяжелую дверь на себе…

Этот же человек рассказал, что роздал старинные рукописи монастыря землякам, собиравшимся бежать в Восточную Армению, и они согласились доставить их в Эчмиадзин.

Так резная дверь знаменитого монастыря попала, в конце концов, в Исторический музей Еревана, а рукописи в институт древних рукописей — Матенадаран.

…Лента шоссейной дороги к юго-востоку от Еревана тянется в горы. Ереван расширяет свои границы в сторону Норка. Машина преодолевает подъемы Авана, Вохчаберда, Гегадира. Кажется, Сарьян коснулся пейзажа своей волшебной кистью.

На тридцатом километре мы сворачиваем с магистрали направо. Проселочная дорога, обрамленная фруктовыми деревьями. Весна. Розовым и белым цветут абрикосы. На высоком мысу над живописным ущельем реки Азат развалины некогда неприступной крепости Гарни — одного из выдающихся памятников Армении дохристианского периода. Первые упоминания о крепости относятся к середине I века, а построена она, наверное, еще раньше. Здесь, высоко в горах, находилась летняя резиденция армянских царей. Эта крепость более тысячи лет служила и мощным оборонительным форпостом. Сохранившиеся до нас полуразрушенные строения дали возможность археологам полностью воспроизвести ее оборонительно-фортификационные системы. На территории крепости и сейчас еще можно видеть остатки светских и культовых сооружений — дворцов языческого храма, бани, где сохранился мозаичный пол.

Под искусным резцом армянских каменотесов камень стал великолепным материалом архитектуры. Армения — это вековые строительные традиции, это талантливое, самобытное зодчество, это резьба по камню, покоряющая фантазией художника. Из века в век утверждали свое искусство армянские мастера.

В двенадцати километрах от Гарни, в узком ущелье Гегамских гор, возникает архитектурный комплекс Гегардского монастыря, строившегося на протяжении XII–XIII веков. С севера Гегард защищен громоздящимися друг на друга могучими скалами, а с другой стороны над обрывом высятся чистотесаные каменные стены. Главная церковь Катогикэ построена в 1215 году с характерными для того века вытянутыми вверх, удлиненными пропорциями. Вскоре князь Прош купил монастырь и приступил к строительству пещерных сооружений. И это самое интересное в Гегардском монастыре. Здесь армянские мастера, вступив в единоборство с природой, вышли победителями. Глядя на дикие скалы, трудно себе представить, что внутри этой каменной махины, вознесенной природой к небу, существует удивительное по тонкости и изяществу искусство. Армянские мастера с поразительным умением в глубине скал на разных высотах выбили, выстроили, вырезали три здания с колоннами, с резьбой, как лучшие наземные сооружения. Внизу — две небольшие церкви с притвором, наверху — усыпальница. Церковь имеет вид неполного креста. Купол по тонкости резьбы вызывает восторженное удивление. Это пещерное сооружение привлекает все больше и больше внимания к себе.

В комплексе Гегардского монастыря, как в фокусе, отражены смелые замыслы строительного искусства и архитектурные идеи времени. Монастырь в старину назывался Айриванк, то есть пещерный монастырь, а с XIII века в честь легендарного копья, хранившегося в монастыре, стал именоваться Гегард.

Удивительные места умели выбирать зодчие Армении для строительства монастырей. Вот и архитектурный ансамбль Ахпата в Алавердском районе высится на суровом горном плато, окаймленном глубокими ущельями. Силуэт монастыря великолепно вырисовывается на фоне неба, и рассматривать его можно на весьма далеком расстоянии.

По сведениям историков, Ахпатский монастырь был основан во второй четверти X века. Основную церковь — Ншана — начали строить в 967 году и завершили в 991 году. Здесь есть уникальный памятник архитектуры средневековой Армении. Это жаматун — притвор церкви Ншан. Его отличают необыкновенная смелость замысла и оригинальность конструктивного решения перекрытия.

Резчики по камню и в Санаине, и в Ахпате создали поэмы в камне о вечно живом духе народа, о его строительном таланте. Рельефы, изображающие мастеров — строителей монастырей, или Ехегнадзорский геральдический лев, или украшения на храме св. Креста на острове Ахтамар — все они имеют одно духовное начало. Грубоватая рельефность и тончайшая нежность, экспрессия и утонченность, соединяясь воедино, рождают богатый мир образов — это и есть древнее армянское зодчество. Зодчество, которое всегда имело присущий лишь одному ему почерк.

Достаточно проехать двадцатипятиминутный путь от Еревана по Эчмиадзинскому шоссе, и вы окажетесь в Звартноце.

К нему дорога идет по равнине. Слева от дороги, у самого поворота, на противоположном берегу реки Раздан, видны руины урартской крепости Тейшебаини. Уже много лет совместная экспедиция Академии наук Армении и ленинградского Эрмитажа под руководством действительного члена АН Армянской ССР Б. Пиотровского ведет здесь систематические археологические работы. Раскопки открывают новые страницы истории Армении, относящиеся к VII веку до нашей эры. Издалека видны остатки крепостных стен с мощными выступами, обожженные сильным пожаром стены дворца урартского наместника.

Который раз я приезжаю в Звартноц? Разве сосчитаешь? Но первое посещение — в 1925 году — я никогда не забуду. Я учился в четвертом классе Эчмиадзинской средней школы. Несколько школьников решили посмотреть развалины, что неподалеку от Эчмиадзина. Мы увидели, как очищали подступы к развалинам сказочного круглого храма. Проходили годы. И из-за холмов появлялись остатки дивных сооружений, возрождалась красота древности. Шаг за шагом ученые раскрывали перед миром историю Звартноца. Он был воздвигнут по желанию католикоса Нерсеса III, который за кипучую строительную деятельность получил в народе прозвище Шнорали, то есть Строитель. Здесь мне хочется отметить, что круглые храмы в Армении и в соседних с ней странах начали возводить только после Звартноца, а иногда и точно по его образцу.

Звартноц был разрушен арабами в конце X века. Об этом факте армянский летописец лаконично сообщает: «Был разрушен и погиб». У Асохика же мы читаем: «Царь Гагик решил увековечить образ Звартноца и построить его копию в своей столице Ани».

Реставрация Звартноца всецело связана с именем Тороса Тораманяна. Ученый, участвовавший в раскопках храма еще в 1904 году, стал создателем первого проекта реконструкции Звартноца. Это был смелый вариант, так как в исторической литературе, кроме восторженных посвящений, нет материалов, в которых сохранилось бы описание храма. Конечно, нет ни моделей, ни скульптур, ни миниатюр. Есть только развалины. Да еще строки очевидца, историка Себеоса о том, что «…построил Нерсес III церковь высоким строением и великолепной красоты».

Шедевр армянской средневековой культуры Звартноц, с его самобытными стилевыми особенностями, привлекал внимание многих исследователей. Но самое ясное и глубокое понимание этого уникального сооружения проявил Тораманян, который по уцелевшим остаткам, фрагментам сумел восстановить в макете громадное 45-метровое сооружение большой сложности; он справедливо утверждал, что Звартноц своей формой не похож ни на один из древних или поздних храмов.

— Если архитектура, — говорил Аветик Исаакян, — это окаменевшая музыка, то Тораманян превратил ее в живую песню. Он великолепный певец наших столь же великолепных руин и памятников.

…Любуясь памятниками зодчества, я терял понятие о времени. Я уходил в глубь веков, слышал дыхание моих предков, звуки ударов камнерезов, создавших тончайшие кружева на базальте, туфе и мраморе.

Я покинул руины храма Звартноц, строители которого славились некогда своей высокой культурой не только в Армении, но и за пределами ее.

Завершив осмотр Звартноца, можно продолжать путешествие — по расположенному неподалеку одному из крупных центров древности, городу Вагаршапату (ныне Эчмиадзин), основы которого были заложены армянским царем Вагаршем I в 117–140 годах.

Храм Рипсимэ. Красота и простота воедино слиты в этом, одном из самых прекрасных сооружений архитектурного комплекса города. Совершенны его пропорции, лаконичен его декор. Арки, ниши, выступы, купол, венчающий здание, — все создает ощущение ритма, гармонии, величественности.

Конечно, памятники древности, в том числе Звартноц, не могли возникнуть изолированно от единого процесса развития строительного искусства. Именно об этом свидетельствуют слова классика армянской литературы, замечательного знатока истории, поэта, академика Аветика Исаакяна: «Наш народ еще в первобытную эпоху перенял от предков некоторые основы строительного искусства, добавляя к ним свои новшества. Подвергаясь влиянию соседей, персов и народов стран Двуречья, он освоил, переработал их, дополняя новыми элементами, новым видением. Учитывая строительные материалы, климат, народ строил, создавая гармонию с пейзажем и своими умственными, духовными, бытовыми требованиями. Итак, усилиями веков и накопленными достижениями был создан армянский самостоятельный стиль, признанный во всем мире».

Развивая эту мысль, Тораманян говорит: «Когда наш стиль принял совершенную форму, сам начал лучиться. С нашего каменного нагорья спустились и распространились дары искусства по Балканам, Византии, Италии, Германии, Франции. Наши беженцы-мастера, наши гонимые тондракийские умельцы и переселяющиеся земляки несли эти дары, которые явились стимулом внушения, мышления, подражания для византийского, готического, романского и даже арабского искусства».

В X–XI веках развиваются города и ремесла, армянский народ начинает участвовать в международной торговле. Через Армению проходят караванные пути. Вот почему именно в Ширакском царстве, на укрепленном самой природой горном мысу, между глубоким ущельем и долиной реки Ахурян возник грандиозный ансамбль города-крепости Ани.

В 1068 году из-за внутренних междоусобиц, в результате нашествий иноземных орд с Запада и с Востока и вероломства Византии Ани в упорной, но неравной борьбе пал.

Многолетние раскопки, проведенные академиком Н. Я. Марром и его учеником академиком И. А. Орбели, дали возможность воссоздать картину кипучей жизни Ани — резиденции царей Багратидов, крупного центра торговли и ремесел.

Это был большой средневековый город: кварталы жилых домов, дома знати, ремесленные ряды, базарные площади, величественные храмы… Над городом возвышался дворец — двухэтажное сооружение, построенное на высоком холме. Дворец был сожжен и разрушен, и раскопки возрождают перед нами только части прекрасных парадных залов, хозяйственных помещений, бани и систему водопроводных труб, через которые подавалась вода в бассейны или фонтаны, украшавшие некогда прекрасный дворец.

Руины, конечно, привлекали внимание многих ученых разных стран. Побывавший здесь во главе экспедиции Института истории Венского университета крупный ученый Иосиф Стржиговский еще в 1913 году писал: «Ани является музеем армянского искусства под открытым небом».

— Где, как не в эпоху расцвета христианских народов в строительстве соборов (как, например, собор в Ани), можно еще найти красоту и удовлетворение! — восклицал венский исследователь естественных наук Герман Абих.

Размышляя об архитектуре, об Ани, я не могу не рассказать легенду, связанную с чудесным памятником зодчества, который известен под именем Пастушья церковь.

Рассказывали, что старый пастух, проводивший почти весь год в горах с небольшой отарой, захотел пойти в церковь на праздник пасхи. Он оставил отару на попечение внука, спустился с гор и едва умолил стражу у городских стен впустить его в Ани. Но ни в одну из бесчисленных церквей Ани он пробиться не смог — так много было желающих побывать на торжественной заутрене.

Сел огорченный старик на ступеньках паперти Кафедрального собора и заплакал. Сказали об этом епископу Ани, который надевал праздничное облачение в ризнице собора. Вышел он через боковой вход и строго спросил:

— О чем плачешь ты, старец неразумный, в день светлого праздника?

Старый пастух поднял к нему мокрое от слез лицо и горько ответил:

— Целый год провожу я в горах, не видя никого, питаясь скудно и бегая за овцами и козами, святой отец… Захотелось мне послушать торжественную службу и проповедь, помолиться в анийской церкви, полюбоваться ее орнаментами, — и вот с трудом впустили меня в мой Ани, да и то ни в одну церковь никак не могу войти: набились повсюду горожане анийские, а меня не пропускают. Повелел бы ты выстроить маленький храм за крепостными стенами нашего Ани, чтобы могли такие бедные, как я, войти в дом божий…

— Еще чего захотел! — презрительно усмехнулся епископ. — Да знаешь ты, сколько будет стоить постройка такой церкви?! Рубищем своим оплатишь ты ее, что ли?..

Покачал с горечью головой старик, поднялся с земли и ушел не оборачиваясь.

На другой день перед дворцом анийского епископа остановился навьюченный двумя плетеными закрытыми корзинами мул. Старый погонщик добился, чтобы слуги вызвали епископа, и сказал разгневанному князю церкви:

— Ты хотел, чтобы нищий старик оплатил «своим рубищем» постройку церкви для бедняков, забыв о том, что Христос сошел на землю именно для бедняков, а не для богачей и знатных людей. Смотри же: хватит ли того, что я покрыл своим рубищем и привез тебе, чтобы построить такую церковь, о которой я говорил?

И старик откинул старый, рваный плащ, которым были покрыты корзины. Под лучами солнца засверкали груды драгоценных камней.

— Наваждение… искушение сатанинское!.. — завопил потрясенный епископ. — Служки, дьяконы, несите святую воду и елей священный, чтобы тленом и прахом стали сотворенные дьяволом из тлена и праха обманные драгоценности!

Набежавшие служки окропили водой и елеем переливающиеся огнем драгоценные камни, и лишь ослепительней стало их сияние, и не стали они ни тленом, ни прахом.

— Прости меня, благочестивый старец, что усомнился я в чуде, которое явил мне господь через тебя… — смиренно попросил епископ. — Сегодня же повелю Трдату, зодчему славного города Ани, начертить план и приступить к постройке церкви, о которой говорил ты мне…

И в скором времени за вторыми крепостными стенами стольного города Багратидов поднялась стройная башнеобразная церковка, которую народ окрестил «Пастушьей».

…Изысканность во всем. В большом и в малом. Так относились наши предки к своим творениям и при создании величественных соборов и при строительстве маленьких часовен.

Тем более странно, что наши архитекторы, создавая в городах и селах республики замечательные здания — образцы высокого искусства, так терпеливо относятся к постройкам, возникающим по обочинам дорог и всем своим безобразным видом диссонирующим и с живописной природой и с армянским зодчеством.

Может быть, не к месту подобное замечание. Но в разговоре об армянской архитектуре, о культуре Армении трудно удержаться от него.

Право же, стоит взяться за дело. Пусть дороги Армении украсятся небольшими, но подлинными творениями архитектуры. Этим обращением к зодчим — моим современникам — я закончу путешествие по древним дорогам Армении.

«С чего начать? — думал я, вступая на эту дорогу. — Гарни, Гегард, Эчмиадзин, Ани, Ахпат, Татев…» Я смог рассказать лишь о нескольких памятниках армянской старины тем, кто еще не успел побывать в Армении и пройти древней дорогой.

1958

ТЫСЯЧИ НЕЗРИМЫХ НИТЕЙ

Однажды вечером в Ереване, когда июльская жара заметно спала, я вышел погулять. Прелесть таких прогулок — встречи с друзьями. На этот раз мне особенно повезло: я встретил друга студенческих лет. Мы давно не виделись и рады были поговорить о житье-бытье. Когда речь зашла о детях, мой друг сказал:

— Ты знаешь, сын окончил десятилетку и хочет поступить в театральный институт. Говорит, что очень любит театр. Но одного желания мало, талант надо иметь, призвание.

— А может, и имеет, как знать. Пусть подает заявление, сдает вступительные экзамены, а там комиссия определит, как с ним поступить.

Это и навело нас на разговор о театре, а когда мы расстались, само собой возникло желание навестить моего друга — народного артиста Армении режиссера Вардана Аджемяна.

Он был дома в своем рабочем кабинете.

— Вы все сидите над книгами? — спросил я.

— Для того чтобы не отстать от жизни, надо читать и читать, а возможности нет… Столько нужных, интересных и содержательных книг выходит в свет, — читаешь о них, слышишь о них, а прочесть не успеваешь. Хотя бы издательства догадались сократить планы изданий! — с улыбкой говорит он.

Наш разговор прервал сотрудник театра имени Сундукяна, который вручил Аджемяну большой пакет. В пакете была новая пьеса. Театру она уже известна, но требовалась доработка. Автор прислал доработанный вариант.

Я спросил:

— А этот новый вариант лучше?

— Прочтем — увидим.

— Она будет поставлена?

— Посмотрим, есть и другие пьесы, тоже оригинальные и тоже на современную тему.

— А все же, что готовит театр в этом сезоне?

— «Мое сердце в горах» — Вильяма Сарояна.

— Слышали, ждем, ведь вы впервые ставите в Союзе его пьесу.

И Вардан Никитич рассказал мне о принципах постановки пьесы «Мое сердце в горах» Сарояна. Он дал высокую оценку самобытному таланту американского писателя-драматурга — армянина Вильяма Сарояна, отмечая своеобразие его стиля, требующее особой техники и новых, свежих выразительных средств от исполнителя.

В ходе беседы речь зашла о театральной молодежи, о театральном институте, и маститый режиссер, озабоченный воспитанием молодой смены, сказал:

— В этом учебном году вновь открывается режиссерский факультет. Это очень важно. Ведь будущим студентам предстоит широкое поле деятельности.

Аджемян охотно занимается с молодежью, не жалеет ни времени, ни сил для передачи ей своих знаний и опыта. Во всех театрах Армении и особенно в государственных театрах Еревана и Ленинакана успели завоевать симпатию зрителя выращенные им кадры. В последние годы Аджемяна занимает вопрос подготовки режиссеров, в которых остро нуждаются сейчас наши театры.

— Интересно, а как вы стали режиссером?

— Когда этот вопрос задают мне студенты и мои знакомые, я им отвечаю: осуществлению моей мечты очень помогли традиции русского театрального искусства. И это истинная правда. Более того, история моей жизни — доказательство той истины, что русский народ спас армян от физического уничтожения.

Известно, что в годы первой мировой войны озверелые турецкие правители нанесли нашему народу неисцелимые раны. Вереница этих бедствий завершилась тем, что уцелевшие от резни армяне покинули родные места и разбрелись по всему свету.

Когда караван беженцев проходил по узкому устью реки Бенди-магу, турецкие банды напали на безоружных стариков, женщин и детей. Родители теряли детей, дети — отцов и матерей. Лилась невинная кровь. Очнувшись и придя в сознание, я увидел, что лежу на мешках в военной повозке. На облучке сидел незнакомец с русыми усами. Это был русский солдат. Я понял, что он и есть мой спаситель. В ту кошмарную ночь он нашел меня среди убитых и теперь вез в Араратскую долину.

Вот ему, доброму и храброму русскому солдату, я и обязан своей жизнью, — сказал Вардан Аджемян. — Ведь я родился в Ване — одном из древнейших городов Армении, — продолжал он. — Но жутко вспомнить мир моего детства. Оно было тяжелым и безрадостным. Над всеми нашими чувствами царил страх. Со страхом мы играли на берегу родной реки, со страхом бегали среди деревьев. Со страхом глядели на наших отцов, когда они уходили на работу, когда стучали наши калитки, когда наступала ночь, когда матери окликали нас, зовя домой. Когда мне исполнилось семь лет, мать определила меня в школу.

Мы учили азы родного языка, а рядом шумела музыка турецких аскеров и слышалась гадкая уличная брань сотников. Со страхом, тайком пели мы родные песни. Часто, не доходя до школы, учителя поспешно отсылали нас обратно, через сады… Вскоре совсем закрылась наша школа.

Никогда не изгладятся в моей памяти тревожные ночи детства, долгие и темные ночи Вана. В кромешной темноте ночи я слышал ружейные выстрелы и крепче смыкал глаза.

На выразительном лице Аджемяна промелькнула грустная тень. Он умолк. Я не хотел нарушать молчания. Но Вардан Никитович, не ожидая моих вопросов, продолжал:

— Помню раздавшийся в полночь звон колокола, стук нашей калитки. С тусклым светильником шел мой отец. Затем послышался стук калитки сада наших соседей. Человеческие тени шли, сливаясь с ночной мглой садов Вана.

Кровожадные правители султанской Турции хотели в огне пожарищ, в море крови уничтожить все население Западной Армении. Но наш народ храбро сражался. Калитки наших садов не запирались. День и ночь шли группы армянских добровольцев, вставших на защиту родного очага, чести своих жен и матерей…

Вот мое детство, — заключил Вардан Никитович. — Оно появилось и исчезло, как тяжелый сон.

Однако возвратимся к вопросу, как я стал режиссером. Любовь к искусству, к театру появилась у меня еще в юношеские годы.

Октябрьская революция открыла путь к возрождению Армении. Один за другим возникали очаги культуры. В 1921 году организовали театр имени Сундукяна, и я увлекся игрой знаменитых актеров. Меня пленило мастерство Абеляна, Зарифяна, Папазяна, Арменяна, Манвеляна, Арус Восканян. В детстве родные часто брали меня на армянские спектакли, которые ставились в Ване. И отец мой, и дядя были заядлыми театралами. Особенно дядя мой — уважаемый в Ване педагог — был энтузиастом театра и в молодости мечтал о сценической карьере. Я не могу забыть Яго и Шейлока в его исполнении. Друзья отца и дяди часто собирались у нас дома на репетиции. Как видите, любовью к театру я заболел уже в детстве… Скоро сам стал играть и ставить школьные постановки. Но, любя театр, я в то же время увлекался рисованием, забросив идею стать скрипачом.

Когда в Ереване открылся художественный техникум, я поступил туда учиться и стал одним из первых его выпускников.

— И все же почему вы оставили желание стать художником?

— Это случилось так. Когда в двадцатые годы армянская театральная студия при Доме культуры Армянской ССР приехала из Москвы в Ереван на гастроли, я ежедневно посещал ее спектакли. Театр вновь увлек меня. Я обратился к художественному руководителю студии Рубену Николаевичу Симонову с просьбой принять меня в студию. Отец мой — человек просвещенный, по его глубокому убеждению, я должен был стать художником. Мне пришлось параллельно с театром заниматься живописью. И в самом деле, в первые годы театр и живопись мне удавалось совмещать.

Однако вскоре я убедился, что именно театр является моим призванием. Правильно ли я поступил, остановив свой выбор на театре, не знаю. Одно ясно, умение рисовать, знание законов живописи помогают в моей творческой работе.

Я подумал о том, что постановки Аджемяна действительно блещут своеобразием и остроумием композиционного разрешения, пластической выразительностью мизансцен, способностью скульптурно лепить массовые сцены. Недаром именно эти черты всегда отмечает и армянская, и союзная пресса, говоря о постановках Аджемяна. Кстати, Аджемян известен и как талантливый карикатурист, что, несомненно, находится в органической связи с доходчивостью и действенностью живописных средств, применяемых в его режиссерской деятельности…

— Так я очутился в Москве, — продолжал Аджемян. — Жил и учился в заветном для каждого армянина здании Лазаревского института восточных языков, основанного еще в 1815 году. Из маленького Еревана я попал в Москву, где кипела театральная жизнь. В Москве бытовали самые различные течения в искусстве. В той чрезвычайно сложной обстановке я понял, что кажущееся на первый взгляд простым и ясным театральное искусство таит в себе неизведанные пути, сложные и необъятные глубины.

Моими первыми учителями стали ученики Евгения Багратионовича Вахтангова — Рубен Симонов и Иосиф Раппопорт.

Драматическая студия при Доме культуры Армянской ССР в Москве стала школой подготовки молодых кадров. Двадцать — двадцать пять жаждущих знаний молодых людей, преисполненных романтических мечтаний, приехали сюда учиться с единственным желанием достойно послужить родному армянскому театру. Нелегко было им мириться с полуголодным существованием. Но среди студийцев были люди, готовые преодолеть любые трудности ради высоких идей и желания внести свой вклад в искусство. Жизнь доказала, что они не были праздными мечтателями. Многие из них прославились, стали выдающимися деятелями искусства родной страны и поныне продолжают радовать нас своими творческими успехами.

Уместно напомнить, что Дом культуры Армении в Москве, отвечая своему назначению, внес свой большой вклад в развитие искусств Армении. Там была типография, где печатались произведения армянских советских писателей. Там в те годы находился человек, страстно желавший все видеть, все знать, человек с буйным темпераментом и талантом — наш Егише Чаренц.

Вместе с ними жили, учились, приобретали знания будущие известные архитекторы, скульпторы, художники, певцы, актеры и многие другие посланцы Советской Армении.

В общежитии Дома культуры встретились замечательные музыканты — организаторы прославленного квартета имени Комитаса. Здесь делал первые творческие шаги Арам Хачатурян, заложил основы своего уникального искусства Сурен Кочарян, раскрылось замечательное артистическое дарование ныне покойных Б. Габриэляна и А. Коркотяна.

Дом культуры продолжал и развивал замечательные традиции тесного творческого общения передовых деятелей России и Армении в новых, советских условиях, на основе бескорыстной, повседневной взаимной творческой помощи.

Сюда, в Дом культуры Армении, помимо молодежи приезжали известные мастера армянской литературы и искусства. Жажда тесного общения с деятелями столицы — артистами, режиссерами, писателями, художниками, жажда посещения музеев, новых спектаклей неизменно тянула их сюда. В доме культуры они принимали участие в обсуждении спектаклей и книг, в диспутах по творческим вопросам. Словом, Дом культуры Армении был своеобразным университетом, где мы учились, где мы росли.

Основам театрального искусства я научился у моих первых учителей. Они ознакомили меня с системой К. С. Станиславского. Но самым мудрым моим наставником и воспитателем была сама Москва, с ее театрами, прославленными артистами, режиссерами. Здесь я впервые увидел на сцене великого Станиславского, Качалова, Москвина, Давыдова, Садовского, Остужева, Чехова, Кузнецова, увидел игру замечательной плеяды артистов Малого и Большого театров. Каждый новый спектакль, новые впечатления вызывали раздумье, рождали собственные мысли и образы, неудержимо влекли меня все глубже в волшебный мир, имя которому театр.

Русский драматический театр давно приобрел мировую славу. Станиславский и Немирович-Данченко, основатели Художественного театра, силой своего гения обобщили богатый опыт русского театрального искусства (и не только русского), создали русскую режиссерскую школу, которая получила всеобщее признание. Спектакли Художественного театра силой реалистического художественного обобщения образов и жизненных событий мне были по душе. Я понял, в чем заключается роль настоящего режиссера.

Однако основоположники Художественного театра были не единственными моими учителями. Мне вспоминается исполинская фигура нашего земляка Евгения Вахтангова. Он сиял тогда, как яркая звезда. Его режиссерская деятельность была столь лучезарной, что и поныне освещает путь развития советского театра.

Я сразу почувствовал могучее творческое влияние Вахтангова. Он стал моим идеалом, и я решил стать режиссером.

Мое решение укрепилось, когда я увидел постановки Мейерхольда, когда познакомился с Эйзенштейном, смотрел его экспериментальные спектакли, увидел «Броненосец «Потемкин». Я с признательностью вспоминаю одного из основоположников советской драматургии Б. С. Ромашова, а также режиссера А. Л. Гриппича и других, которые так ревностно и заботливо следили за моей учебой.

В первые годы моей режиссерской деятельности я был увлечен принципами «левого» театра. Меня привлекали тогда необычайные театральные формы, смелые экспериментальные поиски, подчеркнуто условные движения, ритмика, смещение света, звука, цвета, экспрессия и яркая фантазия постановок Мейерхольда. Впоследствии методы «левого» театра дали полезный опыт и не помешали осуществлению моих принципов реалистического театрального искусства.

— Вы встречались со Станиславским? — спросил я.

— О да! Неоценимую роль сыграли его беседы, которые я имел счастье слушать лично.

— Как и где?

— В то время рядом с Домом культуры Армении находился еврейский театр «Габима». Он стал известен благодаря постановке Евгения Вахтангова «Гадибуг».

Коллектив театра «Габима» и обратился однажды к великому мастеру с просьбой провести беседы об актерском мастерстве. К. С. Станиславский согласился. Это и дало мне возможность присутствовать на памятных лекциях-беседах Станиславского. Помню, как для меня, тогда еще совсем молодого студента, было большой радостью держать в своих руках его длинную мощную трость…

— Кончилась учеба в Москве, и я вернулся в Армению, где мне предстояло боевое крещение на посту режиссера.

— Вот вы и расскажите теперь о первых шагах в театре.

— Моя первая постановка в профессиональном театре состоялась в 1928 году, вскоре после организации Ленинаканского драматического театра. Это был «Разлом» Лавренева.

Открытие второго драматического театра Армении — Ленинаканского — и его деятельность в течение первых десяти лет связаны с именем Аджемяна. В этом театре Аджемян работал свыше десяти лет как художественный руководитель. Постановки Аджемяна и исполнительское мастерство руководимых им молодых актеров завоевали Ленинаканскому театру всеобщее признание. Говоря о пути развития советского армянского театра, нельзя обойти вниманием такие спектакли Ленинаканского театра, как «Марокко», «Высокочтимые попрошайки», «Мой друг», «Хлеб», «Улица радости», «На дне», «Двенадцатая ночь», «Ара Прекрасный».

— Вообще в первые годы моей самостоятельной режиссерской деятельности я ставил пьесы советских авторов: Киршона, Погодина, Зархи и других. Это во многом способствовало рождению армянской советской драматургии. Но на пути развития национальной драматургии вставал ряд новых задач. Ведь армянский театр прославил себя многими немеркнущими именами, слава которых далеко перешагнула за пределы наших границ — границ времени. Было ясно, что механическое перенесение опыта театров Москвы на армянскую сцену было бы ошибочным.

Перед нами встала проблема создания оригинальных армянских пьес и включения в репертуар современных национальных спектаклей. Эта задача и легла в основу всей моей деятельности.

Свыше сотни постановок Аджемяна свидетельствуют о его настойчивой работе с современными армянскими драматургами. Большинство созданных за советский период пьес появилось на сцене благодаря трудам Аджемяна, и роль его в этой области трудно переоценить.

— Первой русской классической пьесой, которую мне пришлось поставить, была «На дне». За ней последовали пьесы Сухово-Кобылина, Островского, Чехова. Изучение русской классики послужило мне школой.

Огромное значение имело для меня, для формирования моего творческого кредо, «На дне» Горького. Я словно прозрел, полностью осознал необходимость глубокого и правдивого отображения жизни, отказавшись от мешавшей мне склонности к формалистическим экспериментам. Спектакль «На дне» свыше двадцати лет продержался на армянской сцене, сыграв большую роль в развитии творческого потенциала и театра, и коллектива.

Более того: именно Горький вызвал у меня желание поставить пьесу наших собственных классиков — Сундукяна, Пароняна, Ширванзаде, Папазяна, — поставить так, чтоб их слово, осмысленное заново, с новой силой прозвучало на армянской сцене, связало их с современным зрителем. И хорошо, что эти спектакли привлекли внимание наших театроведов, стали предметом специального изучения, то есть помогли армянскому читателю с новой стороны узнать наших классиков, увидеть их по-новому… Таким образом, обогащенный вековыми традициями советский армянский театр творчески окреп, используя опыт русского искусства и искусства других народов СССР, внеся в то же время свою достойную лепту в сокровищницу советского искусства.

Велик вклад Аджемяна в это дело. Ведь многие лучшие постановки на сцене театра имени Сундукяна, получившие одобрение в дни декады армянского искусства и литературы в Москве, связаны с его именем.

Потом, после нашей встречи, я провожал скорый поезд «Ереван — Москва», мой друг Вардан Никитович и его супруга, народная артистка Арус Асрян, уезжали в Москву в отпуск.

Я долго еще думал о Вардане Никитовиче. Я знал, что праздный отдых чужд этому неспокойному, вечно ищущему человеку.

Он может ошибаться, он может избрать не самый лучший путь, не всегда бесспорны его решения поставленных творческих задач. Но одно ясно: с первых же шагов его творческой деятельности шаблон ему абсолютно противопоказан.

Иной раз может показаться, что Аджемян как собеседник рассеян, чем-то отвлечен, не слышит и не видит того, что творится рядом с ним. И вдруг остроумная реплика убеждает вас в том, что он все слышал и все видел. Начинаешь подозревать, что у этого человека второй слух и второе зрение.

Аджемян умеет двумя-тремя штрихами передать самое сокровенное в характере и облике человека в своих иногда очень колючих дружеских шаржах. И эта особенность видения дает о себе знать в его постановках армянских комедиографов.

Таков Вардан Аджемян.

Творческий путь Вардана Аджемяна — одна из тысяч незримых нитей, связывающих Москву с Ереваном.

1963

СБЫЛОСЬ, СВЕРШИЛОСЬ

Если идти вниз от маленького села Канакер, остановиться на шоссе и взглянуть с широкого плато на город, то как на ладони виден весь Ереван. Ранним утром прозрачная невесомая дымка мягко окутывает деревья и замечательные архитектурные ансамбли широких проспектов и улиц нового Еревана.

Не таким видел в первой четверти прошлого века Ереван крестьянский мальчик Хачатур Абовян, когда спускался из родного Канакера, где родился в 1805 году, в так называемую Ереванскую чашу.

Глина, глина, глина. Раскаленный глиняный горшок, глиняный ад, запорошенный раскаленной пылью, — такова была картина тогдашнего Еревана.

Мальчик Хачатур жаждал научиться читать и писать и теперь неутомимо шагал по каменистым тропинкам, еще и сам не зная — куда именно, но с твердой уверенностью, что где-то там, внизу, должны быть и ученые люди, и хорошие книги, которые поделятся с ним самым чудесным даром — знаниями.

Почти босой, с куском лаваша отправился в дальний путь Хачатур. А путь этот оказался действительно дальним. В старом Ереване не было даже мало-мальски приличной начальной школы. Хачатур отправился в Эчмиадзин. Там, у одного из монахов, он получил свое начальное образование.

Впоследствии Абовян учился в Тифлисе. Здесь он сперва поступил в частный армянский пансион, а в 1823 году перешел в только что открывшуюся тогда Нерсисяновскую духовную семинарию.

Армянская педагогика того времени была далека от совершенства. Юный Хачатур попал в мир, где розги являлись главным стимулом «воспитания».

Но любознательный Хачатур старался приобрести как можно больше знаний. Тогда уже он зачитывался книгами, рассказывающими о жизни великих людей его родины.

Были среди учителей развитые, гуманные люди, которые пробуждали в своих воспитанниках интерес к знаниям. Они и привили Абовяну любовь к науке.

Пламенная любовь к своему народу, к народу, который в то время прозябал в невежестве, в постоянном страхе, рано созрела в сердце мечтательного, умеющего угадывать насущные народные чаяния юноши. Вся его последующая жизнь полна трогательных страниц борьбы за просвещение своего народа.

В тридцатых годах мы видим Абовяна дерптским студентом. С жадностью впитывал он разносторонние знания. В 1836 году стремление передать накопленные знания приводит его на родину, по которой всегда тосковала душа великого народолюбца.

Но его благородные порывы натолкнулись на тупое безразличие господствующих классов. Повсюду он встречает препятствия, недоверие, вражду тех, кто держал в своих руках бразды правления.

В 1843 году он уже в Ереване, инспектор уездного училища. Но разве об этом мечтал он, проводя бессонные ночи в далеком от родины Дерпте? Чтобы в какой-то мере осуществить свои мечты о просветительской работе, Абовян создал весьма скромное частное учебное заведение. Он отменил всякие телесные наказания, заботился о воспитанниках, старался прививать им возвышенные чувства служения народу, готовил их к просветительской деятельности.

Однако и теперь каждое большое начинание Абовяна встречало вражду узколобых чиновников и реакционных представителей духовенства. Все эти козни не могли сломить несгибаемой воли Абовяна, посвятившего свою жизнь просвещению армянского народа. Он пишет стихи, рассказы, очерки, статьи и, наконец, на понятном языке ашхарабаре создает бессмертный памятник армянской литературы — роман «Раны Армении».

Вся предшествовавшая история армянской литературы не знала ничего подобного этому роману. Абовян стал основоположником и родоначальником новой армянской литературы.

В русско-персидскую войну 1826–1828 годов Восточная Армения наконец была освобождена от персидского ига и присоединена к России.

В героических сражениях русской армии принимали активное участие добровольческие отряды армян.

Первого октября 1827 года в Ереван вступили русские войска. Персидский шах обратился к России с предложением о заключении мира. 10 февраля 1828 года в Туркманчае был заключен договор между Россией и Персией, по которому персы навсегда отказывались от претензий на Закавказье.

События 1827 и 1828 годов вызвали ликование армянского народа.

«Армяне, согнанные с мест, изгнанные из родных сел, бегут к русским войскам — и стар и млад, и мужчины и женщины — с радостными криками: «Рус! Рус! Здрасти! Здрасти!» — так описывал декабрист Е. Е. Лачинов встречу русских войск под командой Красовского армянским населением Араратской долины.

Словами «Рус, рус! Здрасти, здрасти!» армяне, как писал Ованес Туманян, выражали «любовь и просьбу, потому что языка не знали».

Присоединение Восточной Армении к России было большим историческим событием, прогрессивное значение которого бесспорно. Армянский народ, имевший за плечами многовековую историю, народ древней и высокой культуры, был спасен от порабощения и варварского произвола шахов. Народ, имевший еще в V веке свою письменность, давший миру величественный эпос «Давид Сасунский», создавший богатую и разнообразную литературу, выдающиеся архитектурные памятники мирового значения, получил возможность сохранять и по мере возможности развивать свою культуру. Присоединением Восточной Армении к России армянский народ был спасен от страданий и физического истребления. Освобожденные от гнета шахской Персии армяне получили возможность тесного общения с великим русским народом.

Благотворное влияние и огромное значение этих событий понимали и ценили передовые деятели армянского народа, выступавшие убежденными поборниками укрепления политических, экономических и культурных связей с Россией.

Великий армянский писатель и просветитель Хачатур Абовян (1804–1848) писал: «Другие европейцы разорили Америку, сровняли ее с землей, — русские восстановили Армению, грубым, зверским народам Азии сообщили человеколюбие и новый дух.

Как же богу не сделать меч их острым… как возможно армянам, пока дышат они, забыть деяния русских!»

Хачатур Абовян призывал армянский народ приобщиться к науке путем тесного сближения с русской культурой и в первую очередь овладеть знанием русского языка. Он указывал: «Этим, только этим и никакими другими средствами сможем мы объединиться с великой русской нацией, имя которой всем, даже иноземцам, внушает любовь…»

Сам отлично знавший русский язык, X. Абовян, воспитанник Дерптского университета, стремился распространить знание этого языка среди детей и молодежи Армении. В созданном им в Тифлисе частном училище, которое не контролировалось государственными чиновниками, он обучал по написанной им «Теоретической и практической грамматике русского языка для армян». Позднее, когда реакционеры создали для X. Абовяна невыносимую обстановку враждебности и вынудили его уехать из Тифлиса, он обратился за помощью к академику Френу. Возникла мысль о создании при Казанском университете кафедры армянского языка и литературы. Когда это предложение было принято, Френ рекомендовал туда X. Абовяна. В качестве одной из научных работ, необходимых для занятия этой кафедры, Абовян и представил упомянутую выше «Теоретическую и практическую грамматику русского языка для армян». Ее научное значение не вызывало сомнений, хотя реакционно настроенные рецензенты (например, академик Броссе) и дали ей отрицательную оценку, помешавшую X. Абовяну получить кафедру.

Абовян справедливо считал, что необходимо прежде всего покончить со старокнижным языком (грабаром), который непонятен народу, отгораживает литературу от народа.

В то время, например, поэты-мхитаристы (по имени венецианского армянского монашеского ордена) писали именно на таком непонятном народу языке. Венецианские поэты-мхитаристы писали преимущественно на религиозно-нравоучительные темы, пропагандировали презрение к мирской суете, выступали в защиту классицизма.

Против церковной литературы, и схоластики, против классицизма, против книжного языка, за литературу, близкую народу, способную приобщить народ к культуре и создать почву для его воссоединения, решительно выступил X. Абовян с первых шагов своей деятельности в литературе. Важным условием ее развития он считал изучение народного творчества, фольклора.

Эти убеждения привели его к созданию собственных произведений по образцу народных «джан-гюлумов» — народных сказок и басен («Занятия на досуге», «Первая любовь», «Осанна» и др.).

Самым крупным творением X. Абовяна, чудесным плодом его патриотизма, воплощением эпических и художественных традиций национальной литературы является роман «Раны Армении. Плач патриота».

Защита национальной независимости — основная идея романа. Он посвящен той национально-освободительной борьбе, которую вел армянский народ против персидского владычества в годы русско-персидской войны 1826–1828 годов. Эту борьбу X. Абовян рассматривал как важнейшее условие национального пробуждения, условие освобождения от средневековой отсталости и темноты. Просветительские идеи X. Абовяна — это не только горячая защита просвещения, самоуправления, свободы и европейских форм жизни, но и страстная ненависть к крепостническим порядкам, отстаивание интересов народных масс, осуждение эксплуатации чужого труда, паразитизма господствующих классов, засилья духовенства. Недаром главным героем романа «Раны Армении» является простой крестьянин Агаси.

Отсталость, неразвитость общественно-экономической жизни в Восточной Армении того времени не дали возможности X. Абовяну подняться до оценки причин социального неравенства и путей к свержению эксплуататорского строя. Однако он верно определил в тех условиях, кто может помочь армянскому народу в его освободительной борьбе.

Отвечая на вопрос:

Каким дуновеньем к нам принесет

Дух обновленья и встанет народ?

Откуда к армянам помощь придет,

Какая рука нас двинет вперед? —

он убежденно, страстно утверждал: Россия, русский народ.

«…Раны Армении», — как говорил Ованес Туманян, — это и вопль патриота, исполненный скорби и стенаний, и национальная эпопея, дышащая силой и гордостью, и панегирик облагодетельствованного и спасенного, полный слез радости, благодарственных возгласов и благословений. И все, что исходит из его сердца, из его уст, из-под его пера, искренне, сердечно и правдиво…»

Исследователи литературного творчества X. Абовяна справедливо отмечают, что самой существенной стороной романа «Раны Армении» является именно понимание освободительной роли России, русского народа, идея дружбы народов. Недаром главный герой романа присоединяется к русской армии, а все положительные герои осознают освободительную роль России.

Не дойдя до четкого понимания различия между Россией царской и Россией демократической, до понимания завоевательных тенденций в политике царизма на Кавказе, X. Абовян был искренне убежден, что в стране, разоренной и обессиленной персидскими захватчиками, армянский народ не сможет сохранить ни своей независимости, ни своей культуры без помощи и защиты мощного русского государства. Видя новую жизнь, которую принесли с собой русские в Восточную Армению, он писал:

«Сила русского человеколюбия смягчила и самые скалы, — пустынные, безлюдные поля Армении заселились людьми, пользующимися ныне попечением русского народа, восстанавливающими вновь свою священную страну». Он хотел, «чтоб русские люди не отчаялись в пути, не утомились, не прекратили благотворного общения с нашей страной, дабы отечество наше… могло возрасти, забыть свои горести и снова достичь былой своей славы».

Прошло более века с тех пор, когда писались эти слова, века совместной борьбы народов России и Армении против эксплуататоров, и сбылось страстное желание X. Абовяна: не устали, не утомились русские люди в упорной борьбе, они неизменно помогали своему собрату — народу Армении в освободительной борьбе и с искренней сердечной радостью встретили его свободу — образование суверенной республики Армении, одной из сестер-республик, образующих СССР.

Призывая к активному усвоению и творческому осмыслению русской литературы, Хачатур Абовян всей своей деятельностью непосредственно служил этому делу. Он первый создал образ русской женщины в армянской литературе (драма «Феодора»). В Дерптском университете (1830–1836) будущий автор «Ран Армении» устанавливает связи с некоторыми русскими литераторами. Здесь, в частности, он познакомился с В. А. Жуковским, который в то время остановился на несколько дней в Дерпте.

Свою встречу с Жуковским Абовян описал в дневнике от 3 сентября 1833 года. Это было на обеде у одного из профессоров Абовяна — Блюмберга. Здесь находились также профессор Бартельс и знаток русской литературы Иванов.

«Обед подходил к концу, как вдруг, неожиданно, открывает кто-то дверь. И входит мужчина — хорошо сложенный, бодрый, широкогрудый, широкоплечий, с открытым лбом, приятной наружности, с добрым взглядом, в черном сюртуке. Профессор Блюмберг сразу встает с места, и от его слов, обращенных к жене: «Вот господин Жуковский», — у меня загорелась кровь при виде знаменитого человека, предводителя русской литературы. Он очень вежливо поклонился всем нам и, поцеловавшись с Бартельсом, занял место за столом вместе с другом своим Майером. Он ехал из чужих краев, из Италии, куда ездил лечиться. После короткого рассказа о своем путешествии, о котором он говорил совершенно четко, простыми словами, профессор Бартельс представил ему меня и Иванова…

«Армянин с Арарата», — сказал Бартельс, представляя меня. А он скромно поклонился мне и говорит: «А я приношу вам привет от Монблана».

Так писал X. Абовян о событии, которое на всю жизнь сохранилось в памяти армянского просветителя.

«Его поэтическая душа, — говорит Абовян, — и патриотизм не хотели уничтожить превосходство северных стран, чему во многом возражал ему профессор Бартельс. А он всячески хотел доказать, что «лачужка, в которой ты жил с детства, слаще, чем прекрасные края Италии».

Эти сокровенные чувства Жуковского как нельзя лучше отвечали чаяниям Абовяна. Ведь за многие тысячи километров он оставил свою горячо любимую Армению, чтобы, набравшись знаний, вернуться туда и посвятить свою жизнь просвещению родного народа. Полны глубокого смысла слова Абовяна, сказанные в связи с патриотическим высказыванием великого русского писателя: «Какая кровь, какая радость клокотала в его личности, это показывали его движения! Какой патриотизм!»

Хачатур Абовян был талантливым переводчиком русской литературы. Его переводы были сделаны на народном языке в противовес господствовавшему в литературе языку — грабару. В предисловии к книге «Занятия на досуге» (1841) X. Абовян писал: «Переводил я так, чтобы по душе было нашему народу». X. Абовян впервые познакомил армянского читателя с произведениями Карамзина (повесть «Остров Борнгольм», баллада «Раиса»), Хемницера (басня «Зеленый осел»), Крылова (басни «Ворона и Лисица», «Прохожие и Собаки», «Мартышка и Очки», «Волк и Ягненок», «Пустынник и Медведь», «Слон и Моська» и др.). X. Абовян особенно охотно переводил басни Крылова: их идейное содержание и политическая направленность несомненно отвечали настроениям самого переводчика.

Под влиянием передовой русской культуры X. Абовян развернул широкую просветительную деятельность, беспощадно борясь против господствовавшей клерикально-феодальной идеологии.

Светлая жизнь Абовяна таинственно оборвалась в 1848 году. Но он не ошибся, когда, глядя на застланный дымкой город, еще мальчиком, думал, что встретит в конце концов мудрых и добрых людей, которые поделятся с ним знаниями. Такие люди нашлись, среди них были полюбившие армянского юношу и сыны русского народа.

Более ста лет прошло с тех пор, как перестало биться сердце Абовяна. Но и сейчас стоит он и смотрит на цветущие липы древнего, но вечно юного города. Бронзовая фигура Хачатура Абовяна установлена в сквере его имени, там, откуда он впервые вошел в еще незнакомый, но манящий город. От сквера тянется вниз широкая ровная улица, утопающая в зелени, застроенная прекрасными многоэтажными зданиями. Неподалеку от сквера находится первенец высших учебных заведений Советской Армении — Ереванский университет. В этом районе теперь вырос целый студенческий городок. Здесь расположены политехнический, медицинский, сельскохозяйственный… четырнадцать высших учебных заведений Еревана.

Благодарные потомки свято хранят память о человеке с большим сердцем и мужеством, сделавшем так много для своего народа. Во мраке зажег он искру просвещения, которая сияет сегодня в Советской Армении ярким пламенем культурной революции.

Если в дореволюционном Ереване количество школ не превышало десяти, то сегодня только в средних школах обучается около 60 тысяч учащихся. В Ереване более 13 тысяч студентов. Ереван дает народному хозяйству специалистов всех профессий.

В столице находится Академия наук Армянской ССР с многочисленными научно-исследовательскими институтами и лабораториями.

Бьет ключом музыкальная, театральная жизнь. В городе восемь различных театров, десять кинотеатров, много ведомственных зрелищных предприятий. Крупным центром музыкального образования Армении является Ереванская государственная консерватория имени Комитаса.

Город имеет семь музеев и сотни библиотек. Сокровища Матенадарана — Государственного хранилища древних рукописей — известны всему миру. В публичной библиотеке имени Мясникяна — более двух миллионов книг, изданных почти на всех языках мира. Ереван обладает крупной издательской базой. В типографиях печатаются не только произведения армянских писателей и переводная литература с других языков, но и учебники для всех школ, техникумов и высших учебных заведений Армении на родном языке.

Все эти мысли нахлынули на меня, когда я спускался от памятника Абовяна по улице его имени.

Какой-то смешной и жалкой показалась мне выдержка из записей Эриванского губернского статистического комитета за 1908 год, где говорится: «Немаловажное значение в деле развития начального образования имеет и недостаток хорошо подготовленных учителей, одна же Эриванская учительская семинария не в состоянии восполнить этот пробел, так как за последние два года она дала лишь двух учителей…»

На улице Исаакяна находится армянская средняя школа имени Хачатура Абовяна. Она была организована на базе Эриванской мужской гимназии, которая возникла в 1878 году и прежде находилась на бывшей Назаровской улице (ныне Амиряна). Вот уже более десяти лет как этой школе предоставлено новое трехэтажное здание. Сразу же при входе через парадный подъезд бросается в глаза огромный портрет Хачатура Абовяна. Это его студенческие годы. Красивое юношеское лицо обрамлено черными кудрями. Глаза, полные задумчивости и мечтаний, смотрят на своих счастливых правнуков — школьников, для которых ныне открыты широкие пути к знаниям.

В дни, когда отмечалось стопятидесятилетие со дня рождения великого гуманиста, особое оживление царило в школе его имени. Начиная с 15 сентября и до 5 октября во всех классах проводились беседы о жизни и деятельности Хачатура Абовяна.

Учащиеся 6 — 10-х классов побывали в доме-музее Абовяна в Канакере. Они с интересом рассматривали личные вещи, рукописи, читали высказывания выдающихся советских писателей о Хачатуре Абовяне.

Каждый из школьников стремился внести свою лепту в этот праздник, который прежде всего относится к ним — абовяновцам. Стены классов и коридоров украшены красочными стенными газетами. Даже ученики младших классов не захотели отстать от старших ребят. В юбилейных номерах много красочных карандашных и акварельных портретов Хачатура Абовяна, а стихи и небольшие рассказы, помещенные в них, хотя и не совершенны с художественной точки зрения, но в них столько любви к своему предку, что их нельзя читать без волнения.

В стенах школы имени Хачатура Абовяна мы познакомились со старейшими педагогами, которые не один десяток лет посвятили благородной педагогической деятельности. Вот уже четверть века трудится в этой школе и учитель русского языка Анаид Арутюнян.

Химию преподает Вартуш Налчаджян, которая заслуженно носит на своей груди орден Ленина.

Здесь трудится также награжденная орденом Ленина заслуженная учительница республики Карине Дрампян.

Армянский язык преподает заслуженный учитель Арменак Вардапетян, тоже награжденный орденом Ленина.

Директор школы товарищ Титанян познакомил нас с одним из старейших педагогов, заслуженным учителем Овсепом Галстяном, который более сорока лет с большим умением и энтузиазмом обучает ребят основам биологической науки.

Беседуя с этими уважаемыми тружениками советской школы, мы узнали много интересного об их бывших воспитанниках.

Выяснилось, что люди разных возрастов и профессий, прошедшие большой жизненный путь и совершившие немало хороших дел, радостные дни своего детства и юношества провели в школе имени Хачатура Абовяна.

Многие читали интересный роман «У нас на юге» Вигена Хечумяна. Он воспитанник этой школы.

— Осенью 1925 года я поступил в школу имени Абовяна, — вспоминает Виген. — Во дворе висел огромный медный колокол. Как сегодня помню, звон его сливался с искрящейся песней первоклассников. Комната, куда впервые вступила моя нога, показалась мне необычной и вместе с тем приветливой. Здесь не было ничего, даже стула. На одной из стен висела черная доска. И мы, сорок ребятишек, несколько дней в этом пустом классе занимались стоя. Но все равно, как зачарованные, слушали мы женщину небольшого роста, лицо которой так напоминало нам наших матерей. Это была учительница Вергине Даниэлян. Мы сразу полюбили ее.

Первые дни она обучала нас пению, так как песни действительно легко было учить, и еще потому, что не было у нас в классе парт, куда обычно кладут тетрадь, чернила и ручку, которой еще нетвердой ручонкой выводят линии первой буквы «а». Однако вскоре в классе появились столики, стулья и первая книжка, которая называлась «Дасынкер» («Школьный товарищ»). Я и сегодня помню моего «Школьного товарища», его внешний вид, замысловатые рисунки и все, что составляет его содержание — от первого урока до «Ленивого Хачика». Перелистывая страницы, я видел новые рисунки, новые буквы. Что и говорить — вначале было трудно… Затем прошли годы, и я полюбил каждый уголок дорогой мне школы, как любил морщинистые руки моей бабушки, солнце, свет…

В восьмом классе мы чувствовали себя до того взрослыми, что уже смело рассуждали о литературе, истории. Увлеченные своими размышлениями и опытами, мы мастерили в кабинете физики несложные светоизмерительные приборы, будучи уверенными, что уже делаем открытия. В кабинете биологии оперировали сердце лягушки, а под микроскопом наблюдали микроорганизмы… И вот в эту пору здесь же, на уроках армянской литературы, вставал отчетливо и ясно перед нами образ Хачатура Абовяна.

Сколько было горячих споров, сколько волнений и переживаний, когда мы читали «Раны Армении», не совсем ясно понимая еще, что пробудил в нашей душе этот гениальный канакерец! В первую очередь мы осознали, что учимся в школе, носящей высокое имя Хачатура Абовяна. Затем мы оказались под обаянием его личности и его пламенных произведений. Мы твердили наизусть выученные строки:

О милый отец,

Давно сметены

Враги нашей светлой

Армянской земли.

То доброй Руси

Пришли сыны

И новые дни

С собой принесли…

Когда летом мы находились далеко от родных мест, тосковали по Абовяну. Он научил нас любить армянский язык и язык наших русских братьев, он зажег в нашем сердце горячий патриотизм, звал нас на подвиги. Над изголовьем своим мы вешали портрет Хачатура Абовяна и зачитывались романом Аксела Бакунца о нем. И теперь, когда прошло много лет, я не без гордости вспоминаю, что учился в этой школе, вспоминаю учителей своих благодарным словом.

Школу имени Абовяна окончили тысячи учеников, многие из которых стали известными деятелями. Назовем лишь некоторых из них.

Грант Батикян — доктор биологических наук, профессор.

В Институте физики Академии наук Армянской ССР работает доктор физико-математических наук Норайр Кочарян.

Хранилище древних рукописей — Матенадаран — возглавляет доктор исторических наук Левон Хачикян.

В далекой братской Молдавии работает инженер-конструктор Степан Унанян.

В Ереванском педагогическом институте имени Хачатура Абовяна читает лекции кандидат физико-математических наук Левон Берберян.

На сцене армянского драматического театра имени Сундукяна с успехом выступает заслуженный артист республики Татул Дилакян.

Деканом химического факультета Ереванского университета является доктор, профессор Мамикон Дангян.

Удачные драматические произведения написал Мелик Кочарян.

Руководителем гидротехнических сооружений в Армении является инженер Вазрик Секоян.

Поэтом стал Геворг Эмин.

Кто не восторгался замечательным исполнением армянских песен народной артисткой Армянской ССР Шогик Мкртчян?

В каких только областях нашей многогранной жизни не отличились выпускники школы имени Хачатура Абовяна!

Заведующий учебной частью школы имени Хачатура Абовяна Авсеп Галстян не без гордости назвал нам среди лучших воспитанников школы имя заслуженного мастера спорта СССР Гранта Шагиняна.

Кандидат медицинских наук ассистент кафедры фармакологии Ереванского медицинского института Тамара Тадевосян после окончания школы имени Абовяна отлично училась в медицинском институте. Теперь она сама готовит молодые кадры.

— Когда вы спрашиваете, что дала мне школа, — говорит она, — вновь встает передо мной детство, первые шаги «в науку». Помню сумку с книгами и тетрадями, гордость, что я взрослая, что я ученица, и первые дни, когда учительницу звали «тетечкой» и все боялись, как бы не потерять дорогу в свой класс. Как сейчас помню увлекательные уроки. Тогда учителя представлялись мне волшебниками, которые мановением своей палочки-указки открывали перед нами новые, неведомые для нас страны. Мы вместе с белыми медведями дрожали на Северном полюсе, переживали ужас гибели Помпеи, страдали за великих путешественников, попавших в беду…

Шли годы. Менялось и мое отношение к изучаемым предметам. По рекомендации учителя биологии я читала небольшие книжки об учении великого физиолога И. Павлова, и чем больше я углублялась, тем интереснее казалась эта наука, самая человечная и благородная, укреплялась моя любовь к медицине и биологии. И мысль о том, что, становясь врачом, я помогу советским людям избавиться от многих страданий, окрыляла меня. И теперь, когда избрала своей специальностью медицину, я благодарна школе, своим учителям, что они привили мне интерес к этой науке.

Москва, Ленинград, Рига, Минск, Киев, Тбилиси, Баку — где только не побывал ансамбль народной песни и пляски Армянской ССР, которым долгое время руководил лауреат Государственной премии, народный артист республики Татул Алтунян. После окончания средней школы имени Хачатура Абовяна Алтунян получил музыкальное образование в Ереване, а затем в Ленинграде.

Народная артистка СССР В. Барсова в письме, адресованном коллективу ансамбля Алтуняна, пишет:

«Дорогие друзья, сердечно вас поздравляю с заслуженным успехом в Москве. Рада отметить творческие достижения ансамбля и его солистов, стройность, чистоту и музыкальность хорового исполнения, пластическую выразительность пения, выразительность исполненных народных танцев. Желаю ансамблю и его художественному руководителю Татулу Алтуняну дальнейших творческих успехов в глубоком раскрытии подлинных красот искусства прекрасной Армении».

Много лет назад силами пионеров и школьников Еревана были посажены небольшие деревца на улице Абовяна. Сейчас они пышно разрослись и украшают любимое место прогулок ереванцев.

Будучи учеником школы имени Абовяна, сажал эти деревья и мой друг поэт Гурген Борян, радовался вместе с другими ребятами их росту, каждому их новому побегу. Росли вместе с деревьями и дети. Кто стал летчиком, кто инженером, кто агрономом, историком, артистом, биологом…

Впечатления детских лет у поэта Гургена Боряна вылились в замечательном стихотворении «Деревья на улице Абовяна», в котором говорится:

…Завесу прошедшего я отведу,

И детство вдруг выплывает из тумана, —

Вот здесь мы сажали, как будто в саду,

Деревья на улице Абовяна.

Мы все пионерами были тогда,

Мы шли из предместья, шли из деревни,

Немало вложили мы чувств и труда

В зеленую поросль — в эти деревья…

Так, поколение за поколением, растет армянская молодежь, как эта зеленая поросль. Она смело входит в жизнь, образованная, трудолюбивая, дерзающая. Немало ежегодно делает для расцвета юных дарований средняя школа, достойно носящая имя Хачатура Абовяна.

Я стою у сквера Абовяна и смотрю на бронзовое изваяние великого гуманиста, и чудится, будто его губы шепчут: «Сбылась, свершилась… моя мечта».

1958

У ИСААКИЕВСКОГО СОБОРА

Имена многих замечательных сынов и дочерей Армении связаны с Петербургом — Ленинградом. Ленинград для меня — не город в обычном понимании этого слова. Ленинград — колыбель армяно-русских связей, дружбы и сердечной привязанности ко всему красивому и благородному, высокохудожественному и величавому.

В этом славном городе раскрылись дарования Ованеса Айвазовского и Геворга Башинджагяна, Александра Спендиарова и Александра Мелик-Пашаева, Айкануш Даниэлян и Махаила Тавризяна.

Этому городу отдала пятьдесят шесть лет своей жизни и поныне здравствующая и творящая как педагог Софья Владимировна Акимова — солистка Мариинского театра.

Моя первая встреча с убеленной сединой прекрасной дочерью Армении состоялась 14 января 1965 года.

Я позвонил по телефону и выразил желание познакомиться с нею. Она охотно согласилась. Неподалеку от Исаакиевского собора, в ее уютном доме, состоялось наше знакомство.

Вся атмосфера ее кабинета была пронизана музыкой и литературой. Картины, зарисовки, книги, ноты, фото своих великих учителей, коллег, Софья Владимировна в ролях. А рояль… По моей просьбе она назвала имена многих пианистов, кто музицировал в гостеприимном доме Акимовой.

Я остановил свой взгляд на бережно взятых в рамки фотографиях ее матери и отца. Софья Владимировна заметила это.

— Вас, вероятно, интересует хроника моей жизни? — спросила она.

— Вы угадали. Давайте перенесемся в далекое прошлое. Я хотел бы узнать о вас как можно больше, подробнее.

Воспоминания Софьи Владимировны перенесли нас из двадцатого в конец девятнадцатого века.

— С чего начать? — спросила она. И тут же сама ответила: — Начну с детства.

Так вот: родилась я в 1887 году, на Кавказе, в Тифлисе (Тбилиси), в патриархальной армянской семье, носящей, как ни странно, чисто русскую фамилию Акимовых. Очевидно, как говорили наши деды, фамилия Акимовы произошла от армянской фамилии Хекимяны. Деды мои, со стороны отца — Николай Захарьевич Акимов, а со стороны матери — Антон Соломонович Корганов.

Отец мой Владимир Николаевич Акимов получил образование в Петербурге, в Николаевском кавалерийском училище, мать моя — Мария Антоновна Курганова окончила Институт благородных девиц в Тифлисе. Помимо армянского и русского языков, и отец, и мать свободно говорили на французском и понимали грузинский язык.

Хоть и со значительным опозданием, мать моя сочла нужным пригласить к нам учителя армянского языка. Азбука и первоначальные учебники были уже в моих руках, но несколько взятых мною уроков были прерваны непредвиденным выездом нашим к моей старшей, уже замужней сестре в Варшаву. Это случилось весной 1906 года. Мне было тогда девятнадцать лет.

Отзвуки тех далеко ушедших лет детства и моей ранней юности прежде всего возвращают меня к моей матери.

Часто ребенком трех-четырех лет на коленях мамы, перед пианино, я слушала и чуть подпевала детские песенки из сборника «Гусельки». Особенно «Осенняя песенка» разливалась в моей душе нежной скорбью, глаза заволакивались, по щекам моим текли тихие, теплые слезы.

Спасибо маме за них! Она тогда поняла силу воздействия песни на мою детскую душу.

— Кто в вашей семье увлекался музыкой?

— Хорошей музыкальностью обладали мой отец, его сестра Жозефина и брат их Михаил. Однако никто из них не стал в этой области профессионалом.

Нас было у моих родителей три дочери. Старшая, Нина, обучалась в закрытом учебном заведении, меня же моя мать, учитывая мой характер, отдала в среднюю гимназию. Младшая, Ирина, получила образование в Швейцарии.

Мой отец, особенно в кругу семьи, был необычайно застенчивым, неразговорчивым. Наблюдая за ростом и развитием нашим как бы со стороны, он всецело доверил воспитание и образование наше на полное усмотрение нашей матери. Свое явное и ничем не прикрытое волнение за нас отец выявлял только лишь в случаях нашего заболевания. По роду своей военной службы он часто отлучался из дома. На моей памяти пятнадцать лет кряду он нес доверенную ему почетную должность директора Оперного казенного театра в Тифлисе.

Не зря годы моего раннего детства в моей памяти ассоциируются как годы особо строгого отношения моей матери к режиму моего поведения в доме и в учебе. Росла я просто «букой». Застенчивость, нелюдимость, очевидно унаследованные от отца, проявлялись в отсутствии приветливости к непривычным, новым для меня людям. Лишь мир кукол был тогда мне родным!

— С какого возраста вас стали обучать игре на фортепьяно?

— Я вспомнить не могу, но по сохранившимся у меня печатным программам «Музыкальных утр» (с 1896 по 1899 год), организованных первой преподавательницей моей Жозефиной Антоновной Фирсовой, на которых значится и моя фамилия, я заключаю, что понимать нотные знаки и соответствующие им клавиши на фортепьяно я начала с семи лет. Никаких ассоциаций, связанных с этими, еще детскими выступлениями, в моей памяти не сохранилось. Помню только одно: запоминание наизусть заданных пьес нелегко давалось мне, читка же с листа была настолько свободной, будто она родилась вместе со мной. Эта способность позволила мне с самой ранней моей юности без труда и замешательства читать музыкальные произведения самой сложной фактуры. В домашней еще обстановке в четырехручном исполнении с тетей Жозефиной, с моей троюродной сестрой Сонюшей Мелик-Бегляровой и с пианисткой Анной Ивановной Тулашвили, ставшей позже известным профессором Тбилисской консерватории, я узнала классические симфонии великих западных композиторов. В те годы лучшего и более увлекательного досуга я не знала.

Будучи уже шестнадцати лет, я сдружилась с двумя двоюродными братьями — гимназистами Михаилом и Евгением Цовьяновыми. Евгений — любитель игры на скрипке, а Михаил — виолончелист, ставший впоследствии профессионалом музыкантом. Семьи наши хорошо друг друга знали и не препятствовали нашим музыкальным встречам по субботам и воскресеньям, когда мы с упоением погружались в исполнение фортепьянных трио.

— Интересно, какими произведениями увлекались?

— Аренского, Рубинштейна, Шуберта, Мендельсона! В те годы сочетание разных по тембру музыкальных инструментов стало очень увлекать меня.

В 1904 году, после окончания гимназии, я была принята в музыкальное училище (ставшее впоследствии консерваторией), где проучилась полтора года по классу профессора Матковского, не ощутив настоящего призвания к сольному фортепьянному исполнительству.

— Когда вы впервые попали в оперный театр и что слушали?

— Такое событие на всю жизнь остается в памяти, — ответила Софья Владимировна. — В 1899 году. «Евгений Онегин». Мне было тогда всего лишь двенадцать лет. До сих пор помню бурный успех баритона Л. Г. Яковлева, выступившего в тот вечер в качестве гастролера в роли Евгения Онегина. Помнится мне, как он не менее шести — восьми раз кряду бисировал ариозо Онегина «Ужель та самая Татьяна…». Л. Г. Яковлев в те годы совмещал в себе все необходимые данные для воплощения образа Онегина и не зря пользовался таким блестящим успехом. Тогда же запечатлелся и лирический образ Татьяны в исполнении умной и задушевной певицы Пасхаловой. Впечатление от этого музыкального спектакля запало в мою детскую душу и наполнило ее страстью к сцене, к перевоплощению! На первом же детском маскарадном вечере я была в костюме молодой Татьяны из первого акта.

В свободные часы от учебных занятий я стала предаваться мечте о театре. Подстерегая часы ухода родителей моих из дома, получив с согласия матери несколько разных длинных юбок из ее гардероба, я становилась хозяйкой самой большой комнаты нашей квартиры, обращая ее моей фантазией в мой театр. Здесь воображаемый мною сценический образ абсолютно раскрепощал мою застенчивость, я ощущала огромную радость полным детским голосом одухотворять его, не стесняя себя и в жестах. Мою мечту и зародившуюся страсть к пению и к театру первой восторженно поддержала во мне тетя Лиза Акимова (урожденная Баскакова), жена дяди Михаила. По профессии своей она была художницей. Полученный мною в подарок от нее оперный клавир «Евгения Онегина» датирован ее рукою 1899 годом. Тогда же я под свой собственный аккомпанемент с листа пропевала все письмо Татьяны.

Пятнадцати лет я услышала на сцене оперного театра двух замечательных певиц: Папаян и Терьян-Корганову. Надежда Амвросиевна Папаян была тогда в полном расцвете своего вокального и сценического дарования. В моей памяти она ярко запечатлелась в партии Виолетты. Свежее лирическое сопрано блестящего тембра с предельным обаянием лепило образ в опере Верди.

Елена Иосифовна Терьян-Корганова, драматическое сопрано, имела в репертуаре своем также партии и для меццо-сопрано. Артистка большого вокального диапазона и высокой музыкальной культуры. В ее исполнении в театре я слышала роль Аиды.

— Приходилось ли вам встречаться с ними поближе?

— О да, конечно, — энергично ответила она. — По счастливо сложившимся обстоятельствам, совершенно непредвиденно, я совсем близко увидела этих певиц в доме моих родителей.

Елена Иосифовна, сидя у рояля, сама себе наизусть аккомпанировала арию Аиды и несколько арий Кармен, исполняя их на оригинальных языках, что особенно ярко, при вокальном мастерстве артистки, выделяло характер музыкальной и словесной интерпретации. Огненный темперамент и передача музыкального образа заставляли забывать, что артистка в это время была не на сцене. Я была потрясена творческим диапазоном этой женщины.

Надежде Амвросиевне Папаян довелось мне самой аккомпанировать. Исполняемый ею тогда романс Кашеварова «Тишина» ценности музыкальной не представлял. Искренность же передачи певицы была незабываемой. Глядя и в ноты нового для меня произведения, и слушая пение Надежды Амвросиевны, я невольно пыталась улавливать и экспрессию лица артистки. Легкость, непринужденность и, особенно, правдивость музыкальной и словесной выразительности поразили меня! «Поет ведь так, как будто говорит», — сказала я себе тогда.

В моем сознании встал острый вопрос: «Как же этого добиться? Как добиться такой правды вокальной речи?» И сколько же раз на протяжении всей моей музыкально-артистической и педагогической жизни я оглядывалась на тот счастливый день моей юности, когда великолепный пример достижений этих двух талантливейших армянок так благодатно укрепил во мне девичьи устремления и веру в возможность и необходимость преодоления каких бы то ни было трудностей, стоящих на пути, для осуществления моей заветной мечты!

Всего еще один лишь раз увидела я Надежду Амвросиевну, но это было уже в 1904 году, в Петербурге. Мать моя вместе со мной пришла поздравить ее в гостиницу «Англия» (на Исаакиевской площади) с заключением ею контракта с Императорским Мариинским театром. Несколькими днями позже Надежда Амвросиевна выехала к родителям своим в Астрахань, где на ее глазах, ночью, ворвавшиеся в дом грабители убили отца и мать, а на крики Надежды Амвросиевны о помощи хватили и ее кистенем по затылку. Трепанация черепа не спасла это чудесное существо от гибели. Трагическая смерть любимой артистки потрясла и Астрахань, и Тифлис.

Несмотря на то что мой отец в силу своей должности пользовался постоянной директорской ложей, моя мать не очень часто позволяла мне посещать оперный театр. Однако же умное сердце ее вовремя подсказало ей послать меня на несколько спектаклей гастролировавшего в 1905 году в Тифлисе Московского драматического Малого театра. «Знай, друг мой, — сказала она мне, — что именно в драме почерпнешь ты необходимые впечатления для будущей своей профессии. Культура оперных артистов-певцов еще сильно отстает от драматических актеров, мастерство которых всецело зависит от непрерывного их интеллектуального обогащения». Как не сказать за это спасибо маме!

— Пению и игре на фортепьяно вы учились одновременно?

— Нет. Несмотря на мое настойчивое желание учиться пению, мама сумела убедить меня в необходимости сперва полностью овладеть игрой на рояле, для более уверенной и свободной отдачи себя впоследствии в музыкально-сценической деятельности. «Только при этом условии будешь ты чувствовать себя свободной от палочки дирижера, от концертмейстера и от суфлера!» Вот каким мудрым предвидением обладала женщина, не только не имевшая самостоятельного опыта в области музыкального и сценического искусства, но почти равнодушная к последнему.

Летом 1906 года родители решили впервые выехать вместе с нами к моей старшей сестре в Варшаву, откуда мы вскоре отправились на жительство в Лейпциг.

Три года Софья Владимировна продолжала учебу в Лейпцигской консерватории. 5 марта 1909 года она на выпускном вечере, в сопровождении студенческого симфонического оркестра, с успехом исполнила вторую и третью части второго концерта Рахманинова.

— Что вы считаете самым значительным и глубоким в вашем музыкальном воспитании, связанным с Лейпцигом?

— Знаменитые «среды» Гевандхаузена, — ответила Софья Владимировна. И доселе известный всем музыкантам мира симфонический оркестр Гевандхаузена в годы нашей жизни в Лейпциге возглавлялся незабываемым по дарованию гениальным дирижером Артуром Никишем.

С начала октября и по конец марта ежегодно по четвергам шли абонементные концерты этого знаменитого оркестра при участии высоких мастеров — солистов, достигших зенита мировой славы. Генеральные репетиции по средам были открытыми. Студенты консерватории и студенты университета по именным карточкам получали свободный пропуск в большой концертный зал.

«Среды» эти я позволю себе назвать «музыкальными университетами», воспитавшими наш слух на образцах высшего мастерства исполнения лучших произведений мировой музыкальной литературы.

За три концертных сезона перед нами в Гевандхаузене прошли такие солисты, как пианисты Эмиль Зауэр, Альфред Резенауэр, Эжен д'Альберт, Артур Шнабель, Рауль Пюньо; скрипачи Пабло Сарасате, Ян Кубелик, Франц Крейслер, Эжен Изаи; виолончелисты Юлиус Кленгль и Пабло Казальс; контрабасист Сергей Кусевицкий, впоследствии ставший дирижером. За дирижерским пультом обыкновенно был Артур Никиш, изредка его сменял известный Эрнст Шух (из Дрездена).

Среди названных и запомнившихся мне исполнителей я не упомянула лишь певицу Лилли Леман.

В исполнении Лилли Леман мы услышали два фрагмента предельно противоположного характера, как арию Царицы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта, написанную для колоратурного сопрано, и «Смерть Изольды» Вагнера для драматического голоса. Несмотря на свои уже шестьдесят лет певица находилась еще в зените своих вокальных и исполнительских средств. Прежде всего, меня ошеломили молодость и свежесть голоса, которому на слух нельзя было дать более 25–28 лет. Самая внешность Лилли Леман, величавость, исполнительская воля ни на йоту не терялись при совершенно уже белых (седых) волосах ее. Вот над чем я тогда же глубоко задумалась.

Не прошло и двух с половиной лет после этого незабываемого впечатления, как летом 1911 года я получила в руки изданный в Берлине в 1909 году труд Лилли Леман под названием «Мое искусство пения», в котором раскрывался огромный диапазон аналитического мышления, исследовательской мысли и методической направленности на основе личного опыта певца-специалиста — мастера своего дела! Имя Лилли Леман во второй раз после концерта в Гевандхаузене я услышала из уст Анны Иосифовны Терьян-Коргановой в 1909 году на курорте Мариенбад.

Увидев в списке лечившихся имя А. И. Терьян-Коргановой, я кинулась в гостиницу к ней за советом: у кого следует мне обучаться вокальному искусству. И слышу в ответ: «У Лилли Леман! Хотя, — добавляет А. И. Терьян, — она часто гастролирует и учеников своих передает своему ассистенту».

Ученицей Лилли Леман я не стала, но книга этой замечательной певицы сыграла немалую роль в моей дальнейшей артистической и педагогической жизни и стала, как ни странно, даже мишенью против меня со стороны моих «друзей» по педагогике.

Осень 1909 года. Наступило время возвращения нашего в Россию, в Петербург, где должна была состояться наша встреча с моих отцом после трехлетней разлуки. После получения мною диплома об окончании консерватории моя мать беспрепятственно поддержала меня в моем решении начать учиться петь. Отец держался иного мнения.

Имея полную моральную поддержку со стороны моей матери, я не бросила заветной моей мечты и, воспользовавшись длительной командировкой отца на Кавказ, начала занятия по вокальной специальности в Петербурге же, у большой артистки русского оперного театра — Марии Александровны Славиной.

Через несколько месяцев мой отец, услышав на самом начальном этапе вокальных занятий голос мой, не стал более возражать матери и мне, а через какой-нибудь год стал сам ревниво пестовать еще самые робкие достижения мои в пении и очень любил аккомпанировать мне на фортепьяно при выступлениях моих еще только в кругу семьи и друзей наших.

— Когда вы впервые дебютировали на сцене Мариинского театра и в какой опере?

— В апреле 1913 года, в опере «Валькирия» Вагнера. 20 апреля осуществилась моя заветная мечта — я вышла на сцену музыкального театра.

Вместе со мной дебютировал и дирижер Лев Штайнберг, под управлением которого я в ранней юности в Тифлисе впервые услышала музыку Вагнера.

Дирекция Мариинского театра включила Софью Владимировну Акимову в состав труппы в качестве солистки на амплуа лирико-драматического сопрано. С того времени на пути ее более чем пятидесятилетней исполнительской и педагогической деятельности перед порогом каждого значительного для Акимовой публичного испытания в ее душе мгновенно вставал образ матери, и сердце певицы тихо шептало: «Спасибо, мама!»

Мы времени не замечали.

Наша беседа продолжалась. Софья Владимировна начала рассказывать о своем вокальном педагоге в Петербурге Марии Александровне Славиной.

— С первого же взгляда, — вспоминает Акимова, — Мария Александровна поражала своей незаурядностью. Очень высокий рост, величественная осанка, большие лучезарные голубые глаза, правильный нос, легчайшая, еле слышная, но стремительная поступь, строгая приветливость и крепкое пожатие руки.

Прослушав голос мой, она не отказалась работать со мной, учитывая мою общую музыкальную подготовку и свободное владение роялем. Голос мой был тогда ею определен как сопрано.

Мне предлагалось брать два урока в неделю по часу. Присутствовать на занятиях с другими учениками не разрешалось.

Я посещала Мариинский театр и слушала все оперы, где с блеском выступала великая Славина. По сути дела наши занятия продолжались и на этих спектаклях.

Творчество артистки было озарено светлым интеллектом. Высокий музыкальный вкус, предельно понятная, четкая лепка роли, скупой внешний жест, безупречная дикция, выразительнейшая мимика, легчайшая поступь, заставлявшая не замечать, а вернее забывать очень высокий рост артистки.

Славину я успела увидеть и услышать в таких разнохарактерных сценических образах, как Няня («Евгений Онегин»), Клитемнестра («Орестея»), Фрика («Золото Рейна»), Вальтраута («Гибель богов»), и, наконец, Графиня («Пиковая дама»).

Да, на мою долю выпало большое счастье находиться рядом с дивным кладезем музыкально-сценического искусства.

Не приходится удивляться тому, что пришедшие в те годы на смену Марии Александровне в Мариинский театр Е. И. Збруева и Е. Ф. Петренко часто обращались за советами к опыту и мастерству Славиной.

В действительности, к концу третьего года моих певческих занятий, преодолевая трудности, я стала легче выдерживать высокую тесситуру, диапазон моего голоса увеличился, обнаружив природу явного лирико-драматического сопрано.

Благодаря этому я смогла преодолеть такие арии, как Царицы Савской Гуно, и ариозо Наташи из оперы «Опричник» Чайковского, неоднократно выносимые мною на концертную эстраду. Это же дало мне основание поверить в возможность осуществления моей мечты!

В Петербурге, начиная с сезона 1909/10 годов, сфера моих «музыкальных университетов» расширилась знакомством с русской классической оперой.

К счастью, я успела еще застать за дирижерским пультом Мариинского театра Эдуарда Францевича Направника.

Каждый раз, как я беру в руки клавираусцуг «Ивана Сусанина» или «Руслана и Людмилы» и вчитываюсь в ясный, строгий, девственно-чистый почерк Глинки, в ушах звучат запомнившиеся навсегда благодаря Направнику отдельные страницы этой русской классики и становится понятным трудность преодоления и осуществления этих требований, особенно певцами.

Тут необходимы подвижничество в труде, скромность, самоограничение и высокая ответственность. Кристаллическая и величавая гармония Глинки не терпит никаких вольностей, компромиссов и пятен.

— Какое впечатление оставили у вас выступления Шаляпина?

— В те годы моих еще робких, но всегда страстных устремлений к сцене мне посчастливилось увидеть великого Федора Шаляпина в гениальных творениях Даргомыжского, Мусоргского и Римского-Корсакова, также впервые мною услышанных.

Мельник, Борис Годунов, Досифей, Иван Грозный до сегодняшнего дня стоят перед моими глазами.

Скульптурная лепка каждого образа, воплощенного Шаляпиным, дышала художественно-исторической правдой, а голос его глубоко волновал выразительнейшей и богатейшей палитрой вокально-смысловых интонаций.

Совсем непредвиденной оказалась моя встреча и знакомство в доме музыкального критика В. П. Коломийцова с дирижером С. А. Кусевицким, под управлением которого часто слушали ленинградцы симфонические концерты в зале бывшего дворянского собрания (ныне Государственной филармонии).

Тот самый Сергей Александрович Кусевицкий, которого я впервые услышала в Лейпциге, но в качестве солирующего контрабасиста в концертах Гевандхаузена, оказался в моей певческой жизни первым дирижером, который прослушал в моем исполнении фрагменты из Вагнера.

За этим тут же последовало предложение Кусевицкого принять участие в предстоящем в том же сезоне концерте, посвященном 100-летию со дня рождения Вагнера.

Я не нашла в себе сил отказаться от столь лестной, хотя и очень ответственной и волнующей перспективы предстать в первый раз перед взыскательной петербургской аудиторией симфонических концертов.

6 февраля 1913 года моя фамилия появилась на афише наряду с такими известными исполнителями Вагнера, как Иван Васильевич Ершов, Гуальтер Антонович Босьэ и Александр Ильич Мозжухин. Все трое должны были исполнить сцену из оперы «Парсифаль». На мою же долю пришлась сцена с женским хором и баллада Сенты из оперы «Моряк-скиталец».

Как ни волновалась я перед предстоящим испытанием, но все же в душе моей доминировала жажда творческой отдачи себя художественному перевоплощению. Но вот этот неизбежный переход из артистического фойе до места действия на эстраде, ввиду присущей мне с детства большой застенчивости, всегда был для меня мучителен.

Ну а как же почувствовала я себя пятьдесят два года тому назад впервые на эстраде? Сейчас помню одно лишь и довольно ясно — радость включения себя в атмосферу оркестрового звучания. В процессе же исполнения баллады ясно помню, что лирические куски последней лепились мною труднее, чем драматические, но это не мешало мне тогда же смело раскрашивать рисующиеся моей творческой фантазией картины.

Естественно, богатую и разнообразную жизнь Акимовой охватить на этих страницах дело неосуществимое.

Поэтому я попросил вспомнить еще эпизоды, связанные с музыкальной жизнью Петрограда 1917–1919 годов.

Софья Владимировна мысленно перенеслась в те суровые и величавые годы, когда ни холод, ни экономические затруднения не могли заглушить интерес к искусству.

— Музыкальный отдел Комиссариата по просвещению объявил на 28 апреля и 12 мая двукратное исполнение «Реквиема» Моцарта. Как гласила афиша, «в память жертв революции». В зале Государственной певческой капеллы Государственным оркестром, хором капеллы и солистами под управлением Альберта Коутса было исполнено бессмертное творение великого композитора. Впервые пришлось и мне исполнить партию в «Реквиеме» наряду с моими старшими коллегами по театру: Анной Давыдовной Мейчик (альт), А. Д. Александровичем (тенор) и Гуальтером Антоновичем Босьэ (бас). С несколько иным составом солистов «Реквием» был исполнен в стенах Смольного в день празднования первой годовщины Великой Октябрьской революции.

Этим летом (1966 года) неожиданным был приход ко мне сотрудника журнала «Огонек» Константина Петровича Черевкова, вручившего мне копию с заметки, обнаруженной им в «Петроградской правде» от 12 ноября 1918 года. В действительности, восстановить в моей памяти атмосферу, царившую 7 ноября 1918 года в зале Смольного, мне помогли строки заметки:

«Реквием» Моцарта в Смольном.

…Боевой авангард Октябрьской революции, Петроградский Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов в присутствии иностранных гостей интернационалистов с глубоким вниманием прослушали 7 ноября в историческом Смольном все двенадцать номеров моцартовского «Реквиема». Имя Моцарта известно и дорого всему культурному миру. Но, возможно, многие из сидевших в зале слышали впервые и имя автора и самое произведение. Председатель в своей краткой речи коснулся именно этого:

«Я счастлив, — сказал он, — что, благодаря власти пролетариата, имею возможность на 52-м году своей жизни слушать такую прекрасную музыку, о которой в продолжении всей своей прежней жизни совсем не знал».

…Надо отдать справедливость комиссару отдела А. С. Лурье и его сотрудникам, что отчетный, экспромтом назначенный, концерт в музыкально-художественном отношении проведен был с поразительным совершенством. Хор Народной Академии и Государственного оркестра (прекрасные жемчужины музыкального отдела) при участии артистов Государственной оперы: Акимовой, Калининой, Куклина, Босьэ и под управлением нашего музыкального Зигфрида, всегда вдохновенного Альберта Коутса, произвели неизгладимое впечатление на депутатов Петроградского Совета пролетариата и крестьян.

Я не ошибусь, если скажу, что в этот вечер гений Моцарта незримо объединил и слушателей, и исполнителей. Первые восхищались открывшимся перед ними новым миром искусства в его гениальном проявлении, вторым передался энтузиазм первых и окрылил их исполнение. Великий, незабываемый вечер!

С какими же новыми персонажами свела меня сцена оперного театра? Достаточно назвать «недоступную» Донну Анну в «Каменном госте», честолюбивую Марину в «Борисе Годунове», ясную, мудрую Деву Февронию в «Сказании о Граде Китеже», Тамару Лермонтова в «Демоне» и принцессу Елизавету в «Тангейзере», чтоб понять столь отличные друг от друга арии. Контрастность музыкально-сценических образов меня увлекала в театре не меньше, чем в малой музыкальной форме на концертной эстраде.

И сегодня еще перед моей зрительной и слуховой памятью во всех мельчайших деталях проносятся мои сценические жизни в Деве Февронии и Елизавете. Им, как и «моей» Зиглинде, выпали особые волнения постоянного сосуществования рядом с незабываемыми воплощениями «Зигмунда», «Гришки Кутермы» и «Тангейзера» Ершова.

На мой вопрос: «С чего начали занятия с вашей первой ученицей?» — профессор Ленинградской консерватории, теперь уже ушедшая на пенсию, Софья Владимировна Акимова сказала:

— Никакие усилия моей памяти не помогут мне ответить на ваш вопрос: как и с чего начала я обучать мою первую ученицу? Парабола моей более чем полувековой педагогической жизни не забывает напоминать мне, пожалуй, чаще о моих промахах, чем об удачах. И все же, как ни странно, она началась с удачи, но с удачи, пришедшей без всякого педагогического опыта.

Софья Владимировна горячо интересовалась музыкальной жизнью Еревана. Она сожалела, что возраст и состояние здоровья не позволяют ей приехать и своими глазами увидеть чудесные достижения Советской Армении.

— Я счастлива, что Армения подарила музыкальному миру гениального Комитаса и таких выдающихся композиторов, как Спендиаров и Хачатурян. Сколько таланта и радости в их сочинениях! У меня большое количество записей армянской музыки. Я их часто слушаю, и сердце мое наполняется гордостью.

Закончила она нашу беседу словами:

— Ленинград — моя вторая родина. Здесь я нахожусь в кругу друзей, для которых моя судьба — судьба армянки — всегда была близкой и родной. Всю жизнь я старалась быть достойной дочерью моего народа, достойной внимания моих коллег и учеников.

1969

НА БЕРЕГУ НЕВЫ

Год 1962… Я вновь в Ленинграде. Туманный город давно уже стал для меня таким же родным и близким, как и залитый солнцем Ереван.

Туманный и холодный… Ведь зимой в Ленинграде солнце — редкий гость.

Как хорошо снова бродить по следам студенческих лет, вспоминать милых сверстников.

…Сентябрь 1934 года. 45 студентов Ереванского политехнического института прибыли в Ленинград. Все нас волновало. Все воспринималось с присущей юности любознательностью и влюбленностью. Да, мы чувствовали себя в этом заветном городе детьми, попавшими в сказочный мир.

Мы приехали из древнего Еревана в город, ставший колыбелью Октября, колыбелью науки, культуры, технического прогресса нашей страны, чтобы пройти спецкурсы последнего года обучения.

Сильный преподавательский состав имелся и в Ереване. Мы с благодарностью вспоминаем имена многих наших замечательных профессоров, любивших свою специальность и умевших заражать своим чувством студентов. Кто может забыть вдохновенные, яркие лекции по механике и сопротивлению материалов Ашота Моисеевича Тер-Мкртчяна, так влюбленного в химию; романтического Степана Павловича Гамбаряна; степенного, но энергичного Леона Александровича Ротиняна, преподававшего физическую химию, и других наших педагогов?..

Когда мы готовились к поездке в Ленинград, каждый из них говорил нам добрые слова напутствия. Ведь многие из наших профессоров сами учились в Петербурге.

Наша поездка на север была еще одним ярким проявлением замечательных традиций русско-армянского научно-технического содружества. Армения только становилась на индустриальные рельсы. Республике надо было иметь собственную инженерно-техническую интеллигенцию. В Ленинграде мы должны были завершить полный цикл технического образования, потому что пятый курс электрохимического факультета Ереванского политехнического института тогда не располагал достаточно квалифицированными преподавателями спецкурсов.

В сентябре начались наши занятия в Технологическом институте, что находится на Загородном проспекте.

Поначалу мы жили в общежитии на набережной Жореса. Дом отапливался камином. Но было холодно, а мы по-южному легко одеты и обуты. Ни зимнего пальто, ни теплых ботинок. С непривычки мерзли. Ночью зуб на зуб не попадал.

Вскоре переехали из холодного общежития в гостиницу «Гермес» на Невском проспекте. Нам выделили весь седьмой этаж, и мы словно попали на седьмое небо.

Это наши товарищи Виген Петросян и Амбик Саядян приехали за несколько дней до нас, привезли в Ленинград письмо секретаря ЦК Армении А. Ханджяна на имя председателя Ленинградского городского Совета Назаренко, и тот проявил к нам вот такую исключительную чуткость: предоставил целый этаж гостиницы!

Материально мы были плохо обеспечены. Но каждый из нас всем, что имел, охотно делился с товарищами. Часто нас выручала институтская касса взаимопомощи. В особо трудных случаях мы посылали однокурсника Александра Ротиняна к академику Леону Абгаровичу Орбели за помощью. Сандрик приносил деньги, раздавал их. Получив стипендию, мы возвращали долг Сандрику, а он снова шел к Орбели. Сперва наш старший друг категорически отказывался принимать деньги обратно. Тогда мы заявили академику, что при таком условии не сможем обращаться к нему за помощью. Под нашим дружным натиском Леон Абгарович вынужден был капитулировать.

Виновником наших материальных затруднений частенько бывал сам Ереванский политехнический институт, присылавший стипендию довольно нерегулярно. Кроме того, многие студенты в связи с переездом в Ленинград вынуждены были оставить работу.

Прошлое всегда дорого, и я не могу без волнения говорить о преданности науке моих однокурсников, о рвении, с которым мы учились. Многие из нас, приехав тогда в Ленинград, очень слабо владели русским языком.

Так, однажды, став у кассы столовой, ереванцы вслух обсуждали меню, и вдруг в конце послышался голос одной из наших студенток, которая, решив, что слово «меню» обозначает название блюда, попросила нас выписать чек «на одну порцию меню» для нее.

А вот другой курьезный случай. Один из наших профессоров попросил зайти к нему домой за консультацией на Песочную улицу, двадцать четыре. Ребята за час до условленного времени пустились в путь, чтобы приехать на место в точно назначенное время. Но — о, ужас! — никто не помнил точного названия улицы.

После долгих раздумий решили, что надо искать Сахарную улицу. Наши поиски результатов не дали, и мы вернулись к себе измученные и огорченные…

Спустя три-четыре месяца наши товарищи настолько овладели русским языком, что уже могли читать техническую литературу и без помощи переводчика отвечали у доски профессорам. Труд — волшебник. Он помогает преодолевать любые преграды. И мы трудились.

Даже и сейчас, когда волосы у меня уже серебрятся, когда появилось много новых привязанностей и дружеских связей, я храню в памяти образ моего друга студенческих лет Вигена Петросяна, ставшего заведующим кафедрой в Ереванском политехническом институте и погибшего в боях за Ленинград в годы Отечественной войны.

Каждый раз, приезжая в Ленинград, с грустью вспоминаю я институтские годы. Вот и сегодня, созвонившись с другом юности Ротиняном, прочно связавшим свою судьбу с Технологическим институтом, я направился на Загородный проспект. Сандрик встретил меня в проходной института. Обменялись рукопожатиями, обнялись и, как-то по-детски смущаясь, взволнованные встречей, молча пошли по двору. Потом вспоминали все, что было двадцать восемь лет назад, — спрашивали друг у друга: «А помнишь?», «А как звали того нашего профессора?», «А за какой партой мы сидели?..» В памяти вставали далекие, но близкие сердцу времена.

Двадцать восемь лет прошло с тех пор, как мы защитили дипломные проекты и получили звание инженеров-электрохимиков. Мы редко виделись, не переписывались и потому теперь, занятые беседой и обходом знакомых уголков институтского здания, не чувствовали времени. Прошло два с половиной часа. Один из студентов напомнил моему другу о том, что ему пора на лекцию.

Мы попрощались у входа в институтский музей. Заведующая музеем Ольга Филипповна встретила меня любезно и показала пожелтевшую от времени фотографию нашей группы вместе с русскими друзьями и профессорами. Технологический институт — один из старейших вузов России. В годы царизма в его стенах активно действовала революционная молодежь. В официальных документах того времени институт называли «рассадником крамолы». На фасаде его укреплена мраморная доска с надписью: «23 октября 1905 года в физической аудитории Технологического института состоялось первое заседание Петербургского Совета рабочих депутатов, предвестника диктатуры пролетариата в России и во всем мире».

Мы гордились тем, что учились в Технологическом институте, хранящем славные традиции. Занимались, как правило, допоздна, забывая обо всем окружающем. Помнится вечер, когда жизнь напомнила о себе очень неожиданно и сурово. В ту пору метель властно гуляла по улицам Ленинграда. В номере стало холодно, один из моих друзей, закрывая ночью форточку, вдруг заметил красные флаги в трауре. Все встревожились. Увлеченные занятиями в течение дня мы ни разу не покидали наших «келий». А радио у нас еще не было. Оказывается, предательски убили Кирова… Потрясенные, всю ночь напролет вместе с тысячами ленинградцев ходили мы по улицам. Пламенный трибун революции был близким для нас человеком. Мы часто встречали его на улицах Ленинграда в окружении трудящихся.

Помню, как на траурном заседании коллектива Технологического института маститые профессора вытирали набежавшую слезу, рассказывая молодежи о своих встречах с Сергеем Мироновичем. Тесными узами революционной деятельности Киров был связан с Арменией, с армянами-революционерами. В архивах хранятся письма Кирова, адресованные его близкому другу Сааку Мирзоевичу Тер-Габриэляну.

Как я уже говорил, мы обитали на седьмом этаже гостиницы «Гермес». Гостиница жила обычной жизнью, а на нашем этаже все было иначе. Здесь в каждом номере проживали четыре студента. Чтобы не мешать друг другу, занимались порознь: в самом номере, в передней, ванной и даже коридоре. Напряженная учеба давала неплохие плоды. После первых экзаменов профессор Максименко, говоря о ереванцах, воскликнул на кафедре: «Что за сильная группа!» Но это не вскружило нам головы. Наоборот, мы стали заниматься еще усерднее и были счастливы, что среди нас нет отстающих. Те, кому учеба давалась с трудом, работали еще больше. На официальный экзамен шли только после своего собственного студенческого безжалостного испытания.

Не думаю, что все правильно выбрали себе будущую профессию.

Вот, например, Арус Маркосян, обладавшая природными математическими способностями, сделала бы куда больше успехов в этой науке, чем в выбранной специальности электрохимика.

Об этом часто говорил Арташес Шагинян, ныне действительный член Академии наук Армянской ССР, который вел с нами лабораторные занятия по математике в Ереване.

Но в большинстве случаев будущая профессия была выбрана правильно. Так, мой друг детства, с которым вместе мы кончили школу и политехнический институт, любовь к химии проявил еще на школьной скамье и стал одним из крупных ученых-химиков. Другой наш однокурсник — Абет Довлатян многие годы успешно возглавляет Ереванский алюминиевый завод.

Теперь, когда за плечами многолетний опыт, вспоминаешь, как в незабываемые студенческие годы порой несправедливо оценивались те или иные явления в нашей среде.

Помню, как в Ереване на комсомольском собрании довели до слез одного из товарищей только за то, что он пришел в институт в галстуке.

А в Ленинграде — за два года пребывания в этом городе — мы, трое товарищей, только один-единственный раз решили зайти в ресторан. Кажется, это было в конце учебного года. Почтительного вида швейцар остановил нас и ласково сказал: «Ребята, в таком виде я вас пропустить не могу. Вот вы, молодой человек, не бриты, а вы — без галстука, а вам — надо надеть пиджак. Только не обижайтесь на меня. Пойдите приведите себя в порядок, и милости просим».

Мы не обиделись на милого старика — наоборот, запомнили его совет. Надо признаться, однако, что рестораны были нам, в общем, не по карману.

В годы учебы часы редкого досуга мы полностью посвящали культурному отдыху. Наши друзья студенты Костя Хачатрян и Амазасп Ованисян играли на таре и кяманче любимые армянские мелодии. Мы ходили в музеи и на выставки, любовались сокровищами Эрмитажа. Помню, как в Мариинском театре смотрели (правда, с довольно почтительного расстояния, с галерки) балет «Спящая красавица» и восхищались талантом Улановой, тогда еще молодой восходящей звезды. Бывали мы и в консерватории на студенческих вечерах, и в филармонии (конечно, в тех случаях, когда удавалось достать контрамарки или дешевые билеты на хоры). Иногда одаряли нас входными билетами на консерваторские вечера наши друзья — студенты консерватории. Приятно вспомнить, что мы были одними из первых советских зрителей, смотревших премьеру фильма «Чапаев».

…В ласкающие, теплые дни каникул Ленинград и его пригороды одевались в зеленый наряд. Мы снова ходили на экскурсии, восторгались памятниками, дворцами и музеями. Незабываемое впечатление оставила жемчужина южного побережья Финского залива — Петергоф (ныне Петродворец). Какое великолепие! Какой изысканный вкус! Сколько скульпторов и художников, каменотесов и позолотчиков, мастеров фонтанного дела и садовников многих поколений творили здесь… Изумленные и восхищенные, думали мы о бессмертных сынах русского народа, создавших этот волшебный уголок не только для себя, но и для всех народов-братьев. А город Пушкин — бывшее Царское Село, Павловск, Колпино, Кронштадт, Сестрорецк и множество других мест, — разве их архитектура не свидетельствует о народном гении?

Падает февральский снег, ветер старательно заметает площадь, где вооруженные декабристы некогда выступали против самодержавия, — недаром бывшая Сенатская площадь осталась в памяти потомков как Площадь декабристов. Передо мной весь в порыве великолепный памятник Петру I — «Медный всадник» знаменитого Фальконе. Глядя на застывшего в бронзе и камне Петра I, думаю о том далеком времени, когда под турецко-персидским владычеством армянский народ боролся за свободу. В борьбе он не раз обращался за помощью к западноевропейским державам, но истинную дружбу и реальную помощь нашел только у русского народа. В 1701 году известный деятель армянского освободительного движения Исраел Ори вел переговоры с Петром I об освобождении Восточной Армении из-под персидского ига. Однако Северная война требовала от России большого напряжения сил, и лишь после Ништадтского мира, в 1722 году, Петр I предпринял персидский поход…

Вопрос же об Армении окончательно решился лишь спустя век, после русско-персидской войны 1826–1828 годов, когда Восточная Армения была присоединена к России.

Прошлое и настоящее, органически сливаясь, дополняют величественный облик Ленинграда.

Памятник В. И. Ленину у Финляндского вокзала напоминает другой исторический момент — начало новой социалистической эпохи в истории всего человечества, в истории моего народа. В те дни, когда рабочий Питер торжественно встречал вождя революции, в Петроград приехал Степан Шаумян. К нему, верному соратнику В. И. Ленина, отправилась делегация большевиков-кавказцев: Лукашин-Срапионян (позже один из руководящих государственных деятелей Советской Армении), Сумбат Маркарян (впоследствии народный комиссар транспорта Бакинской коммуны), Ваан Терьян и Арташес Каринян. Беседа была очень сердечной. Шаумян предложил им готовиться к работе в Закавказье. «Вам здесь, — сказал он, — приходится делать ту работу, которую и без вас хорошо делают русские товарищи. А у нас работы много, а работников мало…»

Я не мог оторвать взгляда от памятника В. И. Ленину. Вся поза вождя, движение руки, прозорливый взгляд словно говорят: берегите как зеницу ока дружбу народов, она дает всем счастье, возможность строить, учиться, любить, мечтать!..

Мечтать?

Мечтал и Ованес… юноша из Армении, Ованес Исаков, которому при царизме отказали в приеме в морской корпус. Став по зову Ленина в боевые ряды петроградского пролетариата, он прошел за годы советской власти поистине легендарный путь — от мичмана до адмирала флота Советского Союза. В боях за Ленинград отличились и другие сыны Армении: дважды Герой Советского Союза летчик Нельсон Степанян, молодой летчик 35-го авиаполка Краснознаменного Балтийского флота младший лейтенант Арутюн Суренович Парсугян, мужественный сын армянского народа Г. К. Ильяров, служивший помощником командира судна, и многие, многие воины…

Старый Петербург был одним из крупных центров армянской культуры. В Петербургском университете существовала кафедра армянского языка и литературы. Здесь решался вопрос о праве на издание армянских книг, газет и журналов, и не раз содействие передовых русских ученых и писателей оказывало значительное влияние на благоприятное решение вопроса о судьбе того или иного издания.

С Петербургом связано и имя легендарного Камо. Отсюда летом 1907 года Камо выехал в Куоккалу, где жил тогда В. И. Ленин, и сдал всю экспроприированную им в Тифлисе сумму большевистскому боевому центру.

Светлые дороги дружбы переплетаются друг с другом. Все шире и глубже становятся культурные связи Ленинграда и Армении в наши дни.

Один из лучших театров Советского Союза — Государственный академический театр оперы и балета имени С. М. Кирова. Вот уже около двадцати лет, как здесь идет балет А. Хачатуряна «Гаянэ», впервые поставленный этим театром в годы войны. Здесь же впервые дана сценическая жизнь и «Спартаку» Хачатуряна, выдающемуся произведению советского музыкально-хореографического искусства, удостоенному Ленинской премии. С каким чувством волнения и законной гордости слушаешь в этом прекрасном северном городе солнечную, темпераментную музыку Хачатуряна, композитора, которого академик Б. В. Асафьев назвал «Рубенсом нашей музыки»! Не только о Хачатуряне писал Асафьев; исключительной любовью и уважением к армянскому народу, к армянской культуре проникнуты его вдохновенные «Очерки об Армении». Одно название первого очерка — «Моя дорогая Армения» — говорит о многом. В свою очередь, армянские музыканты учатся на выдающихся музыковедческих трудах Асафьева. С большим успехом на сцене Государственного академического театра оперы и балета имени Спендиарова исполнялись его балеты «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан». Русский репертуар — произведения Глинки, Чайковского, Римского-Корсакова, Прокофьева, Шостаковича — занимает, наряду с родной армянской музыкой, одно из центральных мест в концертах армянской филармонии, в спектаклях Ереванского театра оперы и балета. На этих гениальных творениях лучших сынов России училась и учится наша молодежь, создающая свою самобытную национальную музыку.

Но вернемся опять в Ленинград. Здесь в неповторимом по красоте и строгости архитектурных форм зале филармонии постоянно с успехом исполняются произведения армянских композиторов. Здесь выступают квартет имени Комитаса, Сурен Кочарян, запечатлевший в своей литературной композиции армянский народный эпос «Давид Сасунский». А с каким живым интересом встречает ленинградский зритель многодневные гастроли ансамбля армянской песни и танца!

Музыка — «язык души и сердца», поэтому я несколько подробно остановился на примерах из этой области русско-армянских связей.

Бывая в этом городе, я всегда прихожу на эту широкую, светлую площадь, к серому зданию. Поднимаюсь по широкой мраморной лестнице, и меня сразу охватывает какая-то особая атмосфера творческого созидания, той бессмертной красоты, имя которой — музыка.

Со всех сторон слышатся звуки музыки — Бах, Моцарт, Шопен, Чайковский, Рахманинов, Прокофьев, Шостакович, Хачатурян…

В длинном коридоре можно встретить известного пианиста Павла Серебрякова, высокую, сухопарую фигуру выдающегося дирижера Евгения Мравинского, неповторимого в своем внутреннем и внешнем облике Дмитрия Шостаковича — талантливых советских музыкантов, имена которых известны всему миру. А вот и молодой композитор Алик Мнацаканян, аспирант профессора Д. Шостаковича.

Вы, конечно, догадываетесь — речь идет о Ленинградской ордена Ленина государственной консерватории имени Н. А. Римского-Корсакова, старейшем очаге музыкальной культуры Советского Союза.

Меня окликает мягкий баритон. Оборачиваюсь: это бывший питомец консерватории, ныне профессор Георгий Тигранов. Приятная встреча! Вместе с ним проходим по классам и аудиториям консерватории. Вот еще одна классная комната. На стене портрет Иоаннеса Налбандяна. Ученик знаменитого Ауэра, темпераментный исполнитель-концертант, обладавший яркой артистической внешностью, опытный педагог, И. Налбандян долгие годы бессменно был профессором по классу скрипки Ленинградской консерватории.

На третьем этаже, в небольшом тупичке широкого коридора, класс № 36 имени Н. А. Римского-Корсакова. Здесь обычно занимался со своими учениками великий композитор-педагог, создатель целой композиторской школы.

В памяти возникают образы его учеников — больших музыкантов: Глазунова, Лядова, Стравинского, М. Баланчивадзе, Ипполитова-Иванова, Лысенко. К школе Римского-Корсакова и его последователей принадлежали музыканты многих национальностей, в том числе и талантливые армянские композиторы Макар Екмалян, Анушаван Тер-Гевондян, Романос Меликян, Саркис Бархударян, Грикор Сюни. Одним из любимых учеников Римского-Корсакова был А. А. Спендиаров, о котором А. Глазунов сказал, что он является «живым воплощением духовного союза русской и армянской музыкальных школ».

— Великий русский композитор был первым, натолкнувшим Спендиарова на мысль написать армянскую оперу, — сказал мне Г. Тигранов и тут же напомнил об одной из интереснейших записей в «Дневниках» Ястребцева, которую он приводит в своей монографии о Спендиарове.

«Когда мы снова перешли в зал, — пишет Ястребцев, — Николай Андреевич стал советовать Спендиарову написать когда-нибудь оперу, и обязательно восточную. Вы, — сказал Римский-Корсаков, — по самому рождению своему человек восточный, у вас Восток, что говорится, в крови, и вы именно в силу этого можете и музыке в этой области дать нечто настоящее, действительно ценное. Это не то, что я, — сказал Николай Андреевич, — у меня мой Восток несколько головной, умозрительный…»

В этих словах гениального композитора, создавшего замечательные музыкальные образы Востока, сказывается его величайшая скромность, более того, в них как бы мимоходом выражена мысль Римского-Корсакова о необходимости кровной связи композитора со своей страной для подлинной национальной самобытности творчества, о праве народов Востока самим развивать свою национальную культуру.

Спендиаров буквально обожал своего учителя и не только преклонялся перед ним, но и выступил одним из первых в защиту его в 1905 году с открытым письмом в газете «Русь».

Уже в советские годы композиторский класс Ленинградской консерватории окончил один из ведущих современных армянских композиторов — Аро Степанян. Много и восторженно рассказывал он мне о своей alma mater, о замечательной творческой атмосфере, царившей в ней, о своем педагоге, выдающемся композиторе В. В. Щербачеве, о друзьях — русских композиторах.

— Меня зачислили на второй курс, — вспоминает Аро Леонович, — в класс профессора В. В. Щербачева. Скоро начались уроки. Я их посещал со всей аккуратностью, впитывал в себя идеи, указания моего профессора, свято выполняя все его задания, предложения и пожелания. От миниатюр и песен мне было пора перейти к сочинению крупной формы, научиться расширять форму, набираться опыта и мастерства. Надо было научиться писать инструментальную музыку: сонаты, квартеты, симфонии…

В. В. Щербачев изучал со студентами западноевропейских, русских классиков и народное творчество. Он детально рассматривал задания, выполненные студентами, высказывал свое мнение об идейной и технической сторонах сочинений. Критика его была строгой, но доброжелательной. Остальная же часть урока посвящалась анализу произведений великих мастеров. Крупные произведения он исполнял с кем-либо из студентов в четыре руки. Он сопоставлял их, сравнивал, объяснял. Шаг за шагом перед нами открывалась картина развития музыкальной культуры от Палестрины до современных композиторов.

Щербачев, всесторонне образованный человек, взыскательный, строгий, целеустремленный, обладал колоссальной эрудицией. Он умел развивать в студентах индивидуальность, подмечая своеобразные стороны творчества каждого из них, умел закреплять в них эти качества. Он никогда не навязывал свои вкусы и вместе с тем всячески удерживал ученика от дурного вкуса, любил и поощрял в творчестве студентов красивое, благородное, глубокое. Он развивал гармоническое чутье, умелое применение полифонии, ритмики.

Особенно часто мы обращались к творчеству Бетховена, Чайковского, Шумана, Брамса, Малера, Р. Штрауса, Стравинского, Прокофьева. Уроки проходили живо. Щербачев был остроумен, жизнерадостен, наделен большим чувством юмора, глаза его всегда сверкали улыбкой, он был деликатен и вежлив со студентами.

В этих словах Аро Степаняна подчеркнуто то громадное значение, которое имела и имеет Ленинградская консерватория в развитии армянской музыкальной культуры.

С кем бы мне ни приходилось разговаривать о своих «странствиях» по консерватории, буквально все с любовью и уважением вспоминали имя Христофора Степановича Кушнарева. Многие годы он был профессором по классу композиции и полифонии. Он — крупнейший теоретик музыки и автор капитального труда «Вопросы истории и теории армянской монодической музыки», вышедшего в свет в 1959 году. По глубине исследования, по методу и широте охвата проблем эта работа выходит далеко за пределы вопросов, связанных только с армянской народной музыкальной культурой.

Кушнарев создал новый метод преподавания курса полифонии, сломавший издавна установившуюся в Петербургской — Ленинградской консерватории традиционную схоластическую систему, и положил его в основу дальнейшей разработки методики курса полифонии в советской педагогике.

Мой «чичероне», Георгий Тигранов, указал мне на проходившего мимо высокого мужчину с большим лбом мыслителя. «Это крупный ученый, теоретик музыки — профессор Ю. Н. Тюлин, — сказал он, — друг и коллега X. С. Кушнарева. На протяжении многих лет они вместе реформировали музыкально-теоретические дисциплины, сближая их с жизнью, народным творчеством».

С Христофором Степановичем Кушнаревым у меня было много бесед. Он воспитал целую плеяду музыкантов различных национальностей.

Кстати, Георгий Григорьевич скромно умолчал о себе. А ведь профессор Тюлин дал высокую оценку и его труду — двухтомному исследованию об армянском музыкальном театре. Одаренный лектор и ученый, любимец своих многочисленных учеников, Тигранов на долгие годы связал свою судьбу с Ленинградской консерваторией и родной армянской музыкальной культурой. И всегда с волнением рассказывал Георгий Григорьевич мне о своем учителе академике Б. В. Асафьеве, об учениках, о коллегах.

Нам вспомнилось 25 апреля 1946 года. В этот день состоялась защита докторской диссертации Г. Тиграновым. В конференц-зале Ленинградской консерватории было многолюдно. Пришли сюда ученые-музыканты, все, кто интересовался темой диссертации, посвященной истории армянской оперы. Вспоминая о минувших днях, профессор Тигранов еще в 1956 году с увлечением говорил мне:

— Много дум, волнений вызвали они в моем сознании; и не только потому, что на суд ученого совета старейшего русского музыкального вуза были вынесены скромные результаты моих многолетних исследований. Я вспомнил, как семнадцать лет тому назад впервые вступил в стены этой консерватории и как решительно поддержал тогда мою робкую мечту стать на путь музыкознания Б. В. Асафьев, как настойчиво советовал он мне обратиться к изучению истории музыки моей родной страны. Перед глазами прошла вся бескорыстная дружеская помощь, которую на всех этапах моего учения и дальнейшей самостоятельной работы так охотно оказывали мне мои русские наставники и коллеги, и в первую очередь — Б. В. Асафьев. Волновало то, что в этом чудесном северном городе, в среде русских ученых и музыкантов, в переполненном зале, люди с таким живым интересом и знанием обсуждали исторические пути и судьбы развития армянской музыки, спорили о творчестве Комитаса, Спендиарова, Чухаджяна и других армянских композиторов. Никогда не забуду проникновенных слов моего официального оппонента, члена-корреспондента Академии наук СССР, профессора А. В. Осовского. Он говорил о вековых узах дружбы и духовной близости, связывающих русский и армянский народы, о своей дружбе со Спендиаровым, об интересе русских музыкантов к армянской культуре и деятельности армян-музыкантов в России.

В наши дни слагается, растет, цветет и дает ценнейшие плоды новая, свежая, светлая, талантливая армянская национальная музыкальная культура. Может ли музыкант не радоваться тому обогащению общечеловеческой художественной сокровищницы, которое несет нам армянская художественная культура? Не может он не радоваться, особенно потому, что это обогащение исходит из нашей Советской страны, нашего братского народа!

Много ценного почерпнул я для себя из выступлений на диспуте профессора X. С. Кушнарева, из бесед с профессорами В. М. Беляевым, Б. А. Араповым, Р. И. Грубером.

Последний раз я видел Б. В. Асафьева в марте 1948 года, — продолжал рассказывать мой друг. Проходил Первый съезд советских композиторов, на котором он, тогда уже академик и народный артист СССР, был единодушно избран председателем Правления Союза советских композиторов. Борис Владимирович был тяжело болен и лично не присутствовал на съезде. Но там был прочитан его содержательнейший, имевший большое принципиальное значение доклад «За новую музыкальную эстетику, за социалистический реализм», посвященный утверждению принципов социалистического реализма в советском музыкальном творчестве, призывавший композиторов стать ближе к жизни.

Вместе с некоторыми другими композиторами и музыковедами я посетил Б. В. Асафьева на квартире. Он жил интересами съезда, внимательно следил за ходом его работы. Больше мне уже не довелось увидеть моего учителя и наставника. С величайшей скорбью узнал я о кончине Бориса Владимировича Асафьева. Смерть преждевременно вырвала из наших рядов замечательного человека, музыканта, ученого… Но всегда Б. В. Асафьев будет жить в своих творениях, в той светлой памяти, которую сохранит о нем каждый прогрессивно мыслящий музыкант. Асафьевские идеи, асафьевский метод всегда будут вдохновлять его учеников и последователей, в какой бы области музыкознания они ни работали. Русская культура играла и играет громадную прогрессивную роль в развитии и обогащении глубоко самобытного армянского музыкального искусства. Армяно-русские музыкальные связи — прочная и плодотворнейшая культурная традиция. Вдохновенные, содержательнейшие страницы в историю этой традиции вписал Б. В. Асафьев — выдающийся представитель советской русской культуры.

Гордость Ленинградской консерватории — Малый зал имени Глазунова. Строгая, пластическая красота фойе и зала, большие окна, в которые льется чуть пасмурный свет ленинградской зимы, мягкие ковровые дорожки скрадывают шум шагов. На стенах большие портреты Римского-Корсакова, Есиповой, А. Рубинштейна и других музыкальных деятелей. Величественные контуры органа. Сейчас здесь льются чудесные звуки прелюдии Баха. За инструментом Нина Оксентян — прекрасный органист, педагог консерватории. Исполнительницу внимательно слушают маститый профессор И. А. Браудо и молодой коллега В. Азатян. Этот зал слышал голоса многих выдающихся певцов, в том числе и моей соотечественницы Надежды Папаян, о которой Римский-Корсаков говорил как об одной из лучших исполнительниц партии Марфы в его опере «Царская невеста». Другой исполнительницей являлась замечательная советская певица, народная артистка СССР — Айкануш Даниэлян. Всегда в Армении, когда речь заходила о высоких критериях мастерства и подлинного искусства, А. Даниэлян приводила традиции воспитавшей ее Ленинградской консерватории. Я помню, каким светом загорались ее глаза при этом, с каким пиететом она произносила:

— В 1920 году я окончила консерваторию. Прошли годы упорного, настойчивого труда на оперной сцене. Не помню, чтобы за это время почувствовала я хоть какое-либо затруднение в пении. Мне всегда было известно, как и что надо сделать, чтобы хорошо исполнить оперную партию или романс. Преодолению вокальных трудностей научила меня Наталия Александровна Ирецкая. И чем дальше я работала, тем больше убеждалась в правильности ее метода дыхания и подачи звука. Теперь я сама учу молодых певцов Армении в Ереванской консерватории. Меня увлекает эта работа, меня бесконечно радует, что я могу передать своим ученикам то, чему училась сама, что пронесла через всю свою артистическую жизнь. В моем сердце до сих пор так свежо и живо звучит музыка, которую я слушала в классе Ирецкой в Ленинградской консерватории на протяжении восьми лет учебы. Неиссякаем тот источник, который питал меня все эти годы и питает теперь.

Бесконечны мои чувства любви и благодарности к консерватории города Ленина, где в октябре 1917 года, еще на ученической скамье я услышала исторический выстрел «Авроры», известивший миру начало Великой Октябрьской социалистической революции.

Могла ли я тогда мечтать о том, что даст мне революция? А она дала мне все — и успех, и признание, и жизнь, полную радостного творческого труда.

Проходя мимо классов, откуда раздавались звуки фортепьяно, Г. Тигранов рассказывал о замечательных традициях пианистических школ консерватории, начиная со знаменитых Есиповой, Лешетицкого, Блуменфельда, Николаева и до талантливых пианистов-педагогов наших дней. Среди них с особым теплом назвал он имя профессора Ольги Калантаровой, у которой сам когда-то занимался. Это была замечательная пианистка — глубокий, образованный музыкант и очень хороший человек.

Здесь учились и наши одаренные пианисты Р. Андриасян, С. Бунятян, Г. Сараджев.

Заходим с профессором Тиграновым в дирижерский класс. Ведет урок Э. Грикуров, талантливый дирижер, много сил и времени отдающий воспитанию молодого поколения. В наше время из стен этого класса, которым руководили такие крупные мастера, как Малько, Гаук, вышло много выдающихся советских дирижеров — Е. Мравинский, Е. Микеладзе, О. Дмитриади, А. Мелик-Пашаев и Э. Грикуров.

Кстати, мне припомнился еще один питомец Ленинградской консерватории — народный артист Армянской ССР Татул Алтунян, талантливый хормейстер, руководитель широко известного государственного ансамбля песни и пляски Армении. Вспоминая о воспитавшей его консерватории, он рассказывает:

— В 1929 году я впервые приехал в Ленинград. На вокзале мои попутчики быстро разошлись, знакомых и встречающих не было, и я, стоя у порога нового, незнакомого для меня мира, смотрел на туманный, погруженный в тусклые огни город. Мысли возвращались домой, в Армению. Меня охватило сомнение: а вдруг я затеряюсь в большом городе и погибнут мои годами взлелеянные мечты?.. Но я быстро отбросил эти мысли.

Ясным утром следующего дня вышел я на Театральную площадь. Трудно передать волнение, охватившее меня, когда я впервые увидел здание консерватории, о которой так долго мечтал. Сколько талантов выращено в этом храме искусства, сколько вышло отсюда светлых умов, музыкальной творческой одаренной молодежи.

Поступил я на оркестровый факультет по классу гобоя, но не это являлось основной целью моего приезда в Ленинград. Я очень любил многоголосное пение. Ведь голос прекраснее всех инструментов, и ничто не может так воздействовать на чувства, как голос, как хоровое пение. Я мечтал стать хормейстером. Руководство консерватории разрешило мне учиться на двух факультетах. Я был бесконечно счастлив и с нетерпением ждал начала учебного года.

Очень большую роль в моем профессиональном совершенствовании сыграли посещения репетиций Ленинградской капеллы, руководимой выдающимся мастером русской хоровой культуры профессором М. Климовым. Его занятия были глубоко содержательны. Он вскрывал идейную сущность произведения, создавал правдивые, живые музыкальные образы. Неизгладимое впечатление осталось у меня от исполнения капеллой под руководством Климова «Мессы» Баха (си минор), «Реквиема» Моцарта, Девятой симфонии Бетховена, а также произведений Глинки, Чайковского, Бородина, Мусоргского, Римского-Корсакова, Танеева. Великие традиции хорового искусства оказали благотворное воздействие на меня и принесли большую пользу в последующей деятельности.

В 1934 году я окончил консерваторию; благодаря трудам и заботливому отношению моих педагогов я приобрел теоретические и практические знания.

С чувством большой признательности и глубокой благодарности вспоминаю город Ленина, который с материнской заботливостью и нежностью воспитал меня, подготовил к служению родному искусству. Я полюбил Ленинград, как люблю свое родное солнце, наши снежные горы.

Плодотворны, глубоки и разносторонни связи армянской музыкальной культуры с этим старейшим музыкальным очагом России.

Большой зал был закрыт на ремонт, и нам не удалось, как всегда, по традиции, постоять у замечательного скульптурного портрета П. И. Чайковского. Повсюду царила напряженная работа: разучивались программы концертов, готовились к изданию новые книги, сборник воспоминаний питомцев консерватории — видных деятелей советской музыкальной культуры, в том числе музыкантов-армян — Тер-Гевондяна и Степаняна, Кушнарева и Алтуняна, Мелик-Пашаева и других.

Я вышел из здания консерватории, когда уже вечерело. Приятные думы обуревали меня. Я был счастлив от мысли, как чудотворна человеческая сердечная дружба и как велики плоды содружества. Перейдя улицу, я попал в другой храм музыкальной культуры — в Театр оперы и балета имени С. М. Кирова.

Шел балет Арама Хачатуряна «Спартак».

Не прошло и полугода, и я вновь в Ленинграде.

Старейшая в стране консерватория торжественно отмечала свое столетие. Сюда съехались со всех концов нашей страны ее благодарные питомцы, многие из которых стали уже именитыми музыкальными деятелями. Среди гостей я увидел Ю. Шапорина, Д. Шостаковича, Е. Мравинского, А. Баланчивадзе, Ю. Свиридова. Посланцами Армении были питомцы консерватории — Р. Андриасян, Г. Чеботарян и Р. Абаджян.

Залитый светом зал филармонии — в праздничном убранстве. Здесь состоялось 21 сентября 1962 года торжественное юбилейное заседание. Его открыл директор консерватории народный артист СССР профессор Павел Серебряков. Доклад профессора Г. Тигранова о столетии консерватории раскрыл перед нами красочную картину возникновения, развития и расцвета Петроградской — Ленинградской консерватории. Он говорил о замечательных традициях, бережно сохраняемых и поныне, о том вкладе, который внесла консерватория в советскую музыкальную культуру.

А далее приветствия, приветствия, адреса — и большой праздничный концерт…

Хорошие традиции надо беречь и развивать. Надо уметь видеть, как в единой цепи событий прошлое проглядывает в настоящем, а настоящее шагает в будущее. Без этой преемственности прошлое потеряло бы всякий смысл. В наш стремительный век то, что происходит сегодня, завтра уже станет историей. И надо успеть, во что бы то ни стало надо успеть глубоко осмыслить происходящее.

Начатый в зимнем Ленинграде дневник я заканчиваю в Ереване, мирно дышащем весной. И здесь, на солнечном юге, мысли о прошлом и лучезарном настоящем Ленинграда и Армении переплелись воедино, вылившись в рассказ, имя которому — человеческая дружба.

1962

ВРЕМЯ, СОБЫТИЯ, ЛЮДИ

Беседа наша хотя и была продолжительной, но мы не заметили, как настала полночь. Рассказ о друзьях, товарищах, мыслях, поисках, давно уже ставших историей, во многом был интересной новостью для меня. Поэтому и решил я восстановить это своеобразное повествование.

— Родился я в одном из районов Тбилиси, который издавна называется Авлабаром, — так начал свою беседу заслуженный деятель искусств Армении архитектор Геворг Кочар. — Отец мой был цирюльником. Когда я подрос, в нашей тихой семье возник спор: идти ли мне в школу или стать ремесленником. Отцу хотелось, чтобы его единственный наследник прочно стоял на ногах и приобрел какую-нибудь специальность. «Пусть он станет парикмахером, таким же знаменитым, как Вардан, работающий на центральной улице города — Головинском проспекте!» — твердил он.

Мать, наоборот, считала, что в их доме достаточно и одного парикмахера, что ее Геворг должен учиться в школе, получить образование, иметь возможность много путешествовать по свету.

И вот однажды мать повела сына в Нерсесяновскую семинарию. Хотя срок вступительных экзаменов давно истек, но мольба матери помогла, и Геворг был принят в семинарию.

Школа произвела на него сильное впечатление. Красивое здание было великолепно оборудовано лабораториями, плавательным бассейном, физкультурным залом, столовой и многими другими редкими в то время удобствами.

Правда, семинария была духовной, но среди педагогов были люди передовых политических убеждений.

Духовное назначение семинарии не помешало тому, что из ее стен вышли такие известные деятели революции, как А. Микоян, Ш. Амирханян, А. Есаян, А. Костанян, К. Алабян и многие другие.

В школе Кочар увлекался рисованием. Он с трепетом следил за работой старшеклассников Каро Алабяна и Микаэла Мазманяна. Их рисунки казались ему совершенством. Однажды, проходя мимо груды камней в районе школы, он застал К. Алабяна с этюдником за работой. Геворг тихонько подкрался к нему. Он следил за каждым движением кисти, но не осмеливался подойти поближе. В то время Алабяна уже считали художником, а Геворг… Геворг был еще очень «сырым». Так и не удалось Кочару познакомиться с Алабяном в Тифлисе. Они узнали друг друга только в 1922 году, когда оказались на одном и том же курсе архитектурного факультета в Москве.

Сильная тяга к искусству приводит Кочара в 1919 году в тифлисскую Академию художеств. Эта учеба длилась недолго — только шесть месяцев. Нечем было платить за учебу, и в конце учебного года Геворгу предложили оставить занятия живописью. Прошло целых три года, прежде чем Кочар попал в Москву.

Как это случилось? Кочар рассказал, что в 1922 году под руководством известного деятеля армянского театра Степана Капаканяна группа армянской театральной молодежи выехала в Москву. В их числе были С. Кочарян, А. Коркотян, М. Мазманян и А. Гулакян. Воодушевленные великими идеями революции, они горели желанием учиться, приобрести знания и опыт и возвратиться на родину.

Геворгу не удалось поехать с ними. Поначалу помешала мать. Она считала, что в незнакомом городе сын может затеряться, но, узнав, что среди уехавших были и знакомые парни, уступила.

В вагоне юношу одолевали невеселые мысли. В самом деле, где ему приютиться? Однако на перроне Курского вокзала его отзывчивый попутчик не оставил юношу одного. Хоть комната и была крохотной, гостя вполне устраивал стол, на котором ему пришлось спать. Но этому «счастью» не суждено было длиться долго. Хозяйка комнаты, узнав, что у ее жильца поселился гость, бесцеремонно ворвалась в комнату и выбросила пожитки Кочара на улицу. Еле удалось упросить хозяйку, чтобы та разрешила хоть вещи оставить на время…

Бездомный Геворг вышел на московскую улицу и вдруг вспомнил о своем тифлисском знакомом, который работал сейчас в кафе возле площади Пушкина. Узнав о бедственном положении Геворга, тот попросил его погулять еще немного, а к полуночи прийти к нему в кафе; они смогут заночевать в подвале. Так продолжалось несколько недель.

По рекомендации старого большевика Гургена Восканяна, Кочар пришел в ЦК ВЛКСМ с просьбой направить его на учебу в Высшие художественно-технические мастерские. Получив направление и сдав вступительные экзамены, он стал студентом подготовительного отделения. Но от этого его жилищные условия не улучшились. Он поменял несколько «жилищ», пока получил место в общежитии института. Соседом по комнате оказался студент художественного факультета Басили Попандопуло.

Вхутемас считался тогда родоначальником различных новаторских течений. Большая часть студентов была увлечена новыми идеалами революции. Здесь учился В. Маяковский, вместе с которым на различных молодежных вечерах выступали Есенин, Сейфуллина, Брик, Безыменский, Эйзенштейн.

Среди профессорско-преподавательского состава факультета живописи были такие мастера русского искусства, как Фаворский, Кончаловский, Чуйков, Машков. Молодежь жадно училась у талантливых педагогов, но, конечно, ей хотелось сказать и свое слово. Все жанры искусства и литературы переживали период бурных поисков. Отсюда и та атмосфера активности, когда на диспутах сталкивались различные точки зрения. Молодежь, захваченная пафосом революционных идей, утверждала свое право на жизнь. Революционная культура отбрасывала буржуазную теорию «искусства для искусства». В этой борьбе иногда бывали чрезмерные увлечения, доходившие до отрицания классического искусства. Во Вхутемасе широко пропагандировалось прикладное искусство, фото, кино, плакаты — все, что наглядно могло служить новым идеям жизни.

Это были годы формирования и утверждения идейных принципов советского искусства и литературы.

Кочар решил учиться прикладному искусству и перешел на графическо-рисовальное отделение. Однако случай изменил и это решение.

Однажды Басили Попандопуло предложил ему сходить на выставку работ студентов архитектурного факультета. К этому времени знания Кочара в области архитектуры ограничивались скудными данными учебников. Надо представить, до чего был удивлен Васили, когда после осмотра выставки Геворг отказался покинуть залы: хотелось еще раз пройтись по ним. Оказавшись во власти еще не известного ему мира ощущений, он всю ночь не сомкнул глаз и решил перейти на архитектурный факультет. Архитектура — вот поприще, на котором он сможет оказать реальную помощь пострадавшей от войн и пожаров армянской земле!

Вскоре ему удалось осуществить свой замысел. И вот он — студент архитектурного факультета. Его радости не было предела. Она была тем большей, что он стал учиться вместе с Каро Алабяном. Их дружба продолжалась на протяжении всей жизни. Вместе с ними учился и Микаэл Мазманян. Все трое дружно жили и учились, деля печали и радости студенческой жизни.

Геворг Кочар окончил институт в 1929 году. Из семидесяти выпускников Вхутемаса только пятеро получили наивысшую оценку. Среди них были К. Алабян и Г. Кочар.

В 1923 году Кочар и Мазманян вместе с другими студентами выехали в Ленинград — на встречу со студентами архитектурного отделения Академии художеств. Памятники Ленинграда и шедевры мировой культуры в коллекциях Эрмитажа оставили неизгладимое впечатление.

В те годы в Москве представителем республик Закавказской Федерации являлся верный ленинец Саак Мирзоевич Тер-Габриэлян. Под гостеприимной крышей его дома в Армянском переулке встречалась талантливая молодежь. Здесь за интересной беседой часто проводили вечера К. Алабян, М. Мазманян, Г. Кочар, Е. Чаренц, А. Хачатурян. А еще чаще друзья встречались в Доме культуры Армении в Москве. Там в дни празднования установления советской власти в Армении устраивались торжественные заседания и вечера, в которых принимало участие армянское студенчество, выступали известные революционеры А. Мясникян, А. Мравян и другие. А разве можно забыть встречи с классиком армянской музыки А. Спендиаровым или Рубеном Симоновым? Кочар с особым удовольствием слушал пламенные выступления и творческие споры поэта революции Егише Чаренца, с которым впоследствии очень подружился. Чаренц очень любил архитектуру, и это еще больше сблизило их. Жизнь в Доме культуры била ключом и отличалась большой содержательностью. Вся эта атмосфера и воспитала будущего энтузиаста отечественной архитектуры.

Кочар любил присутствовать на диспутах по вопросам архитектуры и литературы. В столкновениях различных направлений, в спорах делал для себя собственные выводы. Кочар до сих пор помнит вечера, на которых выступали Маяковский, Мейерхольд, Мариенгоф, Жаров.

Именно в эти годы Чаренц вместе с товарищами начал издавать журнал «Стандарт», где публиковались статьи о новых направлениях в искусстве и литературе, а Кочар вместе с Абовым выпустил журнал «Зарк» («Удар»). Эти издания имели весьма короткую жизнь, — вышло только по одному номеру. Споры возникали и между друзьями. Не часто мнения Чаренца, Кочара и Мазманяна совпадали. Но эти беседы и споры были очень полезны для дальнейшего творческого роста молодых дарований.

На архитектурном факультете Кочар учился у профессора Жолтовского, а затем у академика Щусева и профессора Фридмана. Особую заботу о нем проявили известные архитекторы братья Веснины.

В 1927 году в Германии, в Штутгарте, открылась международная выставка жилищного строительства. Это событие так заинтересовало студентов архитектурного факультета, что они решили обратиться к А. В. Луначарскому. И велика была их радость, когда он принял их без всякой задержки и направил в Германию для ознакомления не только с этой выставкой, но и с архитектурой этой страны вообще.

После окончания архитектурного факультета К. Алабян, М. Мазманян и Г. Кочар вернулись на работу в Советскую Армению. В те годы в республике было не больше десятка архитекторов. Но здесь уже трудились такие выдающиеся зодчие, как академик архитектуры А. Таманян, профессор Бунятян, сравнительно молодые их коллеги С. Сафарян, А. Агаронян, О. Маргарян, М. Григорян.

Московские друзья высказывали новые взгляды на решение архитектурных проблем, новое отношение к использованию классического наследия. Последнее было особенно злободневным для Армении — страны богатой и древней архитектуры. В ходе обсуждения М. Мазманян, Г. Кочар, еще совсем молодые архитекторы, подчас механически заимствовали те или иные новшества, ударялись в «левизну». Но принципы советской армянской архитектуры, отвечающей требованиям времени, брали верх. В этом отношении характерно творческое наследие Александра Ивановича Таманяна. Его труды — блестящий пример самобытного решения сложных архитектурных задач градостроительства.

Геворг Кочар развернул в Ереване активную общественную деятельность, возглавил впервые организованный Союз архитекторов Армении, на протяжении шести-семи лет неустанно укреплял творческие связи архитекторов, писателей, художников и музыкантов. О плодотворности такого общения говорит его личная дружба с творческой интеллигенцией Армении и Москвы.

В то время в республике не было организации, которая занималась бы проектированием. Эта работа носила, как правило, характер частного предпринимательства. По решению директивных органов родилось Государственное проектное бюро, первым начальником которого и стал Геворг Кочар. В связи с расширением строительных работ в Армении число архитекторов и проектировщиков в проектном бюро достигало ста человек.

В 1932 году был объявлен второй тур конкурса на лучший проект Дворца Советов в Москве. В нем приняли участие крупные зодчие — Щусев, Щуко, Гельфрейх, Иофан, Веснины и группа молодых архитекторов — К. Алабян, А. Мордвинов, С. Симбирцев и Г. Кочар. Их совместная работа длилась около восьми месяцев. Близкое творческое общение с Каро Алабяном оказало весьма положительное влияние на Геворга. Каро Алабян был человеком, влюбленным в архитектуру, деятелем большого размаха. Он делился со своим другом не только опытом в узкоспециальной сфере, но и планами развития архитектуры в СССР.

Геворг возвратился из Москвы в Ереван, окрыленный новыми замыслами, новыми мечтами.

В 1930–1935 годах он вместе со своими товарищами осуществил много самых различных проектов: в Ереване — здание Театра имени К. Станиславского (формалистически решенное), кинотеатр «Москва», комплекс общежития зооветеринарного института, погреб треста «Арарат», в Дилижане — санаторий, в Кировакане — кинотеатр, в Ленинакане — здание городского Совета, Дом творчества писателей Армении на острове Севан. Жилые дома, построенные по проекту Геворга Кочара, неравноценные по своим достоинствам, отражают этапы творческого пути архитектора.

Когда его однажды спросили, какими принципами он руководствовался, создавая свои проекты, он ответил немногословно:

— Климат, направление ветров, солнце, температура зимой и летом, рельеф местности, окружение строительной площадки.

И добавил:

— Советская архитектура родилась не на ровном месте, как ошибочно думают иные. Советское зодчество имеет свои истоки, технику и методы. Кто может отрицать тот факт, что исторически архитектура возникла на основе строительной техники и строительных материалов своего времени? Они и определяли архитектурный облик данной страны. Звартноц является прекрасным памятником зодчества седьмого века, и в нем умело использованы высокие идеи архитектурного мышления и строительной техники. Звартноц — сооружение, глубокомысленное по архитектуре и смелое по конструкции. Сила и значение древней армянской архитектуры заключается прежде всего в гармоничности объемов. Они и придают монументальность и выразительность сооружениям. Сила и значение А. Таманяна заключается в том, что в его произведениях вновь воскресла затерявшаяся было в глубине веков величественная гармония армянского зодчества. Александр Таманян вернул родной стране давно утерянные традиции, развил их благодаря своему уникальному дарованию, чего мы в силу молодости в те годы не всегда умели правильно оценить… — признался Геворг Кочар.

— Как-то раз я узнал от Каро Семеновича Алабяна, — продолжал он, — что группа московских архитекторов собирается посетить Италию и Францию. Об этом я поставил в известность Председателя Совета народных комиссаров Армении С. М. Тер-Габриэляна, который пользовался у нас всенародной любовью, огромной популярностью и авторитетом.

Выслушав мою просьбу, Саак Мирзоевич окинул меня доброжелательным взглядом, несколько задумался и стал расспрашивать о других делах. Уходя от него, я решил, что зря проявил излишнюю активность. Но вскоре я и мой друг М. Мазманкн вновь оказались на приеме у нашего Председателя Совнаркома. Закончив служебные дела, касавшиеся проектных и строительных работ, мы собрались уже попрощаться, но Тер-Габриэлян остановил нас и, обращаясь ко мне, сказал: «Наш Совнарком валютой поможет, только надо списаться с Каро, чтобы он успел вас обоих включить в список выезжающей за границу группы». От своего имени Тер-Габриэлян отправил в Москву официальное ходатайство.

Прошли дни. И вот однажды раздался звонок секретаря Председателя Совнаркома. Велика была наша радость, когда мы узнали, что вопрос о нашей поездке в Турцию, Италию, Грецию и Францию уже решен. Доброжелательное, заботливое отношение Саака Мирзоевича к нам, растущей молодежи, навсегда осталось в моей памяти.

Четыре месяца провели мы за границей. Посещали музеи, выставки, знакомились как с классическими строениями, так и с современной архитектурой, градостроительством и проектами отдельных домов. Все это пошло нам на пользу, дало возможность критически осмыслить виденное, подумать о задачах, стоявших перед нами, советскими архитекторами.

С 1937 года Геворг Кочар и Микаэл Мазманян стали работать в Сибири… Двум армянским архитекторам поручили составить генеральный план города Норильска. Прежде всего они начали изучать естественные условия незнакомой местности и ее суровый климат. Сложная работа была завершена отлично. План утвердили. Оба автора позднее непосредственно участвовали в строительстве этого города, ставшего ныне крупным индустриальным центром на далеком Севере. Любопытно, что в дни празднования двадцатипятилетия одного из крупных предприятий, построенных в те годы в Норильске, норильцы не забыли наградить Кочара и Мазманяна почетными грамотами, подчеркнув тем самым их роль в строительстве города.

Из Норильска Кочар перевелся на работу в один из крупных центров Восточной Сибири — Красноярск. Здесь он составил проект коренной реконструкции краевого Театра драмы имени Пушкина. Многие скептики считали реконструкцию лишней тратой времени, средств и сил. Трудно было представить, чтобы пришедший в полную ветхость дом можно было спасти вмешательством архитектора, пусть даже талантливого. Невзирая на все это, Кочар с воодушевлением принялся за работу. Наконец театр был готов. В прекрасном здании начались спектакли. Архитектор внес в реконструкцию столько таланта, что этого не могли не признать даже скептики.

Новой работой Кочара явились проекты дома отдыха и пионерских лагерей. Их предстояло везти на утверждение в Москву, в ВЦСПС.

— Поездка в Москву, наряду с архитектурными делами, была особенно желанной потому, что она давала возможность повидать К. Алабяна и других друзей. Тогда К. Алабян был вице-президентом Академии архитектуры СССР.

С трепещущим сердцем вхожу в кабинет и вижу: Каро стоит у двери и ждет меня. В кабинете никого нет. Мы обнялись, крепко поцеловались и сели. Несколько минут длилось молчание. Мы смотрели друг на друга и не начинали разговора. Я буквально дрожал от волнения. Это волнение усиливалось тем, что накануне до меня дошла печальная весть: в ноябре 1947 года умерла Виктория — жена Каро.

Мы разговорились. Каро предложил мне деньги. Я отказался, сославшись на то, что мне платят за архитектурные труды, а сейчас получаю еще и командировочные.

Все время, пока я находился в Москве, я жил у гостеприимной сестры Каро — Евгении Семеновны. Мне не разрешали переезжать или питаться на стороне. И так в течение четырех месяцев.

Меня не только приютили в семье Алабяна, но сразу же были начаты хлопоты по моему переезду в Москву или в Ереван. К сожалению, тогда хлопоты не увенчались успехом. Но меня грела и утешала трогательная забота друзей. Однажды Каро попросил сестру, чтобы для меня готовили такие армянские блюда, которых я не ел за последние десять лет.

Прошли годы. В 1955 году Кочар был назначен главным архитектором Красноярска — города, где отбывал царскую ссылку, заболел чахоткой и скончался один из верных учеников и соратников Ленина Сурен Спандарян. Красноярск свято хранит память о нем. Мемориальная доска установлена на здании больницы, где он умер, на кладбище высится памятник выдающемуся революционеру. Одна из улиц Красноярска носит имя Сурена Спандаряна.

На посту главного архитектора Красноярска Кочар проработал пять лет — до 1960 года. Здесь он принял участие в составлении генеральных планов Ачинска и Минусинска, был постоянным советником по реконструкции села Шушенское. Это вошедшее в историю село, где три года жил в царской ссылке Владимир Ильич, меняло свой облик при активном участии Кочара. Там, где от Усинского тракта берет начало шоссе, ведущее в село Шушенское, воздвигнут памятник Владимиру Ильичу. Авторами памятника являются М. Мержанов и Г. Кочар.

Исторические места, связанные с жизнью великого Ленина, места, где страдали и боролись соратники Ильича, суровая красота Сибири, дружная семья красноярских архитекторов, высоко ценивших талант собрата из Армении, — все это, несмотря на тяготы личной судьбы, оставило у Кочара неизгладимый след на всю жизнь. Он считает себя в какой-то мере сибиряком. А сибиряки — они трижды избирали Кочара председателем Красноярского отделения Союза архитекторов.

В 1957 году Геворга избрали членом-корреспондентом Академии строительства и архитектуры СССР. Это помогло ему наряду с практической деятельностью заняться и научной работой. К этому времени Кочар завершил свое исследование о планировке и размещении жилых массивов с применением новых прогрессивных методов в северных районах страны.

Спустя год Кочар был избран делегатом и принимал участие в работе Международного конгресса архитекторов в Москве.

Лишь в конце 1960 года Геворг Кочар вернулся вновь в родной Ереван, с которым связаны первые шаги его деятельности. В институте «Ереванпроект» он как главный архитектор института возглавил одну из мастерских. Здесь он плодотворно трудился над проектом санатория в Дилижане, строительство которого на протяжении почти четверти века было законсервировано. Вместе с коллективом своей мастерской он проектирует комплекс современного общежития, жилой корпус которого рассчитан на три тысячи человек. Много и плодотворно работает Кочар в Ереване. Он хочет сказать свое слово — слово уже умудренного большим опытом архитектора, мечтающего еще лучше украсить прекрасный облик нового Еревана.

Недавно Кочару присвоено звание заслуженного деятеля искусств Армянской ССР. Он полон энергии. Его забота о молодежи и вера в нее трогают.

— Мы начали строительство Еревана, когда нас было всего восемь — десять человек. Теперь в столице трудится более трехсот архитекторов разных поколений. Я верю в талантливые поиски молодежи. Ереван — благодатная почва для творчества. Я верю, что родятся еще новые Таманяны, которые приумножат славу армянских зодчих. Они смело войдут в архитектурные мастерские и на строительные площадки своего города, продолжат традиции старшего поколения и скажут новое слово, обязательно скажут! — так закончил свой рассказ мой современник Геворг Кочар.

1964

ДРУЖБА НЕ ЗНАЕТ РУБЕЖЕЙ

Заветное имя великого латышского поэта-революционера Яна Райниса горячо любимо армянским народом.

Аветик Исаакян

Вместе с великим русским народом, боровшимся за светлое будущее человечества, шли и угнетенные малые народы. Среди них мы видим армян и латышей. Эти народы связывали свою судьбу с революционной Россией, находили много общего в своей исторической участи и сочувствовали друг другу. Царское правительство преследовало свободомыслящих патриотов России, Армении, Латвии и других народов, ссылало их в отдаленные края империи. В борьбе с антинародным царским режимом выковывалось классовое единство, революционное сознание.

Поистине трогательна дружба между великим поэтом и борцом за свободу латышского народа Яном Райнисом и армянскими революционными социал-демократами. В далекой ссылке в Вятской губернии, в городе Слободском, Райнис сблизился с армянским политическим ссыльным Ашотом Хумаряном.

Трагическое прошлое армянского народа, веками боровшегося с кровавым гнетом иноземных завоевателей, нашло глубокое сочувствие в сердце великого гражданина Латвии и вызвало большой интерес к высокой культуре и героической истории Армении.

В 1900 году, в результате общения со своими армянскими друзьями — политическими ссыльными, Райнис написал для газеты «Диенас Лапа» статью об Армении под заглавием «Армения, ее история и культура».[2] Эта статья должна была познакомить латышский народ с армянским, с его многовековой культурой и борьбой за свою свободу. Этим выступлением Райнис преследовал цель содействовать дружбе народов России и крепить единство революционного движения народов против царского самодержавия. Уже в то время в заметках, относящихся к 1905 году, Райнис предвосхитил широкие и величественные перспективы развития латышской и армянской культур под благотворным влиянием культуры великого, русского народа.

Будучи в изгнании, он сам особенно остро переживал горе целого народа-изгнанника и глубоко сочувствовал судьбе армян. Вот почему Райнис перевел на латышский язык восемь песен из цикла народных «Песен изгнанников». Начал он этот цикл известным «Крунком», который был ему особенно по душе.

Для того чтобы написать статью «Армения, ее история и культура», Райнис, находясь в ссылке, запросил газетные материалы об Армении, а также монографии по истории и литературе Армении, познакомился не только со многими сочинениями армянских классиков XIX века, но и с древнеармянской литературой. Например, он хорошо знал «Историю Армении» Моисея Хоренского и назвал его «Гомером армянского народа». Однако статья Райниса об Армении была опубликована на латышском языке в журнале «Izgliba» только в 1922 году после предварительной переработки, а в 1925 году вошла в первое издание Полного собрания сочинений под названием «Самый несчастный народ и самая несчастная страна».[3] Его вступление[4] к этой статье полно высокого гуманного чувства к армянскому народу и сознания дружбы народов России.

Сама статья состоит из следующих разделов: «Заметки об армянах и Армении», «Об истории Армении», «Исторический период. Самостоятельность Армении. Потеря самостоятельности», «Преследования, страдания, эмиграция, попытки вернуть независимость», «Занятия армян, состояние образования, школы, интеллигенция», «Армяне Персии. Турецкая Армения — больное место. Хатти-гумаюм. Национальная конституция и ее конец», «Создается армянский вопрос. Опять избиение армян. Чего не видело солнце. Коронованный убийца. Мировая война». Вторая часть статьи тематически излагается в следующем порядке: «Древняя армянская литература. Что осталось от армянской поэзии? Нерсес Прекрасный», «Народная поэзия. Христианская вера ее уничтожает», «Христианская вера приобретает народную поэзию. Вардан Мамиконян. Вместо драмы — религиозные церемонии. Христос и Анаит и бог огня». В последнем разделе рассматривается состояние новейшей армянской литературы и обозревается содержание армянской периодики.

Уже этот перечень заголовков дает представление о том, каким вопросам посвящена статья. Она затрагивает главнейшие проблемы истории и культуры армянского народа. Конечно, в наши дни приводимый в статье материал частично устарел. Устарели также некоторые оценки, которые давал Райнис тем или иным общественным явлениям, но и они представляют большой интерес с точки зрения широты охвата, столь характерной для творчества Райниса. Говоря об армянской литературе, он сплошь и рядом дает меткие характеристики и определения.

Чуткое сердце Райниса особенно бурно реагировало на кровавые события в Турецкой империи — резню армян в 1895–1896 годах.

В 1897 году, будучи в Париже, Райнис в своих беседах часто касался Армении, ее истории и литературы.

Впоследствии (в 1922 году) он опубликовал новую статью о судьбе армянского народа.

Возмущенный Райнис в годы первой мировой войны писал: «Прежде, во времена самого страшного турецкого варварства, в 1895–1896 годах, было вырезано около миллиона армян. Но заметьте: это не павшие в бою, это — систематически уничтожаемое мирное население. В Турции верховодили тогда немецкие советники, но уничтожение все-таки происходило. И уцелевшее от резни армянское население не только не получило политической самостоятельности, как целый ряд других малых и уничтожаемых народов, — мы об этом тоже кое-что знаем! — но Армения осталась разделенной между тремя государствами: Турцией, Россией и Персией».

Райнис стремился заострить внимание общественности на несчастной судьбе армян, не забывая при этом аналогичной судьбы своего родного латышского народа. Он понимал, что в трагической судьбе армян прежде всего повинны империалистические государства.

«…К несчастью для армян, армянский вопрос не является легко разрешимым. Турецкая Армения «нужна» Европе, чтобы спасти статус-кво… И «коронованный убийца» ловко использует в своих интересах удобную ситуацию…» — писал Райнис.

В своей статье Райнис делает краткий экскурс в историю Армении. Он говорит о происхождении армян, о древнейшем периоде истории Армении, останавливается на завоеваниях и выселениях армян в последние эпохи. Райнис касается проекта образования Армяно-грузинского царства под протекторатом России при Екатерине II. В дальнейшем Райнис говорит о численности армян, живущих в различных местах, об их занятиях, об образовании и культурной жизни, подробно разбирает реформы султанской Турции, которые привели лишь к новой резне и новому, еще более жестокому, истреблению армян.

Говоря о великой трагедии, переживаемой армянским народом в годы первой мировой войны, Райнис не теряет надежды видеть светлое будущее армянского народа. Он пишет: «Но веря в духовные силы и жизнеспособность армянского народа, мы не сомневаемся, что скоро наступит конец мукам этого многострадального народа».

Ян Райнис, как блестящий литературовед, обращает особое внимание на историю развития армянской литературы с древнейших времен до наших дней. В своей статье он говорит о всех более или менее известных представителях древнеармянской и современной армянской литературы, давая нередко яркие образные характеристики.

Высокую оценку Райнис дает древнеармянской поэзии, одновременно считая, что у армянской поэзии «отнята ее оригинальнейшая часть: древняя языческая эпическая поэзия», которая «почти совсем исчезла, и ее памятников мало сохранилось до наших дней». «Христианская вера, — по его словам, — подавила в душе армянского народа ту поэтическую радость творчества, с которой древнеармянские сказители и певцы пели древние мифологические и героические предания. Однако, — продолжает он, — как бы ни были малочисленны дошедшие до нас памятники народного творчества, все же их достаточно, чтобы доказать, что в языческой Армении существовала светлая, гордая и жизнерадостная поэзия». В доказательство сказанного Райнис приводит одну из жемчужин армянской поэзии — сказание о рождении Ваагна, которое Райнис с любовью перевел на латышский язык.

Он считает, что подобных поэтических произведений у армян было много. «Армянин, — говорит он, — по своей натуре и темпераменту стремится к лиризму. Он всегда глубоко любил поэзию, которая и в древности была одним из основных элементов его общественной и частной жизни».

Ян Райнис интересуется не только древнеармянской поэзией, его глубоко трогает современная народная поэзия армян. По его словам, армянская народная песня «свежа, наивна и благородна, как все песни, которые выливаются из сердца народа». В качестве доказательства он приводит переведенную на латышский язык армянскую колыбельную песню.

Он указывает, что христианская религия в Армении уничтожала памятники языческой культуры, но намечала совершенно новые линии в творческой и духовной жизни народа, давала народному гению другое, совершенно новое направление.

«Народный дух, — пишет Райнис, — постепенно приобретал меланхолическое, печальное направление в этой мистической темноте, теряя там свою интеллектуальную силу…» Но, по его словам, «задерживает литературное и интеллектуальное развитие народа не одно только сковывающее влияние церкви: этому во многом способствовало постоянное преследование армян со стороны народов-победителей, вновь и вновь разрушавших Армению». Райнис по опыту своего собственного народа хорошо знал и чувствовал, что представляет собой иноземное порабощение: он с горечью говорит о последствиях немецкого ига, которое искусственно задерживало дальнейшее культурное развитие народов Прибалтики. Результатом этого явился, по его мнению, застой не только в литературном языке, но и во всей интеллектуальной жизни этих народов вообще.

По словам Райниса, армянской средневековой литературе «свойственна какая-то сугубо лиричная красота. В ней выражено единство народного духа, она опирается и на мощное самосознание народа, служит выразителем горя народа, которому пришлось перенести больше, чем любому другому народу… С этой точки зрения армянская духовная литература остается великой и в своей печали, и в окровавленных лохмотьях…»

Большое внимание Райнис обращает на поэзию Григора Нарекаци. Он считает, что его «Книга скорбных песнопений» является одним из лучших и самых типичных произведений армянской средневековой лирики. Райнис знакомит читателя с некоторыми отрывками величайшего произведения Григора Нарекаци и говорит, что, «читая эти кошмары в стихах Григора, вспоминаешь Апокалипсис, письмена святой Терезы и «Песню песней», Фра Анжелико и Ван-Эйка». «Но этот самый Григор, — продолжает он, — писал и нежные стихи, полные лиризма и красочного мистицизма, напоминающие поэзию языческого времени». Тонкая душа латышского поэта уловила дух эпохи, который отразился в поэзии Григора Нарекаци. Это был период (X век) взлета и расцвета средневековой армянской феодальной культуры, давшей шедевры творчества не только в поэзии и в прозе, но и в архитектуре. В этот период мы сталкиваемся в культурном творчестве армянского народа с такими явлениями, которые напоминают времена предренессанса и раннего Ренессанса Италии. Райнис, говоря о женщине-матери, которая является центральной фигурой «Книги скорбных песнопений» Григора Нарекаци, восклицает: «Не могло ли бы это быть и (новое воплощение) явлением Венеры? Не приходит ли в голову картина Боттичелли «Весна»? А это ведь только песня о святой деве…»

Подобно Райнису, самобытностью армянской культуры и литературы восхищались М. Горький и В. Брюсов. «При всех… превратностях судьбы армяне за тысячелетия своей исторической жизни создали самостоятельную культуру, внесли свои вклады в науку и оставили миру богатую литературу», — отмечает Валерий Брюсов.

Ян Райнис с большой теплотой и задушевностью говорит и о современной армянской литературе: «Армянская литература новейшего периода является уже продуктом XIX века. У нее есть замечательный предшественник — богатая старая литература, в которую входят накопленные за четырнадцать веков произведения, созданные на классическом литературном языке». По его мнению, XIX век вызвал к жизни целый ряд энергичных борцов культуры, которые «создали новый литературный язык, дали первые образцы различного рода литературных жанров, до этого не известных армянам. Они сумели пробудить любовь своего народа к книге и положили основы новейшей литературы».

Райнис отмечает, что в новой армянской литературе можно найти «много одаренных писателей и по-настоящему художественные произведения, которые делали бы честь литературе любого народа».

Райнис особенно обстоятельно говорит о Хачатуре Абовяне и его романе «Раны Армении», который он намеревался перевести на свой родной язык. Латышскому патриоту особенно было близко произведение, в котором показана героическая борьба армянского народа, с помощью русского оружия освободившего от персидских башибузуков Восточную Армению в 1827–1828 годах.

Великий латышский писатель хорошо понял Абовяна, который в освобождении армян от восточного деспотизма турок и персов видел наиболее реальную гарантию предотвращения угрозы физического уничтожения родного народа. Райнис подметил, что именно в этот переломный период развития литературы древнеармянский литературный язык сменился новоармянским литературным языком. По его словам, «классический армянский язык, так называемый грабар, имевший множество форм, благозвучие и силу, на котором были написаны лучшие философские, исторические и духовные произведения древней армянской литературы, уже в начале XIX века изжил себя. Этот язык остался языком церковного богослужения… У народа был свой собственный язык — ашхарабар, который делился на ряд диалектов… Нужно было выработать общий литературный язык. Абовян был инициатором этой идеи, он стал отцом новейшей армянской литературы». Абовян написал свой роман на ереванском диалекте и поэтому был всем понятен.

«Будущий художник действительной армянской жизни, — говорит Райнис, — сам вышел из народа: он — сын крестьянина Эриванской губернии. Уже с детства Абовян видел тяжелое положение армянского народа под игом персов. Жизнь народа, унижение и молчание, вечный страх за имущество и жизнь — все это глубоко врезалось в сознание вдумчивого юноши.

…Его славой явился роман «Раны Армении». Появление этого романа было событием как в отношении формы, так и содержания.

Судьба, — заключает Райнис, — предназначила Абовяну выступить в переходное время, когда армянский народ, после многовековых мучений, вновь начал стремиться к свету и культуре».

Говоря о современной армянской классической литературе, Райнис особенное внимание обращает на Раффи и Патканяна. Как отмечает он, Раффи «является самым замечательным армянским романистом». «Литературное наследие, — пишет он, — которое Раффи оставил своему народу, широко и многообразно; но самыми выдающимися являются те его работы, в которых он защищает турецких армян, изображая их тяжелое положение и печальную судьбу».

Говоря о Патканяне, латышский поэт-интернационалист Ян Райнис пишет:

«Нет такого армянина, который бы не знал стихов Патканяна, нет такого уголка земли, где армяне не пели бы его «Слез Аракса». И это не удивительно, ибо Рафаэл Патканян — поэт-патриот, особенно в последние годы жизни. Он жалуется… он плачет о жертвах турецких зверств, и всюду чувствуется его истекающее кровью сердце и горячая любовь к родине».

В поле зрения Райниса попали и такие вопросы, как история возникновения армянского книгопечатания (начало XVI века), выход в свет первой армянской газеты (1794 год) и первых журналов.

Райнис касается таких выдающихся деятелей армянской культуры, как «замечательный публицист и поэт» Микаэл Налбандян, который совместно с С. Назаряном издает в Москве «остро радикальный» журнал «Северное сияние». Он отмечал, что реакционные силы выступили против Налбандяна, который был обвинен в государственном преступлении и после долгого одиночного заключения в тюрьме умер от чахотки. Для Райниса не мог не быть интересным Микаэл Налбандян, современник и единомышленник Герцена, Белинского, Добролюбова, Чернышевского.

Райниса особенно интересуют те писатели и поэты, которые стоят близко к народу.

«Его романы знакомят нас с народной жизнью, экономическим положением и обычаями… С таким умением и такими подробностями описывает он безыскусственную сельскую жизнь, так умеет встать на точку зрения простого народа, что, прочитав его книги, ясно можешь представить себе жизнь армянских крестьян», — пишет он о Перче Прошяне.

Наиболее выдающимся поэтом девяностых годов он считает «поэта трудящихся» Ованеса Туманяна.

В распоряжении Райниса не было материалов, чтобы писать о более поздних периодах армянской литературы. «О дальнейшем развитии армянской культуры и литературы у меня в настоящий момент нет более точных сведений; если будет хоть где-нибудь чувствоваться интерес к этому вопросу и кто-нибудь скажет о судьбе этого многострадального народа или о развитии его прекрасной поэзии, тогда… я смогу еще об этом писать и дать больше переводов из оригинальной лирики, — может быть, даже составить маленькую книжку».

Эта статья завершается совершенно переосмысленным, глубоко поэтическим пересказом легенды о муках и пытках Григория Просветителя. Превращая ее в символ, Ян Райнис заключает словами: «Так, вечно страдавшая в веках, живет Армения!»

Ян Райнис еще на заре революционного движения в России предвидел, что во главе прогресса человечества станет русский народ, что за великим исполином в грядущее пойдут латышский, армянский и другие угнетенные народы. Его предсказания стали живой действительностью в наше счастливое время, когда в экономике, литературе, архитектуре, музыке, живописи — во всех областях человеческих знаний так ярко проявляет себя гений советского народа. Знамя дружбы, поднятое пламенным Райнисом еще в условиях самодержавной России, высоко и крепко держат в руках верные его последователи — латышские писатели.

И хотя далеко от горной солнечной Армении, среди густых лесов и озер, у самого Балтийского моря раскинулись латвийские земли, но семена братства, посеянные еще Яном Райнисом, дали в наши дни пышные всходы. Для сердечной близости народов нет ни расстояний, ни границ. Вот почему Андрей Упит говорит:

«Многое роднит нас — армянский и латышский народы: многовековая угнетенная жизнь под властью иноземных захватчиков: борьба за национальную самостоятельность, культурные ценности, народные традиции и, наконец, совместная борьба за коммунизм, за творчество, за созидание».[5]

Золотые нити традиций связывают латышскую советскую литературу с фольклором, с реалистическими писателями конца прошлого и начала нашего века, в особенности же с великим Райнисом. Сильнейшее влияние на развитие латышской литературы оказали творения русских писателей и мыслителей, у которых учились, брали пример и черпали энергию все латышские реалистические и прогрессивные писатели досоветского периода с революционным Райнисом во главе. У русских писателей, у Горького, у Маяковского и у наших современников не перестают учиться и молодые латышские писатели, и ветераны латышской литературы. Благодаря русскому языку совершенно новый, богатейший мир раскрыли перед латышским народом произведения писателей братских республик. Все это помогало созданию национальной по форме, социалистической по содержанию литературы.

За советские годы Андрей Упит создал лучшие свои творения — романы «Земля зеленая» и «Просвет в тучах». В них с большой жизненной правдой и художественным мастерством показаны и латвийская деревня, и Рига, значительные экономические сдвиги, класс эксплуататоров и первые борцы за дело пролетариата в конце прошлого и в начале нашего века.

Народный писатель Вилис Лацис в своих романах «Буря» и «К новому берегу» придвигает линию исторического повествования ближе к новому времени, и события в них сливаются с нынешним днем. И «Буря», и «К новому берегу» помогли и помогают раскрывать истинное лицо классового врага, помогают повышать бдительность, бороться с остатками буржуазного национализма. Оба романа ярко и правдиво показывают расцвет Советской Латвии, глубокую любовь народа к Коммунистической партии, новых людей латышской деревни.

И Упит, и Лацис изображают исконную дружбу латышского и русского народов.

Можно было бы назвать еще много славных имен, украшающих латышскую литературу, многих писателей, произведения которых ярко отражают величие наших дней.

Многие латышские писатели побывали в Армении.

Мирдза Кемпе написала стихотворение «Армянский камень». Она нашла этот камень на берегу Севана. Теперь он постоянно лежит на письменном столе писательницы.

Тепло рассказывает она своим друзьям о впечатлениях, полученных в Армении:

«Я видела Армению. Я видела ее суровые горы, ее цветущие сады и голубую древнюю воду Севана. Я видела ее народ — в темных пламенных глазах армян я читала скорбь прошедших веков, радость и огненную силу настоящего дня. И каждый камень на армянской земле, могучие строения прошедшего и настоящего говорили мне о великой любви к свободе этого высокоодаренного и мудрого народа. Я прислушивалась к прекрасному армянскому языку, — продолжает она, — как он звучен в песнях, в поэзии, в разговоре! Мы имели счастье говорить с великим армянским поэтом Аветиком Исаакяном. Его проникновенные и мудрые стихи, произведения тонкого прозаика Степана Зорьяна, пылкого Наири Зарьяна и других армянских писателей читает и любит мой народ».[6]

В 1948 году, в дни, когда отмечалось столетие со дня смерти великого армянского просветителя Хачатура Абовяна, побывал в Армении и Фрицис Рокпельнис.

«Неизгладимое впечатление, — рассказывает он, — произвело на меня то глубокое чувство любви, с которым армянский народ хранит память своего великого сына, его бессмертное наследство. И в этой драгоценной сокровищнице будут вечно живыми слова Абовяна, которые так созвучны голосу сердца латышского народа: «Имя русского должно быть для нас свято, как и его кровь, благодаря которой мы освободились навсегда…»

И если мы сегодня знаем друг друга, если мы можем обмениваться за тысячи миль дружеским словом, то это лишь потому, что на свете есть Коммунистическая партия, есть Москва, что великий русский народ нас познакомил, и, встретившись раз, мы уже больше неразлучны. Ведь нет ничего на свете ценнее дружбы…»[7]

Благодаря русскому языку произведения латышских писателей вышли на широкие мировые просторы. Настольными книгами стали для армянского читателя «Буря» и «К новому берегу» Вилиса Лациса, переведенные на армянский язык Ашиком Газаряном.

Целый номер «Гракан терт» («Литературная газета») был посвящен дружбе латышского и армянского народов. Побывали в Риге армянские поэты Наири Зарьян и Сильва Капутикян, и не только они.

Проникновенные стихи написала о Яне Райнисе Сильва Капутикян:

Я — дочь Армении, поэт своей страны,

Сегодня обошла всю Родину мою.

И вот, дойдя до берегов Двины,

Перед могилой Райниса стою…[8]

Дальше поэтесса рассказывает, что видела рядом с памятником Райнису плиту из белого мрамора, надпись на которой говорит о том, что там похоронен лейтенант Советской Армии армянин Владимир Манвелян, павший смертью героя 16 сентября 1944 года в боях за освобождение Советской Латвии. Боец-армянин покоится рядом с великим латышским поэтом, который питал глубокую любовь к армянскому народу, с восхищением высказывался об армянской культуре и литературе.

О процветании, о дружбе, о взаимной помощи пламенно поет в стихотворении «Письмо товарищу Жанису Зуймачу» Наири Зарьян:

…Под синим небом Латвия цветет.

Цветет моя Армения на юге.

Земля приморья и земля высот —

Надежные и верные подруги.

. . . . . . .

Прославленный стекольщик и поэт —

Мы честно служим Родине Советов:

Несем в стихах и в стеклах чистый свет,

Свою отчизну наполняем светом…

Согретый солнцем дружбы и братства, латышский народ строит свою счастливую жизнь. Новая песня радости звучала на традиционном певческом празднике, очевидцем которого, среди многих приглашенных гостей, был мой несравненный друг, армянский поэт Гурген Борян, и я. Всю силу любви своего народа к северному собрату — народу-труженику Латвии вложил он в очерк о Латвии, о Даугаве.

На встрече с тружениками Ладгалии один из латышских поэтов прочел свой перевод стихов Боряна «Деревья на улице Абовяна», а в исполнении Гургена Боряна прозвучали стихи о верности, об отчизне, о своем поколении:

Тебе одной — все, что у жизни есть.

Мы делим все с твоей душой прекрасной:

И горечь слез, и огненную месть,

И остроту опасности всечасной.

Едиными устами вместе пьем

Единую великих бедствий чашу,

Не стоя на коленях, нет, — с мечом! —

И смерти не сломить решимость нашу.

В столице Советской Латвии многое связано с памятью великого писателя. Один из лучших бульваров Риги назван именем Яна Райниса. На этом же бульваре Риги находится первая рижская средняя школа, в которой провел свои детские годы поэт. На этом здании установлена мемориальная доска.

Имя Райниса носит и литературный музей Латвийской Академии наук, организованный на базе литературного фонда великого писателя. Этот фонд насчитывает около 15 тысяч экспонатов, в том числе 300 мемориальных предметов, личную библиотеку и большую часть его рукописей.

Вечный памятник установлен «мощному поэту» Яну Райнису в сердцах и повседневных делах советских людей. Большой любовью пользуется имя Райниса в социалистической Армении, где вы больше не услышите мотивы горя и тоски, в Армении, где от края до края летит песня о счастье, о дружбе, о братстве…

1953

ЧАСТЬ II

НУЖНО ЛУЧШЕ ЗНАТЬ ДРУГ ДРУГА

Исполнять обязанности дружбы несколько трудней, чем восхищаться ею.

Г. Лессинг

1

Дружба русского и армянского народов складывалась веками, имеет богатые традиции.

Об этом свидетельствуют исторические факты, записанные в русских летописях и трудах армянских историков, факты, установленные археологами, лингвистами и другими представителями науки. Мы имеем в виду, например, «Историю Таронской области», написанную армянским историком Зенобом Глаком[9] в конце VII — начале VIII века нашей эры, древнейший Киевский летописный свод и «Повести временных лет». В первом труде содержится армянская легенда об основании города Куара в Армении. В двух последних — русская легенда о построении города Киева. В первом в качестве строителей Куара фигурируют Куар, Малта и Хорян, в качестве строителей Киева упоминаются Кий, Шек и Хорив. В книге «Древняя Русь и Армения», вышедшей в Ереване в 1954 году, Л. М. Меликсет-Бек приводит весьма убедительные доводы в пользу того, что обе легенды — о строительстве и Куара и Киева — имеют общее происхождение, ведут свое начало от древнейшего сказа времен Урартского государства в Армении и скифо-сарматского периода истории Древней Руси. Историк считает этот факт весьма любопытным и значительным, равно как и «указание роли той племенной среды, в которой градостроителям приходилось подвизаться» («поляне» по русскому источнику и «палуны», или «палунцы», — по армянскому). Можно сделать вывод, что разделенные огромными и трудно преодолимыми в то время расстояниями восточные славяне и армяне в VII–VIII веках все же встречались. Вероятно, заключает историк, это происходило не на их родной земле, а на территории сопредельных с ними государств. Еще в 1902 году А. Я. Васильев высказал мысль, что одним из таких сопредельных государств была Византия. Русские торговали с Византией. Армяне, как известно, играли значительную роль в политической и культурной жизни Византии. «Общение армян с русскими, — пишет А. Я. Васильев, — происходило при дворе византийского императора в Константинополе, а также в рядах византийских войск в Сицилии, на Крите, в Малой Азии».[10]

В книге Ю. Кулаковского «Прошлое Тавриды» содержится уже более определенное свидетельство о контактах Древней Руси и Армении. Там говорится о том, что в X веке нашей эры византийский патриций в Херсонесе армянин Калокир являлся посредником Византии в сношениях с киевским князем Святославом.[11]

В книге О. X. Халпахчьяна «Армяно-русские культурные отношения и их отражение в архитектуре», вышедшей в Ереване в 1957 году, содержатся ссылки на арабские и армянские исторические данные, которые подтверждают, что для X века нашей эры русско-армянские контакты можно считать установленными, хотя они и носили тогда, естественно, лишь эпизодический характер. В это время, пишет автор, Русь совершила два похода на западный берег Каспийского моря. Первый в 913–914 годах (по арабским данным) и второй в 944–945 годах (по армянским и арабским данным). Армянский историк Мовсес Каганкатваци, описывая захват столицы Агванка Берда (Партава) в 944 году «рузиками» (русскими), пришедшими со стороны Каспийского моря, характеризует их энергичными, мужественными и непобедимыми. Историк упоминает, что арабский наместник «Салар осадил их, но не мог нанести им никакого вреда, ибо они были непобедимы силой».[12]

В период этих походов в страну, имевшую армянское население и расположенную сравнительно близко от Армении, имело, вероятно, место общение русских с армянами. В этом отношении показательно само упоминание о «рузиках» (русских) в труде армянского историка далекого прошлого.

В X–XI веках армяне стали встречаться с русскими гораздо чаще. Это подтверждает русская историография, которая с конца X века уже располагала многими данными об Армении. Этому способствовало развитие событий. Известно, что в 988 году произошло крещение Руси. В том же году киевский великий князь Владимир женился на армянке Анне, сестре византийского императора Василия II Македонянина, армянина по происхождению. Киевский великий князь Владимир подарил Василию II 6000 русских воинов. Во Всеобщей истории Степаноса Таронского (Асохика)[13] говорится, что вместе с этими воинами Василий II посетил Армению. Это — знаменательный исторический факт, ибо впервые не единицы, а тысячи представителей двух народов, никогда в истории не поднимавших меча друг против друга, встретились на армянской земле мирно, дружественно. В русских летописях того времени упоминается о существовании Армении Великой и Малой, о назначении епископов в Армению, о несогласии армян с решением четвертого Халкедонского собора и т. д.[14]

Армянские купцы, несомненно, пользовались торговыми путями Восточной Европы, известными им еще с IX века. В бассейнах Днепра и Волги — в Киеве, Великом Новгороде, в Итиле, Великих Булгарах — они основывали армянские колонии, в которых нашли приют выселенные из Армении первоначально на Балканы павликиане и тондракийцы. С Балкан они перекочевали в Крым, Киевскую Русь, Польшу и Западную Европу.

Посредниками товарообмена между Киевской Русью и Арменией были в XI–XIII веках армяне, жившие в городе Сурож (Судак) в Крыму. Он являлся важным перевалочным пунктом на торговом пути Малая Азия — половецкие степи — Русь — Булгары.

В ряде русских городов XI–XII веков работали армянские специалисты-ремесленники, врачи, художники, которые, конечно, общались со своими русскими коллегами.

В «Истории медицины в Армении» Л. А. Оганесяна упоминается, что слава армянских врачей была настолько велика, что один из них был удостоен звания придворного врача Владимира Мономаха (1113–1125).[15]

Характерно, например, что в одно и то же время в армянском городе Ани одну из церквей расписывал русский художник Флор, а неведомый армянский художник украшал храм Нереды в Новгороде Великом.

Можно было бы привести множество примеров, свидетельствующих о русско-армянском сотрудничестве в области архитектуры и других искусств и ремесел.[16]

Цепью тянутся через века факты — свидетельства того, как различными путями, прямо или косвенно, в разных концах России и Армении встречались русские люди с армянами, трудились вместе, двигали вперед торговлю, обменивались произведениями искусства и литературы. Не все они еще раскрыты и изучены до конца. Не все приведено в систему и осмыслено. Но одно абсолютно ясно, что с начала нынешнего тысячелетия капли армяно-русской дружбы и русско-армянского культурного сотрудничества непрерывно множились, сливались в ручейки и реки, пока, наконец, в наши дни, в условиях советского строя, не слились в широкий поток братства социалистических наций.

Обратимся снова к фактам.

Вот конец XII века. Грузинская царица Тамара вступает в брак с сыном суздальского князя Андрея Боголюбского — Юрием. Деятельное участие в этом событии принимали представители армянской феодальной знати, находившиеся при грузинском дворе.

Отгремел свадебный пир. Надвинулась военная гроза. Мужественный русский воин Юрий в 1185 году, попрощавшись с супругой — царицей Тамарой, ведет грузинские и армянские войска и освобождает от сельджуков крупный торгово-административный город Армении — Двин. А веком раньше в войсках киевского великого князя отряд воинов-армян сражался вместе с русскими воинами против половцев.[17]

Вот XII–XIII века. С армянского языка на русский переведены «Жизнь Григория Просветителя» и «Жизнеописание монахинь Рипсимских». А в то же время — в первой половине XIII века — с греческого на армянский язык был переведен русский сказ «Житие Бориса и Глеба».

Вот XIV век. Русские летописи свидетельствуют, что в посаде Москвы в 1390 году уже существовало подворье «Авраама Арменина». Торгово-ремесленный люд, обитавший в этом подворье, общался не только с Москвой и Подмосковьем, но и с окраинами Русского государства и сопредельными странами.[18] К сожалению, мы мало знаем об этом подворье. Но можно предполагать, что это было не только деловое общение, но и обмен жизненным опытом, взаимоознакомление с обрядами и обычаями, культурой народов-единоверцев, общие горе и радости того времени, когда еще душу русского народа продолжал иссушать гнет монголо-татарских ханов, а их полчища нападали на Москву.

Начало XV века. В 1410 году в Грюнвальдской битве плечом к плечу со славянским войском сражались против кровожадных тевтонских рыцарей два армянских отряда.[19]

Вместе в военной беде, вместе в мирные дни — так шла бок о бок жизнь наших народов, рос их взаимный интерес друг к другу.

В те далекие времена в Армении побывали многие русские купцы, путешественники и паломники, а в «Русской земле» — армянские.

В описаниях «хождений» их в земли заморские сохранились драгоценные сведения о посеве первых семян знакомства и дружбы между русскими и армянами.

Например, в 1389 году дьякон Игнатий по приказанию митрополита Пимена совершил путешествие из Москвы в Царьград и Иерусалим. В его записках сохранились версии того времени об историческом прошлом Армении и армянском народе.

В 1420 году русский иеродиакон Зосима писал об «Армянской земле», расположенной на пути к Иерусалиму, о том, что ежели от Великого моря «…направо пойдти ко Святой горе, и к Селуню, и ко Арменской земле, и к Риму; налево же ходят правовернии ко Иерусалиму».

Немало аналогичных сведений содержится в любопытной книге Сахарова «Путешествия русских людей в чужие земли», изданной свыше века тому назад, в 1837 году, в Петербурге.[20]

В начале XVI века Армения была порабощена и разделена между Турцией и Персией.

Мрачные времена переживал армянский народ. «Армения, — писал армянский историк Лео, — превратилась в отчизну скорби. Высохли армянские розы и фиалки. Сладостные источники превратились в ручьи крови. Армянин-изгнанник скитался по чужбине или бродил голодный по покрытой трупами родной земле…»

Несмотря на это, свободолюбивый дух армянского народа не был сломлен.

В эти тяжелые, кровавые времена Россия приняла изгнанников — армян. На юге России возникли армянские колонии.

Великие князья московские, стремясь укрепить русское влияние в Среднем и Нижнем Поволжье, старались опереться на соседние христианские народы, сблизиться с ними, в том числе и с армянским населением этих районов. Это характерно для восточной политики Ивана III и Ивана Грозного. И факты свидетельствуют, что такая политика встречала дружную поддержку со стороны армян. Об этом говорят летописцы.

Известно, например, что верхний ярус одного из девяти приделов Покровского собора в Москве (храма Василия Блаженного) был посвящен Григорию Армянскому. История этого посвящения ведет нас к «Истории Казанского царства», в которой содержится описание весьма характерного эпизода.

В Казани, осажденной войсками Ивана Грозного, оказались армяне. Татары решили использовать армян-артиллеристов против русских, но те отказались биться с русскими. Татары привязали их железными цепями к пушкам и под угрозой смерти заставили стрелять. Летописец говорит, что армяне, прикованные к пушкам, стреляли так, что ядра или не долетали, или перелетали через головы русских войск.[21]

Известно повеление Ивана Грозного, свидетельствующее о том, как высоко было оценено это проявление дружественных чувств. После покорения Казани многие тамошние армяне получили право на поселение в Москве, в «Белом городе», где жили вольные люди из инородцев, пользовавшиеся особыми льготами.

В «Истории о Казанском царстве» летописец увековечил картину встречи войск Ивана Грозного армянами вместе с русским народом в Москве после казанского похода. Языком XVI века он писал: «…и позвонеся великий град Москва и изыдоша на поле за посад встретити царя и великого князя князи и вельможи его и вси старейшины града, богатии и убози, юноша и девы и старики со младенцы, чернцы и черницы и спроста все множество бесчисленное народа московского и с ними же вси купцы иноязычныя, турци и армены и литва и многия страницы».[22]

Радостно встретили армяне, жившие в Астрахани, приход русских войск Ивана Грозного в 1556 году. Поселившись здесь еще в период монгольского завоевания, они нередко подвергались преследованию и угнетению со стороны ханов и мусульманского духовенства. Приход единоверцев — русских войск и присоединение Астраханского ханства к России явились для них избавлением от ханского произвола. Малочисленная дотоле армянская колония стала быстро расти. Она сыграла значительную роль в повышении торгового значения Астрахани. Здесь были созданы торговые дома, обладавшие крупным капиталом.

В XVI веке значительно расширились существовавшие и прежде постоянные торговые отношения между армянскими торговыми компаниями и Россией.

В ряде исторических документов XVI–XVII веков содержатся упоминания о привилегиях и льготах, предоставленных астраханским купцам-армянам Москвой. Например, в 1667 году между царем Алексеем Михайловичем и армянской торговой делегацией было заключено соглашение о беспрепятственном развитии армянской торговли в России.[23] В «Жалованной Грамоте Армянской компании на привоз в Россию шелка и сырца» Алексей Михайлович распорядился обеспечить представителям компании возможность безопасно провозить шелка из Астрахани до Москвы и дать гарантии сбыта привозимого шелка в случае каких-либо затруднений с его реализацией.[24]

Помимо экономического значения, эти торговые связи в известной мере способствовали и духовному общению двух народов.

В XVII веке одним из первых представителей армянской культуры в Москве был житель расположенного в районе «Белого города» специального Армянского двора живописец Богдан Салтанов, приехавший по приглашению Алексея Михайловича.

Последний узнал об искусном мастере от новоджульфинского купца армянина ходжа Закара Саградова (Саградяна), который привез русскому царю от своего отца в знак благодарности за внимание к армянам богатые подарки. Это был «Алмазный трон», который поныне стоит в Оружейной палате Московского Кремля. Он выполнен в восточном стиле, из слоновой кости, золота и серебра. На его украшение ушло 897 алмазов, 1298 яхонтов и 18030 зерен восточной бирюзы. Кроме того, Саградов преподнес царю выполненную Богданом Салтановым на медном листе копию картины великого итальянского художника Леонардо да Винчи «Тайная вечеря».[25] Картина восхитила царя. Он заинтересовался художником. Богдан Салтанов 15 июня 1667 года прибыл в Москву. Царь поручил ему обучить русских учеников живописи.[26] За тридцать пять лет пребывания в Москве Богдан Салтанов создал свою школу живописи, написал множество икон, плафонов, картин на стенах церквей. Он был одним из «первых живописцев царского двора, — писал историк И. Забелин, — своим искусством и деятельностью далеко превзошел всех своих предшественников».[27] В книге «Царские иконописцы и живописцы в XVII веке» А. И. Успенский отмечает, что Б. Салтанов внес новую, свежую и живительную струю в русское искусство. Он дольше всех остальных художников-иностранцев работал в Оружейной палате, научил многих русских живописи.

В том же веке русское общество получило ценные сведения об Армении и ее культуре из описания путешествия, которое совершил в 1623 году в Персию «купчина, Московский гость Федот Афанасьев сын Котов», наблюдавший жизнь армянского населения не только в Армении, но и в Дербенте, Шемахе и Исфагани. Из нескольких дореволюционных изданий императорской Академии наук мы узнаем, что Ф. А. Котов дал одно из самых ранних для России описаний Эриванской крепости, виденной им сорок один год спустя после ее основания. Котов писал:

«…от Геньжи 6 дней ходу до Равана (Еревана. — А. А.) горами, а в Раване город каменной стоит на ровном месте над рекою над Зетичею, а ширина реки человеку камнем бросить. А от города Равана на полдни ходу, тут стоят три церкви Арменские велики, и бывали стройны, и то место и Раван бывало Арменское царство, тот настольный город был, а церквами для того называем, что на них кресты, а две церкви стоят пусты, а в третьей поют Арменья, а в церкви образов никаких нет, только крест да образ Пречистые Богородицы, и колокол есть невеликий, а звонят временем бояся бусурман».

В духе легенд того времени Ф. А. Котов описал далее Арарат: «Да над тем же городом Раванию на полдень стоит гора добре высока и велика, а верх взошел что колпак, а русских верст до ней ходу от города Равана больши 10, а около тое горы сказывают ходу 5 дней, и на той горе лежит вековой снег зимой и летом; а на ту гору восходу нет ни кому, и на той горе стоит Ноев ковчег, а персы и турки тое гору называют Султан-агра-Тогорезов по их, да они зовут Башь-даками… а у нас тое гору зовут Арарат».[28]

Ф. А. Котов сделал запись армянской азбуки. Запись эта приблизительная, неточная, но она характерна, ибо показывает широкий интерес русского человека того далекого времени к жизни, быту и культуре армянского народа.

В XVII же веке весьма интересное путешествие на Восток совершил выдающийся человек своего времени, не лишенный дипломатических и литературных способностей казанский купец Василий Яковлев Гагара, уроженец города Плеса на правом берегу Волги. На пути в Иерусалим и Египет ему довелось быть свидетелем тяжких страданий армянского народа под иноземным игом. Он донес до России сведения о запустении армянской земли, о массовых выселениях жителей из армянских городов. В записях Василия Гагары упоминается о судьбе Еревана, испытавшего злодеяния турецких и персидских захватчиков, описывается Арарат, озеро Севан и т. д. Василий Гагара привез в Россию столь ценные сведения об Армении и других восточных странах, что русский царь Михаил Федорович пожаловал ему звание «Московского гостя».[29]

В годы жизни Василия Гагары в странах Востока неоднократно побывал автор «Проскинитария» («Поклонника») Арсений Суханов. Его путевые записки отличаются подробным, систематическим и разносторонним описанием виденного. Видел в 1651 году Арсений Суханов и Армению. В одном караване с армянами он возвращался в Россию через их землю после своей третьей поездки в Иерусалим. Красоты природы, «пашни хорошия и луга и горы с травой скотопасные», география края, жизнь и быт армян, их страдания под турецким гнетом — все это зорко подметил и меткими словами записал русский путешественник.[30]

Его записи, равно как и записи его предшественников, распространялись тогда по России в форме списков. Год от года, век от века узнавали русские люди о единоверной стране Армении, ее древней истории, о тяжкой доле под турецким игом. Вместе с тем они лично общались с представителями армянского народа — жителями армянских колоний в Москве, Астрахани, а позднее — в Петербурге, Нахичевани и многих других местах России. Знакомства перерастали в дружбу. Сотрудничество в сфере ремесла и торговли способствовало культурному общению.

В XVIII веке появляются научные труды, частично или полностью посвященные Армении, армянскому народу, армянским колониям в России. Авторами их были преимущественно люди военные и дипломаты, проводившие политику царского самодержавия на Востоке. Кроме того, издавались на русском языке труды иностранных ученых, касавшиеся Армении. Это были все прямые потомки и преемники той паломнической литературы и описаний «хождений» русских людей в чужие земли, которые создавались в XIV–XVII веках.

Например, в 1760 году артиллерийский офицер русской службы Иван Густав Гербер опубликовал «Известие о находящихся с Западной стороны Каспийского моря, между Астраханью и рекою Курой, народах и землях и о их состоянии в 1728 году». Он описывал гнет и нетерпимые условия, в которых находились армяне в Персии и Турции. «В деревнях живущие армяне занимаются пашнею и скотоводством, — писал И. Гербер, — имеют своих старшин, или кавхов, и юсбашей; но должны платить ежегодно карач, или подушные деньги, сверх обыкновенной подати. Деревни весьма опустошены во время последнего бунта, потому что бунтовщики увезли жен их и детей и продавали в невольничество. Скрывшиеся в горах опять ныне выходят, особливо к Российской границе, и выстраивают прежние опустошенные свои места».[31]

Характерное наблюдение: «…выходят, особливо к Российской границе». Гербер убедился в стремлении армян связать свою судьбу с Россией.

Ценные сведения об армянских колониях на юге России содержатся в путевых дневниках главного врача Астраханского корпуса Иоанна Якоба Лерхе, дважды побывавшего на Востоке — в 1733–1735 и 1745–1747 годах. Он отмечает содействие русских властей астраханским армянам-переселенцам. «Для армян, — пишет Лерхе, — отведено было особенное место за Солончаком вдоль по новому каналу, где они через 3 года отчасти прекрасные выстроили дома… Между ними не мало находилось зажиточных купцов, которые… завели… фабрики; иные же промышляют вином и садовыми овощами».[32]

В XVIII веке были изданы в России в переводе с французского языка труды французских путешественников, писавших об Армении. Таковы, например, «Белевы путешествия через Россию в разные азиатские земли: а именно в Испагань, в Пекин, Дербент и Константинополь» (1776 год), написанные в начале века Белем, «Всемирный путешествователь или познание Старого и Нового света, то есть описание всех по сие время известных земель в четырех частях света» аббата де Ла Порт (изд. в Петербурге в 1780 году)[33] и другие.

Интерес к подобным изданиям проявляла не только русская публика, но и правительственные сферы, поскольку жизненные интересы России и ее внешняя политика были связаны с сопредельными странами Востока. В 1735 году в проект устава Академии наук был внесен пункт, по которому предлагалось включить в состав Академии «…одного профессора древностей восточных, потому что ради соседства и великого союза восточных народов с нами о сем учении паче всех прочих стараться надлежит.[34]

Обширная деятельность Академии в этом направлении общеизвестна. Она во многом способствовала развитию армяноведения. Большой материал об Армении и армянских поселениях в разных странах собрали участники экспедиций Академии. И всюду в этих материалах мы находим строки о тяжком гнете, который душил армянский народ во владениях тогдашних Персии и Турции. Например, участник одной из академических экспедиций С. Г. Гмелин, говоря об армянских деревнях, находившихся под владычеством персидских властей в шестидесятых годах XVIII века, писал: «Обыватели живут бедно, монахи не смеют церковных сосудов, образов и других украшений употреблять всенародно, опасаясь, чтобы у них насильно не отняли».[35] Большое место описанию притеснений, которые испытывали армяне в тогдашней Персии, уделено в книге другого участника академической экспедиции XVIII века И. Г. Георги «Описание всех обитающих в Российском государстве народов, их житейских обрядов, обыкновений одежд, жилищ, управлений, забав, вероисповеданий и других достопамятностей…».

В XVIII веке памятный вклад в дело русско-армянской дружбы и культурного сближения внесли представители петербургской армянской колонии. Например, выходец из Новой Джульфы Г. Халдарян, занимавшийся торговлей в Индии, а затем в Лондоне, в результате долгих хлопот заказал в Голландии армянский шрифт и, получив его, приобрел все необходимое для организации типографии. Передовой и прогрессивный деятель своего времени, Г. Халдарян правильно учел, что именно в России имеются перспективы для развития армянской культуры. Он перевез типографское оборудование в Петербург и создал здесь первую в России армянскую типографию. В 1780 году она была открыта. Здесь печатались книги религиозного и исторического содержания.[36] Среди них были изданы сочинения Егише и Нерсеса Шнорали.

Явлением большого культурного значения был первый армяно-русский словарь, составленный Г. Халдаряном в конце XVIII века.[37] Он выбрал «…из бездонного моря языка русского народа» около двух с половиной тысяч «наиизбраннейших слов», стремясь вывести «по тропинке языкознания» армянских читателей на широкую дорогу изучения «роскошного славного языка просвещенной России». Этой целью руководствовались и другие авторы.

Например, одновременно (в 1788 году) Петербургская армянская типография выпустила «Книгу, содержащую в себе ключ познания, букварь, словарь и некоторые правила из нравоучения», составленную «девицей Клеопатрой Сарафовой», которую исследователи предположительно считают дочерью участника армянского национального движения шестидесятых годов XVIII века, астраханского армянина Мовсеса Сарафова. В упомянутой книге содержатся «Армянский словарь с российским переводом» и «Российский словарь с армянским переводом».

В те же годы один из влиятельных членов петербургской армянской колонии подпоручик Варлаам Ваганов, известный своими переводами на русский язык выдающихся произведений армянской литературы, стремился использовать свои связи с деятелями русской культуры для развития армянского просвещения в России. По просьбе его ближайшего помощника М. Б. Маничара в Петербургской академии наук в 1782 году Я. Я. Штелин составил программу будущей армянской школы в Астрахани.

С историей зарождения армянского книгопечатания в России связано имя Маркара Захаровича Хоченца Ереванского, «мужа искусного и ученого философским наукам, знающего и приобыкшего к переводам многих книг с разных языков на армянский диалект». Он переехал в Россию из Смирны, где был переводчиком у английского консула. Знал итальянский, арабский, персидский и турецкий языки. Устроившись на государственную службу, он одновременно усердно занимался переводами. Перевел на армянский язык роман Фенелона «Приключения Телемака» и ряд других книг. В 1792 году в Нахичевани вышла книга Хоченца «Врата милосердия». В ней приводится указ Екатерины II об основании нового города армянского Григориополя (в 12 километрах от Дубоссар), в котором поселились армяне — жители городов, освобожденных от турок во время второй русско-турецкой войны. М. Хоченц работал в Петербурге в должности коллежского советника.

Армяне, нашедшие приют в России, связывали свои сокровенные надежды на освобождение Армении от персидско-турецкого ига именно с русским народом. Эти надежды казались весьма близкими к осуществлению, хотя временами сама Россия подвергалась тяжелым испытаниям и армянам приходилось ждать более счастливых времен. Но вера в освобождение, вера в помощь русского народа оставалась непоколебимой.

Находясь под турецко-персидским владычеством, армянский народ не переставал бороться за свободу. В ходе этой борьбы он обращался за помощью и к западноевропейским державам. Но нашел истинную дружбу и реальную помощь только у великого русского народа.

В 1701 году известный деятель армянского освободительного движения Исраэл Ори вел переговоры с Петром I об освобождении Восточной Армении из-под персидского владычества. Но Северная война требовала от России большого напряжения сил. Лишь после Ништадтского мира, в 1722 году, Петр I предпринял персидский поход. Россия завладела Дербентом, Баку, провинциями Гилан и Мазандаран. Однако вопрос об Армении остался в те годы нерешенным.[38]

Прошли десятилетия, прежде чем Армения и армянское освободительное движение снова заняли свое место в планах русской дипломатии. Это произошло во второй половине XVIII столетия, когда вновь перед внешней политикой царизма стала задача полного присоединения Кавказа к России.

Любопытно отмстить, что дважды в своей жизни близкое участие в судьбе армянского народа принимал выдающийся русский полководец Александр Васильевич Суворов. Эту малоизвестную сторону его биографии подробно раскрывает М. Нерсисян в своей недавно вышедшей в Ереване книге «Из истории армяно-русских отношений».

Первый случай относится к 1778 году. А. В. Суворов, бывший дотоле помощником князя Прозоровского, командовавшего русскими войсками, введенными в Крым, сменил своего безвольного и бездеятельного шефа на его посту. В то время царское правительство стремилось экономически ослабить Крымское ханство и поставить его в еще большую зависимость от России. Зная, что значительную долю доходов ханской казны составляют поборы с торговцев и ремесленников, которыми были преимущественно армяне и греки, царское правительство решило поощрить их стремление к переселению в южные районы России. Эта задача и была возложена на А. В. Суворова. В августе — сентябре 1778 года, преодолев сопротивление и козни Шагин Гирей-хана, трудности, связанные с транспортом того времени, с организацией питания переселенцев в пути и на месте нового жительства, А. В. Суворов, по его собственному выражению, «…вывел христиан из Крыма в Россию без остатку», переселив более 32 тысяч человек. При этом, по свидетельству ряда источников, великий полководец поступал «сдержанно, политично и человеколюбиво» и «вложил свою душу в это дело».[39]

Так, с участием А. В. Суворова было положено начало армянским поселениям в бывшем Таганрогском градоначальстве, в районе крепости св. Дмитрия Ростовского (ныне г. Ростов-на-Дону). Здесь в декабре 1779 года состоялась официальная закладка города Нахичевани, ставшего одним из центров общественной и культурной жизни армянского народа в дореволюционной России. Тут же уже с конца XVIII века существовали армянская школа и типография, а позднее начали свою общественно-политическую деятельность М. Налбандян, Р. Патканян и др.

Второй, более важный случай относится к 1779 году. Высоко оценив заслуги А. В. Суворова в Крыму на военном и дипломатическом поприще, императрица Екатерина II во время личной аудиенции сняла со своей одежды и пожаловала ему особый знак внимания — бриллиантовую звезду ордена св. Александра Невского, дав одновременно новое поручение. Суворову предлагалось немедленно выехать в Астрахань, принять командование войсками и, изучив положение в Армении, Грузии и Персии, сообщить о них Потемкину.

Речь шла о намерении царского правительства освободить Армению от турецко-персидского ига и присоединить ее к России. Произошло несколько встреч А. В. Суворова с представителями армянского народа, во время которых он выразил свое благосклонное отношение к вопросу восстановления армянского государства и недвусмысленно говорил о том, что Россия намерена сделать серьезные шаги в этом направлении.

В 1780–1782 годах, находясь в Астрахани, А. В. Суворов разработал план кампании, но она не состоялась.[40]

Косвенное, но деятельное участие в судьбе армянского населения юга России, Молдавии и Валахии принимал А. В. Суворов во время второй русско-турецкой войны, в которой он одержал славные победы под Кинбурном, Очаковом, Рымником, Фокшанами и Измаилом. На пути движения его армии проживало много армян. Он способствовал переселению их в безопасные места, в Россию. В этом направлении, по его поручению, действовал, например, один из его подчиненных Е. В. Хастатов (по происхождению армянин).[41]

В 1795 году, во время опустошительного похода Ага-Магомет-хана в Грузию, Азербайджан и Армению, когда русское правительство решило организовать поход своих войск в Закавказье, с целью присоединения его восточных провинций к России, представители армянского народа настойчиво ходатайствовали перед Петербургом, чтобы поход этот поручили великому полководцу Суворову.[42]

Разумеется, не случайно интересовались они тем, какое участие принимал А. В. Суворов в их судьбе, и связывали свои надежды на осуществление национальных чаяний с именем великого русского полководца.

В сложившихся условиях освобождение армянского народа от персидского и турецкого ига возможно было только при помощи России, поэтому ряд деятелей армянского национально-освободительного движения, как например, Иосиф Эмин, Шахамир Шахамирян и другие с надеждой обращали взоры именно к России.

В начале XIX века, после присоединения Грузии к России, вопрос об Армении вновь встал в порядок дня. Однако и на этот раз Армения не была присоединена к России, в пределы которой вторглись полчища Наполеона I. Сыны армянского народа внесли свою посильную лепту в Отечественную войну русского народа 1812 года. За героизм и самоотверженную преданность России ряд армян-воинов, среди них генералы Мадатов, Меликов, Лазарев и другие, были награждены русскими орденами и медалями.

Разгром полчищ Наполеона вынудил Персию заключить мир с Россией. В октябре 1813 года был подписан Гюлистанский мирный договор. Это оказало прямое влияние и на английскую политику на Востоке, в частности в Иране. Здесь английская дипломатия старалась использовать свое посредничество, чтобы добиться от России максимальных уступок, сохранить влияние и возможность дальнейшего вмешательства в кавказские дела.[43]

Первым армянским критиком, глубоко интересовавшимся русской литературой, явился С. Тигранян, выступивший уже в начале тридцатых годов XIX века. Вместе с Белинским он учился в Московском университете. О С. Тиграняне известно еще и то, что в шестидесятых годах XIX века он пытался организовать в Феодосии журнал под названием «Отечественные записки». Само название журнала и проект его программы указывают на идейную близость с передовым русским журналом, на стремление организатора журнала С. Тиграняна подчеркнуть эту связь. Великий армянский революционный демократ М. Налбандян, находясь в заточении в Петропавловской крепости, интересовался судьбой С. Тиграняна. Соратник русских революционеров-демократов, М. Налбандян видел в С. Тиграняне близкого по идеям и литературным вкусам человека.

Освобождение Восточной Армении от персидского ига, как было сказано, явилось великим историческим событием в жизни армянского народа.

Однако если перед Восточной Арменией открылись новые, благоприятные перспективы для культурно-экономического развития, то Западная (так называемая Турецкая) Армения продолжала изнывать под ненавистным игом султанской Турции. Положение западных армян все более и более ухудшалось. Достигли крайних пределов произвол, насилие, грабеж, национальный гнет и гонения. Народ подвергался жесточайшей эксплуатации. Покровительствуемые турецким правительством многочисленные банды грабителей и убийц свирепствовали по всей стране.

Турецкие паши и султаны организовали кровавое и массовое истребление армян.[44]

Передовые деятели армянского народа, представители его интеллигенции, конечно, не питали иллюзий относительно реакционной политики царского самодержавия; однако они видели и другое — путь к общению с передовыми людьми России, к культуре великого народа, к опыту его борьбы против эксплуататоров. Поэтому они связывали судьбу армянского народа и идею его освобождения с судьбой русского народа и устанавливали теснейшие связи с передовой русской интеллигенцией.

Русский народ, народ труженик и воин, народ, давший миру блестящую плеяду великих революционеров ученых, полководцев, писателей, землепроходцев и первооткрывателей, утвердил приоритет своей родины во многих областях науки, искусства, литературы.

Россия есть страна будущего, говорил Белинский, Россия, в лице образованных людей своего общества, носит в душе своей непобедимое предчувствие величия своего назначения, своего будущего.

В это верили и передовые деятели армянского национально-освободительного движения, армянский народ. Они высоко ценили покровительство великой России, на просторах которой нашли приют многочисленные армянские колонии. А они имели исключительно важное значение. Здесь спаслись от тяжкого гнета и физического истребления со стороны турецко-персидских правителей тысячи армянских семей. Здесь они, вынужденно покинувшие родную землю, нашли вторую родину, получали материальную поддержку и возможность участвовать в экономической жизни страны. В колониях развивалось просвещение, были организованы армянские школы.

В книге «Армянская печать и царская цензура» С. Г. Арешян подчеркивает значение армянских колоний в России для развития национальной культуры и укрепления дружбы между армянами и другими народами Российской империи. Абсолютно верно, что фактором исключительной важности явилось развитие армянской печати в колониях. Почти все колонии имели свои типографии; армянские периодические издания и книги печатались во многих городах России. В научных центрах, какими являлись Петербургский и Казанский университеты, Лазаревский институт в Москве, успешно развивалось армяноведение, готовились кадры высококвалифицированных специалистов по армянскому языку, истории и литературе. Даже после присоединения Восточной Армении к России в 1828 году колонии еще долгое время продолжали оставаться средоточием армянской интеллигенции и культуры.

Конечно, наряду с этими, бесспорно благоприятными условиями, жизнь в царской России была чревата многими отрицательными явлениями и неизбежными противоречиями, с которыми приходилось сталкиваться и армянам. Гнет для народных масс был двойным. Их угнетали и эксплуатировали, как и все народы России, помещичье-самодержавный строй и «свои», армянские толстосумы. Социальный состав армянских колоний в России был далеко не однородным. В астраханской колонии начала XIX века меньшинство, состоявшее из купцов и промышленников (общим числом 243 семьи), пользовалось материальным благосостоянием и было имущественно обеспеченным. Подавляющее же большинство — 700 семейств — крайне нуждалось и даже впадало в такую бедность, что некоторая часть вынуждена была существовать на подачки Астраханского общества. Эти семьи не в состоянии были заплатить самые минимальные налоги. Большинство колонии составлял народ, с трудом добывавший себе пропитание. Классовое расслоение и классовая борьба усиливались. Эти противоречия внутри армянских колоний были обусловлены классовыми противоречиями русской феодальной монархии. Армяне жили в колониях теми же радостями и печалями, что и русские люди. Они несли на себе бремя самодержавного гнета вместе. Кроме того, нередко царская администрация ущемляла их национальные интересы. Развивая национальную культуру, передовые армянские общественные деятели сталкивались с многочисленными препятствиями. Достаточно упомянуть о свирепой царской цензуре, которая душила прогрессивную армянскую печать, как и русскую.

В присоединенной к России Восточной Армении также существовал этот двойной гнет. Армянские клерикалы и реакционеры не раз выступали вместе против передовых общественных деятелей-армян. Судьба М. Налбандяна и его учителя Габриэла Патканяна — наглядный тому пример. Таких примеров было много. Но при всем этом жизнь в семье народов России, общение с русским народом, его культурой и демократическими традициями, участие в общерусской революционной борьбе имело для армянского народа исключительно важное прогрессивное, благотворное значение.

Восьмидесятые годы прошлого века знаменуют собой распространение марксизма в России. Интересно отметить, что вместе с В. И. Лениным и его друзьями в первых марксистских кружках, боровшихся за освобождение трудящихся от векового гнета и эксплуатации, находились и сыны армянского народа. И среди них одним из первых участников революционного движения в России был Лалаянц Исаак Христофорович (1870–1933). Революционная деятельность И. X. Лалаянца началась еще в Казани в 1888–1889 годах, где он состоял членом кружка Н. Е. Федосеева. За революционную деятельность он в 1889 году был исключен из Казанского университета. Дальнейшая жизнь профессионального революционера, подпольщика И. X. Лалаянца протекала в различных городах России. Накануне 1893 года он был арестован и выслан в Самару.

«Сборы были недолгие, — вспоминает И. X. Лалаянц. — Имевшиеся в моем распоряжении дни ушли на то, чтобы бегать по знакомым, разузнавать, что представляет собою Самара, и раздобыть хоть какие-либо связи и явки в ней, чтобы не чувствовать себя каким-то Робинзоном в новом городе».

Как известно, по одному из полученных адресов И. Лалаянц попал в Самару к Долгову.

«На другой день я отправился к Долгову. Старик-добряк, много перевидавший на своем веку, жил одиноко и принял меня очень ласково и радушно. Сообщив необходимые в таких случаях сведения о себе и последние новости из Рязани, я стал слушать его рассказы о прошлых временах и о жизни в Самаре…

Тут кто-то постучался — вошел молодой человек лет 22–23, невысокого роста, но очень крепко и основательно сложенный, с русыми, заметно рыжеватыми, особенно на усах и бороде, волосами. Передо мною стоял человек с необыкновенно умной и глубоко симпатичной физиономией, как-то сразу располагающий к себе. Это был Ульянов Владимир Ильич… Поговорив еще немного, мы простились с Долговым и вышли вместе.

По дороге у нас постепенно завязался интересный разговор, что дало нам возможность ближе познакомиться друг с другом; я рассказывал все, что мог, о казанской жизни и в свою очередь с большим интересом выслушал все, что Владимир Ильич успел передать мне о Самаре в этот первый вечер нашего знакомства. Наша беседа, естественно, перешла на тему о народниках и марксистах, и мы оба настолько увлеклись, что не заметили, как дошли до дверей его квартиры, и так как это было на самом интересном месте его беседы, то Владимир Ильич заявил, что проводит меня «немножко» обратно. Дойдя незаметно до моей квартиры, я в свою очередь предложил ему то же самое… И вот таким-то образом, провожая друг друга каждый раз «еще немножко», мы проделали еще четыре конца. Наконец решили, что все равно нам всего не переговорить, и где-то на полдороге, крепко пожав друг другу руки, разошлись по домам, условившись, что завтра вечером он поведет меня знакомить с кой-какой публикой и прежде всего со своим близким другом А. В. Поповым (А. П. Скляренко).

Так произошло мое знакомство с Владимиром Ильичем. Вернувшись домой, я долго не хотел ложиться спать, ходил из угла в угол по комнате, чувствовал какой-то радостный подъем в душе, перебирал в голове до мелочей все наши разговоры с ним. Он действительно произвел на меня тогда замечательное впечатление. В этом двадцатитрехлетнем человеке удивительнейшим образом сочетались простота, чуткость, жизнерадостность и задорность, с одной стороны, и солидность, глубина знаний, беспощадная логическая последовательность, ясность и четкость суждений и определений — с другой. Самара сразу же перестала мне казаться такой глушью, и я уже после зтой первой встречи был рад, что выбрал себе именно ее».[45]

В Самаре в 1893 году организовался один из первых марксистских кружков в России, куда входили В. И. Ленин, А. П. Скляренко, И. X. Лалаянц. Но произведенные охранкой аресты революционеров в Самаре заставили Лалаянца в 1895 году покинуть Самару и переехать в Екатеринослав. — Как известно, В. И. Ленин горячо поддержал Лалаянца в его решении о переезде в Екатеринослав.

В Екатеринославе И. X. Лалаянц участвовал в создании «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», в подготовке I съезда РСДРП, редактировал нелегальную социал-демократическую газету «Южный рабочий». Накануне 1 мая 1900 года был арестован, а два года спустя сослан в Сибирь. Отсюда он бежал за границу. В Женеве Лалаянц заведовал типографией ленинской «Искры». В 1903 году, по окончании II съезда РСДРП, он как агент ЦК партии стал одним из организаторов Бюро южных большевиков России, занимавшегося подготовкой III съезда РСДРП. В 1905 году Лалаянц был сослан на пять лет в Вологодскую губернию. Отсюда он бежал и в Петербурге продолжал свою подпольную революционную деятельность в качестве агента ЦК партии. Как один из организаторов конференции военно-Соевых организаций РСДРП в Таммерфорсе, он выступил с докладом о роли партии в вооруженном восстании. По окончании конференции Лалаянц вновь был арестован и после двухлетнего тюремного заключения сослан сроком на шесть лет на каторгу. Охранка зорко следила за ним, и в 1913 году, по отбытии срока, он был выслан в Сибирь на вечное поселение.

О личной дружбе великого Ленина с И. X. Лалаянцем свидетельствуют воспоминания сестры Владимира Ильича — А. И. Ульяновой-Елизаровой.

«Я не помню, сколько дней пробыл у нас брат. За это время приезжал повидаться с ним из Екатеринослава его старый самарский знакомый И. X. Лалаянц, который был в то время членом комитета социал-демократической партии и редакции газеты «Южный рабочий». Он пробыл у нас дня три. У него были с братом деловые разговоры.

Позднее Владимир Ильич рассказывал мне, что они касались главным образом созыва II съезда партии, который предполагался тогда еще в России. Он говорил мне об этом в июне, перед отъездом за границу, когда развивал подробный план общерусской газеты, организация которой протягивала бы щупальца во все концы России, объединяя вокруг основных принципов все разбросанные по нашей необъятной стране комитеты и кружки».[46]

Канун XX века явился новой вехой в развитии дружбы русского и армянского народов. К этому времени русский рабочий класс вышел на историческую арену как могучая политическая сила. Волны рабочего движения докатились и до Закавказья.

Широкие размеры приняло издание листовок. Ленинская «Искра» в сентябре 1902 года писала, что «прекрасно написанные прокламации выходили на русском, грузинском и армянском языках и заполняли все кварталы Тифлиса».

В 1902 году в Закавказье оформляется «Союз армянских социал-демократов». Союз представлял собой группу искровцев, которая в конце 1902 года организационно слилась с Тифлисским комитетом РСДРП. При активном участии С. Шаумяна и Б. Кнунянца Союз приступает к созданию нелегальной социал-демократической газеты. В октябре 1902 года при участии Степана Шаумяна, а также Б. Кнунянца, А. Зурабяна и С. Ханояна выходит первый армянский печатный орган ленинско-искровского направления — газета «Пролетариат».

Девизом газеты был боевой призыв: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Под заголовком стояло: «Российская социал-демократическая рабочая партия».

Руководствуясь положениями «Искры», «Пролетариат» вел борьбу с «экономистами», оппортунистами, защищал ленинские принципы построения партии и большое место уделял вопросам теории марксизма. Газета вела непримиримую борьбу с буржуазными националистами, разоблачала их предательские замыслы.

В первом номере «Пролетариата» в качестве передовой публикуется «Манифест армянских социал-демократов».

В манифесте говорилось:

«Являясь одной из ветвей Российской социал-демократической рабочей партии, широко раскинувшей свою сеть на всем пространстве России, «Союз армянских социал-демократов» вполне с нею солидарен в своей деятельности и будет бороться вместе с нею за интересы российского пролетариата вообще и армянского в частности».

Этому манифесту В. И. Ленин посвятил специальную заметку, в которой писал:

«Мы от всей души приветствуем Манифест «Союза армянских социал-демократов» и особенно замечательную попытку его дать правильную постановку по национальному вопросу».[47]

Так, под руководством партии большевиков, под непосредственным руководством В. И. Ленина и его учеников С. Шаумяна и С. Спандаряна революционное рабочее движение в Армении с первых же шагов слилось с борьбой русского пролетариата.

В 1904 году в Женеве под руководством В. И. Ленина при ЦК РСДРП была создана комиссия по изданию социал-демократической литературы на армянском и грузинском языках. В 1904 году на армянском языке были изданы «Манифест Коммунистической партии», «Извещение о II съезде РСДРП» и др.

В упомянутой комиссии деятельное участие принял Степан Шаумян. Он перевел на армянский язык «Манифест Коммунистической партии» и обеспечил перевод и распространение большевистской литературы среди трудящихся Армении. Когда в 1904 году армяне-студенты, учившиеся в Петербурге, предприняли издание сборника большевистской литературы, они обратились к Шаумяну с просьбой передать В. И. Ленину, что хотели бы включить в сборник ленинскую статью.

Горячо сочувствуя начинаниям молодежи, Степан Шаумян пишет В. И. Ленину 28 ноября 1904 года:

«Многоуважаемый Владимир Ильич!

Спешу выполнить одно поручение, присланное мне из Петербурга, через одного товарища, группой студентов армян. Эта группа решила издать легальный марксистский сборник на армянском языке… Группа поручает мне также просить Вас и Плеханова, если у Вас найдется время, принять участие в сборнике. Во главе предприятия стоит товарищ, лично мне хорошо известный, работавший в прошлом году в Тифлисском комитете (из «твердокаменных»). Прошу Вас, если время Вам позволит и если есть у Вас что-нибудь готовое, не отказать. Сбор с этого издания пойдет, без сомнения, в пользу партии, и, что самое главное, издание, в случае если оно осуществится в том виде, как оно задумано, будет иметь громадное значение для армянских читателей, в особенности для одного, довольно многочисленного слоя нашей средней интеллигенции, из которой вербуются теперь наши пропагандисты. Это окончившие курсы средних духовных учебных заведений, не знающие русского языка.

Будьте добры, передайте эту просьбу также тт. Богданову и Луначарскому. Я не имею возможности непосредственно просить их. Плеханову напишу сам.

В ожидании ответа, с приветом и пожеланиями, преданный Вам С. Шаумян».[48]

Тогда же, в 1904 году, по возвращении в Тифлис, С. Шаумян был избран членом Кавказского союзного комитета РСДРП. К этому времени газеты «Брдзола» и «Пролетариат» были объединены. Органом Кавказского Союза РСДРП стала газета «Борьба пролетариата», выходившая на русском, грузинском и армянском языках.

В ответ на приглашение Кавказского союзного комитета сотрудничать в «Борьбе пролетариата» В. И. Ленин пишет 20 декабря (по новому стилю) 1904 года:

«Дорогие товарищи! Получил Ваше письмо насчет «Борьбы Пролетариата». Постараюсь писать и передам товарищам по редакции. Занят теперь усиленно работой для нового органа. Вам послали уже подробное письмо на зтот счет. Откликнитесь поскорее и посылайте, пожалуйста, побольше, побольше и побольше рабочих корреспонденций. От Вас зависит теперь успех органа в особенности, ибо начало особенно трудно».[49]

Откликнувшись на призыв вождя, Кавказский союзный комитет мобилизовал группу литераторов для содействия новому органу партии.

В 1905–1906 годах С. Шаумян по поручению Кавказского союзного комитета РСДРП вел революционную пропаганду в Ереване, Алаверди, Александрополе (Ленинакане) и других городах Армении, сплачивая местные организации РСДРП, направляя их деятельность.

Первого апреля 1906 года по заданию Кавказского большевистского центра С. Шаумян организовал в Тифлисе издание большевистской газеты «Кайц» («Искра») на армянском языке. Членом редколлегии и редактором этой газеты вскоре был избран также С. Спандарян — крупный мастер агитации и пропаганды.

О том, как С. Спандарян заботился, чтобы каждое обращение к рабочим, каждое большевистское слово доходило до рабочего класса, свидетельствует его письмо к Е. Д. Стасовой: «Дорогой друг! Прошу Вас все иностранные слова заменить истинно русскими. Ведь рабочим это будет понятнее…»[50]

В. И. Ленин учит, что одним из самых необходимых и решающих условий освобождения многонационального кавказского пролетариата и крестьянства из-под влияния буржуазии и помещиков и вовлечения их во всероссийскую пролетарскую борьбу за социализм является беспощадная борьба против национализма. С. Спандарян вел решительную борьбу против националистов всех мастей. При этом главной мишенью С. Спандарян избрал врага армянского народа — армянскую буржуазно-националистическую партию «дашнакцутюн».

Разоблачая попытки дашнаков отвлечь внимание армянских трудовых масс от общих задач российского пролетариата, С. Спандарян писал:

«Перед нами — великая и ответственная обязанность: объединенными силами, вместе с пролетариатом России вести беспощадную борьбу против деспотизма».[51]

Труды классиков марксизма, большевистские газеты и листовки, повседневная работа большевистских организаций озаряли светом научного социализма каждое явление, с которым сталкивались пролетарии Армении, повышали их революционную сознательность, воспитывали их в духе пролетарского интернационализма, знакомили с опытом борьбы русского пролетариата, вооружали для борьбы против предателей — меньшевиков и буржуазных националистов.

В 1905–1907 годах, в период первой буржуазно-демократической революции в России, трудящиеся Армении организовали в городах и селах ряд восстаний против самодержавных порядков и эксплуататоров, выступая под лозунгами большевиков. Под руководством русского рабочего класса армянский народ рука об руку с другими народами шел против ненавистного самодержавия, против власти помещиков и капиталистов.

Организатором и мудрым руководителем этой борьбы была большевистская партия, в рядах которой неутомимо боролись ученики и ближайшие соратники В. И. Ленина — С. Шаумян, С. Спандарян, Б. Кнунянц, А. Микоян, а также тысячи рядовых членов большевистской партии — сынов трудовой Армении.

Партия неутомимо воспитывала народы в духе пролетарской солидарности и пролетарского интернационализма, создавая новую плодотворную основу для укрепления давней дружбы русского и армянского народов.

Достижению этой цели способствовали также передовые представители культуры обоих народов.

Для современной буржуазной идеологии характерно человеконенавистническое «учение» о высших и низших расах, разобщающее народы и сеющее между ними рознь.

Социалистическая идеология, напротив, провозглашает и осуществляет идею дружбы народов, воспитывает в массах дух пролетарского интернационализма. Благоприятную почву для пропаганды дружбы народов создают лучшие традиции литературной и художественной деятельности передовых творцов литературы и искусства русского и армянского народов.

Героическая борьба трудящихся России против самодержавия и капитализма, возглавляемая большевистской партией, увенчалась всемирно-исторической победой. В октябре 1917 года рухнул ненавистный старый мир.

Ученик и соратник В. И. Ленина С. Шаумян, находившийся тогда в Баку, обратился к рабочим с призывом, в котором говорилось:

«Граждане!

Петроградский революционный пролетариат и гарнизон объявили низложенным буржуазно-коалиционное правительство Керенского — Коновалова, и Съезд Советов рабочих и солдатских депутатов провозгласил новое правительство народных комиссаров во главе с Лениным…

Все желающие блага народу и скорейшего водворения мира и порядка в истерзанной и измученной стране должны немедленно и решительно стать на сторону нового правительства народных комиссаров во главе с Лениным…

Да здравствует революционный пролетариат и гарнизон Петрограда! Да здравствует новое революционное правительство во главе с Лениным!

Да здравствует власть Советов!» («Бакинский рабочий», 4 ноября 1917 г., № 76).

Великая Октябрьская социалистическая революция открыла путь к установлению мира и дружбы между народами, о которых веками мечтали народы, населявшие Россию.

И этот мир наступил бы тогда же, если бы российская контрреволюция и буржуазные националисты на окраинах, при поддержке иностранных интервентов, не помешали народам бывшей Российской империи строить жизнь на новых началах. Новый советский строй рождался в условиях ожесточенной борьбы против сил старого мира.

С 1918 по ноябрь 1920 года в Армении господствовали дашнаки. С помощью иностранных колонизаторов они оторвали от России Армению и установили в ней режим произвола и насилия над трудящимися.

Дашнаки торговали судьбой армянского народа, пытались превратить Армению в колонию империалистов. Повсеместно в городах и селах Армении от голода и эпидемий ежедневно умирали тысячи людей, народ задыхался в тисках нищеты и произвола.

Но дашнаки не могли сломить воли народа к борьбе, к освобождению.

Осенью 1920 года «независимое» дашнакское правительство Армении, шедшее на поводу у Антанты, обанкротилось окончательно. Затеяв по указке Антанты армяно-турецкую войну, к которой стремились турецкие захватчики, это «правительство» поставило страну на грань катастрофы, а народ — в невыносимое положение.

В октябре — ноябре 1920 года большая часть армянской территории оказалась в руках турецких оккупантов, творивших здесь чудовищные злодеяния. Остальная часть территории Армении была наводнена беженцами, на ней царили голод и эпидемии.

В эти тяжелые дни армянский народ почувствовал великую заботу о своей судьбе. По указанию В. И. Ленина на помощь восставшим рабочим и крестьянам Армении пришла 11-я армия, возглавляемая верными сынами Коммунистической партии С. Орджоникидзе, С. Кировым и А. Микояном.

29 ноября 1920 года был образован ревком Армении. Он опубликовал Декларацию об образовании Советской Социалистической Республики Армении. Спустя день ревком обратился к В. И. Ленину с приветствием.

В начале декабря столица Армении Ереван была очищена от дашнаков. 7 декабря в освобожденном Ереване состоялся многотысячный митинг. Участники митинга послали В. И. Ленину телеграмму:

«Москва. Товарищу Ленину.

Сплотившись сомкнутыми, сплоченными рядами вокруг коммунистических красных знамен, трудящиеся в Вашем лице приветствуют вождя Октябрьской революции, революции, волны которой, разрушив и уничтожив все преграды, дошли до далекой Армении.

…Вступив в пролетарскую семью Советских республик, мы следуем героическому примеру Октябрьской революции. Опираясь на революционный опыт русских рабочих и помощь трудящихся Азербайджана и России, молодая республика — Советская Армения — смело и без колебания идет к светлому будущему и ничуть не сомневается, что окончательно победит капитал».[52]

В истории армянского народа началась новая эра, новая светлая страница дружбы с русским народом и всеми народами Советского Союза.

С первых же дней советской власти в Армении Центральный Комитет партии и лично В. И. Ленин проявляли настоящую заботу о молодой Советской республике… Один из выдающихся деятелей Коммунистической партии и Советского государства А. Мясникян (Мясников) писал:

«Последняя моя встреча с тов. Лениным состоялась в декабре 1922 года. Тогда он жил в Горках, в историческом ныне доме, где оборвалась его жизнь. Он тогда только что окончательно оправился от первого удара и собирался уже вернуться в Москву, чтобы приступить к обычным своим работам. Был весел, смеялся… говорил, что «теперь чувствует себя хорошо» и надеется, что будет по-старому работать. И действительно, он мало изменился тогда, много расспрашивал, по обыкновению, живо интересовался всем, говорил о закавказских делах. Спрашивал, поднялась ли опустошенная Армения, как обстоят там дела… с орошением, с продовольствием, достаточно ли крепка национальная Красная Армия, не обижаем ли мы «мелкий люд», нет ли агитации со стороны буржуазной интеллигенции… и т. д. и т. п. Я ушел от него под тем впечатлением, что Закавказская федерация и намечавшийся тогда Союз Советских Республик, по мысли тов. Ленина, еще более укрепят межнациональную дружбу и усилят советскую власть.

…Я бесконечно счастлив и по гроб жизни буду гордиться и вместе с тем поражаться (как будто бы это не сон!) тому, что был современником, был знаком лично, разговаривал с ним, пожимал ему руку, ходил и ездил вместе с ним, был последователем и маленьким учеником этого гиганта, гения и величайшей горы нашего времени».[53]

Да, Александр Федорович Мясников действительно был одним из учеников Ленина, одним из тех сынов армянского народа, которых Ленин лично знал и любил, доверял им важнейшие партийные и государственные дела, вырастил и воспитал из них выдающихся революционных деятелей.

Уроженец Нового Нахичевана, воспитанник Лазаревского института, член РСДРП с 1906 года, А. Ф. Мясников с первого дня Великой Октябрьской социалистической революции становится одним из видных деятелей партии и молодой Советской республики.

В ноябре 1917 года мы видим его на посту председателя Совета народных комиссаров Западной области и председателем Северо-западного областного комитета РСДРП (б). В декабре Советское правительство назначает его временно исполняющим обязанности Верховного главнокомандующего всеми вооруженными силами Советской страны. В 1919 году по решению ЦК партии А. Мясников приезжает в Москву и направляется на работу в МК партии как военный организатор, которому подчинялся весь Московский гарнизон. В этот период он неоднократно встречался с Лениным. 25 сентября А. Мясников председательствовал на собрании ответственных работников в здании МК в Леонтьевском переулке, когда анархисты и левоэсеровские заговорщики бросили бомбу, убив 12 и ранив 55 человек. Был контужен и Мясников. В декабре 1920 года по просьбе С. Орджоникидзе в числе других работников в Армению был послан Мясников. Перед отъездом с ним беседовал Ленин. Воодушевленный ленинскими указаниями и советами, Мясников развивает кипучую деятельность по укреплению советской власти в Армении. В 1921 году мы видим его уже на посту председателя Совета Народных Комиссаров и наркома военных дел Армянской ССР. Во всей своей многогранной партийкой и государственной деятельности А. Ф. Мясников был пролетарским интернационалистом, горячим поборником братской дружбы народов Закавказья, России. Дружбу с русским народом он ценил и берег как зеницу ока. «Армяне правильно поступали, — говорил Мясников, — что свою судьбу всегда связывали с русскими. Кавказ будет связан с Советской Россией такими же братскими связями, какими она связана с Башкирией, Татарией, Туркменистаном и другими малыми советскими республиками».[54]

Он призывал изучать культуру русского народа. Еще в дореволюционное время он, автор ряда театральных рецензий, писал о постановке пьесы Чехова «Чайка» в Новонахичеванском городском театре и творчестве Чехова, называя его гениальным автором талантливых рассказов и великим драматургом. Мясников составил тезисы основ дарвинизма и учения Тимирязева, глубоко изучив его труды. В 1918 году он принял деятельное участие в основании Смоленского университета, где прочел доклад «Какими должны быть университеты Советской России». Он не раз обращался к проблемам литературы и искусства, написал серию статей, анализирующих творчество С. Назаряна, Г. Арцруни, Р. Патканяна, Раффи, И. Иоаннисиана, Ал. Цатуряна, О. Туманяна, Ш. Кургинян, А. Акопяна, В. Терьяна, высказал любопытные мысли по поводу критического анализа сочинений Пушкина, Достоевского, поэзии Эмиля Верхарна, Ады Негри и постановки «Гамлета» Шекспира. Рассматривая основные жанры искусства, Мясников в своих критических статьях неоднократно подчеркивал, что искусство отражает жизнь. Искусство есть синтез, сгусток повседневных разнородных явлений общественной жизни. Одно связано с другим, искусство исходит от жизни и отображает ее. Следовательно, литература и искусство — явления общественные. Отсюда следует, что критический разбор и оценка произведений литературы и искусства должны делаться с общественной точки зрения, с классовых и партийных позиций.

Занятый большой партийной, государственной работой, литературными делами, Мясников по-ленински заботливо относился к молодежи, людям культуры. С этой стороны его заботу о будущем ярко характеризует такой пример. Мясникову стало известно о тяжелых материальных условиях школьника Виктора Амбарцумяна, нынешнего академика, президента Академии наук Армянской ССР, который уже тогда обнаружил выдающиеся способности. Мясников сделал все для того, чтобы «маленькому астроному» обеспечить хорошие условия для учебы. Вопрос обсуждался на заседании Совнаркома Армянской ССР.

Внезапная трагическая смерть оборвала жизнь этого пламенного революционера-ленинца, человека разносторонних способностей, большого сердца.

Еще в декабре 1910 года В. И. Ленин предполагал издание специальной брошюры о народных героях, беззаветных борцах за великое дело освобождения трудящихся, которые родились и закалились в горниле героической борьбы русского рабочего класса. Он писал, что это «будет лучшим чтением для молодых рабочих, которые будут учиться по ней, как надо жить и действовать всякому сознательному рабочему».

Одним из таких народных героев, прошедших славный революционный путь вместе с русскими большевиками, вместе с Лениным, был сын армянского народа, легендарный Камо — Симон Аршакович Тер-Петросян.

Уроженец Гори, он с первых школьных лет обнаружил жажду знаний, но могла ли дать их захолустная школа! За вопрос: «Действительно ли существовал Христос или это басня?..» его исключили из школы. Мальчик стремился «увидеть весь мир». Он позднее писал: «Разве можно назвать человеком того, кто не объехал весь мир!»,[55] А отец прочил его в писари. Его увлекала литература, русская, в том числе. «Читал я в это время Пушкина и увлекался им»,[56] — говорится в автобиографии героя. На всю жизнь сохранил он эту любовь. Сохранилась зеленая тетрадь Камо с записями по поводу произведений классиков русской литературы, особенно Пушкина. В ней есть отдельные выписки и краткое содержание некоторых произведений, а также народные пословицы и поговорки, которые Камо очень любил. Вот одна из записей: «Значение пословицы «Не суйся в воду, не зная броду». Каждая пословица… представляет собой художественный образ известного явления, из которого мы делаем вывод морального значения. Вышеуказанная пословица дает нам образ человека, который по своей неосмотрительности лезет в реку, чтобы переправиться через нее, и начинает тонуть в омуте, между тем как мог бы отыскать удобную переправу. Смысл этой пословицы следующий: прежде чем начать какое-нибудь дело, следует обдумать всесторонне последствия наших действий. Иначе человек станет жертвой своей необдуманности».[57]

В этой зеленой тетради содержатся также отрывки отдельных статей, написанных Камо. Например, в статье «Петр Первый как великий преобразователь России» Камо писал: «Петр I, как великий преобразователь России, прекрасно понял мудрую старую философскую истину, что «новое вино не наливают в старые мехи»… Решив перестроить Россию на европейский лад, он стал собирать молодых людей разных сословий и посылать их за границу». Названия других статей — «Значение и состав Красной Армии», «Личные впечатления о VIII съезде Советов» и т. п.

Жизни революционера-боевика всегда сопутствовал живейший интерес к культуре, возвышенному и прекрасному. Сопутствовало стремление осмыслить историю и современность. Мы видели, что зачатки этих недюжинных способностей зародились у Камо еще в детские годы. Недаром ребенком он стремился выучить русский язык. Родители наняли ему учителя. «Я хорошо научился у него русскому языку», — писал Камо. Русский язык открыл ему доступ к книгам, которые приобщили его к великим идеям гуманизма, освободительной борьбы человечества. В 1887 году мы видим его уже в Тифлисе. Здесь он примкнул к революционному движению, стал большевиком-ленинцем.

Вспоминая это время, С. Орджоникидзе говорил: «Ты считал своим долгом разъяснить мне, как стать большевиком, как бороться за интересы пролетариата… И не раз ты излагал свои планы о борьбе с капитализмом».[58] Да, Камо был пламенным агитатором, боролся за боевую партию нового типа.

Он считал большим счастьем, что неоднократно встречался с В. И. Лениным, с удивительным бесстрашием выполнял опаснейшие поручения Ленина, партии. Он был шесть раз арестован, три раза бежал из тюрем, четыре раза его приговаривали к смертной казни, но заменили ее двадцатью годами каторги. Это не считая ранений и других мук, которым его подвергали царские палачи и которые он перенес с несгибаемой стойкостью. Вот, например, эпизод времен первой русской революции. Декабрьское вооруженное восстание в Грузии. Опасная схватка с казаками. Камо тяжело ранен. Когда казаки подошли к нему, он не мог двинуться с места. Казаки решили оставить его в живых, но отрезать нос. Потом передумали. Заставили его копать себе могилу. Камо с исключительной стойкостью терпел дикие издевательства казаков и полицейских. В полумертвом состоянии его перевезли в Метехскую тюрьму. Только через несколько дней он пришел в себя. Он твердо решил выжить, чтобы снова стать в ряды борцов революции.

Недаром сам Ленин писал, что знал его «как человека совершенно исключительной преданности, отваги и энергии», ценил и любил Камо.

Они встретились первый раз весной 1906 года в Петербурге. В 1917 году вместе жили летом в Финляндии, а в сентябре увиделись в Льеже. Когда в 1909 году германское правительство выдало Камо царской охранке (ему угрожала смертная казнь), В. И. Ленин явился инициатором кампании за спасение жизни Камо, начавшейся в странах Западной Европы.

После побега из психиатрической больницы в Тифлисе (где Камо искусно симулировал душевную болезнь) он приехал в Париж, к Ленину, и пробыл у него около двух месяцев. Владимир Ильич радостно встретил его, по-отечески заботился о нем.

В «Воспоминаниях о Ленине» Н. К. Крупская рассказывает, что «Камо должен был вскоре уехать в Бельгию на пароходе. Владимир Ильич спросил его: «А есть у вас теплое пальто, ведь в этом Вам будет холодно ходить по палубе?» Сам Ильич, когда ездил на пароходе, неустанно ходил по палубе взад и вперед. И когда выяснилось, что никакого другого пальто у Камо нет, Ильич притащил ему свой мягкий серый плащ, который ему в Стокгольме подарила мать и который Ильичу особенно нравился».[59]

С новыми поручениями Ленина, партии умчался Камо в Россию бороться за освобождение трудящихся. В девятнадцати странах протекала его революционная деятельность. Для подлинного пролетарского интернационалиста не существовало национальных преград. Ветераны баррикадных боев на Красной Пресне в Москве помнят, что они воевали оружием, доставленным Камо. Он пролил свою кровь в совместной борьбе на баррикадах в Грузии, в южных районах России, когда во главе «сорока смельчаков, стоивших тысячи», в тылах Деникина динамитом и пулями разил врага.

И снова он виделся с Лениным, приезжал в Москву, в Краснопресненском райкоме партии получил свой новый партийный билет. На этот раз Владимир Ильич предложил военным властям «дать ему возможность поучиться командному делу».

Получив особые поручения, Камо в конце 1919 года работал под фамилией Петрова. В ту пору ему было выдано удостоверение, написанное Лениным собственноручно, с формулировкой, послужившей недавно заглавием кинофильма, посвященного герою («Лично известен»).

Вот оно:

«Удостоверение

Предъявитель сего тов. К. Петров, имеющий билет № 483 (от 1/Х — 1919 г.) на пропуск в здание ЦИК и работающий в одном отделе ЦИК, лично мне известен.

Прошу все советские учреждения, военные и прочие власти оказывать т. К. Петрову полное доверие и всяческое содействие.

Председатель Совета Обороны

В. Ульянов (Ленин)».[60]

Но в то время советская власть победила в Закавказье, и Камо посылается туда бороться и строить новую жизнь, о которой он мечтал, ради которой двадцать один год, не щадя сил и жизни, наносил, по словам М. В. Фрунзе и К. Е. Ворошилова, «страшные удары самодержавию».

…И вот в Пушкинском сквере в Тбилиси появился на могильном холме венок: «Незабвенному Камо — от Ленина и Крупской». Рядом — «Бессменному часовому пролетарской революции — от Центрального Комитета Российской коммунистической партии (большевиков)». Множество венков. Траурные мелодии. Приспущены красные знамена. 18 июля 1922 года хоронили Камо. За четыре дня до этого он нелепо погиб в уличной катастрофе.

Бессмертна память о нем. И справедливо назвали его близкие друзья яркой звездой крупной величины, которая неугасимо сверкала в мрачные дни самодержавия.

Под руководством Коммунистической партии, с помощью русского народа и братских народов Советского Союза Армения стала страной развитой социалистической индустрии и крупного механизированного сельского хозяйства.

В Армении за эти годы были построены крупные промышленные предприятия химической, металлургической, горнорудной, машиностроительной, строительной, легкой и пищевой промышленности.

Особое развитие получило строительство крупных и сельских гидроэлектростанций.

Для подъема социалистического сельского хозяйства широко были развернуты ирригационные работы в республике.

Развитие социалистической промышленности, коллективизация сельского хозяйства высоко подняли материальное благосостояние трудящихся Армении и дали возможность широко развернуть культурное строительство.

Победа Великой Октябрьской социалистической революции обеспечила подлинный расцвет культуры армянского народа, национальной по форме и социалистической по содержанию. Советский строй открыл поистине неограниченные возможности для развития в Армении просвещения, искусства, науки, литературы.

И здесь сказалась та огромная помощь, которую оказывал и продолжает оказывать великий русский народ другим братским народам страны в развитии их экономики и культуры.

Без огромной помощи русского народа расцвет национальных культур был бы невозможен.

Люди всех возрастов с любовью и интересом изучают русский язык, язык великого Октября. Огромным спросом пользуются книги на русском языке. Этот язык открыл путь к тесному культурному общению армянского народа с народами других республик СССР и стран народной демократии. Советская власть выделила огромные средства на дело просвещения, и в очень короткое время города и села республики покрылись широкой сетью массовых школ с преподаванием на родном языке.

Это открыло народу путь к свету и знанию, к бесценным сокровищам тысячелетнего культурного наследства, которое бережно хранит советская власть.

Одним из очагов науки Армении является Матенадаран — хранилище древних рукописей в Ереване.

Многие удивляются — а это действительно достойно удивления! — что через века трагической судьбы дошли до наших дней хранящиеся здесь пергаменты, датированные V веком нашей эры.

В ту древнюю пору был усовершенствован армянский алфавит, ставший решающим фактором дальнейшего роста армянской культуры. Создателем нового алфавита явился Месроп Маштоц.

Он был выдающимся просветителем своего времени: организовывал школы, содействовал распространению грамотности, стремился превратить созданный им алфавит в средство укрепления христианской веры. Еще в V веке при монастырях открываются библиотеки. У историка Казара Парпеци упоминается об основании им в 486 году в Эчмиадзине одной из первых библиотек, явившейся основой Матенадарана.

Армянский алфавит и письменность стали средством развития всех наук своего времени: философии, поэзии, космографии, математики, медицины и армянской историографии. Имея свой алфавит и письменность, армяне получили возможность делать переводы с греческого, сирийского, латинского и других языков.

Энтузиасты просвещения неутомимо трудились над созданием истории жизни и древней культуры армянского народа. Но нашествия иранцев и византийцев, арабов и сельджуков, монголов и турок каждый раз предавали огню, уничтожению эти шедевры человеческого ума. Десять тысяч древних рукописных книг сожгли сельджуки во время своего кровавого нашествия в 1179 году в городе Баалбек (в Сирии). А сколько древних рукописей было уничтожено и вывезено в Самарканд Тамерланом в черные дни его нашествия на Армению!

После очередного изгнания арабов, византийцев, монголов из Закавказья Армения получила возможность самостоятельного культурного развития. Расширяется и сеть библиотек. Множество редчайших рукописей было собрано в Татеве, Санаине, Ахпате, Гегарте и других центрах Армении. С течением времени рукописный фонд этих библиотек систематически дополнял сокровищницу Матенадарана.

В дальнейшем, вплоть до первой мировой войны, армянские древние библиотеки часто подвергались уничтожению и разграблению. В 1914 году усилиями Российской Академии наук весь фонд Матенадарана был перевезен в Москву. И только после установления советской власти все эти ценности были возвращены армянскому народу. Благодаря заботе Советского правительства все древнейшие рукописи, находящиеся в Армении, были собраны в Матенадаране.

В настоящее время здесь хранится около десяти тысяч ценных армянских рукописей, около пятисот семидесяти рукописей на других языках, четыре тысячи фрагментов и не менее двухсот тысяч архивных документов, относящихся к истории Армении и соседних народов.

Рукописные книги на пергаменте и бумаге составляют основную ценность Матенадарана. Эти уникальные документы охватывают огромный исторический период, начиная с V и кончая XVIII веком. Они содержат труды многих армянских историков, философов, математиков, астрономов, космографов, медиков, алхимиков, поэтов, художников, композиторов средневековья.

В Матенадаране хранится древнейший из дошедших до нашего времени учебник по арифметике, составленный знаменитым математиком XVII века Ананием Ширакаци. Это первый учебник арифметики в мире. А. Ширакаци является автором и первой арифметической таблицы.

Здесь можно видеть самую древнюю бумагу в СССР и в Европе, на которой в 972 году был написан труд «Сборник историко-философских сочинений».

С древнейших времен в трудах армянских историков упоминается русский народ.

В XII веке санаинский настоятель Тутеворди советует армянскому католикосу не уступать требованиям византийского кесаря и просить содействия у влиятельных церквей, в частности «удостоенной чести христианства православной русской церкви».

В хранилище имеются и сочинения Аристотеля, Платона, Зенона, Порфирия и других.

Интересно отметить, что некоторые из философских трудов сохранились лишь в армянском переводе (Зенон-стоик «О природе»), причем переводы одного только Аристотеля дошли до нас в двухстах тридцати списках и входят в золотой фонд Матенадарана.

Исторически судьба армянского народа сложилась так, что начиная с XI века, подвергаясь нашествию иноземных захватчиков, армяне вынуждены были скитаться по всему свету и создавать свои произведения в чужих странах. Вот почему в Матенадаране мы видим рукописи на греческом, персидском, латинском, сирийском, эфиопском, узбекском, древнегрузинском, арабском и других языках, принадлежащие перу армян, живших в этих странах.

В Матенадаране находятся также сочинения авторов других народов. Среди них — список произведений Низами, индийского поэта Дахлави, сборник сочинений Навои, переписанный в 1484 году, и произведения других авторов Востока.

Все эти сокровища человеческой культуры, бережно хранящиеся в Государственном хранилище древних рукописей при Совете Министров Армянской ССР — Матенадаране, являются неиссякаемым источником научных исследований по истории и философии, математике и медицине, педагогике и химии, биологии и астрономии, геологии и минералогии, хирургии и зоологии, книжной живописи и нотописи.

В книге отзывов хранилища можно увидеть много ярких, запоминающихся записей. Анри Барбюс, посетивший в 1927 году Матенадаран, замечает:

«Я счастлив, и сознание мое обогатилось, когда я увидал чудесные манускрипты, находящиеся в этой библиотеке».

Эти краткие данные о Матенадаране хочется закончить словами советского историка академика Е. В. Тарле:

«Архивное хранилище Армении производит неизгладимое впечатление. Оно стоит лицом к лицу с культурнейшим историческим народом, который от времени классической древности и вплоть до настоящего времени числился в первых рядах культурных наций. И как отрадно, что современное армянское поколение так любовно и бережно относится к своему великому прошлому».

2

Русский народ в лице его передовых представителей проявлял живейший интерес к истории, общественной мысли и культуре армянского народа, способствуя их развитию.

Интересовался Арменией революционер, писатель и патриот Радищев, автор известного «Путешествия из Петербурга в Москву». В своей поэме «Бова», навеянной древней русской «Повестью о Бове Королевиче», он перенес действие в Армению.

Эпизоды истории, мотивы эпоса, народное творчество Армении многократно находили отражение в русской журналистике и литературе XVIII века. В 1762 году в двух номерах «Полезного увеселения» была помещена работа С. Г. Домашнева «О стихотворстве», один из разделов которой назывался «Стихотворство армянское». В «Городской и деревенской библиотеке» за 1783 год была напечатана повесть «Армянские князья» — о борьбе армянского царя Тиграна и персидского царя Камбиза. Переселение армян из Крыма, где господствовал Шагин-Гирей-хан, на берега Азовского моря и в Нахичевань-на-Дону отражено в оде Василия Петрова, посвященной «Его светлости князю Григорию Александровичу Потемкину». Строки об армянах содержатся в поэтическом творчестве Василия Рубана, издателя журналов «Ни то, ни сiо» и «Трудолюбивый муравей». Русский историк Н. М. Карамзин увидел в Париже могилу армянского царя Леона VI и свои размышления, связанные с Арменией той эпохи, поместил в «Письмах русского путешественника». Таких примеров много.

В начале XIX века Армения нашла отражение в творчестве декабриста В. Кюхельбекера и многих других.

Небезынтересно отметить, что отдельные сцены бессмертной комедии Грибоедова «Горе от ума» впервые были поставлены в Ереване в 1827 году.

Грибоедов присутствовал на представлении своей комедии. Год спустя в зале армянской духовной семинарии в Тифлисе с помощью группы армянских интеллигентов, при горячем содействии самого автора, состоялось второе по времени представление гениальной комедии. При жизни Грибоедова других постановок «Горя от ума» не было. Великий русский писатель многое сделал для армянского народа, и недаром современники-армяне называли его «истинным другом армянского народа».

В дневнике Грибоедова мы находим строки, проникнутые чувством восхищения природой Армении, уважения и любви к ее народу, представителям ее древней культуры, с которыми автора дневника связывали узы искренней дружбы.

Например, 7 февраля 1819 года Грибоедов записал в путевом дневнике:

«Алагез к с.-з. Хорошо до привала. До сих пор в полдень жар несносный, ночью холод жестокий. Кормы тучные…

С пригорка вид на обширную и прелестную долину Арарата. Арарат бесподобен. Множество селений».

Грибоедов оставил запись впечатлений от Эривани и Эчмиадзина, но он неоднократно снова и снова возвращался к красоте Арарата.

«Ни Стефан-Цминд (гора Казбек. — А. А.). — писал он в «Путевых заметках», — ни другие колоссы кавказские не поразили меня такой огромностью: обе вместе завладели большею частью горизонта, — это двухолмный Арарат, в семидесяти верстах от того места, где в первый раз является таким величественным. Еще накануне синелись верхи его. Кроме воспоминаний, которые трепетом наполняют душу всякого, кто благоговеет перед священными преданиями, один вид этой древней горы сражает неизъяснимым удивлением».[61]

Будучи на дипломатической службе, Грибоедов проделал большую работу по переселению армянских крестьян из Ирана в Закавказье: его усилиями в Туркманчайский договор была включена специальная статья, обеспечивающая свободное возвращение на родные места насильственно угнанного в Иран армянского населения.

В январе 1819 года А. С. Грибоедов вместе с дипломатической миссией выехал из Тифлиса в Тавриз. Интересно отметить, что его помощником-переводчиком являлся армянин Шамир Фридонович Мелик-Бегляров, который работал в дипломатической канцелярии главнокомандующего на Кавказе. Впоследствии великий писатель неоднократно встречался с армянами, подчас очень образованными людьми, которые способствовали его знакомству с древней историей Армении. Автор известного труда «Материалы для национальной истории» Г. Шермазанян указывает на случаи частых посещений А. С. Грибоедовым Тифлисского армянского училища.

Из путевых заметок писателя мы узнаем о его встречах с А. Араратским, произведение которого на русском языке было издано в Петербурге в 1813 году с необычно длинным названием: «Жизнь Артемия Араратского, уроженца селения Вагаршапат, близ горы Арарата, и приключения, случившиеся с ним от младенчества до совершенных лет, удаление его от своего отечества в Грузию, оттуда в Россию, потом в Персию и, наконец, возвращение обратно в Россию через Каспийское море, с описанием многих любопытных предметов, находящихся в его стороне и в прочих местах Персии».

Надо полагать, что Грибоедов был знаком с трудом профессора Ш. Джрпетяна, который в переводе на русский язык А. Худабашевым был издан в 1816 году и назывался «Любопытные извлечения из древней истории об Азии».

И. Ениколопов в своей работе «Грибоедов и Восток» (Ереван, Айпетрат, 1954, стр. 168) приводит пример.

«Уже один факт присутствия в незавершенной трагедии Грибоедова «Радамист и Зенобия» слова «орлоносец», при упоминании законов Вагаршака, свидетельствует о знакомстве Грибоедова с трудом Ш. Джрпетяна «Любопытные извлечения…». Это столь редко встречаемое слово упоминается в том месте, где говорится о нахарарах, об Арцруни (или Арцвакир, то есть орлоносец), за фамилией которого потомственно сохранилась «должность носить перед государем царского орла». Отсюда и смысловое значение этой фамилии (арцив означает — орел). К тому же, в переводе книги Джрпетяна имя царя-законодателя пишется, в отличие от других книг, правильно — Вагаршак».

В архиве Грибоедова сохранился набросок и план задуманной им трагедии «Радамист и Зенобия» из истории Армении и Грузии I века нашей эры.

После трагической гибели великого писателя в донесении Паскевичу Амбургер подробно описывает, как народ встречал на пути следования тело Грибоедова: «Народу было неимоверное множество (здесь речь идет о Нахичевани. — А. А.): мужчины, женщины и дети, — все, кажется, принимали живейшее участие в злополучной участи покойного, и нередко слышны были между ними громкие рыдания. Женщины до самого вечера не отходили от церкви; только надобно заметить, что это по большей части были армяне, и такое участие, конечно, делает честь всему народу».[62]

В этой трагической истории памятным местом суждено было стать небольшому армянскому селению Гергер. 11 июня 1829 года здесь, проездом в Арзрум, находился А. С. Пушкин. В своем знаменитом описании «Путешествие в Арзрум», вспоминая это селение и этот день, А. С. Пушкин писал:

«…Я переехал через реку. Два вола, впряженные в арбу, подымались по крутой дороге. Несколько грузин сопровождали арбу. «Откуда вы?» — спросил я их. — «Из Тегерана». — «Что вы везете?» — «Грибоеда». — Это было тело убитого Грибоедова, которое препровождали в Тифлис.

Не думал я встретить уже когда-нибудь нашего Грибоедова! Я расстался с ним в прошлом году, в Петербурге перед отъездом его в Персию. Он был печален и имел странные предчувствия».[63]

Обаятельная личность Грибоедова всегда привлекала внимание армянского народа. Далеко от родного края, в Дерпте, X. Абовян 30 июля 1832 года делает заметки о своих беседах с прибывшими в Дерпт на учебу сыновьями Н. М. Карамзина. Абовян расспрашивал их об Иране и Грибоедове.[64]

Некоторые эпизоды жизни и страницы творчества Пушкина связаны с Арменией.

Еще в Царскосельском лицее он очень внимательно следил за «Вестником Европы», в котором печатались статьи и об Армении. Есть сведения о том, что не прошла мимо внимания Пушкина статья «О побудительных причинах заниматься языком армянским», опубликованная в ноябрьском номере «Вестника Европы» за 1823 год.

В знаменитом «Путешествии в Арзрум» А. С. Пушкин описал ту часть Армении, которую ему удалось увидеть на пути от «Волчьих ворот» до Арзрума. Красочно изображен им своеобразный пейзаж страны.

Своими строками о пейзаже Армении, быте и жизни населения, о действиях русских войск Пушкин создал такие реалистические картины, которые разрушали романтическое представление о Кавказе, созданное Марлинским и другими. Во всей «литературе путешествий», накопленной к началу XIX века, пушкинское «Путешествие в Арзрум» является лучшим достижением и оценивается литературоведами по справедливости как блестящая страница русской реалистической прозы.

Уже на обратном пути, когда Пушкин спешил в Москву и Петербург, он неоднократно возвращался к впечатлениям, навеянным путешествием по Армении.

Вот он доехал до Дона. В одноименном стихотворении («Дон») Пушкина мы читаем:

Блеща средь полей широких,

Вон он льется!.. Здравствуй, Дон!

От сынов твоих далеких

Я привез тебе поклон.

Как прославленного брата,

Реки знают тихий Дон:

От Аракса и Евфрата

Я привез тебе поклон

Отдохнув от злой погони,

Чуя родину свою,

Пьют уже донские кони

Арпачайскую струю.

Приготовь же, Дон заветный,

Для наездников лихих

Сок кипучий, искрометный

Виноградников твоих.[65]

Во время путешествия в Арзрум Пушкин попал в армянскую семью, которая пленила его своим радушием. Одного из членов этой семьи, юношу Артемия, он сделал своим спутником и восхищался его воинственностью и смекалкой. Рядовой армянин Артемий увековечен на страницах пушкинской прозы. Это характерно. Пушкин внимательно наблюдал жизнь армянского народа, его радость, вызванную приходом русских войск, его надежды на освобождение от гнета султанской Турции.

Все это и нашло свое отражение в «Путешествии в Арзрум», появившемся впервые в первом томе «Современника» за 1836 год.

В библиотеке А. С. Пушкина имелась книга Артемия Араратского «Жизнь и приключения Артемия Араратского…». Существует мнение, что великий поэт собрался писать для журнала «Современник» рецензию, поскольку выход упомянутой книги действительно был фактом большого историко-культурного значения в развитии русско-армянских отношений. Сражался за освобождение Армении и воспевал ее в своих стихах талантливый поэт-партизан Денис Давыдов. Его также восхищала эта древняя страна, величественные картины ее природы. Он писал:

…Аракс шумит, Аракс шумит,

Араксу вторит ключ нагорный,

И Алагез, нахмурясь, спит.

И тонет в влаге дол узорный;

И веет с пурпурных садов

Зефир восточным ароматом,

И сквозь сребристых облаков

Луна плывет над Араратом.

Силу духа и героическое прошлое армянского народа прославил в ряде своих произведений современник Пушкина поэт Сергей Глинка. Он занимает по праву почетное место в истории русско-армянских культурных отношений не только как поэт, но и как историк. Горячий поборник русско-армянской дружбы, он отстаивал гуманные принципы этой дружбы даже в мрачные годы николаевской реакции.

С. Н. Глинка — автор двух повестей в стихах и двух исторических исследований.

«Две повести в стихах, почерпнутые из древних армянских летописей», представляют собой весьма интересное литературное явление. Первая из них — обработка легенды о Гайке и Бэле. Обращаясь к стране Гайка, автор повести восклицал:

Страна и колыбель вторая

Возобновления людей!

В тебя душой перелетая,

Жить памятью хочу твоей.

Кроме того, Сергей Глинка написал «Обозрение истории армянского народа». Он считал историю Армении одной из блестящих страниц истории древнего мира. Вдохновенные строки посвятил он в этом «Обозрении» мужеству и патриотизму талантливого, свободолюбивого народа, который внес в сокровищницу мировой культуры неоценимый вклад. Глинка подчеркивал, обосновывая это вескими историческими фактами, что армянский народ многократно вынужден был браться за оружие и проявлять воинственный дух, но он делал это потому, что его национальному существованию и созидательному труду угрожали иноземные захватчики. «Оборона отечества, защита родной независимости, противоборствие покушениям внешнего насилия — вот главная цель их вооружения»,[66] — писал Глинка.

В укреплении дружественных связей между русскими и армянами Глинка видел перспективу национальной независимости и развития культуры армянского народа. Он считал, что эта дружба, имеющая глубокие, исторически сложившиеся корни, создает все условия для своего дальнейшего развития, ибо он верил в светлое будущее России, в свержение крепостнически-самодержавного строя.

«Первые изъявления приверженности армян к России, — писал С. Глинка, — существовали издревле, а сделались очевидными в царствование Петра Великого… Россия, отверзая обширные свои недра всем народам, братьям одного семейства человечества, являет пример соединения народов».[67]

Какой проницательностью нужно было обладать тогда, в первой половине XIX века, в условиях николаевской России, чтобы так глубоко понять прогрессивное значение присоединения Грузии и Армении к России!

В другом своем историческом труде С. Глинка пророчески писал, что под сенью России «появятся города, которые возобновят блеск древней Армении. Около сей первоначальной колыбели постоянного существования армян соберутся рассеянные по лицу земли племена армянские».[68] Он считал далее, что жизнь армян и русских в пределах одного государства откроет новый этап во взаимоотношениях этих дружественных народов. Читая эти строки в наши дни, когда мы можем оглянуться на весь XIX век, на первую половину XX века, на совместную борьбу народов бывшей Российской империи, в том числе русских и армян, против самодержавия, за победу Великой Октябрьской революции, за решение национального вопроса в нашей стране на основе ленинских принципов мира и дружбы народов, когда мы охватываем мысленным взором великие успехи Советского Союза, Армянской ССР в развитии государственности, экономики и культуры, когда мы оглядываемся на то, что принесла нерушимая дружба народов СССР, мы не можем не принести дани уважения одному из первых русских историков Армении, его проницательности, дальновидности и человеколюбию.

Не случайно в свое время труды Глинки, его рассуждения об исторических заслугах армянского народа и его героическом прошлом вызвали неудовольствие реакционных, шовинистических кругов царской России. Глинку обвиняли в том, что его труды заражены якобы «каким-то буйственным либерализмом». Отвечая этим мракобесам, С. Глинка писал: «Я отжил на поприще чернильном. Но армянская моя история будет жить под небосклоном европейским». И она живет! Мы читаем ее ныне с чувством гордости за сына русского народа, который в условиях самодержавной России неустанно ратовал за русско-армянскую дружбу.

В связи с историческими работами С. Глинки уместно упомянуть о малоизвестных эпизодах, раскрывающих участие русских писателей С. Т. Аксакова и И. А. Гончарова в издании ряда книг по истории Армении.

В тридцатых годах прошлого века в России действовал цензурный устав 1828 года. Главное цензурное управление, созданное в соответствии с этим уставом, поручало цензурование книг не только своим чиновникам, но и писателям и ученым. Например, книгу С. Глинки «Обозрение истории армянского народа» просматривал С. Т. Аксаков. В 1831 году он дал разрешение на публикацию книги.

А И. Гончаров на таких же правах участвовал в цензуровании книги А. Худабашева «Обозрение Армении в географическом, историческом и литературном отношениях». Одобрив эту книгу, И. А. Гончаров счел необходимым впредь, до своего цензурного разрешения, обратиться за консультацией в духовную цензуру и в военно-топографическое бюро. Дело в том, что в книге Худабашева большой раздел занимала церковная история армянского народа, а кроме того, к книге была приложена карта Армении. Получив одобрение в этих двух инстанциях, И. А. Гончаров дал разрешение на печатание книги.

Справедливое замечание Ф. Энгельса в письме к К. Марксу о том, что Россия действительно играла прогрессивную роль по отношению к Востоку, находит свое яркое подтверждение в событиях первой трети прошлого века, в присоединении Армении к России, явившемся поворотным пунктом в истории армянского народа, не говоря о других, более ярких и политически более значимых событиях позднейшего времени, особенно в XX веке.

Так, в Москве образовался крупнейший по тому времени очаг армянской культуры — Лазаревский институт, и здесь еще в двадцатых — тридцатых годах XIX века были переведены на армянский язык произведения русских поэтов.

В Лазаревском институте учились не только армяне, но и русские. Здесь учился в 1829 году И. С. Тургенев. Во второй половине XIX века слушателем гимназических классов этого института был и К. С. Станиславский. Здесь завязывались связи и знакомства, сохранявшиеся потом десятилетиями и способствовавшие сближению общественных и культурных деятелей России и Армении.

В Лазаревском институте бывали В. А. Жуковский, А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, А. С. Грибоедов и другие видные писатели, историки, деятели культуры России.

В институте долгие годы работал М. Эмин. Особенно велики его заслуги в популяризации русской литературы. Будучи студентом, он перевел на армянский язык еще при жизни А. С. Пушкина ряд его произведений, в том числе поэмы «Бахчисарайский фонтан» и «Кавказский пленник». Став преподавателем института, М. Эмин воспитывал у своих учеников интерес к русской литературе, о гениальных творцах которой он всегда говорил с благоговением.

Профессор Лазаревского института Степанос Назарян был одним из первых представителей армянского народа, получивших ученую степень доктора наук. Он в течение шести лет, начиная с 1858 года, издавал в Москве журнал «Юсисапайл» («Северное сияние») — первое ежемесячное издание для армян, проживающих в России. Журнал, благодаря усилиям революционного демократа Микаэла Налбандяна, следовал по пути знаменитого «Современника», оказавшего огромное влияние на передовых людей Армении.

Другим центром армянской культуры, как уже говорилось ранее, был Петербург. В Петербургской колонии протекала деятельность многих представителей культуры армянского народа, тесно связанных с передовыми людьми России того времени не только научными и литературными, но и политическими интересами. Это — Н. Л. Бероев, К. Патканов, Р. Патканян, А. Султан-Шах, X. Абовян, М. Налбандян, С. Назарян, Г. Сундукян. В Петербургском университете существовала кафедра армянского языка и литературы, здесь создавались и печатались исследования Н. Л. Бероева, К. Патканова, Н. Марра, Н. Адонца и других арменистов. В Петербурге была главным образом сосредоточена цензура армянской печати, здесь решался вопрос о праве на издание армянских книг, газет и журналов, при этом не раз содействие передовых русских ученых и писателей оказывало значительное влияние на благоприятное решение вопроса о судьбе того или иного издания.

В Петербурге была широко развита издательская деятельность. Отсюда была вывезена в Москву типография Иосифа Иоаннисиана, купленная Лазаревыми. В шестидесятых годах здесь открылась армянская типография Рафаэла Патканяна, в которой печатался журнал «Юсис» («Север»). Во второй половине XIX века в Петербурге было несколько армянских типографий, в том числе «Пушкинская» типография-скоропечатня.

В шестидесятых годах под влиянием русских революционных демократов оформилось революционно-демократическое течение и в армянской действительности.

Известный армянский поэт шестидесятых годов прошлого века Смбат Шахазиз в одном из своих писем сообщает следующие чрезвычайно интересные и ценные сведения о воздействии русских шестидесятников на его творчество и на все его поколение. «Нечего и говорить, — пишет Шахазиз, — что на меня, как и на все мое поколение, оказали сильное воздействие эпоха реформ и ее отражение в русской умственной жизни… В товарищеском кругу я принадлежал к числу тех молодых людей, которые всего усерднее следили тогда за русскими журналами, например за «Современником», и затрагивавшимися в них вопросами… Из «Современника» 1859 года взят эпиграф к одной из песен «Скорби Левона». Прочитанное мною стихотворение Добролюбова «Милый друг, я умираю» внушило мне идею собственного стихотворения, которое у меня начинается почти так же, но носит уже другой характер, имеет непосредственное отношение к судьбе армян».[69]

Смбат Шахазиз был первым из армянских писателей, упоминавшим имя Добролюбова; он же и первый переводчик его стихотворений.

Еще в 1864 году он перевел небольшое стихотворение (из двух четверостиший) Добролюбова «Милый друг, я умираю». Шахазиз настолько был увлечен идеей стихотворения, что впоследствии дополнил его текст, и получилось новое чудесное патриотическое стихотворение из семи четверостиший.

В те же годы были переведены на армянский язык литературно-критические, а также политические и исторические труды Добролюбова. Так, журнал «Айкакан ашхар» («Армянский мир») в нескольких своих номерах печатал известную статью Добролюбова «Отец Александр Гавацци и его проповеди».

Журнал «Айкакан ашхар», на страницах которого ранее печатались статьи Белинского, стихотворения Некрасова, Огарева, Михайлова, в 1868–1869 годах напечатал вторую работу Добролюбова — «О значении авторитета и воспитании». В этой замечательной работе Добролюбов с революционно-демократических позиций рассматривал животрепещущие проблемы педагогики, обращая особое внимание на вопросы воспитания. Этот перевод был важным вкладом в армянскую педагогику и стал сильным оружием в руках прогрессивных армянских педагогов в их борьбе с проповедниками клерикально-реакционного воспитания.

В семидесятых — восьмидесятых годах имя Добролюбова уже стало широко известно в кругах армянской интеллигенции. Вопреки всем рогаткам, расставленным царской цензурой, имена Добролюбова и Чернышевского появлялись на страницах армянской прессы. Армянские писатели не только читали и изучали произведения Добролюбова, но и цитировали их как непревзойденные образцы критической мысли.

В середине прошлого века из гущи армянского народа вышел на арену политической и литературной деятельности его великий сын — Микаэл Налбандян.

Многие годы его жизни и творческой деятельности были связаны с Москвой, с демократическими кругами русской общественности, с представителями русской науки и литературы. Он приехал в Москву впервые в июле 1853 года. Ему было двадцать три года, но он уже получил боевое крещение на политическом поприще. В деле представителей армянской реакционной буржуазии (халибовская партия) в Нахичевани — бесконтрольное расходование церковных сумм — М. Налбандян выступил непримиримым обличителем. Вскоре он вынужден был уехать из Нахичевани. Куда же? Стремление к знаниям, к культуре русского народа привело его в Москву. Он обратился в Лазаревский институт с просьбой предоставить ему место учителя армянского языка. Но для этого нужно было иметь звание учителя. Налбандян получил его в Петербурге в том же 1853 году, показав отличные знания. Однако в должности младшего учителя армянского языка в Лазаревском институте ему не довелось долго работать. Он был арестован в январе 1854 года по распоряжению московского полицмейстера. Нахичеванский магистрат потребовал отправить Налбандяна под конвоем в Эчмиадзин. Там намечалось свершить над ним суд и расправу при помощи церкви. Налбандян сумел вырваться из рук полиции. Помогло заступничество друзей. Он решил поступить в Московский университет.

Его прогрессивно-демократическое мировоззрение формировалось в период пребывания в Московском университете, где в то время распространялся «Колокол» Герцена, где молодежь чутко и отзывчиво внимала «могучей проповеди» Чернышевского.

Налбандян учился в университете с 1854 по 1857 год, несмотря на отказ принять его вольнослушателем медицинского факультета, учился в самом широком смысле слова. Учился на лекциях у профессора И. Т. Глебова, отстаивавшего материалистическую точку зрения на деятельность живого организма, у профессора А. И. Полунина, ревностного поборника научно-рационалистической медицины, у профессора Ф. И. Иноземцева, активного общественника. Он учился, вращаясь в среде студентов, в числе которых на одном факультете с ним занимались И. М. Сеченов, С. П. Боткин и другие будущие знаменитости. Учился по книгам, проявляя исключительное трудолюбие, чтобы затем принести пользу родному народу. Он так и писал брату: «Став здесь врачом, я могу и моим родным и моим соотечественникам всячески помочь». Учился у передовых людей того времени, познакомившись с ними в Москве. Например, глубокую любовь и уважение питал он к К. Ф. Рулье, основателю русской школы зоологов в Московском университете, человеку материалистических воззрений. Он поддерживал связь с убежденным дарвинистом и крупным общественным деятелем А. П. Богдановым и другими.

Мы вправе сказать, что на всю жизнь, на все мировоззрение Налбандяна Московский университет оказал сильнейшее влияние. Здесь оформились его взгляды и убеждения, приведшие его на путь борьбы против царского самодержавия — врага всех народов. России.

В конце пятидесятых годов Налбандян установил непосредственные связи с революционными организациями в России, с группой Герцена и с польскими революционерами. Налбандян был одним из членов тайного общества «Земля и воля» и принимал участие в обсуждении статьи Огарева «Что нужно народу?», ставшей его политической программой.[70]

Основные идеи этой статьи нашли свое отражение в книге «Земледелие как верный путь» М. Налбандяна. В письмах М. Бакунина содержится свидетельство, что Огарев лично занимался вопросом транспортировки в Россию произведения Налбандяна.

В книге «Земледелие как верный путь» Налбандян подчеркивал неизбежность и близость краха русского самодержавия, австрийской монархии и турецкого султанизма, на обломках которых должна была, по его воззрениям, возникнуть новая, демократическая жизнь. Он писал:

«Мы добровольно посвятили себя делу отстаивания народных прав. Пера своего и себя мы не посвятили богачам… Но тот злосчастный армянин, тот забитый, жалкий нищий, голый и голодный армянин, угнетаемый не только чужеземцами и варварами, но и своими богачами, своим духовенством… вот этот армянин со всей своей справедливостью привлекает наше внимание, вот ему, не колеблясь ни минуты, мы посвятили все свои силы. Защищать попранные права этого армянина — вот в чем подлинный смысл и цель нашей жизни. И чтобы достигнуть этой цели, мы не остановимся ни перед тюрьмой, ни перед ссылкой, а будем стремиться не только пером, но и оружием и кровью, если когда-нибудь доведется нам взять оружие в руки, добиться свободы и омыть ее своей кровью».[71]

Вместе с русскими революционными демократами он боролся за свободу и национальную независимость армянского народа, сплачивал, воодушевлял армянских демократов, готовя их к крестьянской революции.

Налбандян считал возможным прийти к социализму в результате национально-демократического, народно-крестьянского движения. Это должно было привести к уничтожению крепостнических порядков и оков клерикализма, обеспечить народу национальную независимость в условиях демократической республики и экономическую обеспеченность. Последнее, по мысли Налбандяна, было важнейшим условием осуществления его просветительских идей. Он чрезмерно преувеличивал роль просвещения, не был свободен от идеалистического понимания общественного развития, но при всем этом, как пламенный патриот, всем сердцем, всеми силами своего таланта, как социолог, философ, экономист, публицист и поэт, боролся за интересы и свободу армянских трудовых масс, против царского самодержавия, клерикально-феодальной реакции.

Налбандян — один из первых армянских мыслителей, осознавших единство интересов трудящихся масс армянского и русского народов. Его революционное чутье привело к пониманию необходимости связать национально-освободительное движение армянского народа с русским революционно-демократическим движением, и это определило идейно-политические связи с русской революционной демократией.

Глубоко созвучны были Налбандяну идеи передовой русской литературы, оказавшей на него свое благотворное влияние. Пушкин и Лермонтов были его любимыми писателями. Он перевел на армянский язык «Черкесскую песню» из «Кавказского пленника» Пушкина, «Пророка», «Ветку Палестины», «Спор» и другие произведения Лермонтова, разумеется отнюдь не случайно выбрав именно эти произведения. Влияние великих русских поэтов прослеживается в оригинальном поэтическом творчестве Налбандяна, в таких произведениях, как «Жизнь», «Поэт», «Дни детства». В пятидесятых годах прошлого века в споре о наследии Пушкина Налбандян принял сторону Чернышевского и Добролюбова, утверждая:

Не лира нежная теперь нужна —

В руке бойца неотразимый меч.

Огонь и кровь на голову врага! —

Вот жизни смысл, вот боевая речь…

Передовая часть русского общества того времени высоко ценила Налбандяна как поборника идей Белинского и Чернышевского, как революционного демократа, интернационалиста.

В одном из писем к Н. Серно-Соловьевичу Герцен и Огарев писали о Налбандяне: «N (под этой буквой в шифре значился Налбандян. — А. А.) золотая душа, преданная бескорыстно, наивно до святости… Поклонитесь ему, это — преблагороднейший человек; скажите ему, что мы помним и любим его».[72]

Когда в 1865 году сенат объявил Налбандяну приговор: «…оставить в сильном подозрении и затем, как личность неблагонадежную, предоставить министру внутренних дел выслать в один из отдаленных городов России под строгий надзор полиции»,[73] Герцен писал своему сыну, который был другом Налбандяна: «Серно-Соловьевич и все coaccuses, следовательно и Налбандов, отделались удивительно…»[74] Герцен опасался, что приговор будет более суровым, и радовался тому, что этого не случилось.

К этому времени за плечами Налбандяна уже было три года заключения в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, подорвавшие его здоровье. Он умер в 1866 году от туберкулеза, будучи сосланным в г. Камышин Саратовской губернии.

Деятельность М. Налбандяна отличалась поистине энциклопедической разносторонностью. С его именем связан целый этап истории развития армянской общественной и политической мысли. Он был глашатаем революционно-демократических идей и материалистической философии среди армянского народа, поборником братской дружбы народов России и Армении.

«Русский народ, — писал М. Шолохов, — глубоко чтит имя Микаэла Налбандяна — выдающегося просветителя армянского народа, пламенного борца за счастье трудового народа, революционного демократа, единомышленника Белинского и Чернышевского, Герцена и Огарева».[75]

Это было в 1903 году. Нужно было издать листовку к Первому мая. Требовался текст, бичующий царское самодержавие, но ни один из предложенных не оказался подходящим. Тогда С. Шаумян достал из кармана одно из стихотворений А. С. Пушкина и предложил строфу из него выпустить листовкой. Предложение было принято, но возникло затруднение с переводом пушкинского стихотворения на армянский язык. С. Шаумян обратился за помощью к поэту Ованесу Туманяну. Последний горячо взялся за порученное дело, тотчас же экспромтом перевел четверостишие и передал его Шаумяну. Заработала нелегальная типография. И вскоре листовка, размноженная в тысячах экземпляров, разнесла по городам и селам Армении гневные, обличительные слова А. С. Пушкина:

Самовластительный злодей!

Тебя, твой род я ненавижу,

Твою погибель, смерть детей

С жестокой радостию вижу…

Великий армянский поэт О. Туманян в своем обширном и многогранном творчестве отображал жизнь своего народа, его заветные думы и чаяния. Он по праву вошел в число лучших поэтов, творчество которых принадлежит всем народам Советского Союза.

Интерес к великой русской литературе со стороны армянских писателей был исторически подготовлен всей историей Армении.

В одной из своих статей («Светлые страницы») Ованес Туманян писал: «Из армянского народного эпоса видно, что на Армению опасность надвигалась всегда со стороны юга и востока и туда всегда направлялся меч Давида Сасунского для самозащиты». Север, Россия, русский народ несли Армении избавление от самых ужасных форм подавления, от резни, от национального уничтожения. Отношение к русскому народу как к великому другу в деле национальной самообороны рождало живой интерес к русской культуре, к русской литературе.

В ней же Туманян нашел поддержку и своим национальным и своим социальным чаяниям, нашел высочайший образец соединения благородных идей с совершенной художественной формой.

И представители этой литературы в свою очередь высоко оценили его заслуги.

Валерий Брюсов в стихотворении, адресованном О. Туманяну — «Поэту, блистательной звезде светлого трехзвездия армянской поэзии», в 1916 году писал:

…Да будет праведно возмездие

Судьбы — и в годах и в веках!

Так! Создал новое созвездие

Ты на армянских небесах.

Пусть звезды, малые и крупные,

Тебя кропят, пронзая мглу,

Мы смотрим в сферы недоступные,

Дивясь сиянью твоему!

В 1902 году, отвечая на письмо Ю. Веселовского, О. Туманян подчеркивал, что влияние русской литературы он не искал в том или другом произведении, так как «никогда сознательно не подражал ни одному поэту, а чувствовал в своей душе, в литературных вкусах, в мировоззрении». «Я нашел, что произведения русских поэтов знакомы мне еще с детства и так полюбились мне, что, несомненно, должны были оказать на меня влияние.

…Некоторые из этих стихотворений я перевел на армянский язык, например: «Мцыри», «Ангел», «Желание», «Я не хочу, чтоб свет узнал», «Утопленник», «Заклинание», «Песнь о вещем Олеге» и романсы».[76]

У многих предшественников О. Туманяна, армянских поэтов, судьба сложилась так, что им приходилось творить далеко от родины, и поэтому в их произведениях не получили отражения быт, нравы, природа родной страны. «И потому, — пишет Туманян, — русские поэты, главным образом Пушкин и Лермонтов, всегда казались мне более родными и близкими, чем наши армянские поэты». (Речь идет о поэтах предыдущего поколения.)

Далее, говоря о Лермонтове, Туманян указывает:

«Вообще во многих своих поэмах и стихотворениях Лермонтов замечательно талантливо воспевает Кавказские горы, изображает народные обычаи и легенды… Как уроженец Кавказа и горный житель, я люблю эти песни и поэмы… Хотя любовь к горам и тоска по жизни в горах и без того свойственны моей душе, но русские поэты дали мне уже самую форму поэмы, какую носят многие мои произведения… Потому что в нашей литературе раньше таких поэм совсем не было».

И когда в 1920 году пришел день долгожданного освобождения, когда армянский народ взял свою судьбу в свои собственные руки и установил у себя, вслед за старшим русским братом, советскую власть, Ованес Туманян, признанный глава армянской литературы, приветствовал новую власть трудящихся прочувствованными, от всей души идущими словами. Он опубликовал статью «Ревкому Армении».

«Алчная и преступная политика союзных государств, — писал Туманян, — несамостоятельность и политическая близорукость армянских руководящих кругов, дикая, безудержная армяно-татарская вражда довели Армению до рокового состояния. Отчаявшийся и покинутый всеми армянский народ устремил свой взор снова в сторону России. И она пришла, новая Россия. Теперь новой, свободной России дано не только освободить армянский народ от надвигающейся опасности, но и обеспечить ему политическую независимость… повести армян по пути честной, трудовой жизни.

Малые страны — это источник наживы для алчных, бесстыдных и могучих империалистических держав. Новая Россия выводит эти страны из их рабского состояния, открывает новую эру в истории человечества, и вот, наконец, будет создана сила, в которую поверят народы».[77]

Во многом уже сбылись и сбываются в наши дни эти пророческие слова великого армянского поэта О. Туманяна.

Сыны большевистской партии С. Шаумян и С. Спандарян в своих выступлениях неоднократно защищали от нападок буржуазных националистов и черносотенцев прогрессивную культуру русского народа.

В 1910 году, когда царское правительство еще более усилило жандармский контроль над русской литературой, С. Спандарян писал: «Многострадальная русская литература опять подвергается новым преследованиям, новым карам, и мысль, скованная новыми узами, будет биться в тяжелых тисках. Национальная гордость и сокровищница наша, покорившая мир литература будет у себя дома подвергаться… осуждению со стороны пуришкевичей в рясах».[78]

Спустя год С. Спандарян говорил, что «русская литература завоевала и покорила весь мир, а русская наука заняла почетное место в ряду других стран…».[79]

С. Спандарян называл Белинского, Герцена, Огарева и других великих сынов русского народа светочами русской жизни.

Вся жизнь С. Спандаряна — ярчайший пример братской русско-армянской дружбы, сердечной, искренней, глубокой.

Вот некоторые эпизоды из его жизни.

Декабрь 1905 года. Красная Пресня. Баррикады. Рядом с С. Спандаряном падает смертельно раненный его друг — русский рабочий по имени Тимофей. И Спандарян до конца своих дней носил партийную кличку Тимофей, в память о погибшем друге.

Или вот его молодые годы. Классик армянской литературы романист Нар-Дос рассказывает в своих воспоминаниях о Спандаряне: «Он глотал книги буквально одним духом. И вряд ли можно было найти в современной русской литературе какой-либо известный, но им не прочитанный беллетристический или научный труд».[80]

В 1912 году Спандарян был выслан в Тифлис под надзор местной полиции. О нем и его престарелом отце трогательную заботу проявляют В. И. Ленин и Н. К. Крупская. Им известно, что престарелый Спандар Спандарян живет где-то рядом, в Париже. 5 мая 1912 года Ленин и Крупская навестили его. В своих воспоминаниях Н. К. Крупская писала: «В Париже жил отец Сурена. Мы пошли с Ильичем к нему, чтобы подробнее узнать об аресте сына. Отец Сурена, больной старик, жил одиноко и заброшенно, не было у него денег, нечем ему было даже заплатить за квартиру… Ильичу ужасно стало жалко старика… Мы ему помогли небольшим займом».[81]

С первых лет нынешнего века впервые на родном языке армянский народ стал читать произведения великого пролетарского писателя, гениального мастера художественного слова А. М. Горького. Еще в 1900 году на страницах газеты «Мшак» и иллюстрированного журнала «Тараз» печатались «Песня о Соколе» и некоторые рассказы Горького. В 1901 году в Тифлисе С. Шаумян перевел и издал рассказ Горького «Однажды осенью». Еще молодой, но уже известный тогда поэт А. Исаакян перевел «Песню о Буревестнике». Это было сделано сразу же, как только это знаменитое произведение Горького появилось в печати. А. Исаакян впоследствии с гордостью вспоминал, что он «имел честь первым перевести» это произведение на армянский язык. После Исаакяна несколько переводов было сделано другими армянскими поэтами, в том числе Егише Чаренцем.

К 1906 году армянские читатели уже знали Горького по многим другим переводам его рассказов, таких, как «Макар Чудра», «Челкаш», «Двадцать шесть и одна», «Старуха Изергиль».

Произведения Горького переводили известный революционер А. Мравян, Нар-Дос, А. Акопян, М. Арази и другие.

С. Шаумян, С. Спандарян выступали с горячей защитой А. М. Горького от нападок буржуазной критики. В 1911 году С. Шаумян, разоблачая на страницах большевистской газеты «Современная жизнь» буржуазных критиков С. Айвазова и Гр. Старцева, пытавшихся извратить сущность произведений Горького, писал:

«В настоящее время вы не найдете ни одной так называемой «прогрессивной» газеты, столичной или провинциальной, которая время от времени, в той или другой форме, сознательно или бессознательно не мстила бы Горькому за то, что он отвернулся от «общества» и «пошел к рабочим»…». Между тем, указывал С. Шаумян, «в русской литературе, по крайней мере современной, мы не знаем другого писателя, до такой степени морально чуткого и чистого, как Горький». Свою статью о Горьком С. Шаумян закончил следующими словами: «Горький составляет красу и гордость пролетарской литературы… рабочие с гордостью могут заявить — да, Горький наш! Он наш художник, наш друг и соратник в великой борьбе за освобождение труда».[82]

В этой же статье он писал: «Максим Горький — любимец русских рабочих. И это вполне понятно. Выходец из народных «низов», писатель-самоучка, он развил в себе крупный художественный талант. Затем, достигнув вершин литературной славы, сделавшись кумиром официальной читающей публики, он пришел в своем естественном развитии к рабочим, которым принес свой художественный талант, стал под одно с ними знамя, сделался их певцом и бытописателем».

А. М. Горький хорошо был знаком с армянской литературой. Знакомство это зародилось в 1891–1892 годах в Тифлисе. Среди знакомых Горького были известные армянские писатели, публицисты, редакторы, композиторы. Тогда же, в конце девяностых годов и позже, армянская прогрессивная печать широко раскрыла для творчества Горького свои страницы. Его произведения переводили на армянский язык С. Шаумян, О. Туманян и многие другие.

В литературном музее Армении хранится письмо А. М. Горького А. Ширванзаде, который прислал великому писателю восторженный отзыв о «Детстве».

«Уважаемый собрат! — писал Алексей Максимович. — Ваша похвала глубоко тронула меня своей искренностью, — сердечно благодарю Вас! Знаю, что слова Ваши слишком лестны для меня, не сомневаюсь, что не заслужил такого отношения с Вашей стороны.

Но Вы писатель, человек, живущий всеми скорбями и радостями мира. Вы сами знаете, как ценно, радостно знать, что Ваше слово понятно на Кавказе и в Англии, на Скандинавском полуострове и в Италии. Спасибо, что откликнулись, сердечное спасибо!

Мне приятно сказать Вам, что я немного знаю Вас, — читал Ваши вещи. А имя Ваше я услыхал впервые в 92 г. в Тифлисе и затем в 97 г. — сидя в Метехском замке. Видите — мы старые знакомые.

Желаю Вам всего доброго!

Сообщите мне имя и отчество Ваше, чтобы я мог сделать надписи на книгах, которые пошлю Вам.

Доброго здоровья! М. Горький».

Горький был одним из наиболее смелых обличителей, поднявших голос протеста против ужасов армяно-татарской резни, организованной в 1905 году царским правительством в Закавказье для отвлечения народных масс от революционной борьбы.

«Я так горячо люблю эту прекрасную страну, — писал А. М. Горький, — олицетворение грандиозной красоты и силы, ее горы, окрыленные снегами, долины и ущелья, полные веселого шума быстрых, певучих рек, и ее красивых, гордых детей.

Бывая на Кавказе, я всюду видел, как дружно и мирно работали рядом грузин с татарином и армянином, как детски весело и просто они шутили, пели и смеялись, и так трудно было поверить, что эти простые славные люди ныне тупо и бессмысленно избивают друг друга, подчиняясь подстрекающей их злой и темной силе».[83]

Эти слова А. М. Горького нашли широкий отклик в армянской прессе.

В эти годы разгула шовинизма А. М. Горький задумал издание на русском языке литературы народов Российской империи, но в условиях жестокой царской реакции лишь десять лет спустя, во время первой мировой войны, смог приступить к осуществлению своего замысла. Первым из серии сборников по литературе народов России вышел в 1916 году «Сборник армянской литературы» под общей редакцией А. М. Горького и при ближайшем участии известного армянского поэта В. Терьяна, воспитанника Московского университета, выдающегося деятеля армянского театра Л. Калантара и других.

Издание этого сборника С. Шаумян приветствовал специальной статьей.

Работа над сборником еще теснее познакомила А. М. Горького с литературой и литературными деятелями Армении.

Алексей Максимович предполагал после выхода в свет «Сборника армянской литературы» издать сборник, посвященный творчеству армян, проживавших в Турции, выпустить серию книг под общим заглавием «Армянская библиотека», а также специальный том, посвященный творчеству армян, проживающих в Европе и Америке.

В армянской литературе он высоко ценил национальную самобытность и красочность языка, картины быта и нравов народа, его стремление к свободе, к просвещению.

А. М. Горький в 1911–1915 годах ставил задачу изучения взаимосвязей и взаимодействия национальных литератур. В своих письмах он говорил писателям: «Наши предисловия строятся вне этих соображений, каждый автор является у нас каким-то случайным холмом среди равнины, и совершенно нельзя понять, какие влияния образовали этот холм, какое влияние оказывает он на окружающее его и насколько расширяется горизонт с его высоты… XIX век достаточно насыщен фактами идеологических и формальных связей в области духовной жизни, и эти связи необходимо ценить очень высоко, — может быть, они являются началом того великого единства, последствия которого хотя и трудно представить себе, но во всяком случае они будут благостны».[84]

Габриэл Сундукян — великий драматург, основоположник армянского реалистического театра — был горячим поклонником русских писателей и драматургов. В бытность свою в Петербургском университете он глубоко изучил произведения Гоголя, Пушкина, Лермонтова, Грибоедова, с удовольствием вспоминал, как в 1841 году в Петербурге видел игру Каратыгина, восторгался артистическим гением Мартынова и Щепкина. Г. Сундукяну принадлежат слова о том, что «своей любовью к театру он во многом обязан Гоголю».

Как известно, в 1908 году Общество любителей русской словесности в связи с открытием памятника великому русскому писателю Гоголю устроило большие торжества. Из разных концов России для участия в этом памятном событии были приглашены многие почитатели его таланта. Приглашен был и Г. Сундукян. Тронутый вниманием Сундукян написал:

«Выражаю горячую признательность комиссии за внимание, жалею от всей души, что не могу лично присутствовать на торжестве открытия памятника великому творцу бессмертного «Ревизора» Н. В. Гоголю. Мне теперь 83 года. Мысленно переношусь в то далекое время, когда студентом жил я в Петербурге и видел в роли городничего покойного Щепкина. Тогда углубилась и окрепла моя безграничная любовь к театру, которому я и посвятил свои лучшие годы, которому отдал свои произведения, частицу моей души, мои мысли и чувства.

С именем Гоголя связаны у меня лучшие воспоминания… Вот почему с чувством особого глубокого почтения низко кланяюсь памятнику автора «Мертвых душ» и с дальнего Кавказа шлю сердечный привет всем устроителям праздника, одинаково дорогого всем гражданам России без различия их национальности».[85]

Этот пример — один из многих в истории дружбы и культурного общения русского и армянского народов — воочию убеждает, какими теплыми узами были связаны передовые деятели России и Армении и как благотворно было и остается влияние русской литературы и культуры на развитие духовной жизни других народов.

Говоря об этом влиянии, поэт Ал. Цатурян писал: «Трудно указать из наших писателей на такого, который так или иначе не подпал бы под это влияние. Моя скромная лира многим и многим обязана этому влиянию…»

Великой русской литературой «питалась и питается молодая армянская поэзия и воспитывается жаждущее знания армянское население в России», — говорил поэт Иоаннисиан.

Или вспомним слова поэта Ованеса Туманяна о том, что свою литературную деятельность он начал под воздействием великой литературы русского народа…

Это культурное общение диктовалось высокими и благородными творческими побуждениями и гуманными чувствами.

«Я во многом обязана русской жизни, бурным дням возрождения и в особенности русскому пролетариату. Россия является родиной моих гражданских мотивов», — писала поэтесса Шушаник Кургинян. Своеобразный мастер лирики, представительница демократическо-прогрессивного течения в армянской поэзии, Кургинян в приведенных словах выразила чувства передовых деятелен культуры Армении.

Можно привести, множество примеров широкого интереса деятелей русской культуры не только в их «профессиональной сфере» к культуре Армении, но и к жизни армянского народа в целом.

Великий русский писатель Л. Н. Толстой еще в девяностых годах выразил сочувствие армянам.

Для оказания помощи пострадавшим от турецкой резни в России был задуман выпуск сборника «Братская помощь пострадавшим в Турции армянам». Л. Н. Толстой оказал содействие делу издания этого сборника.

Лев Николаевич Толстой и позднее проявлял интерес к Армении и ее культуре. В литературном музее Армении хранится письмо Толстого армянскому писателю Атрпету, написанное 15 июня 1909 года, в котором он благодарил его за присылку книги и просил выслать ему для прочтения и остальные его сочинения.

С девяностых годов прошлого столетия армянская общественность уже знала, любила и высоко ценила творчество Антона Павловича Чехова. Именно тогда появились переводы его юмористических рассказов. В связи с недавним празднованием столетия со дня рождения А. П. Чехова председатель юбилейной комиссии при Союзе советских писателей Армении Ст. Зорьян рассказал:

«В годы советской власти на армянском языке издавались сборники рассказов писателя. Его произведения включены в учебники литературы армянского языка. О Чехове с большой любовью отзывались и высоко его чтили такие наши известные писатели, как Ширванзаде, Нар-Дос, Ованес Туманян, Аветик Исаакян и многие другие. С Чеховым был близко знаком А. Спендиарян (Спендиаров). Одна из школ Еревана носит имя А. П. Чехова. Его бюст установлен на постаменте перед школьным зданием. Госиздат Армении выпустил в свет на армянском языке пятитомник Собрания сочинений Чехова. Имя А. П. Чехова будет жить вечно, столько, сколько и русский народ, который по праву гордится своим гениальным сыном».[86]

Известно, что еще до Октябрьской революции на армянском языке были изданы некоторые пьесы А. П. Чехова, в частности «Дядя Ваня». Ныне театры Армении ставят «Вишневый сад», «Три сестры», «Медведь» и другие пьесы Чехова.

Антона Павловича глубоко трогала судьба армянского народа и тяжкие ее превратности. В творчестве Чехова есть страницы, посвященные обаятельному облику женщины-армянки (рассказ «Красавицы»).

Самобытность и высокую художественность армянской литературы и искусства неоднократно подчеркивал В. Брюсов, справедливо указывавший, что «при всех… превратностях судьбы армяне за тысячелетия своей исторической жизни создали самостоятельную культуру, внесли свои вклады в науку и оставили миру богатую литературу». В. Брюсов изучил армянский язык, создал великолепные переводы на русский язык произведений армянской поэзии, исследования по вопросам истории культуры Армении.

Учитывая интерес прогрессивных кругов русской общественности к армянской литературе, первые образцы которой вышли в русском переводе еще в XVIII веке и уже тогда вызвали восхищение своей самобытной поэтичностью, драматизмом и высоким гуманизмом, целая плеяда русских литераторов и общественных деятелей взялась за распространение и популяризацию армянских писателей и поэтов, философов и историков.

Среди этих деятелей следует назвать Юрия Веселовского, горячего поборника русско-армянской дружбы и культурного сотрудничества. Воспитанник Лазаревского института, обладавший обширными познаниями по истории и литературе стран Востока, Ю. Веселовский еще в 1890 году задумал издание сборника армянской литературы. Вместе с А. Цатуряном и М. Берберяном он отобрал отрывки из произведений армянских писателей. Подобрался коллектив переводчиков, с энтузиазмом взявшихся за дело. Это были Некрасова, Кананов, Суренянц, Берберян, Хунунц, Бахчисарайцев и другие. Работа была закончена в 1892 году. Поскольку издателя не нашлось (дело считалось убыточным), Ю. Веселовский решил издать сборник на собственные средства. В 1893 году читатели получили сборник. Он был раскуплен моментально, и это показывает, насколько созрели условия для изданий такого рода. Русские газеты поместили доброжелательные рецензии. «Русская мысль» писала: «Этот сборник во многих отношениях очень интересен. До сих пор русским, не только просто образованным людям, но и ученым, если они не занимались специально армянской литературой, почти ничего не было известно о самом существовании этой литературы и весьма немного было известно об армянском народе».

Окрыленные успехом, издатели задумали составить второй сборник. Он вышел в 1894 году под заголовком «Армянские беллетристы. Драматурги и поэты» без цензурного разрешения. Чиновники цензуры проштудировали его и, конечно, усмотрели крамолу. В чем? В том, что составителями сборника «армянским беллетристам, драматургам и стихотворцам вменяется в заслугу их прогрессивное направление, их народничество, их симпатия к молодому поколению, отвращение ко всякому гнету, до экономического включительно, новаторство и т. д.». Кабинет министров признал распространение сборника вредным. 31 мая 1894 года в двенадцать часов пополудни при Сущевском полицейском доме издание было сожжено. Трудно найти другой такой яркий пример столь полярного отношения — царских сатрапов, с одной стороны, и передовой русской общественности — с другой, к благородному начинанию, направленному к укреплению русско-армянской дружбы.

Следует отдать должное мужеству Ю. Веселовского, который принялся готовить третий сборник, а когда его постигла новая неудача, продолжал пропагандировать армянскую литературу. В 1895 году цензура запретила его перевод стихотворения Р. Патканяна «Слезы Аракса». Ю. Веселовский использовал другие возможности. С 1896 по 1899 год он опубликовал в «Энциклопедическом словаре» Брокгауза и Эфрона свои статьи: «Хримян», «Мхитар и мхитаристы», «Назарьянц», «Налбандян», «Акоп Паронян», «Рафаэл Патканян», «Прошян» и «Раффи». Он печатался в сборнике «Призыв», изданном Д. В. Гариным-Виндингом в пользу нуждающихся артистов. Он поместил обширный раздел «Армянские поэты» в книжке «Стихотворные переводы», выступал с лекциями об армянской литературе в Рязани, Курске, Ярославле. Эта кипучая деятельность принесла ему заслуженное признание.

На одном из юбилеев литературной деятельности Ю. Веселовского Смбат Шахазиз сказал: «Да, мы желали бы побольше Веселовских, побольше светлых людей в русском обществе, беспристрастно относящихся к порокам и добродетелям маленького и все же исторического народа».

Ряд переводов из армянской литературы принадлежит писательнице Е. Некрасовой. В восьмидесятых годах прошлого века, познакомившись со многими армянскими литераторами во время поездки на Кавказ, Е. Некрасова сначала выступила в Московском университете на заседании Общества любителей российской словесности с докладом об армянской литературе, а затем опубликовала часть доклада, относящуюся к характеристике творчества Раффи. Она перевела и опубликовала рассказы Раффи «Биби Шарабани», «Гарем» «Хас-Пуш».

В 1897 году на русском языке вышел большой сборник «Братская помощь пострадавшим в Турции армянам», организованный и отредактированный Г. Джаншиевым, в котором русские и западноевропейские авторы выступали с материалами по арменоведению, армянской литературе, а также были опубликованы переводы из нее. В девятисотых годах появилось несколько изданий, содержащих отрывки из произведений армянских писателей. Один из циклов таких выпусков вышел в 1906–1907 годах под заголовком «Современная армянская литература». Спрос на эти издания рос. Их число увеличивалось по мере того, как пробуждалось сознание народов Российской империи под влиянием революционных событий, первой русской революции, международных событий, предшествовавших первой мировой войне. В выпусках «Цветы Араза» то и дело печатались армянские поэты. В 1915 году вышел «Армянский сборник» под редакцией Ю. Веселовского, Дживилегова и других. Армянская литература была представлена в «Кавказском литературном альманахе», изданном «Вестником знания». В Саратове вышли «Очерки армянской литературы» И. Гнуни (Шахназаряна) и т. д.

Мы уже упоминали о выполненных В. Брюсовым великолепных переводах на русский язык произведений армянской поэзии и его исследованиях по вопросам истории культуры Армении.

Это тема для целой книги, ибо трудно переоценить значение сделанного В. Брюсовым для ознакомления русского читателя с творчеством армянского народа, для укрепления братской русско-армянской дружбы. Имя В. Брюсова живет в сердце армянского народа, который всегда с большой любовью вспоминает своего замечательного и правдивого друга.

«Валерий Брюсов, — говорил А. Исаакян, — особенно дорог нам, армянам, за все то, что сделал он для армянской культуры и литературы. В то время, когда армянский народ переживал ужасную трагедию, когда озверелое турецкое правительство уничтожало массы армянского народа на западе — стариков, молодых, женщин и детей, — стирая с лица земли целый народ, его культуру, прошлое и одновременно его будущее, стремясь тем самым покончить с армянским вопросом, — на защиту армянской культуры и его справедливого дела совместно с великим другом армянского народа М. Горьким выступил и В. Брюсов… Брюсов со свойственной ему энергией и любовью стал изучать армянский язык, литературу древних, средних веков и нового времени, армянскую историю; он приступил к редактированию антологии армянской поэзии. Это была тяжелая и трудная работа, закончившаяся блестящим успехом».[87]

История упомянутой антологии армянской поэзии — наиболее значительного сборника армянской литературы, изданного в дореволюционное время на русском языке, — чрезвычайно интересна. Все началось в 1915 году. Группа общественных деятелей — Александр Цатурян, Погос Макинцян и Карен Микаэлян — обратились к Валерию Яковлевичу Брюсову с просьбой принять участие в издании сборника армянской поэзии. Первоначально Брюсов отказался, ссылаясь на недостаточное знакомство с Арменией и ее культурой. Нужно было время, чтобы познакомиться с армянской поэзией. Валерий Яковлевич прочел переводы и с увлечением приступил к работе. Брюсов стал изучать армянский язык, историческую литературу, совершил поездку по Армении, Кавказу и Закавказью.

«…Я хочу подчеркнуть тот живой и глубокий интерес, — писал В. Брюсов, — какой возбудило во мне изучение Армении. Конечно, никакие обязательства перед издателем (а в данном случае никаких формальных обязательств с моей стороны не было вовсе), никакие внешние соображения не могли бы заставить меня — или кого другого — совершить весь этот труд, прочесть все эти книги, столько учиться и так углубиться в дело! Побудить к этому могло лишь одно: то, что в изучении Армении я нашел неиссякаемый источник высших, духовных радостей, что, как историк, как человек науки, я увидел в истории Армении целый самобытный мир, в котором тысячи интереснейших сложных вопросов будили научное любопытство, а как поэт, как художник я увидел в поэзии Армении такой же самобытный мир красоты, новую, раньше неизвестную мне, вселенную, в которой блистали и светились высокие создания подлинного художественного творчества».[88]

Приведенные выше строки давно известны армянскому читателю. Они сами по себе представляют немалый интерес, равно как и его исследование по армянской истории, вышедшее в те годы отдельным изданием.

Те годы! Их нужно представить себе, чтобы понять значение антологии «Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней». Это был 1916 год, год первой мировой войны, год разгула шовинистических настроений, год вражды народов, разжигавшейся помещиками, капиталистами, социал-предателями и другими поборниками межнациональной розни. Не только литературным, но большим политическим событием явился выход антологии, ибо он будил не шовинизм, а чувства братства народов Российской империи, способствовал росту дружественных чувств, единства и сплочения сил. Недаром пришлось преодолеть немало цензурных и иных препятствий, пока антология дошла до читателя и сделала свое благородное дело. С полным правом мы называем заслуги В. Брюсова в деле перевода и популяризации армянской литературы в России исключительными.

Знакомство с армянской поэзией неразрывно связало Валерия Брюсова с лучшими представителями этой поэзии. Его встречи с Ованесом Туманяном и с Иоаннесом Иоаннисианом являются ярким доказательством взаимной дружбы. Их давно уже нет в живых. До нас дошли их письма, полные любви и преданности друг другу и той высокой цели, которой они служили всю свою жизнь так честно и плодотворно.

Брюсов побывал в Тифлисе, где с исключительным радушием принял его Ованес Туманян.

По возвращении в Москву, 13 апреля 1916 года, Брюсов направил письмо Туманяну, где извинялся, что так поздно собрался написать.

«…Не оправданием, а объяснением моего молчания может служить лишь то, что все это время я был занят, поглощен, увлечен именно нашим Армянским сборником. Таким образом, — писал он, — духовно я все время был с Вами, — и с Вами лично, так как вдумывался в Вашу поэзию, переводил Ваши стихи, писал о Вас, и всем тем миром армянских поэтов прошлого, который Вам так дорог. И хотя я не написал Вам ни одного письма, не проходило дня, чтобы я по многу раз и помногу не думал о Вас, невольно вспоминая с сердечной признательностью и Ваш облик, насколько я успел Вас узнать в те незабываемые для меня тифлисские дни…».[89]

В другом письме из Москвы, от 1 февраля 1917 года, Валерий Брюсов извиняется перед Иваном Фаддеевичем, что обстоятельства и состояние здоровья помешали ему воспользоваться его любезным приглашением приехать в Тифлис для чтения ряда лекций.

«…Мне больше всех, — заканчивает он письмо, — было грустно отказаться от мечты увидеться с Вами и вновь побывать в Тифлисе. Наиболее пострадавший в этом все же я, так что не лишайте меня Вашего доброго расположения, которое мне так дорого…

Вас лично от души благодарю за доброе внимание и за предупредительное желание устроить мою лекцию. Верьте, что я неизменно люблю Вас, как исключительного художника и глубокого поэта, и сердечно предан Вам за все Ваше дружественное к нам отношение.

Глубоко уважающий Вас Валерий Брюсов».[90]

Примерно к этому периоду относится знакомство и завязавшаяся дружба В. Брюсова и И. Иоаннисиана. Это было время, когда В. Брюсов усиленно работал над сборником «Поэзия Армении» и в связи с этим побывал в Баку, Тифлисе, Эривани и на родине И. Иоаннисиана — Эчмиадзине.

Говоря о том, как ему приятно было проводить время в обществе армянского поэта, «встретиться с подлинным поэтом», в апреле 1916 года в письме из Москвы Иоаннисиану Брюсов заявляет: «Клянусь «Овидиевой тенью», как говорил Пушкин, я почувствовал себя столь близким Вам, что сразу, без всякого на то, конечно, «права», почел себя связанным с Вами как бы давним дружеством…».[91]

В ответном письме, датированном 2 мая, И. Иоаннисиан пишет В. Брюсову о своей благодарности за теплую, милую весточку. Армянский поэт пишет о том, что их встреча состоялась зимой, но для него она была по-весеннему радостной. Далее Иоаннисиан делится тем, как тяжело ему служить своему призванию — поэтическому творчеству.

«Ведь мне, — жалуется он, — со дня окончания курса, вот уже 28 лет, приходится день и ночь думать только о куске насущного хлеба, которого при наших условиях литературным трудом не заработаешь, и, таким образом, я поневоле литературой должен был заниматься урывками в редкие часы досуга, как бы в качестве дилетанта.

Вот почему мне особенно дорого, скажу прямо — является истинным счастьем дружеское общение с Вами. Не сомневаюсь, что Вы меня поймете и без дальнейших объяснений, и смею верить, что письмо Ваше не будет последним. Сознание того, что Вы меня не забываете, будет скрашивать прозу моей жизни, и всегда я буду счастлив, буду гордиться тем, что Брюсов мой друг…

Ждем с нетерпением сборника. Я лично интересуюсь тем, есть ли в нем что-нибудь из моих стихов в Вашем переводе.

Душевно обнимаю Вас. Ваш всегда И. Иоаннисиан».

Душа поэта разрывается от безутешной тоски, от тяжелого горя: не стало его старшего сына, он умер в Москве. И первым другом, с которым спешит поделиться своим несчастьем Иоаннисиан, был Валерий Брюсов. Ему написаны, следующие строки поэта: «Часть души моей, лучшая часть, навсегда теперь в Москве». Он стремится в Москву, ему хочется как можно скорее поклониться земле, где покоится прах его любимого сына. В этом же письме к Брюсову он пишет: «Считаю приятным долгом от души поздравить Вас с огромным успехом «Поэзии Армении». По крайней мере у нас здесь в последние дни только она у всех на устах…».[92]

Личное горе поэта и радость за успех большого начинания близкого друга В. Брюсова в этом письме переплелись воедино.

«Мне очень хотелось бы Вам сказать какие-либо слова, — пишет в ответ И. Иоаннисиану В. Брюсов, — которые могли бы хоть сколько-нибудь облегчить Вашу душу в переживаемые Вами дни, но таких слов нет на человеческом языке… Как всякий другой, «кто жил и чувствовал», я знаю, что значит терять близкого (хотя и не сына), и Вас, верьте мне, понимаю, но вот это и все, что я вправе написать…

Остается мне только напомнить Вам… общую у нас с Вами родину: поэзию. Для меня не бывало таких мертвенно-тягостных дней, чтобы магические чары «звуков сладких и молитв» не дали мне какого-то сладко-больного утешения. «Порой опять гармонией упьюсь», — говорил нам Пушкин, и, что до меня, я всегда искал одного — этой «гармонии», читать стихи, писать стихи, если жизнь была слишком жестокой. Невольно, непобедимо это возвращало в мою душу сознание о том высшем, в чем примиряется все, — даже смерть… Но опять и опять чувствую бессилие сказанных слов, «изреченной мысли», которая уже стала «ложью» в моем письме, хотя была и остается «правдой» в моем сознании.

Затрудняюсь сегодня писать Вам обо всем другом. Благодарю за добрые слова о нашем сборнике «Поэзия Армении». Многое в нем не так хорошо, как того хотелось бы, многого недостает, кое-что и неверно, но силы человеческие ограничены. С чистой совестью могу сказать, что я сделал, что мог. Постараюсь позже сделать лучше и более достойное Вашей прекрасной родины, с которой сживаюсь все теснее, ибо продолжаю работать по истории Армении, готовлю особую книгу, которую уже начал печатать. Надеюсь сравнительно скоро увидеть Вас, так как в январе приглашен, что Вы, вероятно, слышали, вновь прочесть несколько лекций в Баку. Итак, до скорой встречи. Буду очень, очень рад Вам пожать руку. Сердечно Ваш Валерий Брюсов».[93]

Сколько человечности, сочувствия к личному горю своего армянского друга, сколько любви к Армении, к ее древней поэзии заключено в словах Валерия Брюсова! На благодатной почве поэзии их пути встретились, чтобы навсегда еще одним светлым лучом озарить прочные узы армяно-русских литературных связей.

Перевод и популяризация литератур обоих народов, встречи и завязывающаяся дружба не могли развиваться в сфере одностороннею влияния. Разные поколения армянских писателей неоднократно справедливо указывали, что они учились и учатся на лучших образцах русской литературы. Но как говорил один из старейших русских поэтов Сергей Городецкий: «Вообще влияний не бывает. Существует взаимовлияние, вернее взаимодействие. Вот, например, разве Валерий Брюсов не помог в период империалистической войны многим, в том числе и мне, преодолеть шовинизм, раскрыв русскому читателю великолепную картину армянской вековой культуры и литературы? Разве это не было богатым вкладом в советское здание дружбы народов — когда еще и советской власти не было? А разве я не вдохновился идеями нового века из дружбы с такими друзьями России, как Ованес Туманян?

Разве он не повлиял своим вдохновенным творчеством на мое творчество тех трудных годов? Сколько раз он поощрял меня на создание поэм — а не отдельных стихотворений! — на темы народного эпоса! Я вспоминал эти его заветы много позднее, когда работал над созданием текста для музыки М. Глинки «Иван Сусанин». Но в 1918–1919 годах я был слишком захвачен тогдашними событиями. Ованес Туманян страстно любил Лермонтова — и моего любимого поэта.

Мы знаем, что не только Тургенев влиял на Мопассана, но и Флобер на Тургенева.

Для меня нет никаких сомнений в том, что Валерий Брюсов в своей титанической работе над книгой «Поэзия Армении» вдохновлялся творческой помощью Ованеса Туманяна, и не его одного. Несомненно для меня, что его поиски нового в последних его книгах «Миг» и «Меа» (двусмысленное название — можно перевести «Спеши», можно и «Мое»), где он разрушал канонические ритмы ради остроты мысли, были предприняты не без влияния армянской ритмики, свободной от марша ямбов и хореев.

Убежден также, что переводы Аветика Исаакяна, которые так творчески любовно создал А. Блок, не могли не помочь ему в его творческих исканиях.

На мое творчество Ованес Туманян «повлиял» во всю меру нашей личной с ним дружбы. Он меня звал к эпической поэме большого масштаба на базе народного эпоса. В те трудные годы я мог откликнуться только поэмкой «Шофер Ладо» на текущие тогдашние темы. Похваливая, он ласково меня упрекал, что это все же не всенародная русская эпическая поэма.

Не могу не упомянуть, что именно он научил меня понимать диалектику «рубаи» — самой народной на Востоке формы, — требующей абсолютного слияния мысли с формой и противоречивого расположения мыслей в четырех строках. И я впервые на русском языке написал цикл стихов в форме «рубаи», учась ей на переводах рубаи моего учителя (Туманяна. — А. А.)».[94]

К сожалению, до последнего времени появлялись труды, отдельные исследования и статьи, рассматривающие главным образом проблему взаимодействия литератур только с точки зрения ее односторонней значимости. Вот почему вопросы взаимовлияния и взаимодействия остаются и сегодня широким полем деятельности литературоведов, важнейшей проблемой марксистской филологической науки.

Можно с уверенностью сказать, что в дореволюционные годы не было в России такого прогрессивного деятеля русской культуры, который не был бы известен в Армении.

Точно так же, несмотря на национальный гнет в годы царизма, все передовое, прогрессивное в культуре армянского народа привлекало внимание передовых деятелей русской культуры, встречало с их стороны участие, оценку, помощь.

Царское правительство с тревогой следило за растущим интересом демократических кругов русской интеллигенции к литературе и искусству угнетаемых им народов.

Отлично различая «официальную Россию», Россию царей, помещиков и капиталистов, и Россию Пушкина, Белинского, Чернышевского и Горького, великий поэт Армении Ованес Туманян в годы разгула реакции и травли малых народов России говорил о своей горячей любви к могучему русскому народу. Он любил выразителя души русского народа — былинного богатыря Илью Муромца, перевел эпос о нем на армянский язык.

В 1912 году Туманян заявлял: «В России мы находимся под влиянием одного из лучших народов и одной из лучших литератур мира».[95]

В 1914 году он высказал глубокое убеждение, что России суждено разрешить самый насущный вопрос армянского народа, обеспечить его будущее и направить его к братству свободных народов.

В беседе с В. Г. Короленко О. Туманян говорил: «Русский народ — великий, могучий народ; он прост, чист и широк, подобно своим безбрежным степям; у него богатая и величественная литература, которая занимает почетное место в мировой литературе, он имеет такого гиганта, как Пушкин. В Европе такого поэта нет».

Сознание великой освободительной миссии русского народа нашло яркое выражение в произведениях многих армянских поэтов. Значительны в этом смысле заслуги Акопа Акопяна.

Общественно-литературная деятельность родоначальника и основателя современной армянской советской поэзии была тесно связана с героической революционной борьбой пролетариата Закавказья. Творчество А. Акопяна после революции было посвящено прославлению социалистического строительства Страны Советов.

Старый большевик, ценитель и знаток культуры русского народа, Акоп Акопян служил делу дружбы народов на политическом поприще так же неутомимо, как на поприще поэтическом.

Акоп Акопян горячо интересовался произведениями русской классической литературы, проникнутыми гуманизмом и народностью. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Л. Толстой и Некрасов были его любимыми писателями. Их творения оказали огромное благотворное влияние на формирование литературных вкусов и мировоззрения А. Акопяна. На литературной арене А. Акопян выступил в 1893 году. В 1904 году он вступил в ряды большевистской партии, и с этого времени, как писал он сам, «литература и революция для него представлялись тесно связанными воедино». Прежде всего Акопян мыслил себя революционером-подпольщиком, партийным работником.

Большевистская организация, сплоченная вокруг закавказских революционных газет, была подпольной партийной школой Акопяна. На их страницах А. Акопян выступал как вдохновенный певец труда и борьбы пролетариата с такими боевыми стихотворениями, как «Революция», «Пролетариату», «Умерли — не сгинули», «Рабочий он — и властелин». Наряду с созданием оригинальных произведений Акопян переводил с русского, печатал и распространял такие боевые гимны пролетариата, как «Марсельеза», «Варшавянка», «Интернационал», «Смело, товарищи, в ногу».

Армянские рабочие впервые начали петь на родном языке эти замечательные революционные песни именно благодаря Акопяну.

В борьбе с антинародной теорией «искусство для искусства» А. Акопян был соратником Степана Шаумяна и Сурена Спандаряна — основоположников марксистской критики в армянской литературе. Нелегально изданный сборник стихов «Революционные песни» (1907) А. Акопяна вышел в обложке, на которой сверкал боевой призыв: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

Как писала газета «Правда» от 10 мая 1941 года, «под воздействием первой русской революции возникла и оформилась новая пролетарская литература Армении; ее основоположником был виднейший поэт-большевик Акоп Акопян».

В период первой русской революции творчество А. Акопяна развернулось с особой силой. У армянского народа в его лице оказался свой буревестник. Поэт-большевик призывал рабочих к вооруженному восстанию, в доходчивой и впечатляющей форме доводил революционные идеи до сознания масс («Еще удар», «Революция»). А. Акопян славил героев революции, призывал рабочих готовить оружие к последнему решительному бою. Его стихотворения проникнуты оптимизмом, публицистичны и образны.

Акоп Акопян писал и поэмы («Новое утро» — 1909, «Красные волны» — 1911 и «Равенство» — 1916–1917). По примеру Горького Акопян в 1914 году приступил к изданию литературно-художественных альманахов «Новой рабочей библиотеки».

Первым в армянской литературе Акопян нарисовал образ революционера, борющегося за победу социализма. По определению С. Шаумяна, А. Акопян был «признанным поэтом приходящего к самосознанию армянского пролетариата, выразителем горестей и радостей армянских рабочих, певцом их труда и их борьбы».

Новые поэмы Акопяна — «Боги заговорили» (1922), «Ширакский канал — большевик» (1924), «Волховстрой» (1925) — были, по определению автора, выражением строительного пафоса эпохи. Последней его поэмой была «Астхик» (1934), посвященная крестьянской девушке, ставшей инженером-изобретателем.

Современником А. Акопяна был Ваан Терьян (Ваан Сукиасович Тер-Григорьян). В ранней юности, четырнадцатилетним мальчиком (в 1899 году) он был привезен отцом в Москву, где поступил в гимназию Лазаревского института восточных языков. Его взгляды и убеждения формировались в атмосфере кануна первой русской революции, в среде того демократического направления, которое возглавлял в институте литератор и публицист, человек передовых взглядов Карапет Кусикян, преподаватель армянской словесности. От родной литературы к классической русской литературе шел путь духовного развития молодого поэта. С особенным увлечением читал он русских поэтов. Его пленяла лирика Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Баратынского. Он испытал благотворное влияние МХАТа, спектакли которого ему удавалось видеть. Начинается его общественная деятельность. Пусть это вначале был ученический рукописный журнал «Уйс» («Надежда»), издаваемый Терьяном, или борьба за изгнание из института Павлова и Флинка — преподавателей, отличавшихся своими жандармскими взглядами. Принципиально важно, что определилась направленность, политический курс этой деятельности. Терьяна мы видим в числе той молодежи, которая не только сочувственно следила за нарастанием революционных событий в России, вооруженной борьбой и забастовками рабочих, но и стремилась участвовать в революции. Летом 1905 года в Тифлисе и Шираке он побывал во многих деревнях, рассказывая крестьянам о революционных событиях в России. Так рос поэт и гражданин, будущий большевик и деятель молодого социалистического государства, поборник братской армяно-русской дружбы.

В его творчестве звучали глубоко патриотические мотивы. Терьян писал: «Я очень люблю мою прекрасную, высоко вознесенную родину и ее смиренный народ — народ, который трудится и мечтает, стонет и поет…»[96] Он был поборником дружбы народов, тесного культурного общения между ними.

В 1913 году Терьян, говоря о литературе, которая расцветет в будущей свободной Армении, связывал это с благотворным влиянием русской литературы. Он говорил: «Свежие ростки этой большой литературы уже существуют, а их полный расцвет придет в то время, когда молодая Россия расправит свои орлиные крылья, когда живые силы страны, как вышедшие из берегов весенние воды, вольно и широко разольются — могучие и радостные».[97]

Терьян был участником революции 1905 года. За революционную пропаганду он подвергался преследованиям царской охранки. Но и в годы реакции в поэзии Терьяна звучали мотивы гражданской лирики. В цикле стихов под общим названием «Терновый венец», напечатанных в периодической печати, отражались события революционных дней и прославлялись загубленные реакцией борцы революции. В годы революционного спада Терьян обращается к символизму («Я — грезящий поэт»). В дни ленских событий в его поэзии зазвучали новые мотивы, пронизанные духом революционного подъема («Я с вами, братья угнетенные», «Вставайте, час настал для пробуждения», «Иду на улицу в кипенье бытия»).

В 1915 году был опубликован цикл патриотических стихов «Страна Наири» (древнее название Армении).

Терьяна тревожила судьба трудового армянского народа. Силой, которая должна была возродить поверженную страну Наири, Терьян считал армянский народ, связавший свою судьбу с пролетарским революционным движением России (письма «Армянским крестьянам и рабочим»). «Мы всегда утверждали, утверждаем и теперь, что спасение трудового армянского народа — в укреплении власти рабочих и крестьянских Советов в России. Только красные полки российских рабочих и крестьянских Советов могут принести свободу нашей окровавленной стране»,[98] — писал В. Терьян. В 1917 году поэт вступил в ряды большевиков. Чувством торжества нового дышат стихотворения Терьяна «Железным шагом пришла» и «Разрушайте безжалостно».

С любовью и благоговением воспел Терьян образ пламенного руководителя бакинских коммунаров — Степана Шаумяна («Три встречи», «Незабвенный товарищ»). В «Октябрьских песнях» он наряду с пафосом прославления нового с возмущением писал об ордах иноземных интервентов, предвидя их разгром со стороны могучего революционного народа. Во всем творчестве Терьяна обращает на себя внимание исключительное поэтическое мастерство, художественное совершенство формы. К числу заслуг Терьяна следует отнести и то, что он обогатил армянскую литературу прекрасными переводами. Велико было влияние русской литературы на творчество Терьяна. Он упорно и настойчиво учился у великих русских поэтов — Пушкина и Лермонтова. Терьян — переводчик гениального произведения В. И. Ленина «Государство и революция».

Переводы Терьяна русских, грузинских и других поэтов говорят о его любви и уважении к культуре других народов. Творческие возможности Терьяна были велики. Стихи, написанные Терьяном в первые годы советской власти, полны жизнеутверждающего оптимизма и свидетельствуют о новом, блестящем этапе его творчества. Преждевременная смерть унесла поэта-коммуниста в полном расцвете дарования.

Далеко за пределами Армении и Советского Союза известно имя Аветика Исаакяна.

В пору поэтического созревания Исаакян жадно учился у Пушкина и Лермонтова. «Я без слез не могу вспомнить имя Лермонтова, — говорил он, — человека, который в двадцать пять лет стал мировым поэтом».

А. М. Горького и А. Исаакяна роднило уважение к человеку-созидателю, уменье по-настоящему ценить человеческий труд — источник самого ценного и прекрасного в мире.

На первом этапе творчества Исаакян выступает как певец народного горя и неразделенной любви. Поэт создает трагический образ одинокой человеческой души. Но в сознании поэта живет надежда на светлое грядущее. Революционные события 1905 года нашли живой отклик в его сердце. Впервые в его стихах зазвучал призыв к действию. Поэт призывает народы Кавказа объединиться под знаменем борьбы, разбить кандалы рабства.

Близкая связь с народным творчеством дала возможность Исаакяну проникновенно разработать тему эпоса «Давид Сасунский» и в образе Мгера-младшего воплотить идею победы социальной справедливости. В этой поэме (закончена через год после возвращения в Советскую Армению) Исаакян отобразил собственные искания правды, осуществление которой нашел в советской власти.

По собственным словам, он «безвозвратно пришел, вновь пришел в ту страну, где создается величественное дело в национальном и общечеловеческом смысле».

В годы Великой Отечественной войны Исаакян вместе со всеми писателями советской земли стал в ряды глашатаев борьбы прогрессивного человечества с фашизмом (статьи «Фашизму суждена гибель», «Победит прогрессивное» и др.).

В пламенном стихотворении «Боевой клич» Исаакян воспел нерушимое единство советского народа.

Поэзия Аветика Исаакяна — тонкого, проникновенного лирика, поэта-философа — социально значительна. Его «мучили думы о горькой участи народа, находившегося под тягчайшим игом», терзала мысль о стране, где «тонули в крови ее сыновья». О своем народе он писал «кровью сердца», носил «в сердце раны родины». И это сознание, что он «сын угнетенного народа», заставило его со страстной радостью ждать «рассвета нового дня».

Исаакян сознает, что принесенная рукой освобожденного русского народа новая, советская жизнь — единственный источник благополучия и процветания его родной Армении. Благодарностью пронизаны его слова: «…И вот опять мой край ликует и цветет».

В критический момент своей судьбы, говоря словами Исаакяна, «армянский трудовой народ при помощи великого русского народа восстал против угнетателей и установил в нашей стране советскую власть».[99] И самый любимый народный поэт освобожденного армянского народа воспевает «этот освободительный день», когда сбросившие иго насилия угнетенные.

Строй трудовой утвердили в миру,

Строй люда простого, закона и прав,

Чтоб труженик стал бы хозяином сам

Труду своему и своим хлебам.

(«Мгер из Сасуна»)

Обращаясь к новой, свободной, счастливой Армении, он говорит от всего сердца:

Тебя я вижу новую и ясную,

С чертами древней, вечной красоты.

Подлинным пафосом звучит ода Исаакяна мощному колоколу свободы:

О колокол воли, гуди из лазури,

Греми, как гроза, как гудение бури!

Исаакян — мастер звуковых гармоний. Красочность внутренних созвучий придает стихам Исаакяна исключительную музыкальность. Многие его стихи, переложенные на музыку, поются народом.

В Москве родилась Мариэтта Сергеевна Шагинян — видный советский писатель старшего поколения, автор одного из первых романов о социалистической индустриализации — «Гидроцентраль», книги «Путешествие по Советской Армении», переизданной на многих иностранных языках, неутомимая публицистка. Ее произведения (свыше 90!) изданы тиражом, превышающим миллион экземпляров. В Москве работает автор многих талантливых романов В. Тевекелян.

Большевиками-литераторами досоветского времени была создана почва, на которой расцвел бурный талант поэта Егише Чаренца — певца Октября и революционных масс, певца великого Ленина.

Недавно в Москве издан однотомник его избранных произведений в переводе на русский язык. Среди них три поэмы о Ленине. В одной из них — «Дядя Ленин» — рассказывается о выступлении Ленина на Красной площади. Образ вождя показан через восприятие мальчика Вани — сына рабочего, идущего на фронт.

Мальчик страстно мечтал увидеть «дядю Ленина», и мечта его сбывается — он слышит Ильича:

И как будто весь мир подарили Ивану.

С трибуны —

Да, с дощатой трибуны, которая очень близка, —

Ленин речь говорит, обращаясь к солдатам коммуны,

К уходящим на битву рабочим войскам.

Над штыками, что стали стальною стеной,

Ленин руку простер,

Как с портрета, висящего дома.

Вот он — рядом, знакомый, родной,

Даже голос его

Показался Ивану знакомым.

Показалось Ивану — и это на правду похоже, —

Что и Ленин его хоть немножечко знает, быть может…

В произведениях Е. Чаренца с большой силой и выразительностью воссоздается бессмертный величественный образ вождя, необыкновенное человеческое обаяние Владимира Ильича. Поэма Е. Чаренца о Ленине, несомненно, принадлежит к числу лучших произведений многонациональной советской поэзии.

Творчески осмыслив лучшие традиции русской поэзии, Чаренц создавал произведения значительного общественно-политического звучания. О любимых своих поэтах он писал: «Нет для меня большего наслаждения, чем… читать какого-либо классика… Больше всего я люблю читать Пушкина. Когда мне грустно и, уставший, я хочу вознаградить себя величайшим наслаждением, я закрываю двери своего дома, ложусь и начинаю читать Пушкина — любое его произведение».[100]

Поэзия гениального русского поэта для Чаренца была источником вечно живого вдохновения. Именно поэтому он полюбил его бессмертные произведения, учился у него. Пребывание Чаренца в Ленинграде не прошло бесследно. Он написал целый ряд проникновенных стихотворений: «В подвале Зимнего дворца», «Неожиданная встреча в Петропавловской крепости», «Послание из Ленинграда Акселю Бакунцу» и другие.

Поэт ясно видит, что для передачи грандиозных сдвигов нашей эпохи нужно обладать силой Пушкина, уменьем с такой же страстностью и глубиной поднимать животрепещущие вопросы современности.

…И нужен Александра ум,

Чтоб в споре злободневных дел

Презрительно отвергнуть шум,

Чтоб стих, очистившись, звенел.

Поэт выражает уверенность, что многогранная социалистическая жизнь вызовет к активной жизни такого поэта, и он придет:

И скоро наш поэт придет,

Его мы не напрасно ждем!

Героев новых воспоет

Высоким пламенным стихом.

В его поэмах зазвенит

Дыханья века мощный звон,

В сердцах огни воспламенит,

И лире не изменит он…

Животворным дыханием немеркнущей пушкинской поэзии проникнут ряд произведений Чаренца. Но поэт не стремится к слепому подражанию. Во всей поэзии Чаренца высоко развито чувство нового.

После установления советской власти в Армении до предгорий Арарата дошло и стало распространяться благотворное влияние творчества В. Маяковского.

Молодые литераторы и работники искусства Армении, обучавшиеся в Москве, учились у Маяковского. Под знаменем Маяковского они вели острую борьбу с буржуазной реакцией в армянской литературе, освобождались от груза идеалистической эстетики.

Выдающийся армянский прозаик Д. Демирчян писал:

«Маяковский — это совесть нового человека в поэзии. Все в нем ново. И содержание, и форма, потому что новы в нем и мировоззрение, и побуждения, и стремления, и эмоции. Он эпохален. Поэтическая мудрость, философская активность в мышлении, глубокий разум — вот особенности Маяковского, чем он берет, чем покоряет».[101]

С большой силой оказала влияние на ряд армянских писателей воинствующая партийность Маяковского.

Вскоре в молодой Армянской республике, когда в АТА (Армянском телеграфном агентстве) были получены из РОСТА революционные стихи и плакаты Маяковского, молодые поэты устраивали громкие читки, обсуждения, и для многих из них это открыло новые горизонты, явило пример смелого новаторства в литературе.

В двадцатых годах в московском общежитии студентов-армян в свободные часы много спорили о Маяковском. Его высказывания и программа литературной борьбы целиком воспроизводились в многочисленных манифестах и декларациях литераторов Армении. Особенно велико было его влияние на молодых поэтов Армении. В творчестве поэтов Армении есть немало удачных примеров «раздельной строки», крепкой рифмовки.

Творчество Маяковского широко известно трудящимся Армении и любимо ими. Многие его произведения, несмотря на сложность перевода, изданы на армянском языке. Указом Президиума Верховного Совета Армянской ССР село Шааб Котайкского района переименовано в село Маяковское, а Шаабский сельсовет — в Маяковский сельсовет. Именем Маяковского названы улица и одна из средних школ Еревана. Известно, что семья Маяковских до переезда в Грузию (незадолго до рождения В. Маяковского) жила в Армении, в Степанаванском районе.

Вся литература Советской Армении проникнута животворным патриотизмом.

Именно эту жизнеутверждающую литературу пламенно приветствовал великий гуманист Ованес Туманян. Он предсказал:

«…Появится новая литература, которая выведет армян из духовного плена, будет говорить с ними о красоте и величии жизни, покажет новую, самостоятельную и могучую душу армянского племени. Придут и новые писатели, чьи сердца не будут изранены: они увидят свободный, бодрый народ, окрепнут от его чистого живого дыханья, громко и радостно зазвучат их голоса перед всем миром. В их словах не будет больше горечи, в их песнях — вражды».[102]

Такая литература появилась. Такие писатели пришли. Радостно звучат их голоса, их песни в общем величественном хоре литератур народов СССР.

Выступая на Первом съезде советских писателей, А. М. Горький указывал на связь советских писателей со всем советским народом: «Читатель сам приходит к ним (к писателям. — А. А.), читатель называет их «инженерами душ» и требует, чтоб они организовали простыми словами в хороших, правдивых образах его ощущения, чувствования, мысли, героическую его работу».

Таким образом, советские писатели при помощи художественного слова рассказывают советскому читателю о трудовых и боевых подвигах лучших сынов советского народа, о героях нашей действительности и маленьких незаметных героях советских будней. Но жизнь как будто сама дописывает за писателя то, что он начал рассказывать: вдохновенный рассказ о светлых, высоких качествах души, о самоотверженном, благородном поступке, воспитывает читателя, кует характер молодого советского человека. В этом смысле точным определением писателя и его благородной задачи является наименование «инженеры человеческих душ».

Любимые произведения советской молодежи — «Чапаев», «Как закалялась сталь», «Разгром», «Судьба человека», «Молодая гвардия», «Повесть о настоящем человеке» и другие — воспитывают ее в духе стойкости и мужества, учат преодолевать все препятствия, самоотверженно любить советскую родину и служить ей, не щадя своей жизни.

Особенно ярко сказалось воспитательное значение советской литературы в годы Великой Отечественной войны. В борьбе против темных сил фашизма советские юноши и девушки продолжали боевые традиции своих отцов и братьев, боровшихся за родину в годы гражданской войны.

Воплощенные в художественных произведениях, образы Чапаева, пулеметчицы Анки, Зои Космодемьянской, героев Краснодона, Александра Матросова, капитана Гастелло глубоко запечатлевались в душах молодых патриотов. Вдохновленные подвигами самоотверженных сынов русского и других народов СССР, шли на смерть во имя спасения советской родины верные сыны армянского народа — старший сержант Унан Аветисян, летчик Нельсон Степанян, артиллерист Сергей Оганян, летчик Самсон Мкртумян, рядовой боец Джаан Караханян и многие другие.

Подвиг советского командира полковника Закяна описал Аветик Исаакян. Умирающий комдив Закян до последнего дыхания руководил боем.

Сержант Унан Аветисян во время атаки, которая захлебывалась из-за прямого прицельного огня неприятельского дзота, скомандовал взводу «Вперед!», своим телом прикрыл амбразуру дзота и дал возможность успешно завершить атаку.

Одинаковые чувства вызвали одинаковую героическую реакцию сынов Коммунистической партии — Александра Матросова и Унана Аветисяна.

Подвиги капитана Гастелло и летчика Маресьева, дважды Героя Советского Союза подполковника Нельсона Степаняна и других героев Великой Отечественной войны вдохновляли молодежь всего Советского Союза, служили темой патриотических стихотворений, поэм и романов. В произведениях советских, в том числе армянских, писателей запечатлена полная глубокого смысла традиция, по которой герой, погибший в момент совершения подвига, навечно продолжает числиться в списках своей воинской части. При перекличках вспоминают имя погибшего героя — он как бы незримо стоит в ряду со своими однополчанами.

Нечего и говорить о том, какое глубокое значение имеет эта традиция, отображенная в художественных произведениях.

Людям свойственно восхищаться великим и прекрасным, стремиться поступать по примеру тех, кого они полюбили. То же самое можно сказать и о народах. Ясный ум, твердый характер, стойкость в испытаниях, мужество и самоотверженность, присущие великому русскому народу, вызывая восхищение братских народов Советского Союза, одновременно вызывают и желание не отставать от народа-исполина.

В чудесной «Педагогической поэме» Макаренко в беседе с заведующим колонией райпродкомиссар спрашивает про одного из воспитанников (бывшего беспризорника и босяка): «Где вы такого хорошего парня достали?» И с оправданной гордостью Макаренко отвечает: «Сами делаем!»

Представители капиталистического лагеря, потрясенные примерами неслыханного героизма, высокой самоотверженности и сознательности, горячей веры в грядущую победу во время самых тяжелых испытаний Отечественной войны, с изумлением и страхом задавали вопрос: «И откуда у них (большевиков. — А. А.) такие люди?!» И, полные законной гордости за выращенное и воспитанное партией коммунистическое поколение, мы отвечали: «Сами делаем!»

Историческая заслуга в воспитании нового советского человека, в формировании черт характера гражданина социалистического общества, строителя коммунизма принадлежит Коммунистической партии Советского Союза, делу которой служит советская литература.

На примере любимых литературных героев миллионы людей учатся быть мужественными, честными, преданными родине, учатся подлинному интернационализму. И вполне закономерно, что у нас вырастают достойные преемники Павла Корчагина, Олега Кошевого, Зои Космодемьянской, Унана Аветисяна и Нельсона Степаняна.

Говоря о многовековом литературном и культурном общении, следует подчеркнуть, что после Великой Октябрьской социалистической революции возникли и получили широкое развитие многосторонние братские принципиально новые формы взаимосвязи и взаимодействия наших литератур и культур.

Сегодня речь идет о том, чтобы идти вперед, приумножая наши успехи на литературном и культурном фронте, устранить недостатки. Взаимодействие литератур не ограничивается и не может ограничиться простым художественным обменом ценностей.

К. Маркс в предисловии к «Капиталу» писал, что «…всякая нация может и должна учиться у других». В этих словах, в сущности, дана формула взаимосвязи и взаимодействия культур народов мира.

Между тем отдельные исследователи все еще изучают действие закона взаимосвязей и взаимодействия литератур, как уже было сказано, односторонне сводя дело к примитивному толкованию о влияниях, сходстве, контактах и пр. В результате за бортом истории и теории нашей литературы остаются целые пласты фактов и характерных явлений, без которых картина нашей общесоюзной литературы оказывается обедненной, что мешает достойно развернуть изучение этой важной проблемы.

В числе других вполне устранимых причин следовало бы подчеркнуть нерешенные вопросы перевода во всем его многогранном значении и нерешенность проблемы изучения языков не только иностранных, но и языков народов СССР.

Когда-то, на заре нашей советской эры, остро стояла перед представителями культур всех социалистических наций проблема изучения русского языка. Сегодня русский язык стал нашим вторым родным языком. Без решения этой проблемы мы не могли бы иметь того состояния взаимопонимания и общения народов и культур, которого мы достигли.

Один из аспектов взаимосвязи и взаимодействия литератур — это прежде всего возможность прочесть произведение иноязычной литературы.

Ни в одной стране и ни в одну историческую эпоху так актуально не стояла проблема перевода, как в нашу социалистическую эпоху.

В этом отношении история отечественной литературы полна множества примеров.

Помню, однажды, вскоре после войны, я обратился к Н. С. Тихонову с просьбой написать литературный портрет А. Исаакяна. Это совпало с его желанием, но он говорил, что очень ответственно и трудно писать о «поэте дум», который прошел долгий жизненный путь. Начав эту работу, он перечитал все, что было переведено на русский язык. Просил рассказать все, что мне известно об Исаакяне. Многие вечера были посвящены разговорам об Армении и Исаакяне. Н. С. Тихонов попросил разыскать в Москве родственников, друзей и знакомых Исаакяна. Урывая время, он внимательно и вдумчиво слушал их рассказы. Не раз до полуночи мы ходили по Каменному мосту и беседовали. Тихонов хотел глубоко осмыслить жизненный и творческий путь нашего большого поэта, проникнуть в тайники, в суть его поэзии. Много раз побывавший до этого в Армении, обошедший ее в двадцатых годах пешком, Тихонов доставал свои записи, читал их вслух и снова возвращался от Армении к Исаакяну, с которым был лично знаком и дружен. Шли месяцы. Тихонова отрывали дела литературные, общественные и государственные. Я уже опасался, что он забудет, не сможет написать обещанное. Но вот однажды по телефону он сказал: «Я начал писать».

Прошли еще месяцы, и вот Н. С. Тихонов, закрыв дверь своего кабинета, прочел мне очерк. Эта была поэма в прозе об Исаакяне и Армении.

В тридцатых годах в Москве существовал филиал Арменгиза. Здесь решили издать сборник четверостиший Ованеса Туманяна. Не знавший еще армянского языка, О. Румер сделал перевод по подстрочнику. С участием самого переводчика стали рассматривать перевод. Он оказался негодным для публикации. Румер представил второй, третий, четвертый варианты перевода, но все они не отвечали требованиям. Он попросил дать ему еще время, чтобы доработать перевод. Это ему позволили, вопреки условиям формального договора. Поскольку издание не было связано с юбилейной датой, ему предоставили довольно длительный срок. Что же сделал Румер? Он изучил армянский язык и спустя два года представил новый перевод, уже не с подстрочника, а с подлинника. Конечно, перевод получился и был издан.

Вот так, с таким горячим сердцем мы и должны подходить к переводам, к оценке, ко всему, что касается братского общения и дружбы наших литератур.

Работая над книгой «Дружба», я должен был посетить Киев.

В 1954 году я побывал у Павло Григорьевича Тычины, старого друга классика армянской поэзии И. Иоаннисиана. Было известно, что он давно и серьезно изучает историю армянской культуры и литературы. Но представьте мое удивление, когда он мой разговор на русском языке перебил армянским. Почтальон принес ему почту, в которой я увидел газеты и литературные журналы Армении. В его библиотеке — целый раздел армянской литературы. Павло Григорьевич прочитал на армянском языке наизусть поэму «Ануш» О. Туманяна. Я забыл, что нахожусь в его киевской квартире. Меня окружала Армения, ее поэтические образы, ее природные красоты. Рядом струился Днепр, а казалось — это воды Раздана.

Вот такие чудесные люди вносят неоценимый вклад в родство наших литератур, их взаимодействие и взаимосвязи.

Примечательна в этом отношении также работа Александра Фадеева. В конце тридцатых годов в Армении шли споры об отношении к классическому наследию. Была известная растерянность. Фадеев, который не раз бывал в Армении, на этот раз специально занялся изучением армянской классики и решительно выступил на страницах газеты «Правда» в защиту наших классических литературных сокровищ. Он верно оценил творчество Раффи, опроверг и рассеял ошибочные мнения некоторых армянских литературоведов, сказав, что если вы отказываетесь от Раффи, то русские должны отказаться от Достоевского и Толстого.

Даже сдержанный в своих оценках Дереник Демирчян писал:

«Фадеев для меня яркое олицетворение всего по-русски доброго и светлого, самоотверженного и красивого, здорового и сильного. Каждый раз, думая о нем, я вижу его в водовороте бурной политической, литературной и общественной жизни. Беспокойный это человек, писатель-борец, местом работы которого является не тихий кабинет, а бескрайние просторы жизни, родины, мира».

Конечно, этими примерами не исчерпывается картина чудесного собратства наших литератур. Достойны доброго слова и сердечной благодарности многие и многие другие литературоведы, переводчики, люди, очень много сделавшие для братской помощи литераторам союзных и автономных республик. Но дело в том, чтобы все, что касается взаимосвязей и взаимодействия наших литератур, поднять до уровня тех прекрасных образцов, о которых шла речь выше, чтобы дело переводов и знания языков значительно двинуть вперед.

Пусть в рядах литераторов любой республики будут люди, знающие язык любой другой советской республики. Мы богаты людьми и талантами.

Более двух тысяч лет тому назад, в 53 году до нашей эры, в древнеармянской столице Арташате (недалеко от Еревана), как свидетельствует Плутарх, было сыграно много спектаклей, в том числе трагедия Еврипида «Вакханки».

В I веке до нашей эры армянская рабовладельческая монархия переживала свой расцвет. Этим объясняется, почему именно в данную пору сложился армянский эллинистический театр, отразивший общественные отношения своего времени.

С конца XIV века Армения потеряла свою государственность, которую она полностью обрела только в году. За этот промежуток времени древнеармянский театр постепенно угасал. На смену ему пришел армянский театр нового времени, тесно связанный с развивавшимся капитализмом. После присоединения в 1828 году Восточной Армении к России армянская культура испытала на себе благотворное влияние русской передовой, демократической культуры, в частности и в области театрального искусства.

До установления советской власти в Армении не было ни одного стационарного театра, ни одной театральной студии (не считая армянских театров в Тифлисе и в Баку). Уделом талантливой армянской молодежи, тяготевшей к театральному искусству, было любительство. Лишь в Москве и Петербурге можно было получить театральное образование и опыт. Сюда тянулась молодежь, и передовые деятели русской театральной культуры оказывали ей всемерное содействие. Многим талантливым представителям армянского театра и музыкального творчества приходилось работать в Москве, Тифлисе, Баку и других городах.

Сын бедного крестьянина, Екмалян очень рано проявил свои музыкальные способности.

Не имея соответствующего ценза, Екмалян был принят в Петербургскую консерваторию только благодаря своим незаурядным способностям, поразившим экзаменующих.

За годы обучения в консерватории, с 1877 по 1887 год, занимаясь в классе композиции Н. А. Римского-Корсакова, Екмалян обратил на себя внимание не только своих преподавателей, но и А. Г. Рубинштейна, П. И. Чайковского, М. А. Балакирева и других видных деятелей русской музыки. И когда он блестяще представил в качестве дипломной работы оперу-кантату «Роза», Рубинштейн и Чайковский снабдили его рекомендательными письмами, с которыми в Тифлисе он поступил на работу.

Параллельно с педагогической работой Екмалян постоянно занимался композиторской и хормейстерской деятельностью, обработкой армянских народных и национально-патриотических песен. Десять лет он посвятил многоголосной обработке «Патарага».

После завершения обработки он представил ее для обсуждения в Петербургскую придворную певческую капеллу и в консерваторию, где «Патараг» получил положительную оценку и был рекомендован для исполнения и издания. «Патараг» Екмаляна был высоко оценен Верди и Сен-Сансом.

Недавно исполнилось пятьдесят лет со дня смерти талантливой артистки Надежды Амбросиевны Папаян. Тридцать лет длилась ее сценическая жизнь.

Выросшая в русской музыкальной среде, в общении с такими крупнейшими мастерами музыкального искусства, как А. Рубинштейн, Э. Направник, Ф. Шаляпин, Л. Собинов, она по праву стала в ряды крупнейших представителей русской оперной сцены.

Деятельность в лучших профессиональных театрах России, выступления на сценах Европы, работа над высокохудожественным репертуаром сыграли важную роль в развитии ее самобытного таланта, дали ей возможность стать подлинным мастером оперного искусства.

Надежда Папаян выступала почти во всех виднейших ролях мирового оперного репертуара: Лиза, Джильда, Марфа, Дездемона, Татьяна, Лакмэ, Маргарита, Тамара, Виолетта, Чио-Чио-Сан, Розина и т. д. Жизнь, богатая содержанием: сорок ролей за тридцать лет!

Творчество Надежды Папаян протекало в годы, когда в Армении не было оперного театра. Но, несмотря на это, она как художник и гражданин была тесно связана, все время чувствовала духовное единение со своим народом и его культурой. Всегда, будь это в Петербурге или в Париже, Манчестере или в Милане, в Астрахани, где она родилась, или в Тифлисе, во время частых выступлений в ее исполнении с особенной задушевностью и теплотой звучали также армянские народные песни.

Русская литература, театр и музыка всегда были предметом любви и восхищения для классика армянской музыки А. А. Спендиарова. Известно множество сочинений композитора, написанных по мотивам и на основе произведений русских писателей.

Спендиаров был лично знаком с Л. Толстым, А. Чеховым, М. Горьким.

С Максимом Горьким Спендиаров впервые познакомился в Ялте (в имении Токмаковых «Олеиз»). При первой же встрече Горький прочел свою поэму «Рыбак и фея», которая воодушевила и увлекла композитора.

1902 год. В то время в Ялте можно было видеть Л. Толстого, А. Чехова, Шаляпина, Рахманинова, Л. Андреева, Телешова, Бунина, Шмелева, Скитальца — все они встречались друг с другом, и чаще всего у Горького.

«Я сам, — вспоминает А. Спендиаров, — часто бывал у Горького, и Горький бывал у меня в Ялте, где я жил в доме отца».[103]

Спендиаров начал писать балладу для баса с оркестром по полученной лично от Горького неопубликованной легенде «Рыбак и фея».

При первом исполнении музыкальной баллады «Рыбак и фея» присутствовали оба автора — Горький и Спендиаров. В исполнении этого музыкального произведения участвовал Ф. И. Шаляпин. А. М. Горький подарил поэму с надписью «Талантливому автору «Песни о фее» Александру Афанасьевичу Спендиарову — на память. М. Горький».

В Государственном литературном музее Академии наук Армянской ССР в архиве Спендиарова хранится его письмо Горькому, написанное им в 1903 году:

«Многоуважаемый Алексей Максимович, одновременно с этим письмом высылаю Вам партитуру и клавираусцуг моей баллады, написанной на Ваше стихотворение 20 апреля нынешнего (1903) года. Баллада эта была исполнена с оркестром в Петербурге, в симфоническом концерте на сцене народного дома… Еще раз сердечно благодарю Вас за то, что Вы дали мне случай написать лучшее из моих сочинений, которое поэтому я и позволил себе посвятить Вам.

Искренне преданный Вам Ал. Спендиаров».

Знакомство Спендиарова с великим писателем способствовало формированию передовых взглядов композитора, помогало ему в разработке социально злободневных тем, полных гражданского мужества.

Передовые люди своего времени, не боясь преследований, выступали в защиту Горького. Спендиаровская музыка, написанная на произведения писателя, смело выходила на подмостки театров и концертных организаций и помогла распространению свободолюбивых идей «буревестника революции».

О горячей любви к Горькому свидетельствуют следующие строки Спендиарова, опубликованные в 1928 году в журнале «Музыка и революция»:

«Он был человекоискателем. В каждом человеке он искал человека. И если не удавалось найти, поражался. И снова и снова искал. Обнаружить залежи человека — вот была радость для него. Человечья руда — это звучит драгоценнее, чем золотая руда». И далее: «Да и вообще у Горького была какая-то всепокоряющая простота, деликатность и нежность в обращении. Его все решительно любили… Однажды с виноватой улыбкой Горький говорит мне: «Вот знаете… не пишу я стихов… Все равно ведь, как Пушкин, не напишешь, а писать хуже — значит оскорблять память Пушкина! Пушкин за всех поэтов русских вперед на двести лет написал!.. И все-таки согрешил я стихом… Написал поэмку — «Рыбак и фея»… Может, Вам для музыки пригодится…» Я взял. Понравилось. И в 1903 году в Павловске уже исполнялась моя баллада «Рыбак и фея» для баса с оркестром. Я имею в виду Шаляпина… Я не знаю, можно ли больше любить Чехова, чем любил его Горький. Внимательный и радушный со всеми, Горький особенно нежен был именно с Антоном Павловичем…»[104]

Личные встречи с Горьким дали возможность армянскому композитору написать проникновенные слова и о горячей любви писателя к музыке, к искусству.

«Его детство и юность прошли без возможности наслаждаться радостями живописи, скульптуры, музыки. Но у него было прирожденное чувство красоты… Он развил какую-то мысль, что все предметы быта — мебель, утварь, посуда, платье — должны быть напоены искусством. Ведь даже дикари самых отдаленных времен старались каждой вещичке самого пустого домашнего назначения придать художественный вид. Или выцарапают на ней рисунок, или форму отгранят так, что получается зверек, или раскрасят. Тогда искусство было для всех. Насколько же мы беднее, отсталее, если у нас искусство — это роскошь, привилегия богатых и знатных. Музыку Алексей Максимович страстно любил. По его просьбе я, приглашая его к себе, всегда устраивал у себя концерты. Раз устроил квартетный вечер из солистов симфонического оркестра в Ялте. Этот вечер более всего понравился Горькому. А из квартетов более всего квартеты Бетховена. Вообще классиков Горький предпочитал. У себя тоже он устраивал немало музыкальных вечеров, на которых охотно певал и Шаляпин».[105]

Интерес к творчеству Спендиарова проявлял один из замечательных художников России — И. Е. Репин. Художник был частым слушателем концертов, где исполнялись сочинения Спендиарова.

В 1908 году за симфоническую поэму «Три пальмы» Спендиаров удостаивается Глинкинской премии вместе с такими выдающимися русскими музыкантами, как С. В. Рахманинов, А. Н. Скрябин, С. И. Танеев.

Спендиаров, как писал Глазунов, является живым воплощением духовного союза армянской и русской музыкальной школы. Неоднократно и с гордостью Спендиаров отмечал, что он является учеником Римского-Корсакова. Творчество Спендиарова вместе с тем имеет своим источником армянскую народную музыку. Композитор сумел создать произведения, классические традиции которых сочетаются с народностью, с ярко выраженным национальным колоритом.

Творчество композитора Армена Тиграняна (1879–1950) оформилось еще до революции, под руководством такого крупного музыканта, как воспитанник Петербургской консерватории Макар Екмалян, о котором мы говорили выше. Детство Тиграняна прошло в Александрополе (Ленинакан), в окружении лучших исполнителей народно-песенной и инструментальной культуры. Четыре года напряженного, вдохновенного труда дают свои замечательные плоды. В 1912 году композитор завершает свою первую оперу «Ануш». Либретто он разработал сам, сохранив оригинал многих стихов бессмертной поэмы «Ануш» Ованеса Туманяна. В том же году в Александрополе силами кружка, которым руководил сам композитор, опера «Ануш» получила свое крещение. Пусть не приспособлено было помещение, серыми были костюмы, декорации, но слух о замечательной музыке распространился с большой быстротой. Вслед за первым сценическим воплощением «Ануш» ее стали исполнять в различных городах Закавказья. Музыка Тиграняна овладела сердцами людей.

Проходили годы. А. Тигранян неустанно совершенствовал свое первое детище, и в окончательной редакции опера прозвучала в Москве в 1939 году. Более пятидесяти лет живет опера «Ануш», щедро излучая потоки то нежных и задушевных, то бурных и стремительных музыкальных настроений. Ее мелодии и сегодня глубоко волнуют слушателя благородством искренних человеческих чувств. Повествуя о пламенной любви девушки и юноши, ставших жертвами диких нравов своего времени, это произведение является самым популярным в армянском народе.

С оперой «Ануш» А. Тиграняна москвичи познакомились в дни первой декады литературы и искусства Армении (1939) и второй декады в 1956 году.

В Москве К. С. Станиславский и В. И. Немирович-Данченко открыли дарование Е. Б. Вахтангова — одного из основоположников советского театра.

Тридцать шесть лет прошло со дня смерти Евгения Багратионовича (он умер 29 мая 1922 года), но память о нем не померкла, ибо Вахтангов был не просто талантливым деятелем сцены, а художником-реформатором. Его творчество оставило громадный след в советском театре. «Вахтангов работал на заре советского государства, — пишет советский театровед Н. Д. Волков. — Но его мысли о новом дне нашего театра отличаются такой зрелостью, что их острота, ясность и идейная насыщенность выдержали, выдерживают и выдержат испытание временем».

Вахтангов был художественным руководителем первой армянской студии при Доме культуры Армянской ССР в Москве, организатором которой явился режиссер МХАТа С. И. Хачатурян. Процветанию этой студии деятельно помогал писатель и известный деятель культуры К. С. Микаэлян, которого в свое время называли «полпредом армянской культуры в Москве». В студии обучались молодые актеры Еревана, Тбилиси и других городов Закавказья. Молодежь была направлена в Москву для прохождения сценической школы, с тем чтобы по окончании курса вернуться на родину. Вахтангов с увлечением занимался с молодыми своими соотечественниками, а затем выдвинул на пост художественного руководителя студии своего ученика Рубена Симонова.

Свои последние работы Вахтангов создавал уже безнадежно больным. Он стремился завершить начатые работы.

27 февраля 1922 года «Принцессу Турандот» смотрел Художественный театр во главе с К. С. Станиславским, 7 апреля в театре был В. И. Немирович-Данченко.

Оба основателя Художественного театра прислали своему ученику портреты с надписью.

К. С. Станиславский писал:

«Милому, дорогому, любимому ученику, талантливому сотруднику, единственному преемнику, первому, откликнувшемуся на зов, поверившему новым путям в искусстве, много поработавшему над проведением в жизнь новых принципов, мудрому педагогу, создавшему школы и воспитавшему много учеников, вдохновителю многих коллективов, талантливому режиссеру и артисту, создателю новых принципов революционного искусства, надежде русского искусства, будущему руководителю русского театра».[106]

А на портрете В. И. Немировича-Данченко мы читаем: «Евгению Багратионовичу Вахтангову. В ночь после «Принцессы Турандот». Благодарный за высокую художественную радость, за чудесные достижения, за благородную смелость при разрешении новейших театральных проблем, за украшение имени Художественного театра».[107]

Надпись на портрете Станиславского 1922 года заставляет вспомнить другую надпись Константина Сергеевича, которую он сделал на своей фотографии, подаренной Вахтангову в 1915 году:

«Вы первый плод нашего обновленного искусства. Я люблю Вас за таланты преподавателя, режиссера и артиста, за стремление к настоящему в искусстве, за умение дисциплинировать себя и других, бороться и побеждать недостатки. Я благодарен Вам за большой и терпеливый труд, за убежденность, скромность, настойчивость и чистоту в проведении наших общих принципов в искусстве. Верю и знаю, что избранный Вами путь приведет Вас к большой и заслуженной победе».[108]

Вера Станиславского в Вахтангова оказалась пророческой. Ученик оправдал предсказания учителя.

С особым чувством признательности советские люди вспоминают великих творцов новой советской культуры. Одним из них по праву является Вахтангов, равно дорогой представителям всех национальных культур СССР, ибо Вахтангов воплотил в своей личности лучшие черты советского человека-гражданина, работающего на благо всей необъятной родины, всех народов, населяющих Советский Союз.

Выше мы упоминали о Доме культуры Армянской ССР в Москве. Он имеет весьма интересную историю.

В дни бурных революционных событий В. И. Ленин находит время лично заниматься вопросом Лазаревского института.

Тогда же было утверждено положение, где говорилось: «Армянский институт в Москве (бывш. Лазаревский институт), обслуживающий культурно-просветительные нужды армянских трудовых масс, состоит из Единой Трудовой Школы первой и второй ступени с преподаванием на армянском языке и факультетов историко-филологического и социально-экономического с преподаванием как на армянском, так и на русском языках».

Позже, 1 октября 1921 года, на заседании Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета представитель Армении поставил вопрос о Лазаревском институте. Тогда же председатель ВЦИК М. И. Калинин подписал следующий декрет:

«Ввиду свержения буржуазно-националистического правительства и установления Рабоче-Крестьянской власти в Армении Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет постановляет: бывший Лазаревский институт, построенный на средства армянской буржуазии, переименовать в «Дом культуры Советской Армении» и передать его со всеми материальными и культурными ценностями в распоряжение Рабоче-Крестьянского Правительства Армении…»[109]

В Доме культуры были организованы студии-мастерские, призванные воспитывать мастеров советской армянской культуры, дать им возможность постоянно общаться с выдающимися деятелями русской культуры, постигнуть их замечательное мастерство. Ежегодно сюда приезжали не только молодые, но и опытные деятели культуры.

В стенах этого очага культуры в Москве и в Московской консерватории проводил свои первые репетиции прославленный квартет имени Комитаса. Многие из ведущих творческих работников Армении здесь встречались с видными русскими композиторами, режиссерами, актерами. С Домом культуры связаны имена Арама Хачатуряна, Сурена Кочаряна, Каро Алабяна, Вартана Аджемяна и многих других.

Здесь проходили литературные вечера и концерты, где москвичи имели возможность ознакомиться с достижениями литературы и искусства братской Армении. В залах устраивались выставки известных художников и скульпторов республики, фотовыставки, выставки, посвященные истории армянской печатной книги и т. д.

Бывший Дом культуры Армянской ССР в Москве сыграл выдающуюся роль в укреплении и дальнейшем развитии дружбы и культурных связей русского и армянского народов, оказал неоценимую помощь работникам искусств и литературы в их формировании.

Широко известен в Советском Союзе и Государственный драматический театр имени Сундукяна. Основанный еще в 1921 году и руководимый тогда режиссером, воспитанным на лучших традициях русского театра, Л. А. Калантаром, театр вырастил целую плеяду блестящих артистов, получивших общесоюзное признание. Таковы народные артисты СССР В. Вагаршян, Г. Нерсесян, В. Папазян, А. Аветисян, В. Аджемян, Г. Джанибекян; народные артисты Армянской ССР Арус Восканян, Асмик Акопян, М. Манвелян, Г. Аветян, Г. Габрелян, Р. Варданян, О. Гулазян, Д. Малян, А. Гулакян и др.

Театр ставит произведения армянской классики, пьесы русских классиков, пьесы армянских и русских советских драматургов, посвященные современности и революционному прошлому.

Много интересных постановок осуществил Ленинаканский драматический театр.

В 1937 году в Ереване был основан русский театр имени Станиславского, являющийся подлинным рассадником русской театральной культуры в Армении. Глубоко связан с лучшими традициями реалистического искусства и Театр юного зрителя имени А. И. Микояна, организованный более двадцати лет назад.

В свою очередь театры Москвы и Российской Федерации пропагандируют армянское театральное искусство и драматургию.

В Москве на сцене Большого театра Союза ССР шла опера «Алмаст» классика армянской музыки Спендиарова.

В Ленинграде Театр оперы и балета имени С. М. Кирова осуществил постановку балетов А. И. Хачатуряна «Гаянэ» и «Спартак». При этом театр имени Кирова отлично сохранил свойственное балету «Гаянэ» сочетание классического танца с выразительностью и своеобразной художественной манерой армянского танцевального искусства.

Больших успехов достигло за годы советской власти музыкальное искусство Армении. Успешно осуществляет подготовку музыкальных кадров Ереванская государственная консерватория имени Комитаса, большинство профессоров которой является воспитанниками Московской и Ленинградской консерваторий.

Видное место в музыкальной жизни республики занимает один из лучших музыкальных коллективов Советского Союза — квартет имени Комитаса, участники которого являются воспитанниками Московской консерватории. Из стен этой консерватории вышло целое поколение талантливых музыкантов-армян, много педагогов республиканских вузов и музыкальных училищ, большое количество оперных певцов и артистов крупнейших оркестров.

Все это способствовало рождению оперного театра в Ереване. В 1933 году впервые поднялся занавес, и представлением оперы «Алмаст» А. Спендиарова начал свою плодотворную деятельность театр его имени. В то время в театре работали такие выдающиеся мастера, как Айкануш Даниэлян, Исецкий, Каратов, Ш. Тальян, крупные режиссеры А. Бурджалов, Л. Калантар, главный дирижер К. Сараджев, художник М. Арутчян, тогда еще молодая певица Т. Сазандарян и другие не менее талантливые певцы.

Именно в эту пору в Ереванский театр оперы и балета прибыл в качестве штатного дирижера М. Тавризян. Пути молодого дирижера и молодого театра совпали. Небольшой, но очень слаженный хор и оркестр, в основном питомцы Ереванской консерватории, с энтузиазмом взялись за любимое дело.

«Все это меня радовало, — рассказывал М. Тавризян. — Я поверил успеху своей работы в этом молодом театре. В 1935 году я впервые встал за дирижерский пульт. Шла опера «Риголетто». За ней последовал целый ряд других, более сложных самостоятельных работ».

Три года довольно интенсивной работы привели М. Тавризяна к посту главного дирижера. Это было как раз накануне первой декады литературы и искусства Армении в Москве. В 1939 году М. Тавризян в дни декады в здании Большого театра Союза ССР дирижировал оперой «Ануш». В храме русского музыкального искусства армянский народ демонстрировал свое древнее и вечно молодое искусство.

Вся столичная печать отмечала успех армянской декады и среди многих ее представителей достойно оценила и талант молодого дирижера М. Тавризяна.

Возвратившись в Ереван, коллектив оперного театра получил замечательный подарок — новое монументальное здание, творение академика А. Таманяна.

В творческом отношении этот период знаменателен постановкой на сцене нового театра наряду с лучшими армянскими операми русских классических опер. Тавризян дирижирует операми «Царская невеста» Римского-Корсакова, «Пиковая дама» Чайковского и «Аида» Верди.

В годы Отечественной войны театр продолжал свою интенсивную работу. К этому периоду относятся постановки «Ивана Сусанина» Глинки, «Отелло» Верди, «Гугенотов» Мейербера. Ереванцы в эти дни за дирижерским пультом неизменно видели вдохновенного музыканта Михаила Тавризяна.

Наряду с осуществлением классического репертуара театр много и напряженно работал над созданием национальных опер и балетных спектаклей. «Аршак II» Чухаджяна, «Давид-бек» Тиграняна, балеты «Хандут» Спендиарова, «Гаянэ» Хачатуряна, «Севан» Егиазаряна и целый ряд других, не менее значительных спектаклей были поставлены при М. Тавризяне, ставшем за эти годы любимцем всего коллектива.

Вместе с главным дирижером плодотворно работали в театре дирижеры С. Чарекян, Г. Будагян, Р. Степанян, Д. Шиканян, И. Хараджанян и др.[110] У нас нет возможности перечислить всех достойных упоминания работников театра. Одно ясно: за эти годы каждый из них вырос, вырос в целом и театр; тому ярким свидетельством было успешное выступление коллектива в дни второй декады армянской литературы и искусства в Москве. Щедро раскрылся и талант народного артиста СССР дважды лауреата Государственной премии Михаила Арсеньевича Тавризяна, чья замечательная жизнь так неожиданно оборвалась перед постановкой оперы «Арцваберд» в Ереване. Но память о нем, о талантливом дирижере, получившем музыкальное крещение в стенах Ленинградской консерватории, всегда будет жить в наших сердцах.

Пользуется известностью творчество одаренных молодых композиторов А. Бабаджаняна, автора известной «Кантаты о Родине», Э. Мирзояна, автора популярного квартета, создателя ряда симфонических произведений А. Арутюняна — воспитанников Ереванской консерватории. В течение трех лет они совершенствовали свое мастерство в студии Дома культуры Армянской ССР в Москве, общаясь с крупными представителями русской музыкальной культуры.

Во всех концах нашей страны звучат песни композитора Андраника Бабаяна (Андрея Бабаева) — автора героической армянской оперы «Арцваберд».

Оригинальное творчество молодого композитора Д. Тер-Татевосяна обогатилось за последнее время новым произведением. Под впечатлением рассказа М. Шолохова «Судьба человека» он написал свою 2-ю симфонию, которая так и называется «По прочтении «Судьбы человека» Шолохова». Симфония уже прозвучала в концертных залах Москвы и Еревана.

Широко известна в стране творческая деятельность Государственного ансамбля песни и пляски, руководимого народным артистом республики Т. Т. Алтуняном — блестящим знатоком народной музыки. Вековые традиции песенно-танцевального искусства армянского народа нашли яркое художественное воплощение в деятельности этого замечательного коллектива.

К концу лета 1929 года Т. Алтунян прибыл в Ленинград для поступления в консерваторию. Впервые он попал в огромный город на севере нашей страны, и, конечно, его охватило сомнение, сумеет ли он достигнуть заветной цели, стать музыкантом и служить искусству родного народа.

Проходило время, рассеивались и сомнения. В консерватории он учился по классам гобоя и хорового пения. Но учеба проходила не только в стенах консерватории. Он слушал оперы, посещал концерты, музеи, общался с музыкантами Ленинграда.

И вот пять лет спустя, окончив консерваторию, Алтунян снова пускается в путь. Он возвращается в Армению человеком, уже уверенным в своих силах.

«С чувством большой признательности, — пишет он, — глубокой благодарности, с глазами, влажными от счастья, я гляжу на город Ленина, который с материнской лаской, заботливостью и нежностью лелеял меня. Я чувствовал, как мне тяжело расставаться с этой великой исторической колыбелью науки и искусства, расставаться с близкими и друзьями, расставаться со всей средой… Я полюбил Ленинград, как люблю южное солнце и наши снежные вершины».

Из года в год совершенствуется мастерство Т. Алтуняна. Его часто можно видеть в самых отдаленных уголках Армении: в колхозных клубах, на пастбищах, во время народных гуляний или просто в доме крестьянина. В народе он ищет новые мелодии, бережно собирает их и с филигранным мастерством, кропотливо обрабатывает, никогда не допуская грубой стилизации. Ведь эти песни должны получить свою вторую жизнь в исполнении ансамбля песни и пляски и возвратиться к народу более совершенными и красочными. И летит народная армянская песня по необъятным просторам Советского Союза. Эта песня слышна в Болгарии и Румынии, во Франции и Аргентине, в Египте и Индии. И всюду она рассказывает о счастье и радости народа.

Как уже было сказано выше, выступления Надежды Папаян в дореволюционной России, проходившие с неизменным успехом, завоевали ей любовь и признание передовой русской и мировой общественности.

Могла ли предположить прославленная оперная певица Надежда Папаян, что спустя несколько десятилетий, как по эстафете, высоко поднятое ею искусство с таким триумфом пронесет по всему миру ее соотечественница камерная певица Зара Долуханова, вызывая у любителей музыки Запада и Востока восторг и преклонение перед удивительно редкостным своим талантом.

…Второй всемирный фестиваль молодежи и студентов проходил в конце лета 1949 года в Венгрии. Сюда прибыла для участия в концертах советской молодежи Зара Долуханова. Она неожиданно получила право участия в конкурсе вокалистов. До этого она пела по радио, а теперь предстояло выступать не только перед публикой, но и перед строгим жюри. Конкурс окончен. Вместе с солистами Большого театра Союза ССР И. Петровым, В. Фирсовой, Е. Смоленской Зара Долуханова заняла первое место. С тех пор и поныне она с успехом выступает с различными программами, весьма отличными друг от друга по характеру и своеобразию.

Творческая индивидуальность Зары Долухановой оформилась в благоприятной музыкальной среде Москвы и Еревана. Детство ее прошло в армянской семье, где часто музицировали. В шестнадцать лет она уже училась у Веры Мануиловны Беляевой-Тарасевич в музыкальном училище Гнесиных в Москве. В те годы она ничем не отличалась от своих одноклассников. Интересно отметить, что еще тогда она увлекалась исполнительским мастерством выдающейся русской певицы Н. А. Обуховой.

В пору подготовки декады армянской литературы и искусства в Москве в 1939 году Зара Долуханова находилась в Ереване. В 1941 году она — солистка Ереванского театра оперы и балета имени А. Спендиарова. Зара Долуханова пользовалась особой заботой и вниманием народной артистки СССР А. Даниэлян. И все же оперное искусство не смогло захватить ее.

«В оперном театре, — говорит она, — многое стесняло меня. Мне было трудно мириться с довольно медленным обновлением репертуара. Тяготила необходимость частого повторения одних и тех же партий. Да и к тому же сейчас так редко идут (а то и вовсе не идут на сцене) оперы, в которых есть интересные, развитые партии для колоратурного меццо-сопрано. На радио — совсем иное. Выступать приходилось почти каждый день; техника записи радиопередач еще не была настолько развитой, как теперь.

Ежедневно менялись и программы. Они должны были быть интересными и разнообразными. Здесь можно было петь романсы русских и западных классиков, арии из опер старинных и новых мастеров, народные песни. Здесь приходилось участвовать в исполнении крупных музыкальных произведений — кантат и ораторий, в оперных радиопостановках».[111]

Огромный труд, проделанный Долухановой на пути овладения вершинами вокального искусства, дал свои плоды. И в том, что она правильно определила свое место в большой музыкальной жизни нашей страны, Зара Долуханова многим обязана своим замечательным педагогам. Она училась также у 3.П. Лоди, одной из ведущих советских камерных певиц, начавшей свою концертную деятельность еще до революции.

Хоть и редко, но бывают случаи, когда ученики, став известными и заслуженными артистами, не имеют обыкновения вспоминать добрым словом имена тех, кто так много вложил сил для раскрытия их дарования. Между тем, слова Зары Долухановой полны теплоты и сердечности, признательности и благоговения к своим учителям; вот что она говорит о 3.П. Лоди:

«Когда я пришла к Зое Петровне домой, она встретила меня так, словно ждала давно. В этот вечер, казалось, мы продолжали когда-то ранее начатый разговор: так было просто и легко с Зоей Петровной, так много общего было в том, о чем мы думали, что обеих интересовало. Зоя Петровна легко увлекалась и умела увлекать других. Не замечая времени, она могла обсуждать будущую программу моего концерта. Тут же отыскивала нужные ноты в своей богатой библиотеке, начинала напевать ту или иную вещь, вспоминая, как она сама ее исполняла раньше. Как много я слышала от нее тонких замечаний и ценных советов. Сколько превосходных произведений «открылось» для меня в ее доме».[112]

Нет возможности привести все те многочисленные восторженные отзывы — неизменные спутники выступлений Долухановой в различных странах мира. Приведем лишь ту высокую оценку, которую она получила на страницах газеты «L'Humanite», где в качестве рецензентки выступила популярная прогрессивная писательница Симона Тери.

«В этом зале, немного потускневшем и старом, в этом храме музыки, каким является язык Гаво («Gaveau»), перед большими органами справа и с сиденьями, похожими на сиденья церковных хоров, меломаны и широкая публика со страстностью почти религиозной слушали Долуханову, которая за два дня до этого мгновенно покорила Париж. Очень красивая, одетая в простое белое платье, облегающее ее совершенное тело, с прядями черных пушистых волос, обрамляющих ее тонкое лицо… Зара Долуханова одна заполнила эту строгую сцену своей гордой грацией, достоинством, своим очарованием и восхитительной простотой, свойственной ей. Какой облик, какая изумительная манера держать себя. Королева. Подлинная. Настоящая. Одна из королев ума, красоты и искусства в этой стране, где народ — король.

В ней самой отражаются ее чудесные дары. Мы сразу ощутили это во всей полноте. Бах… Долуханова чувствовала себя так же свободно в этом суровом величии, торжественной и чистой обнаженности духа, как позже она чувствовала себя в шаловливом изяществе Керубино Моцарта и виртуозной тарантелле Россини. Она достигла здесь такого совершенства, как будто бы играла самое себя.

Эта великая артистка обладает восхитительным голосом, одновременно мощным и изысканно тонким, насыщенным, плотным и сочным, как персик. Работа дала ей исключительное владение звуком. Все, что она делает, кажется совершенно естественным и божественно простым. Никакого усилия, никакого напряжения. Она поет так же просто, как мы дышим. Но она не пользуется музыкой для того, чтобы показать в полном блеске свои блестящие дары. Нет! Она служит музыке. Она — ее скромная служанка, и она заставляет сверкать Баха, Генделя, Глюка, Моцарта. Какой урок скромности — свидетельство подлинного артистического дара.

Как и в первый вечер, ее беспрестанно вызывали, аплодировали, приветствовали, крича, смеялись от радости, слыша ее, и, наконец, не хотели отпускать. Зал стоя требовал еще и еще одну вещь. Он не мог насытиться…

Когда я должна была уезжать, чтобы написать вам эту статью, она еще пела народные песни своей страны — Армении. Может быть, она поет еще и теперь…

Да, для тех, кто имел радость слышать ее, она поет еще, она будет петь всегда в нашей памяти, в наших сердцах».[113]

Советский народ высоко ценит искусство Зары Александровны Долухановой. Она — народная артистка Армянской ССР, народная артистка РСФСР и лауреат Государственной премии.

О том, как бережно относились к своим ученикам и развитию армянской музыки русские коллеги, можно заключить из рассказа замечательного педагога, историка и теоретика музыки, композитора Б. В. Асафьева.

«В начале тридцатых годов, — вспоминал Б. В. Асафьев, — в числе моих консерваторских учеников оказался начинающий композитор Ованесян Туник…[114] Мне хотелось знать, как он отнесется к моей попытке упорно содействовать охране в его даровании интереснейших следов мелоса его родины и беречь их, когда они проскальзывали в его композиторстве сквозь обучение привычным стезям гармонии, контрапункта и форм. Я был горд перед самим собою, когда, анализируя его опыты, угадывал следы народной интонации и помогал ему, по мере возможности, верным чутьем, ей следовать и развивать ее… Но я был вдвойне счастлив, когда на вечеринке по поводу одного из моих юбилеев услышал памятную мне речь этого композитора, из которой для меня явствовало, что я не так уж плохо наставлял его беречь, хранить и развивать в себе черты армянской национальной музыкально-интонационной диалектологии на основании раскрываемых им опытов, не навязывая ему непременных европеизмов и «руссоизмов», как обязательных кадансовых оборотов и схем-форм».[115]

Благодаря заботам Б. В. Асафьева профессор Г. Г. Тигранов встал на путь музыкознания. Б. В. Асафьев оказывал ему помощь и в годы учебы, и в годы самостоятельного творчества. 25 апреля 1946 года в Ленинградской консерватории Г. Г. Тигранов защитил докторскую диссертацию на тему «История армянской оперы». Об этом дне он рассказывал:

«Волновало то, что в этом чудесном северном городе, в среде русских ученых и музыкантов, в переполненном зале, с таким живым интересом и знанием обсуждались исторические пути и судьбы развития армянской музыки, спорили о творчестве Комитаса, Спендиарова, Чухаджяна и других армянских композиторов. Никогда не забуду проникновенных слов официального оппонента, члена-корреспондента Академии наук СССР профессора А. В. Оссовского. Он говорил о вековых узах дружбы и духовной близости, связывающих русский и армянский народы, о своей дружбе со Спендиаровым, об интересе русских музыкантов к армянской культуре и деятельности армян-музыкантов в России».[116]

В свою очередь, армянские музыканты высоко ценили внимание, заботу и помощь своих старших русских коллег. Надо было видеть, с какой любовью в тяжелые годы Великой Отечественной войны Ереванский театр оперы и балета имени А. Спендиарова поставил балеты Б. Асафьева «Кавказский пленник» и «Бахчисарайский фонтан». Спектакли прошли с большим успехом. Этот факт был проявлением глубокого уважения к русской музыкальной культуре и, в частности, к выдающемуся музыканту Б. В. Асафьеву, который побывал в Армении и написал серию замечательных очерков об этой стране, ее культуре, ее деятелях. Первый из них он тепло и трогательно назвал «Моя дорогая Армения». Далее были написаны очерки «Встреча со Спендиаровым», «Арарат и Ереван», «Баш-Гарни», «Дорога в Гегартский монастырь», «Гегарт», а также очерк «Арам Хачатурян». Последний написан в 1945 году и входит в серию очерков «Портреты советских композиторов». Остальные же написаны в 1947 году и входят в серию очерков «Из моих странствий». Все эти очерки Б. В. Асафьева вышли в свет под редакцией его ученика Г. Г. Тигранова.[117]

Любовь к Армении и к ее культуре проходит через всю творческую биографию Б. В. Асафьева. Корни этой любви берут свое начало еще с его юных лет.

«Будучи начинающим музыкантом, — говорит он в очерке «Моя дорогая Армения», — я краем уха улавливал фрагменты армянского мелоса… и очень восхищался его суровой архаикой, пронесенной народом сквозь теснины наслоений и сохранившей в основах своих девственный облик…

Шло время. Я начинал знакомиться с армянской поэзией и мелодиями народных песен. Композитор Спендиаров и книга Брюсова о поэзии армян оказали тут свое особенное влияние, и я присоединил их к моим историческим чтениям».

Знакомству Б. В. Асафьева с армянской музыкальной культурой во многом способствовал А. Спендиаров. Маститый русский музыкант в очерке «Встреча со Спендиаровым» вспоминает его рассказы о Крыме, Кавказе и об Армении: «Он внушил мне глубокую приязнь к этой, тогда еще неведомой мне стране, к ее серьезному, трудолюбивому народу, чья история — древняя и величавая — история жизненной выдержки и долготерпения. Вот с того дня я и стал готовиться к посещению Армении. Спендиаров рассказал мне и о древнеармянском религиозном мелосе, и о красоте народных любовных и колыбельных песен…»

История армяно-русских культурных связей полна трогательных страниц. Их вписали композиторы и художники, архитекторы и писатели и многие другие деятели.

Живопись, скульптура и архитектура — в этих областях с самых древних времен находил яркое выражение творческий дух армянского народа.

В XIX веке, с присоединением Восточной Армении к России, вновь стало развиваться армянское изобразительное искусство. Усиливается интерес к истории и жизни армянского народа среди русских живописцев, графиков и скульпторов, приезжавших в Армению. Художники М. Иванов, Г. Сергеев, А. Петров, В. Мошков и другие создают ряд произведений, запечатлевших эпизоды русско-персидской войны 1827–1828 годов, виды Эревана, Эчмиадзина, Ахтала и др.

Особо надо выделить работы художника Г. Г. Гагарина, множество акварелей, этюдов и рисунков которого посвящено жизни и быту армянского народа.

С другой стороны, некоторые представители армянской молодежи получили возможность приобрести необходимую профессиональную подготовку в художественных школах и высших учебных заведениях Петербурга и Москвы. В стенах Петербургской академии художеств, а позднее и Московской школы ваяния и зодчества получили высшее художественное образование мастера армянского изобразительного искусства: А. Овнатанян, С. Нерсесян, Г. Башинджагян, А. Шамшинян, Г. Габриэлян, Э. Магдесян, Е. Татевосян и другие армянские художники.

Сын армянского народа, всемирно известный маринист И. Айвазовский, вошел в историю русской и мировой живописи как один из великих мастеров.

Раскрытию яркого дарования уроженца Феодосии И. Айвазовского способствовали В. А. Жуковский, И. А. Крылов и профессор Петербургской академии художеств Зауервейд. На талантливого мариниста обратил внимание Карл Брюллов, который, в свою очередь, на академической выставке 1836 года познакомил его с А. С. Пушкиным и М. И. Глинкой. «С тех пор, — писал Айвазовский, — любимый мною поэт сделался предметом моих дум, вдохновения и длинных бесед и расспросов о нем».

На этой выставке Айвазовский показал семь полотен и за них получил вторую золотую медаль, а год спустя за картину «Штиль» ему была присуждена первая золотая медаль.

В 1840 году, во время поездки в Италию, в Венеции Айвазовский познакомился с Н. В. Гоголем. Воодушевленный морскими красотами Италии, он создает целую галерею картин, которые приносят ему мировую известность. Среди них «Буря», «Хаос», «Неаполитанская ночь» и целый ряд других полотен. У Айвазовского вырабатывается своя индивидуальная манера писать по памяти.

«Следует прямо сказать, — пишет действительный член Академии художеств СССР В. Н. Яковлев, — что Айвазовский — явление в истории мировой живописи редкое, замечательное. Его буйный сангвинический темперамент, его способность быстро воспламеняться, его постоянная душевная взволнованность как нельзя лучше соответствуют динамической природе той водной стихии, изображению которой посвятил художник всю свою жизнь…»

Айвазовский с детства любил и умел наблюдать величественную, лукаво-капризную, ускользающую жизнь моря. Обладая ярким, романтическим темпераментом, он и в природе находил те явления, которые особенно близки его бурно-восторженной натуре.

«Буря у скал», «Девятый вал», «Буря на Черном море», «Всемирный потоп», «Буря в лунную ночь» — вот некоторые из шести тысяч картин (по неполным данным), написанных неутомимым художником.

Его кистью увековечены на холсте важные события в истории морских и прибрежных сражений России: «Синопский бой», «Бомбардировка Севастополя», «В. А. Корнилов на бастионе» и другие.

Во время своего пребывания на линейном корабле «Симметрия» под флагом М. П. Лазарева художник под огнем неприятеля делал наброски с натуры.

В 1844 году И. Айвазовскому в Петербурге присуждается звание академика и живописца Главного морского штаба.

Великий художник не мог пройти мимо трагических страниц судьбы родного народа, остававшегося под властью султанской Турции.

«Избиение армян в Трапезунде в 1895 году», «Турки сбрасывают армян в Мраморное море» и другие работы явились откликом художника-гуманиста на кровавые события, взволновавшие современное ему передовое общество. В ереванском Матенадаране хранится большое полотно Айвазовского, изображающее Арарат и Араратскую долину в утренний час. Известна его картина «Байрон у мхитаристов на острове с. Лазаря». Сохранилась работа «Озеро Севан».

Будучи в Италии, Айвазовский написал картину «Хаос», за которую он был удостоен золотой медали. В честь этого события молодой художник устроил вечеринку и пригласил своих соотечественников — художников и писателей, среди которых был и Гоголь. В своей короткой и яркой речи Гоголь сказал: «Господа, недавно с берегов Невы приехал сюда… Ваня Айвазовский, и вдруг… поднял… хаос. Сделай это я, мне бы, как писаке, дали в шею, а Ване Айвазовскому дали медаль на шею». Об этом факте вспоминает в своей статье Г. Башинджагян в газете «Кавказское слово» в 1917 году (№ 173, Тифлис).

Восторгаясь творчеством своего соотечественника, Ованес Туманян посвятил экспромт «Перед картиной Айвазовского», который, благодаря переводу, сделанному Валерием Брюсовым, стал известен и русскому читателю:

Восстав, в океане неистовость вод

Тяжелыми всплесками бьет до высот,

Под яростный рев строит призраки гор,

И буря безбрежный, безгранный простор

Одевает, как в дым,

Дуновеньем своим.

«Ни с места!» — воскликнул — палитра в руках —

Старик чародей, и возмутившийся прах

Покорен, заслышавши гения зов;

И, в бурю, безмолвно громады валов

Вот стоят, как во сне,

На его полотне.[118]

Творчество Айвазовского, сыгравшего большую роль в развитии армянской пейзажной живописи, находило живой отклик в сердцах армянских художников. Пейзажист Г. Башинджагян, не раз выступавший в печати по вопросам искусства, посвятил его творчеству ряд статей, в которых отмечал и то положительное влияние, которое имел Айвазовский на художественный рост многих современных ему маринистов. «Айвазовский за свою долгую жизнь создал много картин, — пишет Башинджагян в некрологе о великом маринисте, — но среди этого множества картин есть творения, которые составляют гордость не одной русской школы, — они должны занять почетное место в истории всей мировой живописи. Его «Черное море» — чудеснейшее произведение… Достаточно вспомнить восторг покойного Крамского, этого тонкого знатока живописи, по поводу этой картины… Он проложил дорогу многим выдающимся маринистам… Силой своего таланта он равен гордости Польши — Матейко и художественной вершине Венгрии — Мункач…»[119]

Классик армянской живописи Геворг Захарович Башинджагян (1857–1925) своим творчеством был тесно связан с реалистической школой в русской живописи XIX века. Он перенес на родную почву идейные и художественные установки великих русских передвижников, явившись звеном, связавшим армянскую пейзажную живопись с русским реалистическим искусством. Питомец Петербургской академии художеств, Башинджагян прошел хорошую школу в пейзажном классе, руководимом знаменитым русским художником М. К. Клодтом, одним из основателей общества передвижников. Первая крупная работа молодого студента Академии художеств «Березовая роща» (1883) была удостоена серебряной медали. Башинджагян, как и его великие учителя, писал пейзажи-картины; не ограничиваясь набросками с натуры, этюдами, носящими случайный характер, он создавал всесторонне продуманные, композиционно разработанные, завершенные произведения.

Русская пресса с большим сочувствием отнеслась к работе армянского художника, подчеркивая, в частности, высокое мастерство Башинджагяна в изображении лунных ночей и сравнивая его с такими признанными мастерами этого жанра в пейзажной живописи, как Айвазовский, Куинджи, Лагорио.[120]

Башинджагян не раз выступал в прессе, выдвигая и всячески поддерживая идею организации выставок произведений русских художников в нашем крае. С другой стороны, он был горячим сторонником организации выставок работ местных художников в России.

Вопрос об устройстве выставки произведений художников Кавказа в Петрограде и Москве впервые был поднят Башинджагяном в 1885 году.[121]

В своих статьях по вопросам искусства, выступая со страстной защитой основ реалистической живописи, Башинджагян не раз ссылался, как на художественные шедевры, на произведения классиков русской живописи: Ал. Иванова, И. Репина, К. Брюллова, В. Сурикова, В. Перова, В. Васнецова, В. Верещагина, И. Айвазовского, И. Шишкина, И. Левитана.

С горячей настойчивостью советовал он армянской художественной молодежи учиться у них живописному мастерству, совершенствоваться, беря с них пример трудолюбия и честного отношения к делу.

Восхищаясь высокопатриотической деятельностью П. М. Третьякова по собиранию и хранению выдающихся образцов русской живописи, Башинджагян посвятил его памяти особую статью.[122]

Художник был горячим почитателем русской классической литературы — А. Пушкина, Л. Толстого, И. Тургенева, Н. Гоголя, М. Лермонтова, А. Чехова.

Восхищаясь гением Л. Н. Толстого, он в 1916 году создал картину «Лев Толстой в Ясной Поляне».

К столетию со дня рождения М. Ю. Лермонтова художник написал картину «На севере диком», экспонированную на выставке Петербургского общества художников в 1915 году.

Творчество Г. Башинджагяна сближает с творчеством великих русских художников одна и та же благородная цель — средствами искусства подымать и решать большие темы, волновавшие передовые круги современного общества.

Ярким примером может служить картина Г. Башинджагяна «Переселение армян из Персии в Россию в 1828 году» — монументальное полотно, подчеркивающее историческое значение для судеб армянского народа присоединения Восточной Армении к России.

Мастера русской живописи всегда с любовью относились к творчеству своих собратьев по кисти и искренне радовались их успехам.

И Суренянц не остался без внимания в Москве, где он учился в гимназических классах Лазаревского института. В шестнадцать лет он уже занимается на архитектурном отделении Училища живописи, ваяния и зодчества.

В 1885 году, окончив Мюнхенскую академию, он возвращается в Москву, значительно пополнив свои художественные и общеобразовательные знания.

Имя Вардкеса Суренянца становится известным в конце 1897 года, когда он блестяще иллюстрирует «Бахчисарайский фонтан» Пушкина и получает высокую оценку художественной общественности.

В 1900 году В. Суренянц оформляет в Мариинском театре балет «Корсар», спустя четыре года в Художественном театре идет возобновленная постановка «Чайки» Чехова в оформлении Суренянца. В том же году он делает для МХАТа декорации к одноактным пьесам Метерлинка «Слепые», «Там, внутри», «Непрошеная».

Таковы некоторые внешние черты жизни члена общества передвижников Вардкеса Суренянца, чья капитальная работа «Саломея» с большим успехом экспонировалась в России и на международных выставках и принесла заслуженную славу самобытному художнику.

С русским искусством были связаны годы молодости и зрелого мастерства одного из замечательных представителей армянской живописи — Егише Мартиросовича Татевосяна (1870–1936). Он очень любил полную контрастов природу Советской Армении и никогда не забывал о том, как много дала ему русская живопись и ее выдающиеся мастера. Е. Татевосян был учеником и другом В. Д. Поленова, он любил произведения Левитана, Врубеля, Серова, Коровина, Нестерова, восторгался гением Репина и Сурикова.

Егише Татевосян вырос в среде московских художников. Имя Татевосяна ставилось рядом с именами лучших русских молодых художников своего времени. Его пейзажи «В Богородске», «Берега реки Оки» являются свидетельством большой любви художника к русской природе. Татевосян создал замечательные пейзажи родной Армении, портреты строителей новой жизни.

Творчество самобытного армянского портретиста Степана Меликсетовича Агаджаняна (1863–1940) развивалось под воздействием русской реалистической портретной живописи. Он принимал активное участие в художественных выставках, организованных в 1913–1915 годах Ростово-нахичеванским обществом изящных искусств, где участвовали также Архипов, Костанди и другие известные русские и украинские художники.

Творческая деятельность народного художника, действительного члена Академии художеств СССР Мартироса Сергеевича Сарьяна является одним из ярких примеров духовного родства русского и армянского изобразительного искусства.

В 1896 году из маленькой армянской деревушки, что неподалеку от Нахичевани-на-Дону, М. С. Сарьян приезжает в Москву, и через год по счастливому стечению обстоятельств одаренного юношу принимают в Московское училище живописи, ваяния и зодчества — одно из лучших и прогрессивных высших учебных заведений России. Год, проведенный в Москве до поступления на учебу, шестнадцатилетний Сарьян не проводит даром. Его часто можно было видеть в Третьяковской галерее и в других музеях.

Вспоминая о своем детстве, Мартирос Сарьян рассказывает: «Оно протекало в России, в Приазовье, в заброшенном вдали от города хуторке, в соседстве поселков русского Ставрины, украинского Кузьминки, армянского Чалтыря, в окружении тружеников земли. Я часто был свидетелем встреч моего отца, мастера-плотника по профессии, с его друзьями Сколоватовым, Зинько и Чибичем, видел, как они совещались друг с другом, помогали друг другу. Это было насущной необходимостью жизни каждого из них».[123]

Приятно было начинающему художнику сознавать, что здесь, в Московском училище, столь же дружелюбно относились к нему другие русские люди, уже прославленные художники-педагоги.

Образы его дорогих учителей В. А. Серова и К. А. Коровина прочно живут в его памяти и никогда не сотрутся временем. Они учили М. Сарьяна той благородной истине, которая делает художника понятным народу. Быть связанным с духом народа, понять психологию и чаяния народа — тогда и только тогда художник сможет создавать высокие образцы национального искусства.

В. Серов и К. Коровин первыми заметили М. Сарьяна, развивали его самобытное дарование и всячески содействовали процветанию сарьяновского творчества. Такое горячее участие и внимание со стороны русских коллег воодушевляло молодого художника.

Примечательно то, что четырнадцать лет спустя, в 1910 году, картины уже признанного Сарьяна экспонировались в тех же залах Третьяковской галереи, где в годы учебы он был постоянным посетителем, подолгу изучал и восторгался лучшими образцами русской живописи.

Этот знаменательный факт в свое время отметили в одной из своих бесед армянские писатели Ширванзаде и Цатурян, как яркий пример признания самобытного таланта армянского художника.[124]

Таким образом, еще в дореволюционные годы Мартирос Сарьян занял достойное место в семье русских художников.

Полностью раскрылось дарование Сарьяна, когда на земле его древней родины — Армении победила советская власть.

«Его захватывает пафос грандиозного строительства, рождающийся новый облик родной страны, — говорит народный художник РСФСР С. В. Герасимов, — образы людей с новой психологией, новыми мыслями и чувствами. Искусство Сарьяна кровно связано с природой Армении: ее горячее солнце, ее контрастирующие сочные краски, монументальный ритм ее пейзажа, прекрасные плоды ее земли видим и любим мы на картинах Сарьяна. Его произведения покоряют нас гармоничностью и ясностью мировосприятия, пластической выразительностью, живописным темпераментом, красотой колорита».[125]

Искусство Мартироса Сергеевича Сарьяна входит в советскую и мировую живопись как гимн счастливой жизни родившего его народа.

В начале нашего века начал свою творческую деятельность один из крупных мастеров, народный художник Советской Армении Акоп Герасимович Коджоян (1883–1959). С первых же дней установления советской власти в Армении он переезжает в Ереван и с юношеским порывом весь свой неугасимый самобытный талант ставит на службу развитию родного искусства. Советская армянская графика! Своим рождением и своим развитием она во многом обязана А. Коджояну.

В живописи и в прикладном искусстве созданные им работы заслуживают самой высокой оценки.

Много лет своей творческой жизни он посвятил благородному делу художественного оформления книг, в том числе и 1000-летнего эпоса «Давид Сасунский». Коджояновская серия «Давид Сасунский», богатая смелыми художественными приемами, присущими только ему, Коджояну, и сейчас остается непревзойденным образцом творчества, которое в каждом вызывает благодарность художнику и истинное наслаждение.

«Легенды и баллады» М. Горького, вышедшие в 1934 году в армянском переводе Егише Чаренца, содержат иллюстрации А. Коджояна к «Песне о Буревестнике». Созданные более четверти века назад, эти чудесные иллюстрации к бессмертному горьковскому произведению получили высокую оценку Максима Горького.

Однажды искусствовед А. Членов познакомился с пятью работами А. Коджояна. И по теме и по манере выполнения они были разные.

«С непривычки трудно признать в этих работах одну руку, — пишет он, — а между тем это не просто вещи последовательных периодов: разные манеры часто сосуществовали в творчестве художника одновременно. А дома Коджоян показывал мне эскизы плафона для горного курорта Арзни — по ним сейчас ведется роспись — замечательные летящие журавли и диковинные птицы в духе древних миниатюр, среди фантастических розеток, распускающихся, как цветы.

Который же Коджоян «настоящий»? Да, видимо, все его облики настоящие…»[126]

Традицию дружбы мастеров искусства обоих народов продолжают художники Советской Армении: А. Саркисян, Г. Гюрджян, С. Степанян, Э. Исабекян, X. Есаян, М. Абегян, О. Зардарян, Г. Ханджян и многие другие. Они любовно отображают расцвет своей страны. Их можно видеть на берегах Севана, в цехах заводов, на Алавердских медных рудниках, в колхозах Зангезура и в совхозах Араратской долины. Революционное прошлое и пафос творческого труда наших дней, новаторы производства, герои семилетки, выдающиеся деятели Армении, красочный пейзаж страны, преображаемой советской властью, — все это находит яркое отражение в их работах.

В семье московских художников раскрылось многогранное дарование Дмитрия Аркадьевича Налбандяна — талантливого певца бессмертного образа Владимира Ильича Ленина. Слитность художника Налбандяна с современностью чувствуется в каждой его работе.

Опираясь на богатые традиции многовековой армянской архитектуры, рождается новая, социалистическая архитектура армянского народа.

«Я всегда с большим интересом и уважением относился к многовековой культуре Армении, ее архитектура — одно из лучших достояний классического наследия, оставленное нам поколениями замечательных зодчих древней Армении, — писал в одном из своих писем выдающийся зодчий, академик архитектуры И. В. Жолтовский. — Простые, ясные формы архитектуры органично сливаются с суровым горным пейзажем страны. Живые пропорции, прекрасное владение материалом — камнем, сочетание сильной стены и объемов с нежным декором, правильное использование света и тени — все это свидетельствует о высоком мастерстве армянских зодчих.

Античные корни питают это мастерство.

Армянский народ любит свою страну, свое искусство, гордится своей архитектурой, и долг архитекторов Армении приумножить славу своего национального искусства.

Таким архитектором был Александр Иванович Таманян.

Пусть архитекторы Армении, следуя примеру Таманяна, и впредь создают для народа прекрасные творения настоящего искусства».

Александр Иванович Таманян родился в 1878 году. Специальное образование получил в петербургском Высшем художественном училище при Академии художеств, куда он был зачислен по конкурсу в 1898 году на архитектурное отделение. В 1902 году он получил право производить строительные работы. Первые опыты были сделаны под руководством профессора Померанцева в руководимой им мастерской. Здесь А. И. Таманян продолжал совершенствоваться. Два года спустя исполнил дипломную конкурсную работу — «Проект дворца» и, закончив образование, получил звание архитектора-художника.

Решив стать архитектором, он отказался от других, более выгодных предложений. Терпя лишения, удовлетворяясь лишь скромным заработком, он с головой ушел в любимое дело. Неоднократный участник архитектурных конкурсов 1904–1918 годов, Таманян создает ряд проектов и осуществляет их в Петербурге, Москве, Ярославле и в других городах России. Интересы архитектора были разнообразны: жилые дома, торговые помещения, банки, особняки, выставочные павильоны, планировка и реставрация художественных архитектурных памятников — таков далеко не полный перечень его работ. И поныне стоит в Москве построенный еще в 1911–1913 годах дом Щербатова, за что А. И. Таманян был удостоен первой премии — золотой медали.

В 1914 году за большие заслуги в архитектурном творчестве Академией художеств Таманяну было присуждено звание академика.

Кроме Общества архитекторов-художников, А. И. Таманян состоял также членом Союза инженеров. В 1905 году участвовал во всеобщей забастовке петербургских рабочих. Он с радостью приветствовал победу Великой Октябрьской революции, и в бурные дни революционных событий стал председателем Всероссийского Союза деятелей искусств и председателем совета Петроградской (Ленинградской) академии художеств с правами президента Академии.

Оставив привычный уют и несмотря на большие возможности работы в Ленинграде, покинув своих стародавних друзей — ленинградских зодчих, в 1923 году Таманян переезжает в Ереван, с огромной любовью изучает памятники древнего зодчества Армении. Он, как никто другой из армянских архитекторов, разгадывает тайны своих предшественников. Былой упрек Армении — ее каменистая природа — волшебным талантом Таманяна заговорила новым, живым языком. Коммунистическая партия и Советское правительство Армении предоставили Александру Ивановичу Таманяну широчайшие творческие возможности. И поныне непревзойденными образцами современного зодчества являются творения академика Таманяна — Дом правительства Армянской ССР, Театр оперы и балета, одна из первых гидроэлектростанций в Советском Союзе — в Разданском ущелье и много десятков других сооружений.

Таманян создал архитектурный облик Еревана. Он был автором первых вариантов планировки столицы Армении, на основе которых растет и реконструируется Ереван. Он создал целую школу армянской архитектуры, в которой так блестяще сочетаются богатые традиции армянского зодчества с социалистическими требованиями нашей эпохи.

Его многочисленные ученики продолжают начатое им дело. Они украшают города Советской Армении монументальными административными и жилыми зданиями, памятниками, мостами, площадями. В центре Еревана образовался замечательный ансамбль — площадь имени В. И. Ленина. Здесь же возвышается памятник великому основателю Советского государства и Коммунистической партии Владимиру Ильичу Ленину. Авторами памятника являются архитекторы Н. Ф. Паремузова и А. С. Вартанов. Скульптурная фигура Ленина создана народным художником СССР С. Д. Меркуровым.

Большой популярностью в Советском Союзе пользовался академик архитектуры К. С. Алабян, умерший в 1959 году. Его творческая деятельность началась вскоре после окончания Вхутемаса. В Армении ему недолго пришлось работать. Начиная с 1931 года Каро Семенович трудился в Москве. Он прославился не только как архитектор, но и как выдающийся представитель архитектурной мысли в СССР. Союзу советских архитекторов СССР он отдал лучшие годы своей жизни. Подготовка Первого съезда Союза советских архитекторов, докладов на этом съезде, консолидация советских архитекторов, до того рассеянных по различным школам и обществам, — все это связано с именем К. С. Алабяна.

Трудно перечислить все архитектурные проекты, автором которых является К. С. Алабян. Для примера вспомним павильон Армянской ССР на Всесоюзной сельскохозяйственной выставке, в котором он вместе с архитектором С. А. Сафаряном в простом плановом решении, ясной художественной форме и колоритными декоративными средствами отобразил облик Армении.

Каро Семенович — участник многих всесоюзных конкурсов. Ему вместе с архитектором В. Н. Симбирцевым принадлежит уже осуществленный в натуре проект Центрального театра Красной Армии в Москве. Зодчий отлично понимал большое значение индустриального метода в строительстве и проявлял в этом истинно государственный размах. Венцом его творчества является планировка нового Сталинграда. После Великой Отечественной войны советский народ хотел видеть город-герой еще более прекрасным и величественным.

Под знаменем дружбы народов прошла вторая декада армянской литературы и искусства в июне 1956 года, когда более тысячи посланцев Армении — писатели, художники, артисты, режиссеры, дирижеры, — показали москвичам лучшие образцы своей литературы и искусства. Здесь, в Москве, они вновь вспомнили о том радушном приеме, который был оказан участникам первой армянской декады в 1939 году. Мысли и чувства работников искусств Армении прекрасно выразила тогда народная артистка СССР Айкануш Даниэлян:

«О сказочно чудном, незабвенном хочу сказать несколько слов. Вся моя жизнь, учеба и работа на сцене привели к этой сказке, как бы обобщающей всю жизнь. Я вспомнила Петербург — Петроград, годы учебы в Петербургской консерватории, годы общения с замечательными педагогами. С каждым днем все с большей жадностью впитывала я знания музыкальной и вокальной культуры. Я вспомнила затем работу на сцене в Грузии и в Армении. И вот все завершилось 1939 годом, когда поезд, украшенный гирляндами цветов, переполненный работниками искусств Армянской ССР, помчался на север, в Москву. Это был рапорт Советскому правительству и Коммунистической партии, чьей волей была вызвана к жизни вся творческая сила армянского народа с момента его возрождения, то есть 1920 года, с момента установления в Армении советской власти.

Так представители армянского искусства вышли на большую арену перед московской общественностью. Зазвучали песни, заиграли на сцене краски маститого Сарьяна. «Ануш» вновь прозвучала на сцене Большого театра СССР.

Вольно и широко лился армянский напев, вольно дышала грудь в родной Москве. Да, все годы до сих пор были подготовкой к этим чудесным дням. Смысл моей жизни состоит в служении родному народу, его песне, его музыкальной культуре. Гордостью полно мое сердце за народ свой, за страну свою, за отчизну социалистическую.

Какое счастье жить в нашей стране, принадлежать к советскому народу, служить советскому искусству, носить величайший знак признания — орден Ленина в эту величественную эпоху, быть в числе строящих новую жизнь, коммунистическое общество!

Русской культуре, русской консерватории, русским профессорам слава! Великий поклон и неизмеримое спасибо вдохновителю наших трудов — Коммунистической партии».[127]

…Июнь 1956 года нельзя забыть. Москва вновь гостеприимно и широко раскрыла свои объятия. На улицах великой столицы повсюду красочные афиши с армянскими орнаментами. Их множество, тысячи, они говорят о театральных постановках, концертах, литературных вечерах. Репродукторы передают жизнеутверждающую музыку армянских композиторов.

Первого июня открылся занавес Большого театра Союза ССР. Оперой «Давид-бек» А. Тиграняна Государственный ордена Ленина театр оперы и балета имени А. Спендиарова начал декаду армянского искусства в Москве. Спектакль прошел с большим успехом. Народно-героическая опера «Давид-бек» начата в годы Великой Отечественной войны и закончена в 1950 году. Она раскрывает одну из страниц многовековой борьбы армянского народа за независимость. Хотя опера и названа именем полководца, все же главным действующим лицом этого произведения является народ.

Партию Давид-бека исполнял народный артист Армянской ССР Нар Ованисян, отличные актерские способности, приятный выразительный голос, высокая музыкальность которого создали запоминающийся образ мужественного полководца, сумевшего направить силу народного гнева против душителей его свободы, разбить их и освободить страну от чужеземцев.

Любимица москвичей, народная артистка СССР Гоар Гаспарян с блеском провела в опере «Давид-бек» партию храброй Шушан. Убедительный образ Тамары создала народная артистка СССР Татевик Сазандарян. Запомнились Сантур (А. Петросян) и Мелик (Д. Погосян).

Москвичи впервые слушали и полюбили оперу «Давид-бек».

Историко-патриотическая опера «Аршак II», написанная классиком армянской музыки Тиграном Чухаджяном в 1869 году, отличается от остальных армянских опер своими стилистическими особенностями. Завершив музыкальное образование в Милане и находясь под сильным влиянием итальянского оперного искусства, Чухаджян написал эту оперу в традиционном стиле итальянской монументальной оперы («Аида», «Отелло»), хотя «Аршак II» и был создан армянским композитором за четыре года до «Аиды» Верди.

Тепло приняли москвичи также оперы «Ануш» А. Тиграняна, «Пиковую даму» П. И. Чайковского, балет «Севан» Г. Егиазаряна.

В новом балете «Севан» композитор Г. Егиазарян стремился воспеть любовь и радость созидательного труда молодых советских людей, самоотверженно борющихся за преобразование суровой природы, за счастливую жизнь.

В поисках средств для музыкально-художественного воплощения современной тематики в балете наряду с оригинальными темами композитор использовал около восьми народных танцевальных мелодий, а также обрядовых напевов, пропуская их через призму своего собственного восприятия. Наряду с этим, Егиазарян сочинил целый ряд мелодий, которые на первый взгляд кажутся народными, как, например, вступление к балету, два танца рыбаков (молодых и старых), вариации «Цовик» и другие. Таким образом, композитор стремился придать всей музыке балета стилистическую цельность, а также подлинный народный дух, не отступая от высоких профессиональных требований.

В оркестровке балета Егиазарян стремился путем слияния отдельных инструментов и групп получить новое национальное звучание симфонического оркестра.

Вся труппа балета своим самоотверженным трудом способствовала созданию нового армянского балетного спектакля «Севан», в котором отображается жизнь колхозного крестьянства.

Столичные зрители познакомились со спектаклями лучших драматических театров Армении — Государственного драматического театра имени Г. Сундукяна, Государственного русского театра имени К. Станиславского и Ленинаканского театра имени А. Мравяна.

Драматические театры Армении показали в Москве «Отелло» В. Шекспира, «Егор Булычев и другие» и «Мещане» М. Горького; из армянской классики — «Еще одна жертва» Г. Сундукяна, «Из-за чести» А. Ширванзаде, «Дядя Багдасар» А. Пароняна, «Утес» Вр. Папазяна, «Опытное поле» Н. Заряна, отображающее будни колхозной деревни, и другие спектакли.

С успехом выступали коллективы Армянской Государственной ордена Трудового Красного Знамени филармонии: популярный ансамбль армянской народной песни и пляски под руководством народного артиста Армянской ССР Т. Алтуняна, симфонический оркестр, государственный хор, оркестр народных инструментов и другие.

В спектаклях оперного и драматического театров, на концертах творческих коллективов Армянской филармонии москвичи увидели лучших представителей старшего и младшего поколений актеров, режиссеров и дирижеров.

«Какая огромная разница между первой декадой армянского искусства 1939 года и открывающейся в столице нашей Родины Москве второй декадой, — говорит народный артист СССР Арам Хачатурян. — Эта разница говорит о значительном росте и движении вперед нашего искусства. Выросла большая плеяда исполнителей-музыкантов.

Высокой похвалы достойна Государственная капелла и ее руководитель, выдающийся музыкант Арам Тер-Оганесян.

Ансамбль песни и пляски — это очарование, это поэзия, это целомудрие и кристаллический родник изумительного народного творчества. Татул Алтунян — большой художник, знаток и интерпретатор армянской народной песни.

Симфонический оркестр Армянской филармонии — крупный художественный коллектив. Оркестр справляется с очень сложными партитурами… Меня радует и волнует унисон виолончелистов и скрипачей.

Счастлив, что мне удалось принести свою скромную лепту на алтарь родного искусства. Мною написан заключительный номер заключительного концерта для сорока скрипачей, десяти арф, смешанного хора, большого симфонического оркестра и меццо-сопрано. Если это мое сочинение понравится слушателям, я буду считать себя удовлетворенным».[128]

В дни декады на экранах московских кинотеатров демонстрировались фильмы, выпущенные Ереванской киностудией, в концертных залах с блеском выступал с чтением шедевров мировой классики народный артист Сурен Кочарян.

Выставка армянского изобразительного искусства в Академии художеств СССР дала возможность москвичам познакомиться с творчеством армянских художников, скульпторов, графиков, мастеров прикладного искусства, создавших много интересных работ. В четырнадцати залах было собрано лучшее, что создано в Армении за последние десять лет.

Декада армянского искусства и литературы в Москве явилась смотром творческих сил республики перед всей страной. Она показала, как далеко вперед шагнула древняя, многовековая культура Армении в нашу советскую эпоху, когда народ стал хозяином своей судьбы.

Нерушимая дружба народов, проверенная и закаленная в боях и труде, является надежной гарантией силы и непобедимости Советского Союза, всего социалистического содружества.

За последние годы намного расширились культурные связи Советской Армении с зарубежными странами. Крепнут связи с армянами, живущими в различных странах земного шара. Известно, что в прошлом веке и в годы первой мировой войны сотни тысяч армян, спасаясь от резни, вынуждены были оставить родные места и скитаться по чужим краям. Они образовали в разных концах света большие и малые колонии.

Подавляющее большинство зарубежных армян горячо интересуются достижениями Советской Армении. По их просьбе им высылаются фотоснимки, газеты, журналы, книги, учебники, ноты. Все эти материалы помогают зарубежным армянам знакомиться с культурными достижениями республики.

Советская Армения поддерживает постоянные культурные связи со странами народной демократии. В республике часто устраиваются выставки, вечера, концерты, доклады, посвященные освободительной борьбе, жизни и культуре народов различных государств. Многочисленные делегации из различных стран посещают Советский Союз. Приезжая в СССР, зарубежные гости знакомятся также с жизнью национальных республик. Ежегодно Армению посещают сотни делегаций, тысячи туристов.

Нельзя без волнения читать запись индийского писателя Навтеджа, побывавшего в Армении. Он заявил, что для него лучшим городом мира является Ереван, архитектура которого пронизана музыкой. И что же положено в основу этой музыки камня? Это — мир! Мир, который является пульсом советской жизни.

«Армянский народ связан с индийским народом старыми узами, — пишет Навтедж. — Ведь первая печатная армянская газета была издана в Мадрасе. Ваши предки много хорошего привезли в Индию. Ваш крупный поэт Аветик Исаакян сказал мне, что много лет назад из Индии в Армению была привезена одна красивая люстра. Сегодня, — продолжает Навтедж, — я своими молодыми руками несу из вашей страны в мою светоч, пылающий советским счастьем и надеждой».

«Рука об руку будем бороться и трудиться во имя мира между народами, — заявил финский пастор Алексиус Туукканен, — во имя того, чтобы пришло то время, когда люди больше не будут встречаться друг с другом с оружием в руках, чтобы все приглашали друг друга в свои цветущие сады, как это делает сейчас армянский народ по отношению к нам».

Побывавшие в Советской Армении гости выражают свое искреннее восхищение той огромной работой, которая направлена к повышению культуры народа.

3

Ныне научная работа в Армении приобрела поистине огромный размах. Республика располагает десятками научно-исследовательских институтов, занятых разработкой важнейших научно-исследовательских проблем. Их возглавляет научный штаб республики — Академия наук Армянской ССР, созданная в 1943 году.

За прошедшие годы Академия наук Армянской ССР выросла и окрепла, став одним из крупных центров советской науки. В ее систему входят пять отделений — физико-математических, технических, биологических, сельскохозяйственных и общественных наук. В каждое из этих отделений входит группа научных учреждений. Особенно следует отметить успехи, достигнутые учеными отделения физико-математических наук. Это тем более замечательно, так как до основания Академии в республике почти отсутствовала научная работа по физико-математическим дисциплинам. Коллектив математиков во главе с действительным членом Академии наук Армянской ССР А. Шагиняном сумел разрешить ряд сложных вопросов теории приближений комплексной области. Из работ, выполненных в этом коллективе, особенно значительное место занимают исследования члена-корреспондента Академии наук СССР и действительного члена Академии наук Армянской ССР С. Мергеляна и действительного члена Академии наук Армянской ССР М. Джрбашяна. В работе отделения видное место занимают также исследования по механике сплошной среды, в частности известные работы действительного члена Академии наук Армянской ССР Н. Арутюняна по теории ползучести материалов и труды действительного члена АН АрмССР С. Амбарцумяна.

На базе сектора математики и механики ныне организован научно-исследовательский институт, который продолжит ранее проведенные исследования по общей теории функций, теории приближений и теории дифференциальных уравнений.

Эти разделы математики тесно связаны со многими проблемами техники и естествознания вообще. Сектор механики и лаборатория прочности ведут теоретические исследования с таким расчетом, чтобы их экспериментальные результаты получили практическое применение в народном хозяйстве и двигали вперед эту отрасль науки.

В институте создана новая лаборатория вычислительной техники, которая призвана разрабатывать новые методы расчета, намного облегчающие практическую деятельность инженера. С этой целью лаборатория оборудуется математическими машинами новейшего типа.

Развитие электротехнической промышленности в нашей республике является ярким примером содружества ученых и инженеров-производственников. В этом отношении достойна подражания энергичная деятельность действительного члена Академии наук Армянской ССР А. Г. Иосифяна. Вот уже около пятнадцати лет ученый занимается разработкой вопросов теории электрических машин и схем автоматического регулирования напряжения. Накопленный опыт практической и теоретической работы помог А. Г. Иосифяну внедрить в производство некоторые свои весьма прогрессивные идеи. В опытном производстве Ереванского научно-исследовательского института успешно осуществляется выпуск электронной счетной машины, разработанной А. Г. Иосифяном и членом-корреспондентом Академии наук СССР И. С. Бруком.

Сотрудники Института физики провели ряд глубоких исследований в области космических лучей. Этими исследованиями руководит член-корреспондент Академии наук СССР и действительный член Академии наук Армянской ССР А. Алиханян.

Малозаметной точкой обозначено на карте Армении село Бюракан. Оно находится на склоне Арагаца и в прошлом ничем не было примечательно. Близ этого села была организована астрофизическая обсерватория Академии наук Армянской ССР. За истекшие годы здесь выросла группа астрофизиков, возглавляемая президентом Академии наук Армении, членом-корреспондентом Германской академии наук, членом-корреспондентом Австрийской академии наук, почетным членом Американской академии искусства и наук, членом-корреспондентом Бельгийского Королевского научного общества в Льеже, почетным членом Американского астрономического общества, Королевского астрономического общества в Лондоне, награжденного Жансеновской медалью Французского астрономического общества академиком В. А. Амбарцумяном. Своими фундаментальными и оригинальными научными исследованиями Бюраканская астрофизическая обсерватория стала известна всему ученому миру.

Ученые Института геологии под руководством действительных членов Академии С. Мкртчяна и М. Магакяна положили начало серьезному изучению естественных богатств недр республики.

Серьезное значение для развития промышленности республики имеют работы химиков. Их исследования помогают разрешить вопросы использования сырьевых богатств, разработать новые технические приемы. В этом отношении выдающееся место занимают труды членов АН Армянской ССР.

В Институте тонкой органической химии, возглавляемом действительным членом Академии наук Армянской ССР А. Мнджояном, создаются возможности для биологического испытания синтезируемых веществ, а также для изготовления новых препаратов в полупроизводственном масштабе.

Проблемы науки о жизни разрабатываются в отделении биологических наук. Ботаники изучают растительность республики и занимаются вопросами озеленения городов.

Большая творческая дружба связывала доктора медицинских наук А. Рыбинского со своим учителем — известным советским рентгенологом академиком АН АрмССР В. Фанарджяном. Они часто встречались, обменивались оттисками работ.

На одной из своих монографий А. Рыбинский пишет: «Глубокоуважаемому и дорогому Варфоломею Артемьевичу на добрую память о днях совместной работы в Железноводске, на заре моей рентгенологической юности и в знак искреннего почтения».

Основываясь на учении великого русского физиолога И. Павлова, физиологи Армении включились в разработку проблем высшей нервной деятельности.

Большое количество исследований по истории, литературе, языку и искусству армянского народа выполнено в отделении общественных наук. За последние годы сделана серьезная работа по критическому пересмотру основных вопросов истории Армении, классического наследия литературы, языкознания.

В свое время крупный вклад в развитие арменоведения в России внес Н. Я. Марр, получивший в Петербургском университете блестящее образование у выдающихся востоковедов восьмидесятых годов прошлого века.

Он вошел в научный мир в 1889 году своей магистерской диссертацией на тему «Сборники притч Вардана». Позднее он был экстраординарным профессором по кафедре армянской и грузинской словесности. В 1901 году, защитив диссертацию «Толкование «Песни песней» Ипполита» (рукопись X века), Н. Я. Марр получил ученую степень доктора армянской словесности. Это было началом дела, которому ученый посвятил всю свою жизнь. Мы не касаемся его трудов по лингвистике. Мы воздаем дань уважения человеку, который своими трудами в области археологии приоткрыл завесу тайны, скрывавшей ряд этапов истории армянского народа, который проделал благодарный труд, изучив многочисленные памятники армянской литературы, хранящиеся в Матенадаране, Ленинграде, в собрании Лазаревского института, в Берлинской коллекции армянских рукописей и т. д. Многое сделав, Н. Я. Марр пришел к выводу, что поприще деятельности в области арменоведения необъятно. Он писал: «Если теперь бросим взгляд на результаты почти двухвековой разработки армянской литературы, то надо признаться, что найдем мало утешительного. Конечно, много было наработано и с пользою по исследованию памятников армянской письменности, но здесь мы не интересуемся исследованиями отдельных памятников, изданиями их и переводами, раз они не вносили ничего прямо в предмет нашей темы, в самую историю армянской литературы. Нас здесь интересует сама теория и история армянской литературы, и вот в этом-то отношении сделано мало». Это замечание выдающегося русского ученого, будем надеяться, современники учтут в полной мере, хотя они многое успели сделать.

Институтом истории изданы «Очерки по истории Советской Армении», «Очерки по архитектуре Советской Армении», монография «Освободительная борьба армянского народа против турецких захватчиков в 1850–1870 годах», издаются сочинения армянских классиков, вышел в свет четырехтомный Большой русско-армянский словарь. Ряд интересных работ издан учеными Института экономики Академии наук Армянской ССР.

Серьезные успехи достигнуты в археологическом изучении Армении. Эти работы ныне ведутся широким фронтом и весьма планомерно. Не удивительно поэтому, что армянские археологи делают открытие за открытием. Найдено уникальное произведение древнего армянского искусства — замечательная мозаика Гарни, относящаяся к I–II векам нашей эры. На юго-западной окраине Еревана, на берегу реки Раздан, находится холм, который местные жители называют Кармир-блур (то есть Красный холм). Раскопки здесь ведутся с 1936 года и ежегодно дают науке замечательные данные. Кармир-блур — это целый археологический музей. Добытые здесь археологические материалы многочисленны и разнородны. Они позволяют восстановить культуру древнейшего из государств, некогда существовавшего на территории СССР — мощного рабовладельческого государства Урарту.

В 1955–1956 годах археологическая экспедиция раскопала здесь группу кладовых, находящихся в непосредственной близости к северо-западным воротам, через которые скифы штурмовали крепость. Исследование этих кладовых дало особенно богатый материал.

Большой интерес среди находок этих годов на Кармир-блуре представляют три глиняные таблички, покрытые клинописью. Это хозяйственные документы архива крепости. Один из них рассказывает о доставке в Тейшебаини большого количества шкур телят, овец и коз, а также шерсти, второй касается передачи царю Сардури III виноградника и земли.

Эти интересные находки свидетельствуют о том, что и урартские центры в Закавказье имели свои архивы, отражающие хозяйственную жизнь крепости 2600-летней давности. Такие архивы хорошо известны в древних центрах месопотамской культуры. Обнаружение их в Закавказье представляет выдающийся научный интерес.

Нет сомнения в том, что дальнейшие раскопки Кармир-блура дадут нам новые документы, освещающие повседневную жизнь урартских центров в Закавказье.

Действительный член Академии наук Армянской ССР Б. Б. Пиотровский давно уже сроднился с Арменией.

«Когда меня на научных конференциях спрашивают, — пишет он, — представителем какой республики и какого научного учреждения я являюсь, то мне часто трудно бывает ответить, и около моего имени в скобках появляются два слова: Ленинград, Ереван.

Вся моя научная жизнь связана с этими двумя городами, и один из них стоит в моем зимнем адресе, а другой в летнем… В первый раз я приехал в Ереван летом 1930 года, и с этого времени нити судьбы крепко связали меня с Арменией… Я имел большое желание узнать Армению и принять участие в изучении прошлого этой страны. С каким волнением и радостным чувством я знакомился с местами, хорошо мне известными по научной литературе… Во время войны я занимался древними памятниками Армении, вопросами происхождения армянского народа».[129]

Мы гордимся именем действительного члена Академии наук СССР, действительного члена Академии наук Армянской ССР, генерал-полковника медицинской службы, лауреата Государственной премии Леона Абгаровича Орбели. Его творческая деятельность протекала далеко от Армении, в Петербурге — Ленинграде, но он очень много сделал для развития физиологической науки Армении; многие из работающих в Ереване физиологов являются его учениками. Автору этих строк посчастливилось в начале июля 1957 года присутствовать на чествовании маститого ученого в связи с 75-летием со дня рождения. На берегу Невы, в конференц-зале Академии наук СССР собрались сотни советских ученых, прибывших сюда, чтобы достойно отметить знаменательную дату.

Море цветов, множество приветствий, искренних и сердечных. Из многих стран мира, из научных учреждений в адрес юбиляра поступили телеграммы. Вот некоторые из них.

Эдриан из Кембриджа телеграфировал: «Искреннее поздравление с днем рождения шлют все физиологи Кембриджа».

В телеграмме Я. Кате из Амстердама говорилось: «Дорогой коллега, примите мои лучшие пожелания ко дню Вашего рождения. Позвольте выразить мое восхищение Вами — выдающимся физиологом».

«Шлю наилучшие пожелания ко дню Вашего рождения и выражение чувства восхищения выдающимся физиологом. Фриц Бухталь. Копенгаген».

Из Фармакологической лаборатории города Эдинбурга пришла следующая телеграмма: «…Ваше имя было мне знакомо со студенческих лет, и для меня явилось высокой честью быть впервые представленным Вам свыше 20 лет назад. Во время немногих наших встреч я был в восхищении от Вашего очаровательного общества… Искренне преданный Вам Геддам».

«…Ваше имя, как одного из выдающихся представителей советской науки, утвердилось за пределами многосторонней области физиологии в широчайших научных кругах… Мы гордимся тем, что Вы являетесь членом нашей Академии, и благодарим Вас за все, что Вы сделали в своей богатой жизни. Вы член нашей Академии свыше 25 лет, и мы рады, что наши связи сохранились… Примите, пожалуйста, уверения в моем глубоком уважении», — писал президент германской Леопольдино-Каролинской академии естествоиспытателей.

Президент международного объединения физиологических наук профессор Гейманс из Гента телеграфирует: «Ваши выдающиеся работы и большие заслуги перед физиологией Вашей страны и всего мира являются наилучшей причиной для поздравления Вас по поводу Вашей большой научной карьеры… Прошу Вас, дорогой коллега, принять выражение моих лучших чувств».

На имя председателя организационного комитета по проведению 75-летнего юбилея Л. А. Орбели поступила телеграмма доктора Поля Шошара из Нейрофизиологической лаборатории Сорбонны, в которой говорится: «Мы не забыли его пребывания в физиологической лаборатории Сорбонны и его сотрудничества с профессором Лапиком по исследованию действия адреналина на утомленную мышцу. Примите выражение моих лучших чувств».

«Впервые я встретился с Орбели в 1909 или 1910 году, когда он работал в Кембридже с Лэнгли и Маркрофтом, и с этого времени сохранил о нем теплое воспоминание. Его друзья в нашей стране вспоминают о нем так же тепло, как я, и мы рады, пользуясь этим случаем, послать ему наши приветы и поздравления. С наилучшими пожеланиями искренне Ваш А. Б. Хилл», — эта телеграмма пришла на имя юбилейного комитета из Лондона.

Нет никакой возможности привести здесь многочисленное количество приветствий Л. А. Орбели. Одно ясно, что многолетняя выдающаяся деятельность советского ученого получила мировое признание.

Ответная речь Леона Абгаровича Орбели многократно прерывалась бурными овациями.

…9 декабря 1958 года. Смерть вырвала из рядов советских ученых академика Л. А. Орбели — Героя Социалистического Труда, действительного члена Академии наук Армянской ССР, Академии медицинских наук СССР и многих зарубежных академий, научных обществ и университетов.

В память о выдающемся своем земляке Институт физиологии Академии наук Армянской ССР ныне носит имя академика Леона Абгаровича Орбели, а его многочисленные ученики с успехом развивают физиологическую науку в нашей стране.

Из самой гущи народных масс поднялся до уровня крупного советского физиолога ученик И. П. Павлова и Л. А. Орбели член-корреспондент Академии наук СССР и действительный член АН Армянской ССР Эзрас Асратович Асратян. Его детство, как и детство сотен тысяч армян в годы первой мировой войны, прошло в голоде, нищете и лишениях. С малых лет он скитался по городам и селам Закавказья.

На всю жизнь запомнил действительный член АН Армянской ССР и член-корреспондент АН СССР X. С. Коштоянц свои встречи и беседы с И. П. Павловым. Направление работ Хачатура Седраковича, казалось, было далеким от сферы деятельности павловской школы. Молодой ученый прокладывал путь развития новой отрасли научно-сравнительной физиологии. Ее объектами были — аксолотль, улитка, речной рак, пиявка — простые организмы с низшими формами реакций. А у Павлова исследовали самое сложное, самое совершенное создание природы — головной мозг высших позвоночных животных. Но Коштоянц воспринимал и упорно внедрял в свою работу методы подхода павловской школы к исследованию живого организма, такую постановку эксперимента, при которой исследователь получал ясный ответ на предложенный природе вопрос и мог выделить главное в бесчисленных связях, объединяющих жизненные процессы в организме в единое целое.

Вторым своим учителем Коштоянц считает К. А. Тимирязева. Знакомство с его книгами произошло еще в ранней юности.

Изучать жизнь в ее истории, выяснять, как возникли и развивались ее сложные процессы, — вот задача, которую поставил перед собой Хачатур Седракович в результате знакомства с книгами Тимирязева. Не только интерес к биологии, но и увлечение историческим методом вынес он из этого чтения, что в значительной степени и определило его жизненный путь.

В Москве вырос в крупного советского ученого академик О. Л. Кнунянц. Ованес Людвигович Кнунянц получил прекрасное образование в Московском высшем техническом училище, впитав в себя и сохранив все самые лучшие традиции этого замечательного втуза нашей страны.

Любовь к эксперименту, строгое отношение к работе, безупречная честность в проведении исследования — вот основные признаки лучших представителей этой школы.

О. Л. Кнунянц блестяще окончил химический факультет МВТУ и был оставлен при кафедре органической химии, где он и работал сначала в качестве преподавателя, затем доцента и, наконец, профессора и заведующего кафедрой.

В области органической химии Ованес Людвигович работает с выдающимся успехом.

Уже его первые работы обратили на него внимание товарищей и старших преподавателей и быстро выдвинули его на одно из первых мест.

О. Л. Кнунянц начал свои работы в области химии пиридина, гетероциклического соединения, наиболее глубоко исследовавшегося в лаборатории органической химии МВТУ.

Глубокий знаток теоретической химии, О. Л. Кнунянц в то же время всегда интересовался прикладной химией. Инженер-химик по образованию, О. Л. Кнунянц отлично понимает запросы промышленности. Об этом красноречиво говорят десятки полученных им авторских свидетельств.

О. Л. Кнунянц сделал очень много. Напечатанные им многочисленные работы характеризуют его как вдумчивого исследователя, прилежного и блестящего экспериментатора, с успехом продолжающего работы своих учителей и предшественников.

Ближайшим учеником «отца русской авиации» Н. Е. Жуковского был Г. М. Мусинянц.

Сотрудничество Н. Е. Жуковского с его учеником Г. М. Мусинянцем отнюдь не единственный случай дружбы и сотрудничества представителей русского и армянского народов в области авиации.

Генерал-лейтенант авиации, дважды Герой Социалистического Труда, академик Артем Иванович Микоян, один из прославленных авиаконструкторов, рассказывает, что еще в тридцатых годах, будучи слушателем Военно-воздушной академии имени Жуковского, он принял участие в конкурсе на создание тренировочного самолета. Тогда по проекту А. И. Микояна был построен самолет «Октябренок». После окончания академии Артем Иванович работал на авиационном заводе в конструкторском бюро под непосредственным руководством выдающегося авиаконструктора Героя Социалистического Труда Н. П. Поликарпова. «Ему, — пишет Артем Иванович, — я обязан многими практическими навыками и знаниями, которые помогли мне во всей моей дальнейшей работе». В ходе многолетней самостоятельной работы А. И. Микоян прошел замечательный путь от творца самолета «Октябренок» до создателя современных советских скоростных самолетов.

В Москве учился, защитил кандидатскую и докторскую диссертации академик, действительный член Академии наук Армянской ССР Н. М. Сисакян.

Еще в 1940 году о работе Н. Сисакяна «Биохимическая характеристика засухоустойчивости растений» академик А. Н. Бах писал: «Названная работа Н. М. Сисакяна несомненно представляет собою весьма ценный вклад, вклад в науку о развитии растительного организма.

…Он проявил себя как быстро растущий, сформировавшийся исследователь, с большой инициативой и редкой работоспособностью. Результаты его работ явились существенным вкладом в выяснение чрезвычайно важной проблемы — природы засухоустойчивости растений».

Н. М. Сисакян — автор более двухсот научных трудов.

С Москвой связана жизнь и творчество члена-корреспондента Академии наук СССР В. Н. Лазарева — родственника Абамелик-Лазарева, одного из основателей Лазаревского института.

О В. Н. Лазареве академик Игорь Грабарь писал: «Наиболее ценным трудом Лазарева надо признать его капитальное двухтомное исследование «История византийской живописи». По своему охвату, по обилию впервые публикуемого материала, по его углубленной разработке, историко-художественной и стилистической систематизации данный труд принадлежит к лучшему, что было до сих пор издано в этой области…»

В. Н. Лазарев родился в 1897 году в армянской семье. Вся его жизнь прошла в Москве, тем не менее частые поездки на Кавказ, где жили все родственники его отца — архитектора-инженера, позволили ему не отрываться от армянской культуры, к которой он проявлял всегда живой интерес.

С детства он занимается музыкой. Но уже с пятнадцати лет его увлекло изобразительное искусство. «Виновником» этого был в то время помощник отца — С. Е. Чернышов, позднее почетный академик Академии архитектуры СССР. Он привлек внимание юного Лазарева к итальянскому искусству эпохи Возрождения.

За год до окончания гимназии Флерова в Москве Лазарев познакомился с профессором Н. И. Романовым, который окончательно определил его научные интересы.

В 1917 году Лазарев был демобилизован из армии и поступил в Московский университет, который окончил в 1920 году. В университете он занимался под руководством профессоров В. Н. Щепкина и Н. И. Романова древнерусским и итальянским искусством.

Лазарев неоднократно встречался с профессором Д. В. Айналовым. Глубокие знания, научный энтузиазм, острота анализа, высокие представления о науке и миссии ученого — все это произвело на Лазарева и его товарищей Н. Е. Брунова и М. В. Алпатова сильное впечатление, во многом определившее пути их дальнейшей деятельности.

С благоговением произносит имя своего профессора его ученик Лазарев. «Д. В. Айналов, — говорит он, — помог мне овладеть огромным материалом древнерусской и византийской живописи и наглядно показал, как этот материал следует изучать».

В своих работах профессор Лазарев стремился дать искусство на широком социальном фоне эпохи и показать, как в нем преломлялись общественные идеи. Он — автор исследований-монографий: «Леонардо да Винчи», «Братья Ленэн», «Шарден», «Византийская живопись», «Искусство Новгорода», «Происхождение итальянского Возрождения» и других. Перу В. Н. Лазарева принадлежит также многотомная «История русского искусства», излагающая историю древнерусской живописи до XVI века.

Наряду с теснейшей связью, установленной с представителями русской науки, с научными учреждениями Москвы и Ленинграда, ученые Армении всемерно укрепляют свое содружество с учеными других братских республик Советского Союза.

Дружба и сотрудничество деятелей литературы, искусства, науки и техники обоих народов принесли и приносят замечательные плоды.

Бросая ретроспективный взгляд на исторический путь, историю экономического, политического и духовного развития армянского народа, начиная со знаменательной даты присоединения Восточной Армении к России, мы видим этапы закономерного развития исторических связей армянского и русского народов: обеспечение физической безопасности и экономического оживления; возможность приобщения к прогрессу и демократическим идеям передового русского общества; участие в революционной борьбе русского народа за социальное и национальное раскрепощение всех народов Российской империи. Но подлинный расцвет национальных литератур, искусства, науки и техники на основе освоения достижений русской реалистической литературы, русской прогрессивной культуры, русской передовой научно-технической мысли наступил после Октября. С бескорыстной помощью великого русского народа и всей семьи братских советских народов происходит расцвет национальной социалистической культуры, развитие науки и техники, расширение экономической базы и индустриальных возможностей каждой из республик.

Процесс развития единой социалистической культуры протекает в СССР в непрерывном взаимодействии и взаимообогащении советских национальных культур. Обогащая и развивая свою культуру в процессе сотрудничества с братскими нациями, каждая социалистическая нация тем самым увеличивает свой собственный вклад в общую сокровищницу единой социалистической культуры.

Об этом говорят творческие достижения выдающихся деятелей — сынов армянского народа. На основе сказанного напрашивается аллегория, полная глубокого смысла: если раньше в могучие русские реки литературы, культуры, науки и техники вливались притоками ручьи и родники достижений отдельных народов, то сейчас течет единая могучая река советской литературы, река советской культуры, река советской науки и техники, в которой органично и неотделимо сливаются все достижения всех советских народов.

Всем известно, какое большое значение придавал Горький знанию жизни. Он призывал всех, кто хотел иметь живое, конкретное представление о глубоких процессах духовного расцвета в национальных республиках, побывать там.

Надо сожалеть, что мы редко бываем друг у друга. Так последуем же совету великого человеколюбца Горького: «Нужно лучше знать друг друга, люди, лучше!»

1958

День 30 ноября 1970 года вошел в историю Армении как один из самых памятных и радостных праздников. В этот день Генеральный секретарь Коммунистической партии Советского Союза Леонид Ильич Брежнев на приеме в Ереване в честь 50-летия Советской власти в Армении и образования Коммунистической партии Армении произнес историческую речь.

Характеризуя трудовые и творческие успехи армянского народа, товарищ Брежнев сказал:

«Мне хотелось бы остановиться на некоторых характерных чертах, присущих народу Советской Армении. Прежде всего — это высокая культура, культура в быту, в общении между людьми, культура труда, высокий взлет научной мысли и яркая самобытность искусства. Мы убеждались в этом всюду — на массовых собраниях, на промышленных предприятиях, в научных учреждениях и музеях, на замечательном юбилейном концерте. Всюду видна жизнь высококультурного, образованного общества. Это великая победа нашей партии, победа социалистического строя.

Вторая характерная особенность народа Советской Армении состоит в том, что это народ патриотов, горячо любящих свою родную землю, — Советскую социалистическую Армению. Патриотизм — это прекрасное качество, которое внушает самое глубокое уважение.

Но если бы армяне и другие народы нашей страны воспринимали только одну сторону дела, если бы они говорили и думали только о своей республике, о ее городах и полях, о ее культуре, то могла бы возникнуть опасность скатывания на националистические позиции. В Армении мы видели совсем иное: высокий патриотический дух в отношении своей республики сочетается у армян, как и у всех других советских народов, с духом патриотизма в более широком смысле — с преданностью и любовью к нашей общей великой социалистической Родине — Союзу Советских Социалистических Республик.

Наконец, третья особенность состоит в том, что народ Советской Армении — коммунисты и беспартийные, рабочие, крестьяне и интеллигенция — прекрасно сочетает дух патриотизма с другим не менее ценным качеством советского человека — с интернационализмом.

Быть патриотом и в то же время стойким, убежденным интернационалистом — это значит глубоко воспринять социалистическое мировоззрение, социалистическую культуру, это значит быть верным великому ленинскому учению».[130]

Последние слова Леонида Ильича собравшиеся встретили бурей аплодисментов. Они сердечно приветствовали дорогого гостя — товарища Брежнева на обновленной и ликующей армянской земле.

Примечания

1

Книга уже находилась в печати, когда в «Правде» от 18 сентября 1978 года был напечатан Указ Президиума Верховного Совета СССР «О награждении Героя Социалистического Труда президента Академии наук Армянской ССР академика Амбарцумяна В. А. орденом Ленина и второй золотой медалью «Серп и Молот».

2

Очерк написан на русском языке и переписан, как видно, сестрой поэта Дори, которая в это время разделяла ссылку своего мужа (П. Стучки) в г. Слободском.

3

В инвентарном списке за номером 1/4 хранятся 7 листов рукописи Райниса на латышском языке — отрывки из его статьи об Армении 1925 года и 25 корректурных листов этой статьи с поправками Райниса. Эта статья впоследствии вошла также в новое Собрание сочинений Я. Райниса (т. XI, Рига, 1931, стр. 317).

4

Вступление к этой статье об Армении написано на латышском языке и хранится в архивных фондах Яна Райниса. Там же хранится схематическая карта Армении, как видно сделанная рукой одного из его армянских друзей — политических ссыльных.

5

«Гракан терт», 1953, № 37 (717).

6

«Гракан терт», 1953, № 37 (717).

7

«Гракан терт», 1953, № 37 (717).

8

Сильва Капутикян. Стихи. Ереван, Айпетрат, 1953.

9

Зеноб Глак. История Таронской области (на арм. языке). Константинополь, 1919, стр. 68–69.

10

А. Я. Васильев. Византия и арабы. Спб., 1902, Passim, стр 867–869.

11

Ю. Кулаковский. Прошлое Тавриды, 2-е изд. Киев, 1914, стр. 112.

12

Мовсес Каганкатваци. История Агван. Спб., 1861, стр. 275–276.

13

Всеобщая история Степаноса Таронского (Асохика). М., 1864, стр. 200.

14

Повести временных лет. М.-Л., 1950, ч. 1, стр. 205; Полное собрание русских летописей, Спб., т. 5; Софийская летопись, 1851, т. 16, стр. 82; Летопись Авраамки, стр. 27–29.

15

Л. Оганесян. История медицины в Армении с древнейших времен до наших дней, ч. II. Ереван, 1946, стр. 66.

16

В. Н. Лазарев. Скульптура Владимиро-Суздальской Руси. См. «Историю русского искусства», т. 1. М., 1953; А. И. Успенский. Фрески церкви Спаса Нередицы. М., 1910.

17

С. Еремян. Юрий Боголюбский в армянских и грузинских источниках. Ереван, 1946, стр. 292–414.

18

Полное собрание русских летописцев, т. 18 (Семеновская и Львовская летописи, Московский летописный свод конца XV века).

19

Е. Разин. История военного искусства, ч. II. М., 1940, стр. 167.

20

И. Сахаров. Путешествия русских людей в чужие земли, 2-е изд., ч. II. Спб., 1837, стр. 45.

21

Казанская история. М.-Л., Издательство АН СССР, 1954, стр. 135.

22

О. Халпахчьян. Армяно-русские культурные отношения и их отражение в архитектуре, гл. II, Армянские колонии на территории России. Ереван, 1957, стр. 26–30.

23

«Армяно-русские отношения в XVII веке». Сборник документов. Ереван, Издательство АН АрмССР, 1953, стр. 44–64.

24

В. Восканьян. Ново-торговый устав и договор с армянской торговой компанией в 1667 г. «Известия» АН АрмССР» (общественные науки), 1947, № 6, стр. 29–43.

25

А. Успенский. Царский живописец и дворянин Салтанов («Старые годы», т. 3 Спб., 1907, стр. 75–86).

26

Указ царя Алексея Михайловича о назначении Богдана Салтанова живописцем Оружейной палаты. См. сборник документов «Армяно-русские отношения в XVII веке». Ереван, Издательство АН АрмССР, 1953, стр. 64–65.

27

И. Забелин. Домашний быт русских царей, ч. 1. М., 1862, стр. 131–164.

28

Н. Петровский. Новый список путешествия Ф. А. Котова («История отделения русского языка и словесности АН», т. 15, кн. 4, Спб., 1910, стр. 287–299).

29

«Жизнь и хождение в Иерусалим и Египет казанца Вас. Як. Гагары, 1633–1637», под редакцией Долгова («Православный Палестинский сборник», т. 2, вып. 3. Спб., 1891).

30

И. Сахаров. Путешествия русских людей в чужие земли, ч. II, 2-е изд. Спб., 1837, стр. 217.

31

Иван Густав Гербер. Известие о находящихся с Западной стороны Каспийского моря, между Астраханью и Курой, народах и землях и о их состоянии в 1728 году, кн. III и IV. Спб. 1790.

32

«Путешествия Иоанна Лерхе (1733–1735, 1745–1747)». Спб. 1790.

33

«Всемирный путешествователь или познание Старого и Нового Света, то есть описание всех по сие время известных земель в четырех частях света». Изд. господином Аббатом де Ла Порт, а на Российский язык переведенное с французского, т. 2, 2-е изд. Спб., 1780, стр. 162.

34

П. Пекарский. История импер. Академии наук в Петербурге, т. I. Спб., 1870, стр. 53.

35

Самуил Готтлиб Гмелин. Путешествие по России для исследования трех царств. Спб., 1771, стр. 107.

36

Г. Левонян. Армянская книга и искусство книгопечатания (на арм. языке). Ереван, 1958, стр. 163.

37

Г. Халдарян. Краткий словарь армянский с российским переводом. Спб., 1788.

38

Г. А. Эзов. Сношения Петра Великого с армянским народом. Документы. Спб., 1898.

39

М. Нерсисян. Из истории армяно-русских отношений, кн. I. Ереван, 1956, стр. 34.

40

М. Hepсисян. Из истории армяно русских отношений, кн. 1. Ереван, 1956, стр 46–48.

41

М. Hepсисян. Из истории армяно русских отношений, кн. 1. Ереван, 1956, стр. 71–79.

42

М. Hepсисян. Из истории армяно-русских отношений, кн. I. Ереван, 1956, стр 74.

43

А. И. Иоаннисян. Присоединение Закавказья к России и международные отношения в начале XIX столетия. Ереван, Издательство АН АрмССР, 1958.

44

«Братская помощь пострадавшим в Турции армянам». М., 1898.

45

«Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине», т. 1. М., Госполитиздат, 1956, стр. 101–102.

46

«Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине», т. 1. М., Госполитиздат, 1956, стр. 48.

47

В. И. Ленин. Сочинения, изд. 5-е, т. 7, стр. 104.

48

С. Г. Шаумян. Избранные произведения, т. 1. М., Госполитиздат, 1957, стр. 23–24.

49

В. И. Ленин. Сочинения, изд. 5-е, т. 46, стр. 426.

50

С. Спандарян. Статьи, письма и документы. М., Госполитиздат, 1958, стр. 280.

51

С. Спандарян. Статьи, письма и документы. М., Госполитиздат, 1958, стр. 64.

52

Газета «Коммунист» (на арм. языке), Ереван, 8 декабря 1920 г., № 3.

53

Газета «Заря Востока», Тифлис, 23 апреля 1924 г., № 558 а.

54

А. Мнацаканян. Александр Мясников (Мясникян). Ереван, 1957, стр. 186.

55

Л. Шаумян. Камо. Жизнь и деятельность профессионального революционера С. А. Тер-Петросяна, М., Госполитиздат, 1959, стр. 8.

56

Л. Шаумян. Камо. Жизнь и деятельность профессионального революционера С. А. Тер-Петросяна, М., Госполитиздат, 1959, стр. 8.

57

Партархив Грузинского филиала Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, ф. 31, д. 5.

58

Л. Шаумян. Камо. Жизнь и деятельность профессионального революционера С. А. Тер-Петросяна. М., Госполитиздат, 1959, стр. 270.

59

Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине. М., Госполитиздат, 1957, стр. 171.

60

Газета «Заря Востока», Тифлис, 1932, № 163.

61

А. С. Грибоедов. Из «Путевых заметок». Эривань, 4 февраля 1819 г.

62

И. Ениколопов. Грибоедов и Восток. Ереван, Айпетрат, 1954, стр. 181.

63

А. С. Пушкин. Собрание сочинений, т. 6. М.-Л., Издательство АН СССР, 1957, стр. 666.

64

Г. Абов. Хачатур Абовян. Ереван. Издательство АН АрмССР, 1948, стр. 46.

65

А. С. Пушкин. Собрание сочинений, т. 3. М.-Л., Издательство АН СССР, 1950, стр. 122.

66

«Русские писатели об Армении». Ереван, Арменгиз, 1946, стр. 58.

67

«Русские писатели об Армении». Ереван, Арменгиз, 1946, стр. 59.

68

С. Глинка. Описание переселения армян аддербиджанских в пределы России. М., 1831, стр. 8.

69

Ю. Веселовский. Русское влияние в современной армянской литературе. М., 1909, стр. 14.

70

См. М. Лемке. Примечание к Полному собранию сочинений и писем А. И. Герцена, т. 11. М., 1919, стр. 136.

71

М. Налбандян. Полное собрание сочинений (на арм. языке), т. 3. Ереван, Айпетрат, 1940, стр. 23–24.

72

А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем под ред. М. К. Лемке, т. 15. Госиздат, 1920, стр. 219.

73

М. Лемке. Очерки освободительного движения 60-х годов. Спб., 1908, стр. 211.

74

А. И. Герцен. Полное собрание сочинений и писем, т. 18. стр. 92.

75

Сборник «Дружба», 2-е изд. М., Гослитиздат, 1957, стр. 258.

76

О. Туманян. Избранные произведения. М., Гослитиздат, 1946, стр. 400.

77

О. Туманян. Избранные произведения. М., Гослитиздат, 1946, стр. 408.

78

С. Спандарян. Статьи, письма, документы. Ереван, 1940.

79

С. Спандарян. Статьи, письма, документы. Ереван, 1940.

80

Газета «Мартакоч», Тифлис, 1926, № 219.

81

Н. К. Крупская. Воспоминания о Ленине. М., Госполитиздат, 1957, стр. 185.

82

Газета «Современная жизнь», 1911, № 1.

83

М. Горький. Ранняя революционная публицистика. М., Госполитиздат, 1938, стр. 117.

84

С. Балухатый. О литературных взглядах М. Горького по его письмам 1911–1915 гг. к писателям. В сб. «М. Горький. Материалы и исследования», т. 1. Л., Издательство АН СССР, 1934, стр. 253.

85

Г. Сундукян. Полное собрание сочинений (на арм. языке), т. 3. Издательство АН АрмССР, 1952, стр. 481.

86

Газета «Коммунист», Ереван, 20 января 1960 г., № 16 (7797).

87

Сборник «Дружба», М., Гослитиздат, 1957, стр. 254–255.

88

В. Брюсов. Вводное слово «От редактора к читателям» в сборнике «Поэзия Армении». М., 1916.

89

Сборник «Об армянской литературе». Статьи и исследования русских писателей и ученых. Ереван, Армгиз, 1941, стр. 230.

90

Сборник «Об армянской литературе». Статьи и исследования русских писателей и ученых. Ереван, Армгиз, 1941, стр. 230–232.

91

Газета «Коммунист», Ереван, 1941, № 116.

92

«Известия АН АрмССР» (общественные науки), 1959, № 5.

93

«Известия АН АрмССР» (общественные науки), 1959, № 5. (Полный текст писем И. Иоаннисиана и В. Брюсова опубликован в этом номере «Известий».)

94

«Гракан терт», 1959, № 14 (978).

95

О. Туманян. Собрание сочинений (на арм. языке), т. 4, Ереван, Айпетрат, 1951, стр. 215.

96

В. Терьян. Собрание сочинений (на арм. языке), т. 4. Ереван, Айпетрат, стр. 150.

97

В. Терьян. Собрание сочинений (на арм. языке), т. 4. Ереван, Айпетрат, стр. 193–194.

98

В. Терьян. Собрание сочинений (на арм. языке), т. 4. Ереван, Айпетрат, стр. 333.

99

А. Исаакян. Избранные произведения. М., Гослитиздат, 1952, стр. 350.

100

Е. Чаренц. О литературе (на арм. языке). Издательство АН АрмССР, 1957, стр. 160.

101

Газета «Коммунист», Ереван, 1940, № 87.

102

О. Туманян. Избранные произведения. М., Гослитиздат, 1946, стр. 375–376.

103

Журнал «Музыка и революция». М., 1928, № 4, стр. 7–8.

104

Журнал «Музыка и революция», М., 1928, № 4, стр. 8–9.

105

Журнал «Музыка и революция», М., 1928, № 4, стр, 9.

106

Сборник «Дружба». М., Гослитиздат, 1957, стр. 71.

107

Е. Вахтангов. Записки, письма, статьи. М.-Л., изд-во «Искусство», 1939, стр. 251.

108

Сборник «Дружба». М., Гослитиздат, 1957, стр. 72.

109

Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства. 17 ноября 1921 г., № 68, стр. 541.

110

Подробности об армянском музыкальном театре в труде Г. Тигранова, т. 1. Ереван, Айпетрат, 1956.

111

Н. Михайловская. Зара Долуханова. М., Государственное музыкальное издательство, 1958, стр. 43.

112

Н. Михайловская. Зара Долуханова. М., Государственное музыкальное издательство, 1958, стр. 40.

113

Н. Михайловская. Зара Долуханова. М., Государственное музыкальное издательство, 1958, стр. 114–115.

114

Ованесян Туник пал смертью храбрых во время Великой Отечественной войны при обороне Ленинграда. (Прим. авт.)

115

Б. Асафьев. Очерки об Армении. М., «Советский композитор», 1958, стр. 12.

116

Сборник «Дружба». М., Гослитиздат, 1957, стр. 391.

117

Б. Асафьев. Очерки об Армении. М, «Советский композитор», 1958.

118

О. Туманян. Стихотворения и поэмы. Л., «Советский писатель», 1958, стр 66.

119

Газета «Мшак», Тифлис, 1900, № 97.

120

«Русские обозрения», 1891, июль, стр. 160–161.

121

«Искусство и художественная промышленность», 1899, № 6, стр. 458.

122

Газета «Мшак», 1913, № 30.

123

Сборник «Дружба». М., Гослитиздат, 1957, стр. 326.

124

Ширванзаде. Полное собрание сочинений (на арм. языке), т. 3. Ереван, стр. 442–443.

125

Сборник «Дружба». М., Гослитиздат, 1957, стр. 561–562.

126

«Дружба народов», литературно-художественный и общественно-политический журнал, 1956, № 8, стр. 152.

127

Сборник «Дружба». М., Гослитиздат, 1957, стр. 92.

128

Сборник «Дружба». М., Гослитиздат, 1957, стр. 92.

129

Сборник «Дружба». М., Гослитиздат, 1957, стр. 314–316.

130

Л. И. Брежнев. Ленинским курсом. Речи и статьи. Том 3. Издательство политической литературы, 1972, стр. 187–188.

Content

Ашот Мартиросович Арзуманян
Арагац

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ I

ОКО БЮРАКАНА

КИСТЬЮ И ПЕРОМ

НА РОДИНЕ «ТИХОГО ДОНА»

ГОЛОС ЕГО НЕ УГАС

ПО ДОРОГАМ СТАРИНЫ

ТЫСЯЧИ НЕЗРИМЫХ НИТЕЙ

СБЫЛОСЬ, СВЕРШИЛОСЬ

У ИСААКИЕВСКОГО СОБОРА

НА БЕРЕГУ НЕВЫ

ВРЕМЯ, СОБЫТИЯ, ЛЮДИ

ДРУЖБА НЕ ЗНАЕТ РУБЕЖЕЙ

ЧАСТЬ II

НУЖНО ЛУЧШЕ ЗНАТЬ ДРУГ ДРУГА

1

2

3

Примечания