Морган Филиппа

Чосер и чертог славы

Филиппа Морган

«Чосер и чертог славы»

1

Солнце всходило позади замка, и с расстояния он казался продолжением утеса. Все, что Машо поначалу смог разглядеть меж деревьев после того, как спешился, чтобы конь передохнул после подъема в гору, была центральная башня, от которой по одну сторону шла стена с башенками поменьше, а вдали неспешно несла свои воды сверкающая в ранних лучах Дордонь.[1] Ближайшие части замка скрывала тень, но на противоположном склоне Машо, прикрыв глаза рукой, сумел рассмотреть нагромождение крыш и церковную колокольню.

Вокруг щебетали птицы. Только птичьи голоса да стук копыт взбирающихся в гору других лошадей. По звукам он понял, что двое всадников выехали следом за ним на прогалину и осадили коней. Незачем объявлять спутникам о том, что они прибыли. Вместо этого Машо оглядел их и кивнул. Примерно так — кивками и жестами, с минимумом слов — проходило их общение в течение всего двухдневного путешествия. Машо не знал двух своих компаньонов до того дня, когда они вместе отправились в путь из Бордо. Они встретили его на пристани, едва тот сошел на берег. Быстро сговорившись, они переправились через Гаронну,[2] оседлали лошадей и без промедлений и лишних сборов отправились в путь.

К обычной осмотрительности Машо прибавилось беспокойство — он не доверял своему эскорту. Он не был уверен, охраняют они его или поджидают случая ограбить, а то и чего похуже. Хотя — что хуже, чем лишиться того, что он везет с собой? Смерть в сравнении с этим — последствие не столь значительное…

Один из сопровождавших его мужчин был коротышка с ребяческим лицом, сплошь покрытым веснушками. Его звали Гийем. Другой был худым как хворостинка и постоянно ускользал от пристального взгляда Машо. Он представился как Жерар. Вот и все знакомство.

За время пути от побережья ничего не произошло, и тем не менее Машо не мог позволить себе забыть об осторожности и осмотрительности или, лучше сказать, не мог не проявлять чуть больше осторожности и осмотрительности, чем ему свойственно.

Первую ночь они провели на постоялом дворе. После ужина Машо почувствовал себя плохо. В час, когда солнечный диск сползал с небесной сферы за горизонт, он уже не владел собой, и его вырвало на конюшенном дворе. Он немедля пришел к заключению, что один из этой парочки — веснушчатый Гийем, может быть, оттого что казался более простодушным — подсыпал ему порошка в питье или пищу. Содрогаясь от рвотных позывов, Машо сквозь слезы пытался посматривать в стороны, ожидая, что один или оба его компаньона подкрадутся к нему, чтобы исподтишка срезать заветную коробочку, привязанную на всякий случай шнуром к его запястью. Другой рукой он кое-как нащупал вложенный в ножны клинок. Однако веснушчатый Гийем и тощий Жерар оставили его страдать в одиночестве. Вернувшись, он с облегчением понял, что его состояние их ничуть не волнует. Оба держались весьма доброжелательно, и Машо решил, что, пожалуй, никто ему не подсыпал ни снадобья, ни яда, а все дело в дурной пище.

Той ночью на постоялом дворе Машо спрятал коробочку под подушку и то и дело просыпался, сжимая в кулаке кожаный шнурок. И вот теперь на лесной прогалине напротив замка Гюйак, сидя в седле, он для собственного успокоения снова потянул за шнурок и мельком посмотрел туда, куда уходил другой его конец — в седельную сумку. Все еще там, пока в сохранности.

И вот они почти у цели. Двое спутников подъехали поближе. Машо еще раз оглянулся. Гийем указал рукой на замок и изобразил улыбку. Машо тешил себя надеждой, что ему не придется терпеть их общество на обратном пути на запад. Свою работу они сделали: доставили его до места. Больше они были не нужны. Крестьяне роптали, но до точки кипения пока не дошло. Пожалуй, без такого эскорта было бы даже безопаснее — куда проще, когда полагаешься только на себя. А еще безопаснее и спокойнее было бы без той обременительной ноши, что он прятал в коробочке. На обратном пути надо бы остановиться на каком-нибудь другом постоялом дворе.

В этот миг что-то мелькнуло перед глазами. Машо мельком взглянул на освещенный солнцем плоский камень, лежащий на краю прогалины. Камень был прямоугольным как стол. В центре плиты застыла зеленовато-коричневая ящерица. Машо поймал себя на внезапном желании спрыгнуть с коня, сбросить перчатки и приложить ладони к теплому камню, но он не двинулся.

Прежде чем тронуться вниз по склону, он в последний раз обозрел открывшийся вид. Под ярким солнцем прогалина играла переливами света — листву шевелил легкий ветерок. В обрамлении деревьев древняя громадина замка казалась естественным продолжением утеса. Цитадель графа Анри де Гюйака царила над излучиной реки, откуда открывался обзор на несколько миль. Глядя на широкие баркасы с убранными парусами, медленно плывшими вниз по течению, Машо подумал, что, вероятно, лучше забыть о возвращении в Бордо верхом, а вместо этого нанять лодку. Как только миссия будет завершена, назад можно будет добираться без спешки.

Очередной порыв ветерка пронесся по прогалине, и Машо уже собрался поторопить коня, но помедлил.

Что-то было не так.

Может, он чего-то не замечает? Нет, как будто ничего необычного, ничего такого, что обратило бы на себя внимание.

Или это нечто, чего он не видит, отсутствие того, что должно быть? Вряд ли.

Может быть, звук? Тоже нет.

Странное чувство не поддавалось объяснению. Покалывало шею. Он посмотрел вниз на каменную плиту. Ящерица убежала. Он в третий раз оглянулся на своих спутников. Их лица ничего особенного не выражали. Оба молчаливо ждали в нескольких шагах, когда он решится преодолеть оставшуюся часть пути. Их руки спокойно сжимали поводья и не искали оружия. Но все-таки ему не следовало позволять этим двоим так долго оставаться у него за спиной. Почти всю дорогу он старался пропускать их вперед, но и не давал далеко оторваться. Теперь же, когда они почти добрались до цели, он посчитал такую бдительность излишней.

Чутьем он понимал, что ни Гийем, ни тощий не представляли для него непосредственную опасность. Нет, тут что-то другое.

И оно не заставило себя долго ждать.

Птицы внезапно смолкли.

Слышно было только, как позвякивали уздечки, и как неловко, мелкими шагами переступают лошади по устланной листвой земле.

Машо пришпорил коня и первым вступил на каменистую тропу, которая вела от лесной прогалины под уклон к замку. Но было уже поздно.

Откуда-то сверху на него набросился некто в черном. За долю секунды, как ему показалось, этот рухнувший из кроны дерева призрак выбил его из седла. Падение Машо было жестким. Весь его вес пришелся на левую ногу. Он услышал, как что-то треснуло. В притихшем лесу звук прозвучал на удивление громко. Шнурок, тянувшийся от его левого запястья в седельную сумку к его ноше, теперь стал опасен. Конь, которого ему дали на постоялом дворе — флегматичный гнедой здоровяк, — до сей поры, очевидно, не бывал в таких переделках. Он встал на дыбы и дернулся к краю прогалины, волоча за собой Машо, который лишь беспомощно бился о бок перепуганного животного. Черная фигура спрыгнула на землю, но тут же вскочила и бросилась к Машо, пригибаясь как можно ниже и вытягивая перед собой оружие наподобие клешней, как краб. Лицо незнакомца было замотано, оставалась лишь щель для глаз. Рука в печатке сжимала кинжал.

Неожиданное нападение, хоть Машо его и предчувствовал, сбило мысли. Сейчас он почти беззащитен. Наконец он, изловчившись, ухватился за луку и попытался забраться в седло, но тут словно из ниоткуда, из сияющего неба, подобно воронам, опустились другие призраки в непосредственной близости от двух его компаньонов. Вороны, приседая, приземлялись на ноги. В то же мгновение Машо заметил, как Гийем и Жерар неторопливо подернули поводья, и понял, что его предали. Проезжая мимо Машо, они указали напавшим рукой на склон, давая понять: любой наездник остановится на вершине, чтобы дать лошади передышку и полюбоваться открывшимся видом. Или, быть может, западня была устроена заранее и черные призраки провели в засаде не один час.

Что ж, на помощь спутников рассчитывать не приходилось, и в этом заключалось какое-то мрачное удовлетворение. Он был прав, что не доверялся им.

Изо всех сил пытаясь устоять, Машо правой рукой выдернул клинок из ножен. Ему, ветерану Пуатье,[3] выбравшемуся живым из дюжины не таких переделок и стычек, не раз приходилось встречать опасность лицом к лицу. Правда, с годами он утратил былую ловкость, и сейчас движения сковывал шнурок, который связывал его с седельной сумкой. Конь теперь был сзади и толкал в спину, мешая найти точку опоры. Левой рукой он наконец нащупал луку седла. Осталось оттолкнуться от земли и запрыгнуть в седло, но нога утратила силу и твердость, и стало понятно, что это был за треск. Странно, что он не почувствовал боли.

Фигура, вытянув, как краб, руки-клешни, медленно приближалась, выбирая момент. Из-под маски блестели белки глаз. За его спиной сгрудились остальные и также готовились нанести смертельные удары, но, подозревая, какую опасность несет в себе восемнадцатидюймовый клинок Машо, очень рассчитывали опередить противника.

Машо понимал, что это конец. Их слишком много. Глаза заливал пот, мешая видеть.

Резким взмахом Машо перерубил кожаный шнурок. Что пользы в нем теперь. Они его убьют и заберут содержимое коробочки, которая все еще лежала в седельной сумке. Пусть они его убьют, но коню с сумкой и ее драгоценным содержимым, может быть, удастся убежать.

Теперь его руки свободны. Он развернулся, ударил коня по крупу что есть мочи и крикнул, чтобы тот скакал прочь. Машо назвал коня по имени. Потом грубо выругался. Однако упрямая скотина не желала сдвинуться с места. В отчаянии Машо кольнул его в круп кинжалом. В то же мгновение пригибавшийся к земле ближайший противник, уловив момент, набросился на Машо сбоку. Кинжал нападавшего несколько раз сверкнул в воздухе, без труда пропоров камзол и сорочку соперника. Ответным ударом Машо рассек незнакомцу лоб. Кровь хлынула сквозь тряпку с прорезями, заливая лицо нападавшему. Он отступил, но лишь на мгновение. И тут конь так дернулся, что Машо не удержался на ногах и упал ничком.

Падая, он выронил кинжал. Правда, был еще один, заткнутый за пояс за спиной — на всякий случай. Но он не успел его выхватить: трое или четверо одетых в черное обступили Машо, один из них проворно оказался за его спиной и перехватил руку. Остальные в это время угрожающе размахивали клинками. Незнакомец, раненный Машо, со лба которого капала кровь, так что приходилось то и дело вытирать лицо рукой, особенно усердствовал.

Гийем и Жерар, не вмешиваясь, наблюдали за происходящим с края прогалины. Они следовали данному им приказу довести Машо до назначенного места. Другого от них не требовалось, а может, они сами не хотели пачкать руки.

Разделавшись с Машо, убийцы перевернули его на спину. Он получил дюжину ранений в бока, все тело было в крови, но он все еще жил, хотя вряд ли мог долго протянуть. Он лежал словно на дне большого и глубокого колодца и видел оттуда макушки деревьев, окружавших лесную прогалину. Бахрома листьев на фоне безоблачного утреннего неба. Солнце слепило глаза, в остальном же он ощущал спокойствие, почти равнодушие ко всему, несмотря на довольно необычное ощущение: ему казалось, что тело разрослось до огромных размеров, что руки и ноги теперь далеко-далеко, как острова в море. Он закрыл глаза, чтобы не мешал свет.

Коренастый гнедой совсем успокоился. Гийем что-то сказал одному из одетых в черное, и тот подошел к коню, ласково приговаривая, потом расстегнул седельную сумку, из которой все еще свисал, как мышиный хвост, кожаный шнурок. Человек в черном принес сумку Гийему и показал находившуюся внутри коробочку. Гийем молча кивнул, протянул руку и вытащил коробочку.

Затем двое бывших спутников Машо вскочили в седла и направили коней на тропу, которая вела с холма вниз в направлении замка. Одетые в черное отволокли Машо в кусты на краю прогалины и столкнули со склона. Мертвое тело с треском врезалось в кучу валежника, прежде чем всадники растворились в зеленой листве. Один из нападавших не поленился найти и подобрать клинок Машо — восемнадцатидюймовый кинжал. С первого взгляда оценив оружие, он наклонился до земли, чтобы вытереть лезвие, после чего заткнул клинок себе за пояс.

Конь Машо продолжал стоять на прежнем месте, ожидая приказа. Играющие на прогалине солнечные пятна выхватывали следы борьбы — смятую траву и темные пятна крови, уже привлекшие мух. Через какое-то время птицы запели снова.

2

Услышав, как в комнату вошла Филиппа, он в последний раз бросил взгляд в окно.

— Они снаружи, Джеффри, — произнесла она, — они ждут.

— Я знаю.

— Я выходила к ним. Хотела им сказать, что я думаю.

— Я видел, как ты с ними говорила.

— Не беспокойся, я ничего им не сказала. В конечном счете мы побеседовали только о погоде.

— Полагаю, твои чувства проявились достаточно бурно.

До сих пор они не смотрели друг на друга. Поколебавшись, он обернулся и оказался с ней лицом к лицу. Он в самом деле немного опасался ее неистового возбуждения — эпитета «бурный» тут явно было маловато! — и в такие минуты не хотелось оказаться у нее на пути. Было прекрасное свежее утро. Вчера вечером они чуть не поругались из-за его поездки, и можно предположить, что сегодня все начнется сначала.

Поэтому, когда он наконец посмотрел на нее, то попытался ничем не выдать своих чувств. Однако, прочитав у нее на лице вместо гнева страдание, подавленность, покорность судьбе, он сразу же смягчился, подошел поближе и обнял за плечи:

— Я буду осторожен, обещаю.

— Глупец, — возразила она отнюдь не ласково, — я беспокоюсь не за тебя, а за себя и Элизабет и…

Как будто нарочно, в подтверждение ее слов внизу заплакал ребенок.

— …за Томаса и за этого…

Она положила руку на заметно округлившийся живот.

— Что ж, тебе есть о ком думать, — ответил он. — Моя же голова заполнена только мыслями о тебе и о детях.

Ответ получился скорее витиеватый, чем искренний. Он погладил жену по щеке, и она на миг прижалась к нему.

Он поспешно вышел, не дав ей заметить, что и он в смятении. С грохотом спустился по лестнице. Внизу Мэг, кормилица, баюкала маленького Томаса. Дитя прекратило плакать так же внезапно, как и начало. Рядом стояла его дочь Элизабет, всем своим видом показывая, что оказалась тут случайно. Он наклонился, чтобы поцеловать ребенка, от которого приятно пахло молоком.

— А ты не хочешь пожелать мне что-нибудь на прощанье? — обратился он к кормилице.

Мэг в смущении потупила взор.

— Позаботься о матери, Элизабет.

Маленькая девочка кивнула. Ей не было еще и четырех лет, однако ко всякому делу она относилась серьезно и с полной решимостью. Он поцеловал и ее, после чего повернулся и пошел прочь.

Перед тем как выйти во двор, он задержался в вестибюле, где, отступив в тень, извлек из кармана кожаный футляр с привязанным к нему шнурком. Обмотав шнурок вокруг шеи, он спрятал футляр под сорочкой, подальше от чужих глаз. Как нательный крест.

Затем он вышел на улицу. Как и говорила жена, его ждали некие Алан Одли и Нед Кэтон. Тут же стоял приготовленный для него конь. Он вскочил в седло, и все трое поскакали вдоль улицы.

Напоследок он оглянулся на окно и увидел в нем Филиппу. Она ему не помахала. Он был уже слишком далеко, чтобы разглядеть ее лицо, а может, зрение утратило остроту. Но он был даже рад, что не смог прочитать выражение ее лица.

Дорога, ведущая на Чаринг-Кросс,[4] была заполнена народом. Было прекрасное утро уходящего лета, пора урожая, ярмарок и забав. Чтобы позабавиться и не думать о разлуке, он стал разгадывать, кто такие его компаньоны, по тем внешним чертам, какие он успел подметить за столь короткое время.

Алан Одли и Нед Кэтон входили в обширную свиту Джона Гонта,[5] — более обширную, чем королевская, состоящая, как правило, из придворных и чиновников, и бывшую скорее боевой дружиной, — однако сами они, похоже, далеко не на первых ролях в большом хозяйстве Гонта, иначе они наверняка свиделись бы раньше. По манере разговаривать и поведению спутников Джеффри догадывался о их благородном происхождении. Не исключено даже, что они учились в университете. Может быть, начинающие законники или судебные чиновники — от последних служба требует не столько знаний в юриспруденции, сколько сговорчивости и цинизма. Ничтожные натуры, легко превращающиеся в тиранов, едва оказавшись у власти. Почему герцог Ланкастерский пожелал, чтобы его сопровождали именно эти двое?

У Алана Одли из-под берета спадали угольно-черные завитки волос. Внушительный нос и брови, массивная челюсть. Как и на Неде Кэтоне, на нем был тяжелый вышитый плащ-уссе,[6] что выдавало не столько практичного путешественника, сколько модника. У Кэтона лицо было открытое и бесхитростное, увенчанное копной почти белых волос. Когда все трое спешились, Джеффри смог добавить к своим наблюдениям, что Алан Одли высок и несколько неуклюж, тогда как Нед Кэтон — небольшого роста и ловок.

Во время первой утренней остановки Алан Одли обратился к нему: «Что, неприятности с женой, господин Чосер?»

Похоже, жена говорила с ними не только о погоде, подумал Чосер. Интересно, о чем еще? Он, конечно, мог бы ответить на дерзость, но предпочел спрятать свои чувства за легкой улыбкой и промолчать. Одли воспринимал предстоящее, по видимости, как нечто среднее между развлекательной поездкой и приключением. Путешествие в Аквитанию[7] в эту славную пору года в самом деле представлялось праздником. Молодые спутники, непринужденно беседуя, расспрашивали Чосера о времени, проведенном им во Франции. И хотя с тех пор минуло всего-то лет двенадцать, было очевидно, что в их глазах те военные кампании принадлежали чуть ли не древней истории.

Заночевали они на постоялом дворе в мрачном местечке неподалеку от Чатема.[8] А с утра лета словно и не бывало. С реки дул ледяной ветер, нагоняя серые тучи, стало темно, будто вечером. За постой взяли недорого.

Они мало общались между собой, и все-таки Чосер узнал кое-что еще о своих компаньонах. Алан Одли оказался сыном дальнего родича покойной жены Джона Гонта, Бланки,[9] а Нед Кэтон, по всей видимости, был плодом беззаконной страсти, а оба его родителя уже умерли (тут Чосер припомнил придворные сплетни об Анне Кэтон, белокурой красавице). Поверхностные наблюдения не выявили ничего необычного в его спутниках.

Так продолжалось до следующей ночной стоянки, где спутники Джеффри угодили в историю из тех, какие нередко случаются с юнцами их лет.

Дороги были неплохие, и они уже ко второму вечеру добрались до Кентербери.[10] Чосер решил остановиться в гостинице на краю города, а не в одном из куда более приличных на вид заведений неподалеку от кафедрального собора, так как не хотел оказаться в скоплении паломников, чтобы не давать повода своим излишне болтливым компаньонам распускать языки среди доброй шатии-братии, как уже было однажды. В общем, Джеффри остановил свой выбор на гостинице «Феникс». Она представляла собой обветшалое строение, словно провисшее между соседними зданиями, и напоминала ослабевшего пьяницу, которого с обеих сторон подпирали более выносливые собутыльники. Алан Одли и Нед Кэтон сморщили носы, увидев, в каких условиях им придется ночевать. Свернув с улицы, Чосер осмотрелся. Его преследовало гнетущее ощущение без всяких видимых причин. На улице попадались то пара пеших, то верховых. Никто, казалось, не обращает на них никакого внимания.

Владельцем гостиницы назвался Сэмпсон, лысый, с мягкими вкрадчивыми манерами. У него был огромный живот — или, следовало бы сказать, он сам казался частью своего живота — который, казалось, влек хозяина вперед подобно надутым корабельным парусам. Они обговорили условия (одна комната, но само собой разумеется, с двумя кроватями), обменялись вежливыми улыбками и завершили дело, к общему удовлетворению. Джеффри уже надеялся, что Сэмпсон наконец оставит их в покое, но тот все медлил, ходил вокруг да около и все-таки не удержался:

— Могу ли я спросить, с какой целью вы к нам пожаловали? Хотите поклониться гробнице святого Фомы?[11]

— Именно так.

— Тогда лучше вам встать пораньше, чтобы попасть к святому Фоме.

— Мы с друзьями собираемся отправиться рано утром.

— Пока там не собралась толпа, да. И вы, конечно, захотите сделать пожертвование у гробницы, сэр? Может быть, вы направляетесь куда-то еще, куда-нибудь в дальние страны? Тогда я буду молить святого Фому благословить вас до отъезда.

Если хозяин гостиницы решил, что они собираются посетить могилу святого, то пусть так и думает. Тем не менее их седельные сумки были слишком велики и тяжелы для короткого путешествия из Лондона до Кентербери и обратно. При хорошей погоде Кентербери служил последней ночевкой на Дуврской дороге. Хозяин не мог не обратить внимания на размер сумок, когда отводил лошадей в конюшню. Всякий хозяин гостиницы любопытен, имеет наметанный глаз и не упустит подобных деталей. Однако любопытству этого толстяка не суждено было получить удовлетворение.

— Возможно, мы отправимся и дальше, — ответил Джеффри Чосер. — Но послушайте, господин Сэмпсон, будет лучше, если мы займемся своим делом, а вы своим.

— Конечно, сэр.

У лысого Сэмпсона имелась жена, еще более объемистая. Была и дочь — по размерам, надо полагать, не уступавшая отцу и матери.

— Вы видели ее, господин Чосер? — поинтересовался тем же вечером Алан Одли. — Я имею в виду дочку нашего хозяина, как его бишь… Симпсона?

— Его зовут Сэмпсон. Нет, я ее не видел, — ответил Джеффри.

— Зато я видел на заднем дворе этой норы, что слывет за гостиницу.

— Что вы там делали, мой друг? — встрял Нед Кэтон.

— Да так, зашел из любопытства.

— О-го-го!

Трое спутников сидели в общем зале напротив камина, в котором слабо дотлевали угольки. Только что отужинав, они допивали вино. Казалось, других постояльцев в гостинице нет. Вино и еду, тушеную баранину, им подала жена Сэмпсона. Сорт вина определить было сложно — красное, но предположительно из Бордо. Жена хозяина показалась заботливой женщиной, перенявшей от мужа несколько заискивающую манеру. Ставя на стол котелок и миски, она склонилась до самых плеч сидящих мужчин.

— Она мне подала глазами недвусмысленный знак.

— Вот эта? — отозвался Нед и показал пальцем на удаляющуюся домовладелицу.

— Не она, ее дочь.

— Они всем подмигивают, — прокомментировал Нед.

— Она в самом деле подала знак, поверь.

— Она красавица?

— С какой стороны посмотреть.

— И с какой же стороны ты на нее смотрел, Алан?

— А ты как думаешь? Груди как у свиноматки, — ответил Алан. В это время он сложил ладонь в виде чашки и плеснул туда немного вина. — Я сказал ей, что они похожи на плоды граната.

— И что она?

— Ничего, мы сладили без долгих объяснений. Она по большей части хихикала. Ее зовут Элисон.

— Плоды граната. Пора произвести тебя в поэты, Алан. А, господин Чосер?

— Пара гранатовых плодов еще не делает поэтом, — отозвался Джеффри.

— Так же как и Элисон не станет героиней наших похождений, — заключил Нед. — Имя нужно изменить. Оно чересчур простовато для романтической истории. Нельзя ли ее сделать Эмилией?

Джеффри осушил чашу и прополоскал вином рот. Он хрюкал и гримасничал в надежде отвлечь их от обсуждения девушки. Только романтических историй им не хватало.

— Что, нехорошее вино, господин Чосер?

— В нем есть что-то, что напомнило мне Испанию, — сказал Джеффри, хотя он понял это уже с первого глотка.

— Но мы велели подать французское.

— С бордоским вином случаются забавные вещи, — произнес Джеффри. — Не раз было замечено, что если подержать его какое-то время, к примеру, рядом с вином из Кадиса, то содержимое испанской бочки чудесным образом перейдет к своему более дорогому соседу.

— В таком случае этот, как его, Симпсон, нас обставил, — объявил Алан. — Мы заказывали красное бордоское.

— Я улажу это дело завтра, когда буду расплачиваться с Сэмпсоном.

— Почему бы не разобраться с ним прямо сейчас, раз он подсунул своим лучшим постояльцам дрянное вино, — предложил Нед.

— Разберемся с ним сами, — решил его товарищ, — пусть он прочувствует, что значит обманывать слуг короля, выполняющих его поручение. Ответим тем же. Имеем право.

— После того как вы с ним выясните отношения, нам придется подыскивать другое место для ночлега, — произнес Джеффри. — Нет, завтра.

— Вы же сын виноторговца, не так ли, господин Чосер? — ядовито заметил Алан. — У вас, должно быть, природный нюх на вино?

— Не знаю, как насчет нюха на вино, но на неприятности он точно есть — нос у меня, думаю, от матери, — по крайней, мере я унаследовал ее способность предчувствовать неприятности, — ответил Чосер. — Зачем говорить о королевском поручении. Я ничего не слышал ни о каких поручениях комиссии. Цель нашего путешествия иная.

— Какая же?

Своеволие и безразличие молодых людей вызвало у Чосера мимолетное раздражение. Он даже посетовал про себя, что не может утром продолжить путешествие без них. Но, обуздав чувства, спокойным голосом, терпеливо, будто детям, он стал объяснять:

— Я везу письмо от Николаса Бембера, который уполномочил меня провести переговоры с некоторыми винными поставщиками из провинции Бордо. Бембер старый друг нашей семьи, он жил когда-то по соседству с моим отцом в Винтри-Ворд. Он оказал мне любезность, поручив это дело.

— Стало быть, вы и правда подлинный знаток виноградной лозы, — восхитился Алан.

— Еще ни одна поэма не вышла из-под пера пьющего воду, — парировал Чосер. — Первым это сказал римский поэт Гораций, но с ним согласятся множество стихотворцев.

— Вы тоже поэт? — полюбопытствовал Нед.

— Высокое звание поэта оставим за великими итальянцами, — ответил Чосер. — С меня довольно именоваться сочинителем.

Последние слова, похоже, заставили их умолкнуть, а может, они устали или просто потеряли к этой теме интерес. Джеффри почувствовал себя вымотанным. Он едва не заснул, пока поднимался наверх, где находились комнаты постояльцев. Должно быть, помогло вино, не важно, дорогое ли бордоское или подешевле из Кадиса. Алан Одли и Нед Кэтон легли на одну кровать, а Джеффри на другую, в нескольких футах от них. Комнат на верхнем этаже имелось не больше дюжины, все двери выходили в коридор, куда снизу из зала, где они ужинали, вела незатейливая лестница. Огня не зажигали, но сквозь дырявые ставни тянула свои серебристые пальцы луна.

Заснуть Чосеру не удавалось. Даже выпитое вино не помогало. Он следил за тем, как бледная полоса лунного света то накатывается на неспокойные тела его спутников, то отступает. Время от времени Алан и Нед перешептывались и хихикали, точно любовники. Через некоторое время один из них, вероятно Нед, захрапел.

А Джеффри все не спал. Он думал о Филиппе и детях. О Розамунде Гюйак и о том, что им, похоже, суждено снова встретиться спустя более десяти лет. Он думал о своей встрече с Джоном Гонтом несколько дней тому назад, о важности затеянного им предприятия и о том, что он совсем не тот, кому под силу такая задача, пока не пришел к заключению, что нет более неподходящего времени для подобных размышлений, чем ночь, особенно когда не спится. Он потрогал шнурок на шее. Он не снимал его даже на ночь. Ощущение от кожаного футляра на теле вызывало постоянную тревогу.

Один из его спутников поднялся с кровати, но очень тихо, совсем не так, как встают спросонья по малой нужде. Потом Чосер услышал, как приоткрылась и снова закрылась дверь. Любопытно, зачем Алан, если это был он, потрудился прикрыть дверь и зачем ему понадобилось выходить, чтобы облегчиться, когда в углу имелся превосходный ночной горшок, специально поставленный туда для удобства постояльцев «Феникса».

Он подождал несколько минут, сколько, по его расчетам, молодому человеку требовалось, чтобы сделать свои дела и вернуться. Но кругом было тихо. Джеффри приподнялся. Его охватило беспокойство. В мыслях он бранил Гонта, навязавшего ему этих двоих в попутчики. Предполагалось, что они будут ему защитой и компанией, а об ответственности — ни слова.

Он крадучись приблизился к двери в спальню, прошмыгнул в щель и оказался в коридоре. Острые спицы проникавшего сквозь ставни лунного света ложились на пол бесформенными пятнами. Кругом стояла тишина. Вдруг из комнаты слева послушался шум. Говорили приглушенно, но торопливо. Слов различить было невозможно, но занятие говоривших ни с чем не спутать. Как это по-человечески, подумал он, и пожелал Сэмпсону и его жене получить удовольствие, несмотря на препятствие собственных животов. Однако тревога вернулась, когда он увидел хозяина гостиницы — не в постели с женой, а внизу лестницы.

Сэмпсон стоял опустив голову, как будто тоже напряженно прислушивался к звукам, доносившимся из комнаты наверху. В руке он держал свечу, а свободной ладонью прикрывал пламя. Отраженный свет выхватывал из темноты очертания живота и лысину. Хозяин гостиницы был в той же одежде, что и днем.

Звуки из соседней комнаты не утихали. Любопытно, сколь долго еще Сэмпсон простоит в бездействии. Почему он не идет в кровать? Если он хочет что-то предпринять, то зачем ждать, когда и так ясно, что происходит под крышей его заведения?

Тут Сэмпсон двинулся вверх по лестнице, все еще держа перед собой свечу. Довольно проворно, при его-то размерах. Наверху он повернул налево, затем еще раз налево и таким образом очутился перед дверью комнаты, откуда доносились голоса и звуки. Сэмпсон, вслушиваясь в то, что происходило там, не заметил присутствия Джеффри. А Чосер был озадачен. Сэмпсон своим видом ничуть не выдавал негодования, возмущения или гнева. Скорее он чего-то ждал.

Джеффри отказывался понимать. Насколько ему было известно, в «Фениксе» ночевали четверо мужчин и две женщины. Один из мужчин спал или делал вид, что спит в комнате за его спиной. Еще двое находились на лестничной площадке, прислушиваясь к тому, что делает четвертый мужчина с одной из двух женщин. Как бы там ни было, хозяин гостиницы как-то в это замешан. Разумеется, он обязан заботиться о своих постояльцах — в том числе о женщинах. Тогда почему он ничего не предпринимает?

Вдруг все стало ясно.

Хозяин выждал, когда среди доносящихся из спальни приглушенных стонов и поскрипываний мебели наступит секундная пауза, а затем, высоко подняв свечу в левой руке, правой отворил дверную щеколду. Но прежде чем он успел распахнуть дверь, рядом с ним оказался Чосер и, обойдя его округлый живот, ухватил за толстое, лишенное волос запястье.

— Нет, господин Сэмпсон.

Неожиданность Чосера давала ему некоторое преимущество. Сэмпсон застыл с открытым от изумления ртом. Рука со свечой почти опустилась.

— Не лишайте их удовольствия, — сказал Джеффри.

— Там моя дочь.

Обыкновенно мягкий, вкрадчивый тон хозяина гостиницы куда-то подевался, но голоса он не повышал. Чосер также не выдавал волнения.

— Откуда вам известно, что она там?

— Потому что я…

Сэмпсон внезапно умолк, поскольку понял все, что бы он сейчас ни сказал, раскроет незнакомцу больше, чем следует. Наступила тишина. В комнате тоже все смолкло. То ли парочка закончила свое дело, то ли, что более вероятно, они прервали любовные занятия, услышав за дверью голоса.

— Я уверен, там мое достояние, — взмолился Сэмпсон.

При этих словах он высвободился из захвата Джеффри и решительно распахнул дверь. Лунный луч и свет свечи озаряли узкую кровать, балдахин которой уходил в темноту. А на ней сверкали тощие ягодицы, принадлежавшие, как предположил Джеффри Чосер, его товарищу по путешествию Алану Одли. Задница Алана помещалась аккурат между двух крупных женских бедер. На приподнятых женских коленях угадывались глубокие ямочки. При свете свечи казалось, что мужские ягодицы и женские бедра сплелись в один клубок, словно кучка полуслепых щенков.

— Самое время выразить возмущение, господин Сэмпсон, — произнес Чосер, поскольку никто, похоже, не собирался ничего говорить. Было очевидно, что появление Джеффри помешало спокойному исходу этой драмы, какие, по-видимому, случались тут и раньше.

Сэмпсон, следуя за животом, подался вперед и снова поднял свечу. Одли нельзя было отказать по крайней мере в учтивости: он повернул голову в сторону таким образом, чтобы видны были только его черные как смоль локоны.

— Ты ничтожество, — начал хозяин гостиницы, — преступник, забирающийся в чужие постели. Исчадье дьявола.

В голосе Сэмпсона не было твердости, какая сопровождает сильное искреннее чувство. Точно он заучил это выступление наизусть. Одли продолжал лежать не поворачивая головы, правда, его ягодицы дернулись, словно под ударом невидимой плетки.

— А ты, Элисон, — продолжил владелец «Феникса» свое обвинение, когда увидел, что на исчадье дьявола его речь не произвела никакого действия.

И осекся. Пламя свечи сейчас осветило лицо женщины. Он с недоверием наклонился вперед. Женщина отводила глаза.

— Жена! — пролепетал Сэмпсон. Теперь он в самом деле был потрясен.

— Ой, муженек, — промолвила она в ответ.

В это мгновение над кроватью взметнулась чернокудрая голова Алана Одли. По всей вероятности, он только сейчас осознал, меж чьих бедер он так ловко пристроился. Алан выскочил из постели, будто там лежал зачумленный труп. Длинная ночная рубашка жены хозяина гостиницы комками сбилась на ее больших грудях, а сорочка Алана задралась. Чосер подметил, что сколь бы далеко Алан Одли ни зашел в плотских забавах, его сморщенное мужское достоинство говорило: до кульминации было еще далеко.

— Но я думал… — еле выговорил владелец гостиницы.

— Он думал, — передразнил его Алан, одергивая сорочку, чтобы прикрыть свое хозяйство.

Госпожа Сэмпсон хранила молчание. Возможно, она была единственной из присутствующих, кто понимал, что в подобной ситуации любые слова прозвучат глупо и неуместно и могут обернуться последствиями.

— Пойдемте-ка, господин Сэмпсон, выйдем в коридор, я вам кое-что скажу.

Чосер мягко взял хозяина под локоть и вывел из комнаты. Сэмпсон не возражал. Чем бы ни закончилась разыгранная хозяином гостиницы драма, какие бы сюжетные варианты он ни разучивал, было ясно, что на этот раз все пошло не по сценарию.

Как только мужчины оказались в коридоре, Джеффри заговорил:

— Не знаю, что у вас пошло не так, Сэмпсон, но мне ясно, что для вас это стало неожиданностью.

— Что вы этим хотите сказать? Я нашел свою жену в постели с другим мужчиной. Свою жену!

— Хотя ожидали найти свою дочь.

— Я знаю, кого я нашел.

Из-за спины хозяина гостиницы Чосер видел, как Алан на цыпочках вышел за ними следом и направился в их комнату. Вскоре за ним последовала жена Сэмпсона. Просторная длинная рубашка на этот раз скрывала ее бедра, груди и коленки с ямочками. Она направилась в противоположную сторону, задержавшись на мгновение на верхней ступеньке лестницы. Затем поспешно скрылась внизу. Чосер решил, что лучше перейти в нападение:

— Значит, вы предполагали найти там свою дочь; кажется, ее зовут Элисон? Потому что она имеет привычку принимать по ночам джентльменов из постояльцев?

Ведь Алан утверждал, что «они договорились без лишних слов».

— Вздор.

— Такой же, как и ваша привычка стеречь под этой лестницей, чтобы — ах — начать спектакль.

— Не несите чуши.

— Тогда объясните, почему вы полностью одеты и со свечой в руке?

— В собственном доме каждый может делать, что пожелает.

— В том числе подкрадываться к дверям и врываться в покои к парочкам, разыгрывая из себя возмущенного отца. Ваша дочь служила приманкой. Джентльмены как ястребы слетались на ее яркие перья. Не пытайтесь оправдываться, господин Сэмпсон, это правда.

— Я терпеливый человек, — сказал Сэмпсон.

— Чересчур терпеливый, учитывая вашу заинтересованность. Какую дань вы у них вымогаете таким путем? На какую сумму они готовы раскошелиться, чтобы избежать осложнений? В особенности если они спешат в Дувр и им не нужны лишние неприятности. Не потому ли нынче вы выказали неподдельный интерес относительно наших планов на завтра?

Сэмпсон вздохнул. Словно воздух медленно вышел из проколотого пузыря.

— Не моя вина в том, что я не могу справиться дочерью. Хоть разок-другой я и пробовал поучить ее ремнем.

— Похоже, вы не можете справиться и с женой. Она заняла место, предназначенное дочери, и без вашего ведома запрыгнула в постель к чужому человеку, тем самым ославив вас рогоносцем.

Владельцу гостиницы было нечем ответить.

— А может, и это спектакль, а, господин Сэмпсон? Сводник, который оставляет открытой дверь в собственную спальню.

Тот продолжал отмалчиваться.

— Ваше молчание я принимаю как несогласие с моими доводами. Что ж, если вы стали рогоносцем без договоренности с женой, то это в самом деле ошибка.

— О да. Жена еще узнает, каково так ошибаться. Я ее научу.

— Искренние заблуждения не представляют интереса для закона, если только они не ущемляют прав других. В ином случае придется допустить, что вы занимаетесь сводничеством и превратили «Феникс» в грязный притон. Если так, то ни о какой ошибке речи быть не может, и тогда вами займутся блюстители закона. Подумайте до утра, господин Сэмпсон.

Хозяин гостиницы удалился крадущейся походкой, а Чосер вернулся к себе. Алан Одли постыдным образом заснул или притворился, что спит. Однако теперь бесследно исчез его светловолосый товарищ. Должно быть, пока они выясняли отношения с хозяином, Нед незаметно ускользнул в чью-то спальню. Из другой части гостиницы послышались шаги и звуки голосов — мужского и женского.

Матерь Божья, подумал Джеффри, если и этот попал в передрягу, я не стану его вызволять. Пускай владелец гостиницы застукает его с какой-нибудь из своих женщин и отрежет ему яйца, если доберется до них. Пускай сделает Кэтона евнухом, я и пальцем не пошевелю ради спасения его мужского достояния. Гнев Джеффри на хозяина гостиницы был ничто по сравнению с тем глубоким возмущением, какое вызывало в нем поведение его компаньонов. Пусть этот жеребец переспит хоть с обеими женщинами, мне что, других забот мало? Хотя оказаться между госпожой Сэмпсон и ее дочерью Элисон — все равно что между мельничными жерновами. Джеффри Чосер не без наслаждения представил, как жернова раздавливают Неда Кэтона и медленно превращают в муку. Должно быть, с этой мыслью он и заснул.

Как Чосер и обещал хозяину гостиницы, следующим утром на заре они выступили в путь. Когда он расплачивался, Сэмпсон ни словом не обмолвился о ночных событиях. Ни его жена, ни дочь не подавали признаков своего присутствия. Под глазом толстяка красовался синяк, напомнивший Джеффри о шуме, который он слышал сквозь сон. Похоже, хозяин заведения учил жену больше не ошибаться даже ненароком, но урок обернулся непредвиденными последствиями.

Алана Одли был удручен — настолько, насколько может быть удручен мужчина, которого застигли с голой задницей. В отличие от него Нед Кэтон был оживлен и весел, как весенняя пташка. Он явно упивался конфузом, случившимся с товарищем, и всю дорогу недвусмысленно намекал на свое удачное свидание с Элисон — «молоденькой, а не той старухой; конечно, тебе виднее, чем они различаются. Но молодые разборчивее, не ложатся под первого встречного». Любовное свидание Неда, очевидно, происходило в другой части «Феникса», потому что на оставшейся территории разворачивались уже упомянутые события.

Чосеру не верилось в эти россказни, да они его не особенно-то и заботили. Алан в них верить не желал и наконец в раздражении велел Кэтону заткнуться. Город остался далеко позади. Вскоре и крепостные стены Кентербери скрылись из виду. День выдался чудесный. В небе плыли легкие пушистые облака. Путешественников на дороге было немало, однако Чосер не заметил никого из тех, кого запомнил со вчерашнего дня.

На поклонение к гробнице святого мученика Фомы в кафедральном соборе решили не ходить. Время поджимало. Чосер поклялся, что непременно сходит туда на обратном пути. Однажды он уже бывал у раки святого перед своим первым путешествием во Францию — в девятнадцать лет. Тогда им предстоял военный поход. Монах, показывавший надгробие группе пилигримов, главным образом отбывающим в поход солдатам, сначала подвел их к алтарю и с гордостью указал на следы крови мученика, которая все еще была видна на каменных плитах. Кровь показалась Чосеру свежей, трудно было поверить, что ей двести лет. Ему пришло в голову, что она, быть может, в самом деле свежая, что ее могли время от времени подновлять так же, как торговцы с лотков из переулка Мерсери-Лэйн у храма чудесным образом подновляли мощи и реликвии всякий раз, как начинали падать доходы.

Сама рака, торжественная и выразительная, была покрыта драгоценностями, как днище корабля — ракушками. Десять лет назад Джеффри совершил пожертвование и потом на коленях молил святого о возвращении из Франции живым и здоровым. Ему страстно хотелось поучаствовать в сражении, однако горячей головой, как некоторые его товарищи, он не был и не собирался кидаться в драку не раздумывая. Его долго потом мучили мысли, что в сражениях льется настоящая кровь, а не та, что подновляется на полу кистью и краской. Через какое-то время ему разрешили вернуться домой. Ах, если бы все выходило по нашему желанию… Святой Фома исправно выполнил свою часть сделки. Вот только возвращение домой оказалось отсрочено: Джеффри попал в плен. В конце концов, однако, его выкупили за довольно скромную сумму — шестнадцать фунтов.[12] Теперь он обошелся бы дороже.

— Что?

Алан Одли только что его о чем-то спросил.

— То дело по поводу вина, которое оказалось испанским, а не французским, вы с нашим господином Сэмпсоном уладили по справедливости?

— Убавил ли я плату, ты хочешь сказать?

— Да.

— Нет, я дал ему сверху.

— Я вас не понимаю, господин Чосер. Он заслужил, чтобы ему напомнили.

— Некоторые события прошлой ночи он мог бы использовать, чтобы доставить нам неприятности. Он этого не сделал.

— Из того, что я слышал, мне показалось, что это вы собирались устроить ему неприятности.

Вот, значит, как. Алан подслушивал, когда они беседовали с толстяком в коридоре.

— Я больше думал о том, как вытащить тебя из этой передряги.

— Нас всех обвели вокруг пальца, — весело заключил Нед. — Каждому обманом подсунули не то, на что он рассчитывал: испанское вино вместо бордоского, жену вместо дочери. Признайся, Алан, друг мой, ее поцелуи тоже были кисловаты на вкус? У моей-то нет.

Алан Одли развернул коня в сторону Неда Кэтона, но потом передумал, поняв, как смешно все выглядит, и громко рассмеялся.

— Вот это правильный взгляд на вещи, — отреагировал Джеффри, — эта история могла бы стать неплохим сюжетом для комедии. Если рассматривать ее в таком свете, то она может послужить небольшим утешением накануне главного испытания.

— Я рад, что у господина Чосера столь широкие взгляды, — сказал Нед.

Этот разговор разрешил последние недомолвки, и неловкость была окончательно преодолена. В полдень они устроили кратковременный привал, чтобы отдохнуть, напоить коней и самим подкрепиться хлебом и сыром, купленными на выезде из Кентербери. Солнце прошло уже немалый путь по небу и клонилось к закату. Путешественники преодолели поросшую редкими деревьями долину, а дальше, за холмиками пружинистого торфа и петлявшей по нему белой дороги, простиралась холодная голубизна моря, на бескрайней глади которого тут и там белели паруса судов, спешащих засветло добраться до Дувра. В ясную погоду отсюда был виден английский Кале,[13] но в тот день противоположный берег терялся в туманной дымке. Его очертания были столь же неотчетливы, как и ожидавшее их ближайшее будущее.

3

Человек стоял с наружной стороны бывших Кентерберийских городских ворот. Ворот больше не существовало, стены обветшали. Казалось, большой замок на склоне холма всем своим видом показывал, что служит достаточной защитой городу. Человек предполагал, что интересующие его люди проедут именно этой дорогой. Они, конечно, могли перейти через мост и оказаться в другой части города, что на восточном берегу реки. Однако ни один уважающий себя путешественник не стал бы останавливаться на той стороне. Это рыбацкая слободка, где нельзя пройти, чтобы не увязнуть по колено в рыбьих потрохах и не запутаться в крючках и сетях. Иногда ветром нагоняло оттуда в западные кварталы рыбную вонь. Если бы Джеффри Чосер хотел привлечь внимание к своей небольшой компании, то более верного способа, чем разместиться на ночлег на восточном берегу Дура,[14] он не мог бы и придумать. Они выглядели бы как щуки в корыте с пескарями — хорошо одетые, с надменной лондонской речью. Не столько сам Чосер, сколько Одли и Кэтон.

Человек отметил, сколь продуманно и осторожно Чосер выбрал место ночлега прошлой ночью в Кентербери. Вчера он с расстояния наблюдал, как троица входила в двери «Феникса». Он видел, как Чосер оглядывался по сторонам со столь характерным для него напускным безразличием на лице. Человек дождался, пока те трое окончательно устроятся в «Фениксе», после чего снял угол в столь же непритязательном месте дальше по улице. Впрочем, условия его мало заботили. Ему было безразлично, где спать. С вечера расплатившись с хозяином за ночлег, человек с первыми лучами солнца уже был в седле и поспешал в Дувр.

Самый безопасный способ выслеживать кого-либо — это всегда быть на шаг впереди него, всегда быть готовым остановиться или повернуть, если это делает преследуемый. Единственное, чем при этом рискуешь, так это слишком далеко оторваться от жертвы и потерять ее. По прибытии в Дувр у него было достаточно времени, чтобы продать лошадь, купленную в Лондоне для этой поездки. Вещей с собой у него не было, не считая серого мешка, который он то засовывал за пояс, то закидывал за плечи. И вот теперь он стоял в тени городской стены Дувра, ожидая всю троицу.

На этом пятачке толклись разные люди, в основном бродяги, каких всегда полно на въезде в любой город. Мужчины, женщины, малолетки, кто зазывал в лавку, кто просил подаяния, кто просто глазел на проезжавших. Однако к человеку не подошел никто. Он умел обескуражить всякого, кто проявлял к нему нежелательный интерес. Секрет заключался в улыбке. Сначала она должна была производить приятное впечатление и на какое-то время даже вызывать взаимную симпатию, но затем переходить в насмешливую гримасу. При этом человек по-волчьи скалил клыки и зловеще шевелил скулами, так что костлявое лицо его становилось похоже на череп.

В данный момент его взгляд был прикован к дороге, змейкой сбегавшей к городу. Полдень давно миновал.

К этому времени путешественники обыкновенно стремились оказаться внутри городских стен, чтобы успеть подыскать подходящее место для вечера и ночлега. Ему нужно знать, где эти трое остановятся, тогда следующим утром он смог бы проследить за ними от гостиницы до гавани. Множество судов, подгоняемые благоприятными ветрами и погодой, каждый день сновали между английским и французским берегом, а Чосеру с его небольшим отрядом не составит труда в общей сутолоке незаметно проскользнуть на борт. Нельзя вот так запросто упустить их.

Если троица прибыла в Дувр нынче вечером, ничто не помешает им уже завтра оказаться на борту корабля. Морская гладь играла в лучах солнца. Стоял штиль. Незнакомец, не убирая улыбки с лица, обвел взглядом противоположный берег реки. Над ветхими строениями рыбацкого селения вырисовывалась громадина замка, чуть в стороне от рыбьей слизи, сетей и крючков. Человек снова перевел свой взор на дорогу. По ней передвигалось множество народу, пеших и конных, в разнообразных телегах и повозках, но все не те, кого он ждет. Хотелось бы понять, в чем он ошибся. Может быть, Чосер решил остановиться на ночь где-нибудь по дороге между Кентербери и Дувром? Вряд ли, ведь в такую погоду дорога вполне проезжая. К тому же его дело не терпело проволочек.

Кто-то дернул его за рукав. Человек посмотрел вниз и увидел старуху с протянутой рукой. Старуха что-то бормотала. Она была слепой и нашла его скорее чутьем, а может, кто-то ее направил. В пустых воротах расположилась кучка оборванцев, промышлявших попрошайничеством. Человек решительно отстранил от себя костлявую руку, но старуха не сдавалась. Тогда он оскалился по-волчьи, но нищенка была слепа, и трюк не прошел.

— Чего тебе надо? — хотя он конечно же знал чего.

— Милостыню. Милостыню.

Если бы не однозначность ситуации, он бы даже не смог понять этих клекочущих звуков.

Краешком глаза человек заметил, что на холме за городом показались трое всадников. Почти наверняка это те, кого он поджидает. Он наклонился к волосатому уху старухи и чуть ли не прокричал:

— Если ты немедленно не оставишь меня в покое, я тебе руку сломаю… Чувствуешь?

С этими словами он обхватил рукой запястье нищенки и сильно сжал. Чтобы выполнить обещание, ему хватило бы одного движения. Рука старой женщины походила на высохшую хворостинку. Она попробовала высвободиться из твердой хватки.

— Может, мне в любом случае сломать тебе руку, чтобы отучить приставать к добрым людям?

Он говорил и одновременно смотрел вдаль. Да, это были Чосер, Одли и Кэтон. Он узнал их яркие накидки, когда трое неспешно спускались с последнего склона перед городом. Незнакомец, прежде чем отпустить старуху, в последний раз с силой скрутил ее запястье. Она беззвучно попятилась, хотя рот скривился от боли. Позади нее стояла запряженная повозка, но она инстинктивно уклонилась, не сводя невидящего взгляда с лица человека. Однако тому было уже не до старой нищенки. Он наблюдал за тем, как трое всадников подъезжают к городским воротам. Приблизившись к повозке, они несколько замедлили движение, чтобы объехать ее с другой стороны. Джеффри Чосер ехал впереди. В какой-то момент он повернул голову и посмотрел на человека, и тот поспешно присел, будто что-то ища на земле.

Когда маленький отряд легким шагом проезжал совсем близко от опустившегося на корточки незнакомца, тот позволил себе внимательнее изучить всадников.

Чосер в ответ окинул человека безучастным взглядом. Джеффри выглядел так, как и должен был, — по крайней мере, по мнению человека, умевшего улыбаться волчьей улыбкой, — выглядеть государственный чиновник, большую часть своей жизни проведший сидя за бумагами при скудном освещении. Физиономия довольная и уже успевшая округлиться. Выражение лица, пожалуй, чуть самодовольное. Человек ощутил дрожь отвращения.

Он притворился, что поднял что-то из грязи, и выпрямился как раз в тот момент, когда трое всадников скрылись в городских воротах. Он устремился за ними сквозь толпу нищих бездельников. Всадники свернули налево. Держать их в поле зрения было совсем нетрудно. Щегольские накидки Кэтона и Одли выделялись в толпе, правда, одежды Чосера выглядели не столь броско. В это время дня городские переулки были полны народа, и всадники ехали медленно.

Неподалеку от гавани располагалось строение монастырского вида, окруженное стенами, за которыми просматривался хлев, отцветавший фруктовый сад и — судя по запаху — пивоварня. Чосер с компаньонами въехали во внутренний двор перед главным домом. Даже не видя нескольких облаченных в черные одеяния людей, сновавших туда-сюда по двору, любой без труда догадался бы, что это — обитель Божья.

Человек видел, как всадники спешились и стали разминать затекшие ноги. Навстречу им неторопливо вышел конюх с длинными редкими волосами, чтобы помочь расседлать лошадей. Чосер перебросился с ним парой слов и что-то ему передал. Судя по тому, как конюх схватил протянутое и одобрительно закивал головой, это были деньги. Человек подождал, пока трое путешественников скрылись внутри строения, а конюх не увел лошадей. На всякий случай он подождал еще какое-то время, сунул за пояс свой серый мешок и теперь уже сам шагнул во внутренний двор. Нашел длинноволосого, который шаркающей походкой возвращался из конюшни опустив глаза долу, и преградил ему дорогу.

— Друг мой, скажи, как называется это место?

Конюх, совсем еще подросток, посмотрел снизу вверх на незнакомца, заслонившего собой солнце.

— А кто хочет это знать?

— Я хочу.

Что-то в тоне незнакомца или самом его неожиданном появлении удержало конюха от дальнейших расспросов. Вместо этого он произнес:

— Это приют святой Марии, — и добавил по-французски: Mason Dieu.[15]

Слово Dieu он выговорил как «Ди», но незнакомец понял, что тот имел в виду. Сооружение оказалось монастырским приютом для путешественников и нуждающихся (что зачастую одно и то же), то есть отчасти монастырем, отчасти гостиницей.

— Какому ордену он принадлежит? — продолжал выяснять улыбающийся незнакомец.

— Ордену?

— Кто управляет вашим Mason Dieu?

— Братство Святого Креста, сэр.

— И кто же здесь останавливается?

— Разные люди. Солдаты, моряки. Паломники из заморских стран.

Мальчишка-конюх указал пальцем поверх плеча незнакомца в сторону Франции.

— Здесь останавливаются паломники, идущие поклониться святому Фоме в Кентербери.

— Я спрашиваю о недавно прибывших, — уточнил незнакомец. — Чьих лошадей ты только что отвел в конюшню.

— Вы кого спрашиваете, сэр?

— Тебя. Как тебя звать?

— Питером.

— Ты умеешь читать, Питер?

Удивленный этим вопросом, паренек отрицательно покачал головой. Незнакомец вытащил из-под накидки пергамент и указал на свинцовую печать.

— Ладно, читать ты не умеешь, но глаза-то у тебя есть. Смотри: это означает, что я нахожусь на службе у короля.

Паренек молча сглотнул. Незнакомец с лицом как у черепа не мог не понимать, что выбрал не лучшее место для расспросов, задержавшись посреди двора прямо у дверей в приют. В любой момент мог появиться один из облаченных в черное братьев, и тогда отвечать на вопросы пришлось бы ему самому. Он снова спрятал грамоту.

— Заметь, на тайной службе у короля. Однако это место слишком открыто, чтобы говорить о таких вещах.

При этих словах он ухватил паренька под локоть и решительно повел в сторону конюшни, устроенной сбоку от главного здания приюта, в глубине двора. Паренек позволил увести себя без рассуждений. Конюшня была относительно уединенным местом. Из стойл доносились мягкий стук копыт о землю, хрупанье и пофыркиванье. Теплый воздух обдавал запахом навоза. К подростку снова вернулся дар речи.

— Что вам нужно от нашего приюта?

— От вашего приюта мне ничего не нужно. Вы должны благодарить меня за то, что я здесь оказался. Я защищаю ваш Maison Dieu от проникшего сюда зла, — сообщил незнакомец. Тут он обозначил на лице подобие улыбки, в которой одновременно угадывались и утешение и угроза. — Те люди, что прибыли недавно, агенты французского короля. Ты знаешь, кто король Франции?

Парнишка снова замотал головой.

— Его зовут Карл,[16] а эти люди его шпионы. Сейчас они возвращаются к себе во Францию.

Мальчишку охватило мимолетное смятение, заметное даже в полумраке.

— Нужно сказать про это брату Джеймсу, — пролепетал он. — Он знает, что делать.

Незнакомец ослабил хватку, но парнишка и не думал удирать.

— Мы не станем этого делать, Питер. Не нужно, чтобы об этом болтали все кому не лень. Тут дело особой государственной важности, в него не следует посвящать ваших священников и монахов. Понимаешь?

Конюх привычно мотнул головой, с опозданием сообразив, что безопаснее было бы одобрительно кивнуть. Стоявший совсем близко к нему незнакомец почуял, как тревога мальчишки перерастает в страх.

— Покажи мне их лошадей.

Паренек рукой показал на дальний конец конюшни.

— Я сказал, покажи.

Незнакомец все еще держал Питера за локоть. Перед тем как его отпустить, он напоследок сжал руку мальчишки не то чтобы очень больно, но достаточно, чтобы тот задумался о последствиях необдуманных действий. Питер направился к дальним стойлам, где рядом находились три лошади. Незнакомец узнал и ту, что принадлежала Чосеру, и две другие, на которых остальные члены отряда выехали из Лондона.

— Что тебе поручил тот, старший? — спросил незнакомец. — Ведь он дал тебе денег, значит, ты должен выполнить для него какое-то задание?

— Он попросил позаботиться о лошадях.

— Как долго?

— Месяц или два, может статься, дольше, до его возвращения. Он сказал, что если они с друзьями не вернутся в течение трех месяцев, то мы можем продать лошадей, но деньги должны пойти на содержание приюта. Или мы можем оставить лошадей себе, так он сказал. Как нам удобнее. Он собирался передать это брату Джеймсу.

— Не говорил ли он еще чего-нибудь?

— Только, что его жизнь в руках Божьих.

— В этом он прав, — едва слышно прокомментировал человек с лицом как у черепа.

— Но если он французский шпион, то не должен был бы возвращаться. Зачем же он пообещал, что вернется?

Малый, похоже, смышленей, чем казался.

— Чтобы заставить тебя поверить в то, что он и его товарищи обыкновенные путешественники.

Тем не менее на физиономии Питера можно было прочитать плохо скрываемое сомнение. Незнакомец уже пожалел, что затеял беседу с парнем. Быть может, он займется им позже. Из Дома Божьего донесся звон колокола.

— Где ты ночью спишь, Питер?

— Конечно с лошадьми, сэр.

Мальчик-конюх поднял глаза и посмотрел на полати у стенки. По ширине они были чуть больше карниза, сущее птичье гнездышко. Судя по свисавшей с края грязной соломе, на ложе мальчишки шел тот же материал, что и на подстилки остальных обитателей стойла. Полати подпирала хрупкая лестница.

— Почему все время там?

— Так я могу следить за всем, что тут происходит.

— Вдвоем мы тут поместимся? — поинтересовался незнакомец.

— Я могу спать в яслях, — быстро сообразил паренек.

— Ну да, ты можешь переночевать в яслях, — среагировал незнакомец. — Но сперва я хочу, чтобы ты раздобыл еды и вина. Притом не из вашей кладовой. Не хочу лишних расспросов, для кого все это. Пойди в ближайшую харчевню и купи хлеба, сыра и пива. Старайся не привлекать внимания здешнего народа.

И дал пареньку несколько монеток по полпенса.

— Этого хватит с лихвой на то, что я просил купить. Вернешься — получишь еще. Но, Питер, никому ни слова. Дело королевской важности, помни!

На сей раз он схватил паренька за плечо, дав почувствовать твердую руку. После этого конюх поспешил выполнить распоряжение с удвоенной прытью. Незнакомец пару секунд задумчиво смотрел ему вслед. Первой мыслью было последовать за пареньком и убедиться, что тот не направился в главное здание, чтобы рассказать о незнакомом человеке и «шпионах», но потом передумал. Затем, не выпуская из рук мешка, он взобрался по лестнице на полати. На соломе были разостланы грязные тряпки, видимо служившие простынями. Незнакомец лег на спину и уперся взглядом в косые струганые балки прямо над головой. Через щели в настиле проникал мягкий свет угасающего дня. В воздухе носилась пыль. Лошади фыркали и переминались все реже и тише. Случись ему неосторожно потянуться или повернуться на другой бок, он рисковал грохнуться оземь, пролетев больше дюжины футов. Человека с лицом как у черепа это обстоятельство не беспокоило. Ему приходилось ночевать и не в таких местах, к тому же более опасных.

Он, должно быть, провалился в сон, — немудрено, если учесть, что он проскакал верхом весь день, — так как следующая мысль, разбудившая его, была осознанием, что кто-то тычет его в плечо. Не сильно, но все равно кинжал в его руке очутился раньше, чем он успел открыть глаза, а еще через мгновение, которого ему хватило, чтобы проснуться, острие клинка уже метило в горло паренька-конюха. Длинноволосый мальчуган балансировал на лестнице, держа в одной руке еду, в другой — глиняную флягу. Паренек инстинктивно подался назад и едва не упал. Все же незнакомец был быстрее и схватил того за плечо свободной рукой.

Он вложил кинжал в ножны и забрал у паренька принесенную снедь. Потом разложил хлеб и флягу на чистом клочке соломы. Ему хотелось есть, но он медлил.

— Сыра больше не осталось, — извинился паренек.

Незнакомец ничего не ответил. Проникавший в конюшню через щели свет заметно померк, из чего можно было заключить, что с момента ухода паренька прошло достаточно времени.

— Почему так долго?

Питер все еще стоял на лестнице и разглядывал человека, захватившего его спальное место. Было видно, что он колеблется с ответом.

— Меня остановил брат Джеймс.

— Когда?

— Сейчас, у входа.

— Почему?

— Он расспрашивал о лошадях. Две из тех, что стоят здесь, возможно, больны. У них прозрачная моча, понимаете, а у здоровых лошадей моча должна быть желтой… или беловатой, но никак не прозрачной… и не слишком темной….

Человек отмахнулся, недвусмысленно показывая, что лошадиная моча его не интересует. Паренек выпалил оправдание одним духом. Сразу было видно, что в лошадиных болезнях он знает толк. Или пытается таким способом отвлечь внимание от чего-то еще? Все это время незнакомец внимательно прислушивался, стараясь уловить звуки, несвойственные конюшне. Но ничто не вызывало подозрений.

— А этот твой брат Джеймс больше ничего не говорил? Не спрашивал, где ты был? И что ты ему рассказал?

Питер опять секунду, колеблясь, помедлил, потом отрицательно покачал головой. Если бы он врал, рассудил незнакомец, то отвечал бы не раздумывая. Пожав плечами, он сел свесив ноги, воткнул кинжал в хлеб, отрезал кусок и протянул пареньку, кивком головы приглашая забраться на полати.

Конюх, подумав, устроился рядом с незнакомцем. Сейчас тот не казался ему таким опасным, как прежде. Паренек склонился над куском хлеба. Несмотря на полумрак, незнакомец смог разглядеть тощий хребет.

— Вы говорили, что дадите еще, если я принесу еду, — сказал Питер, не переставая жевать.

— Верно, — ответил незнакомец.

И, нащупав кошель, вытащил пару полупенсов и вложил в ладонь паренька. Рука мальчугана немедленно сжалась в кулак, словно проглотила награду. Конюх улыбнулся:

— Сожалею, что не было сыра.

— Не важно, — ответил незнакомец. — Довольно и этого.

Он взял флягу, выдернул зубами пробку и, откинувшись назад, сделал большой глоток. Выпив таким образом примерно половину, он опустил флягу и снова прислушался. Как будто ничего необычного. Питер что-то спросил.

— Как?

— Пиво хорошее?

— Бывает и хуже.

— А покажите еще ту грамоту с печатью, а?

— Зачем?

— Да ведь королевская печать! Я отродясь такого не видывал.

— Печать ничто по сравнению с самим королем.

— Вы видели короля?

— А ты как думаешь?

— А правда, что королева умерла?

— Да, — ответил незнакомец. — Королева Филиппа умерла в прошлом году.[17]

— Разве королевы умирают? — наивно возразил мальчишка. — Ну покажите печать, ну хоть разочек!

— Сперва глотни, — предложил незнакомец, передавая флягу. Он подождал, пока Питер, далеко запрокинув голову, не утолит жажду. Затем ребром ладони резко ударил парня по кадыку. Глиняная фляга выпала и разбилась где-то внизу. Изо рта хлынуло пиво с остатками недожеванного хлеба. Из раскрывшейся ладони посыпались монетки и исчезли в темноте. Паренек скорчился на боку и хрипел, хватая ртом воздух. Незнакомец нанес ему еще один удар, уже не столь сильный, и паренек скатился с полатей и с глухим звуком ударился оземь.

Человек поглядел вниз. Питер лежал, неестественно изогнувшись. Голова откинута под таким углом, что не возникало сомнений: конюх уже никогда не сможет сдвинуться с места. Человек спустился на землю. На последние несколько ступенек он не стал наступать, а просто спрыгнул. Склонился над телом конюха и на всякий случай проверил — нет, парень точно мертв. Человек поднял его. Питер оказался на удивление легкий и теплый, точно живой. Голова болталась. Грудь была забрызгана пивом и мокрыми крошками хлеба.

Незнакомец еще прежде приметил пустое стойло и понес тело туда, на случай, если кому-нибудь вздумается заглянуть сюда ночью, когда он будет спать в гнездышке мальчугана. Как тревожно сопели и переступали с ноги на ногу лошади, пока он тащил Питера! Словно чуяли неладное. Незнакомец нашел одно из свободных стойл. Положил паренька на землю и накидал сверху соломы. Мера излишняя, так как здесь все равно темно.

Не успел незнакомец выпрямиться — рукой он все еще касался не успевшего остыть тела, — как уловил приближение чьих-то шагов и проворно пригнулся. Шаги смолкли у входа в конюшню.

— Питер!

Через пару мгновений голос прозвучал ближе:

— Питер, мальчик! Ты здесь? Ты спишь?

Кто-то из приютских, кто знает, что Питер ночует в конюшне на полатях.

— Где тот мужчина, что задавал вопросы? Где он?

В нескольких ярдах от тебя, усмехнулся про себя человек с лицом как у черепа, скрючившись на корточках возле мертвого тела. Если начнешь поиски, ляжешь рядом с мальчишкой.

Мгновение спустя из дальнего конца конюшни до незнакомца донеслись звуки, как будто кто-то легонько колотит по крыше. Лошади в стойлах опять забеспокоились. Незнакомец сообразил, что пришедший — брат Джеймс? — пытался привлечь внимание Питера, кидая камешки или кусочки глины туда, где обычно спал конюх. Брат Джеймс все еще оставался невидим, но можно вообразить себе, как этот толстый, не в меру толстый и праздный монах, карабкается по лестнице, чтобы убедиться, там ли паренек. Не услышав ответа, монах произнес:

— Повезло тебе, что не попался брату Стивену. Уж он-то бы выпорол тебя за эти гулянки.

Потом шаги удалились. Незнакомец подождал пару минут, выбрался из стойла, вернулся в дальний конец конюшни, взобрался по лестнице на узкие доски и снова растянулся на покрытой тряпьем соломе, которая служила постелью бедному Питеру.

Воспоминания об убийстве Питера мало тяготили совесть незнакомца, ведь паренек ослушался и рассказал о нем брату Джеймсу. Можно было сразу догадаться по тому, как мальчишка мялся, отвечая на вопросы. Слова монаха только что это подтвердили. Словом, смерть мальчишки избавляла от необходимости иметь дело с монахом, случись брату Джеймсу заглянуть сюда чуточку раньше. Монаху, в отличие от простодушного паренька, не так просто заморочить голову сказками про короля, королеву и французских шпионов. Может, мальчишка рассчитывал заработать еще несколько монет, пока кто-нибудь из братии Святого Креста не освободит его от ответственности за странного незнакомца. А возможно, просьба еще раз показать грамоту с печатью была всего-навсего попыткой усыпить бдительность гостя до прихода помощи.

Незнакомец опять сел и достал из-под накидки грамоту. Расчистив место на досках от грязи и соломы, он развернул документ и, насколько позволяла темнота, попытался расправить. Пальцы нащупали печать. Свинцовая — но дороже золотой. Всадник, обращенный влево, — это не слепок королевской печати. С таким пергаментом на руках лучше не попадаться. Поэтому человек по возможности старался никому не говорить про эту печать, что она королевская. Как правило, хватало объяснения, что он состоит на службе у короля, а это не одно и то же. Некоторые, впрочем, верили, что печать королевская, — что ж, их дело…

Если неучам вроде этого конюха быстро сунуть под нос грамоту с печатью, то она вполне сходит за подлинную. Впечатляли и каллиграфически выведенные буквы — таким почерком писались всякие важные юридические и административные документы. К тому же грамота была написана по-латыни, что для людей малограмотных и невежественных становилось еще одним препятствием. И все-таки не стоило лишний раз рисковать: вдруг нарвешься на знающего.

Человек свернул грамоту и снова спрятал. Еще пригодится. С этими мыслями он снова лег. Небо совсем потемнело, через щели в деревянном настиле проступала лишь кромешная тьма. Снизу донесся шорох, потом его сменили звуки, больше всего походившие на дыхание живого существа. Первая пришедшая в голову мысль: вернулся брат Джеймс, возможно, с другими монахами. Этого следовало ждать — что-то в поведении монаха настораживало. Может, столь поспешный уход был лишь хитростью? Или же мальчишка ухитрился остаться в живых и теперь ворочался в соломе? А может, воскрес, как Лазарь? Однажды он видел действо о Лазаре и подумал тогда, что если люди начнут воскресать, то его занятие станет небезопасным. Нет, конечно же мальчишка мертв, это так же очевидно, как то, что наступила ночь. Быстро справившись со страхами, он перестал слышать и постороннее дыхание.

Спалось неспокойно. Едва забрезжил свет, человек спустился с полатей. Было зябко. Человек перенес спрятанное накануне тело обратно под лестницу, приблизительно в то же место, где оно лежало вчера. Несколько часов назад казавшееся теплым и легким, тело мальчика теперь было холодным и тяжелым, как глина. Наконец, человек поднялся на пару ступенек и с помощью кинжала расковырял несколько верхних перекладин и потом переломил их ударом локтя. С первого взгляда любой наблюдатель должен был прийти к мысли, что ступеньки сломались под весом Питера и что мальчишка убился насмерть. По тому, что тело успело окоченеть, поймут, что несчастье случилось среди ночи.

Закончив с этим, человек с волчьими клыками незаметно выскользнул из конюшни. Насельники Дома Божия давно были на ногах, и колокола звонили к заутрене. Человек переждал, пока во внутреннем дворе никого не останется, пересек двор и вышел через ворота. Рассвет сулил погожий день, в небе розовели полоски облаков. На пригорке, поросшем молодыми деревцами, человек спрятался. Отсюда хорошо просматривался вход в Дом Божий, а самого его не видно. На скорое появление Чосера с компаньонами, конечно, не рассчитывал, однако вряд ли они станут медлить перед столь ответственным этапом — переездом во Францию.

Осталось немного хлеба из того, что вчера принес мальчишка, и, чтобы скрасить ожидание, он потихоньку отщипывал и ел.

4

Корабль отважно рассекал волны. Люди на палубе цеплялись за что придется, чтобы устоять на ногах. Изогнутый нос без устали то взлетал над водой, то снова с силой подобно молоту обрушивался на набегающую волну. Пассажиров, вконец продрогших и вымокших до нитки от холодно жалящих брызг, бросало из стороны в сторону. Для защиты людей от ненастья над палубой был натянут изодранный холщовый тент, но непогода разыгралась не на шутку и все равно добралась до них под этим нехитрым убежищем. И все-таки многие предпочли разместиться на открытом воздухе среди веревок, кожаных ведер и прочего палубного беспорядка, чем в крохотной, похожей на склеп, каюте.

Нед Кэтон и Алан Одли спрятали дерзкие физиономии в плащи. Они явно вышли в море впервые в жизни, подумалось Джеффри. Но удача с нами: попутный ветер и название корабля — «Святой Фома» — разве не добрые знаки? Чосер надеялся выйти в море из Дувра пораньше. Если удастся избежать перемены ветра, шторма, морских разбойников и непредвиденных обстоятельств, то в Кале они будут к концу дня. Шторма вроде бы ничто не предвещает, а вот разбойники в самом деле промышляют в открытом море к западу от порта, и если нападут, останется положиться лишь на волю Господа.

Чтобы не предаваться бесплодным размышлениям об опасностях, которые им уготовило Провидение и над которыми он не властен, Чосер стал размышлять о попутчиках. Пока что можно не волноваться, что Одли или Кэтон выкинут очередную глупость вроде той в гостинице «Феникс» в Кентербери. Корабль существенно ограничивает свободу, особенно когда ты не властен ни над своими ногами, ни над желудком. Чосер прикинул, что на палубе человек сорок, не считая команды. Большая часть из них не вызывала у него подозрений.

Несколько чиновников, насколько он мог судить, из английской администрации Кале — живут в крепости, собирают налоги или занимаются поставками шерсти. На всем их существе как бы стояла правительственная печать — на лицах само здравомыслие, в манерах чувство собственного достоинства и начальственного превосходства, — к тому же они держались вместе. Кроме них, на палубе расположилась небольшая компания солдат, направлявшихся в крепостной гарнизон, который, учитывая теперешнюю ситуацию, непременно должен был усилиться. Все разговоры велись только о войне. Французы раздували страсти, разглагольствуя об «английской оккупации» Кале, чтобы отвлечь простонародье от того, что происходило значительно южнее, в Аквитании. Но, похоже, вероятность скорой войны не отпугивала желающих побывать на французском берегу. Среди пассажиров бросались в глаза две женщины примерно одного возраста и, похоже, одних занятий. Они весело щебетали со шкипером, а их красные и желтые платья свободного покроя мало подходили для морского путешествия, когда ветер то и дело норовил задрать подол. Наверное, предположил Чосер, они рассчитывают, что на том берегу им удастся подцепить клиентов побогаче, но вполне возможно, они уже закидывали удочки прямо на корабле — для почина. Одна из них, что постарше, теребила в руках кинжал, который висел на шее шкипера на шнурке. Капитан корабля наклонил свою бородатую физиономию между двумя женскими личиками. Своим большим широким ртом — как у кита, подумалось Чосеру, — он будто хотел проглотить обеих женщин разом, словно Иону.[18]

Но Чосера больше интересовали те, кто поднялся на борт последними. Пользуясь чудесной погодой и благоприятным ветром, в сторону Франции почти одновременно отправились сразу несколько судов. Чосер, мало разбиравшийся в достоинствах кораблей, при выборе посудины поддался импульсивному движению. Вообще-то он направлялся на «Христофор», небольшое рыболовное судно, но потом что-то побудило его повернуть в другую сторону, где метрах в пятидесяти пришвартовался еще более скромный «Святой Фома». Алан Одли воспринял эту перемену молча, зато Нед Кэтон был явно недоволен. Чем плохо первое судно, себе под нос возмущался Нед, ведь с первого взгляда видно, что оно и крепче, и быстроходней? Чосер промолчал. Все его внимание было приковано к народу на причале: не повернул ли кто еще вслед за ними к «Святому Фоме»? Однако среди толчеи и сумятицы — грузчики, моряки, рыбаки, путешественники среди груд бочек и вьюков шерсти — было почти невозможно распознать соглядатая.

В последние дни у Чосера появилось ощущение, что в то время как они сами избегали всяческих компаний, кто-то настойчиво интересуется ими самими. Это чувство усилилось, когда они прибыли в Кентербери, и забыл он про него лишь благодаря выходкам своих молодых сотоварищей. На следующий день на пути в Дувр странное ощущение почти пропало, и он понемногу стал забывать о непонятных опасениях, но стоило им оказаться в порту… Знакомые тревожные предчувствия вернулись, несмотря даже на то, что в воротах, кроме всегдашних нищих и праздношатаек, никого не было. Предчувствие не оставляло его до самой ночи в Доме Божьем.

Они покидали приют ранним утром, когда солнце еще не успело встать во всем своем блеске и великолепии. В тот момент Чосер особенно остро почувствовал, что за ними наблюдают. В это же самое время по своим делам разъезжались и другие постояльцы, однако кроме привычной суеты во дворе Чосер отметил какое-то движение вблизи конюшни. Насколько он понял, говорили о несчастном случае: кто-то из братии вроде бы упал с лестницы. Несколько облаченных в черное монахов ордена проворно, чуть не бегом, проследовали в сторону конюшни. Но ни Чосеру, ни его сотоварищам нечем было помочь в этой ситуации — опыт учил, что толпа в таких случаях лишь мешает расследованию. В общем, они не стали задерживаться и вышли через ворота.

Несмотря на ранний час яркого майского утра, многие горожане уже спешили по делам. Неподалеку от входа в приют высился небольшой пригорок, сплошь поросший деревьями и кустами, покрытыми молодой листвой, от которой на землю ложились темные тени. Чосер подумал, что если кому-нибудь вздумалось бы устроить наблюдательный пункт для слежки за въезжающими и выезжающими из приюта, то лучшего места не найти. То ли его осенило случайно, то ли он в самом деле почуял на себе из-за кустов пристальный взгляд наблюдателя. В затылке странно покалывало. Нет, решительно сказал он себе, стремясь отогнать навязчивые мысли, навряд ли за ними следят. На сей раз он прогнал опасения прочь и даже не оглянулся.

Но теперь именно по этой причине Чосер в последний момент решил поменять судно и потому же столь пристально изучал тех пассажиров, которые поднялись на борт их корабля после того, как он сторговался с бородатым широкоротым капитаном. Чуть позже на борт поднялись паломники, числом с десяток или более. Затем тучный, страдавший одышкой торговец. Чосер даже узнал, чем тот промышляет, — он подслушал, как торговец, с трудом переводя дух, пытался вести разговор с чинушами. Толстяк сопровождал партию кожи в Кале.

Был еще монах в облачении ордена Святого Креста, того самого, которому принадлежал Дом Божий. Любопытно узнать, что он делал на «Святом Фоме»? Чосеру хотелось расспросить его о человеке, который упал с лестницы. Кто он? Что с ним? Насколько серьезны увечья? Однако монах был поглощен какой-то благочестивой книгой и к тому же нарочито отвернулся к борту, показывая тем самым, что не хочет никаких разговоров. Наверное, хочет обратно в монастырь. Говорят, монах за пределами своей обители — что рыба, выброшенная из воды. Если это так, то в те дни выброшенных на берег рыб было значительно больше, нежели плавающих в морях. Возможно, братия Святого Креста имела обитель и в Кале. Кроме этих, не вызывавших подозрения пассажиров, были еще трое-четверо, о ком не скажешь ничего определенного.

Конечно, Джеффри мог ошибаться и никто не шел за ними по пятам. А если и следил кто-то, то он мог сесть на другой корабль, который придет в Кале примерно в то же время, что и «Святой Фома». В любом случае лучше не посвящать Неда Кэтона и Алана Одли в свои подозрения. Тем временем корабль, борясь со встречными волнами, тщился подчинить себе морскую стихию.

Джеффри Чосер припомнил, как много лет назад пересекал пролив, направляясь во Францию на свою первую военную кампанию. Было начало октября, и с каждым днем становилось все холоднее. Он помнил, как издали первый раз блеснула полоска воды в гавани Дувра, множество судов, заслонивших собой едва ли не все водное пространство. Чосер ощутил себя в тот миг частью гигантского человеческого потока, который медленно стекается к морю, то останавливаясь, то снова начиная движение. Порой размеренное движение прерывалось ливнями, да такими сильными, что казалось, можно было погружаться на корабль и плыть прямо по дороге. Потом опять задержка, и они без разъяснений от начальства поняли, что не поплывут ни во второй половине дня, ни позже, и возможно даже, им придется провести здесь еще сутки. Сбросив снаряжение, они расположились тогда прямо на земле, ели, болтали, шутили, играли в кости, размышляли о будущем и, наконец, легли спать.

Джеффри Чосер входил тогда в свиту герцога Лионеля Кларенса (одного из сыновей короля; к этому времени герцог умер), правда, не в самую знатную и уважаемую ее часть. Не достигнув к тому времени полных, двадцати лет — на дворе стоял 1359 год, — он выглядел старше своих лет. Он уже знал, что чересчур самонадеянные болтуны чаще всего ведут себя на войне вопреки своим хвастливым словам. Стараясь приготовиться к тому, что его ждет, юный Джеффри внимательно вслушивался в разговоры вокруг — о трофеях, о вероятности выкупа из плена, о том, как поживиться.

Война и воодушевляла его, и страшила. Он наблюдал, как с помощью блоков на корабли грузили небольшие ручные мельницы, печи для выпечки хлеба, целые походные кухни, а также иные вещи, предназначенные не столько для сражений, сколько для охотничьих забав. С охотничьими псами и соколами нянчились, как с детьми, тогда как с солдатами обходились как с животными. Солдатская амуниция — шлемы, кольчуги и прочее — была небрежно свалена в телеги, обвешанные по бортам ржавыми котелками для приготовления пищи. Все это гремело и скрежетало так, что хоть уши затыкай. Чосер с интересом смотрел, как на большой корабль грузят небольшие плоскодонки из натянутой на каркас кожи, — как поговаривали, для рыбной ловли на французских реках и озерах, — король хотел быть уверен, что по крайней мере в Великий пост его армия не будет голодать. Стояла всего лишь середина осени, и Джеффри неожиданно осознал, что кампания и вправду ожидается долгая.

Сам король охотился за более крупной рыбкой — ни много ни мало за французской короной, которую рассчитывал выудить из мутной воды наследных притязаний и контрпретензий. Король Франции, известный под прозвищем Иоанна Доброго,[19] в то время пребывал в Англии и жил в роскоши и почете, приличествующих заложнику королевской крови. Однако его сын, дофин,[20] все еще находился в Париже. Карл был орешком покрепче, чем отец,[21] и не желал уступать требованиям англичан. Тем временем английский король объявил свое намерение направиться в Реймс,[22] где собирался короноваться в кафедральном соборе по примеру всех французских королей.

Разумеется, эта затея не увенчалась успехом. Они взяли Реймс в кольцо, но войти в город так и не смогли, не говоря уж о коронации. Военная экспедиция провалилась по вине болезней, голода и слякотной погоды. Сам Чосер был захвачен в плен и на некоторое время стал узником. Попасть в плен — не так уж страшно. Выпадаешь из игры со смертью до конца сражения или, на худой конец, до конца практически ежедневных перестрелок между враждующими сторонами. С пленниками, по крайней мере знатного рода, обращаются уважительно, почти как с охотничьими соколами короля или его гончими собаками. Благородные пленники, за которых можно было получить хороший выкуп, считались не менее верным способом сбережения денег, чем тайники под перинами. Во время своего непродолжительного пребывания в плену Чосер сблизился с Розамундой де Гюйак. И когда пришло время возвращаться домой — выкуп в шестнадцать фунтов за него уплатил хранитель королевского наряда, — Джеффри покидал Францию не без оглядки на дорогое для него существо.

Вскоре после этих событий страны заключили между собой мир. Однако беззаботный Иоанн Добрый отошел к праотцам, и на престол вступил Карл, его целеустремленный наследник, вознамерившийся выгнать, из страны всех англичан до единого. Он больше уповал на хитрость и дипломатию, чем на открытую войну, которую благородные короли, вроде его отца, считали рыцарским занятием и заодно развлечением. Хитрость и дипломатия хотя и медленно, но приносили свои плоды. И вот теперь, спустя более десяти лет, Англия изо всех сил пытается удержать столь важную для нее полоску земли на юго-западе Франции, известную как Аквитания или Гиень. Для этого ей приходится всеми силами добиваться лояльности кучки гасконских землевладельцев и следить, чтобы те не потеряли желания поддерживать связи со своей «старой родиной». Лояльность напрямую зависела от того, чем эти господа ей обязаны. И тем, что она может еще для них сделать.

Одним из таких феодальных сеньоров был граф де Гюйак. Чосер нередко вспоминал о нем, даже с некоторой нежностью, поскольку именно граф способствовал вызволению его из плена в ходе осады Реймса. Джеффри Чосер, сын виноторговца, стал дворянином и получил во владение земли в западной Аквитании, которые по площади в несколько раз превышали Лондон. Граф выкупил всех торговцев, нимало не заботясь о личных убытках. Именно эти давние связи между домом известного аристократа и Джеффри Чосером послужили причиной того, что Чосер взялся за выполнение своей нынешней миссии.

Пленение Чосера во время осады происходило при обстоятельствах, весьма далеких от битвы до последнего. Джеффри находился вместе с полудюжиной других молодых людей в паре миль от Реймса, чьи целехонькие стены виднелись, когда прекращался дождь и рассеивался туман. Дело было дня за два до сочельника. Английское дворянство пировало, словно войны нет и в помине. Менялись только устроители очередного застолья, и пиршество перемещалось из шатра в шатер или в реквизированные дома. Люди прочих сословий, как правило, сами устраивались, как могли. Вот так Чосер однажды и оказался в компании с другими неродовитыми юнцами из свиты Лионеля.

Случай свел их вокруг едва теплящегося костерка, который поддерживался обуглившимися досками сгоревшего сарая. Тепла он давал мало, и они больше подогревали себя едкими шуточками насчет того, где бы разжиться съестным. Был полдень, но небо быстро темнело. Все говорило о том, что предводители английского войска не ожидают от противника активных действий, — в конце концов, на носу Рождество Господа Нашего, и всем казалось, что отныне и навсегда все народы земли с открытой душой устремятся к миру и доброжелательности. Покуда они подтрунивали друг над дружкой, с легкой горечью представляя, что бы сейчас делали в Англии, а не тут, в захолустье, куда их забросила эта, как теперь уже всем стало понятно, обреченная война за французскую корону, — из сумрачного подлеска выступили вооруженные люди и взяли их в кольцо.

Из-за промозглой сырости Чосер с товарищами были без кольчуг и стояли завернувшись кто в плащи, кто в одеяла, — но и те мало спасали от холода. Оружие, тщательно укутанное в тряпье от дождя, лежало в сторонке. Одному из их компании удалось вырваться и сбежать. Другой попытался, но был повален наземь и ранен в бедро. Тогда предводитель французской банды призвал их сдаться. Он мог бы не задумываясь перебить всю рассевшуюся вокруг костра кучку английских юнцов, но, заметив знаки отличия, говорящие о принадлежности их к кругу важной персоны, должно быть, решил, что добыча попалась ценная. При этом он вряд ли знал эмблему герцога Лионеля Кларенса.

В первый миг Чосер хотел оказать сопротивление, но в сгущающейся тьме различил товарища, с которым всего пару минут назад вел беседу — теперь тот лежал, уткнувшись лицом в землю, — и другого, пока еще живого, но с огромной пунцовой раной на ноге, из которой фонтаном била кровь, словно его тело спешило избавиться от нее как можно скорее. И пришел к выводу, что сейчас неподходящий момент браться за оружие.

Всю ночь они — десяток или чуть больше французов и четверо выживших пленников — дрожали от холода и сырости в развалинах соседнего сарая. Англичанина с раненой ногой оставили умирать на топкой земле. То ли время шло слишком быстро, то ли сознание Чосера одурманилось сном, только за всю ночь он не слышал ничего, кроме одного-единственного крика. С ранней зарей, когда робкие лучи солнца попытались пробиться сквозь предрассветный туман, их разбудили и погнали на запад, где в нескольких милях лежал город Сернэ, по-прежнему остававшийся в руках французов. Там пленников разделили, и Чосер достался графу де Гюйаку, который нашел в городе временное пристанище. Согласно сложной системе взаимных обязательств, в то время не совсем понятной Чосеру, предводитель нерегулярного войска подчинялся местному землевладельцу, который, в свою очередь, был связан с графом. Землевладелец надеялся получить за Чосера хотя бы небольшой выкуп, но Гюйак предложил лично «присмотреть» за англичанином, пока не поступят предложения. Таким образом Джеффри Чосера передали Анри де Гюйаку, а троих других — маршалу города Сернэ.

В течение дня свита Гюйака, куда теперь поневоле входил и Чосер, двигалась на юг. Но прежде Джеффри дал слово, что не станет пытаться сбежать, и поэтому к нему приставили облегченную охрану. До цитадели Гюйака в Аквитании было несколько дней изнурительного путешествия верхом. Праздник Рождества они встретили в дороге, остановившись поутру в маленькой часовне, а к замку Гюйак добрались к Новому году.

Чосер был немало удивлен тем, что благородная особа проявляет к нему такой интерес, который, несомненно, простирался дальше выкупа, — тем более что деньги так или иначе получил бы французский родственник графа. Верно, граф де Гюйак улавливал некоторое сходство между собой и своим молодым пленником. Возможно, раннюю зрелость обоих. Граф был старше Чосера лет на десять. Его отец умер во время эпидемии чумы в 1349 году,[23] а поскольку из братьев никого в живых не осталось, то вся ответственность за дом и все имущество Гюйаков легла на плечи молодого графа.

Возможно также, что граф имел особое расположение к Чосеру и его соотечественникам, так как сам пожил в юности время в Англии, и неплохо. Он ни в чем себе не отказывал, неустанно наставляя рога другим мужчинам и сея свое семя в злачной почве. Он намекал и на вещи похуже. Однако смерть отца и свалившаяся на него ответственность отрезвили молодого графа. К этим событиям прибавилось еще одно, почти знаковое, о котором он сам рассказывал Чосеру. Судно, на котором он возвращался на родину, потонуло, и он едва не погиб. Из всех, кто был на борту, ему единственному удалось каким-то чудом выжить и добраться до побережья Бретани. Простой рыбак, рискуя жизнью, вытащил Анри из бурных волн. «Говорю вам, Джеффри, я дал обет пред Господом, что если спасусь, то в будущем стану вести более благопристойную жизнь. В отличие от многих мужчин, с легкостью забывающих про такие обеты, я сдержал свое слово». Чосер не сомневался в натуре Гюйака. Если тот однажды что-то надумал, то ни за что не изменит своего решения. Любе данное им обещание было все равно что обет Богу.

Стоя на качающейся палубе «Святого Фомы», Джеффри Чосер оживлял в памяти образ Анри де Гюйака. Его гасконский пленитель не обладал красотой и статностью. Невысокий, смуглый, он напоминал Чосеру чернорабочих, которые разгружали бочки с вином на причале Темзы неподалеку от его родного дома. Удобнее всего Гюйак чувствовал себя в седле. Его страстью была охота. Решительный и гордый, он был особенно чувствителен в вопросах собственной чести и чести своего рода.

А еще была Розамунда де Гюйак…

Но в тот момент Чосеру было о чем думать, кроме Розамунды. Корабль так качнуло, что Джеффри еле устоял и тут же вернулся в настоящее. «Святой Фома», неповоротливый, как доска, глухо хлюпал о волны. Алан Одли и Нед Кэтон куда-то подевались, хотя большая часть пассажиров по-прежнему оставалась на палубе. Паломники увлеченно беседовали с торговцем, монах все так же читал свою книгу, шлюхи, преодолевая озноб, подставляли ветру свои посиневшие плечи. Солдаты улеглись прямо на палубных досках и пытались заснуть. Франция из тонкой полоски на горизонте стала превращаться в изрезанный берег.

К Чосеру вернулось знакомое ощущение, что их преследуют, не покидавшее его в течение последних дней. Слабое, как смутная боль, появляющееся только тогда, когда ничего не отвлекает. Но он стряхнул с себя наваждение и устремил взор к растущей береговой линии.

* * *

С другой стороны палубы человек в монашеском облачении пристально наблюдал за Джеффри Чосером, который в очередной раз принялся рассматривать попутчиков. Наблюдатель неотступно следил. Быть может, слишком неотступно? Тем ранним утром не слишком ли пристально он высматривал из зарослей на пригорке Чосера и спутников? Люди ведь чувствуют, что на них смотрят. Однако на лице Чосера нельзя было прочесть ни подозрений, ни беспокойства.

Испугавшись, что сам может стать предметом наблюдения, человек натянул поглубже капюшон. Он не мо позволить себе показаться с неприкрытой головой, ведь у него не было тонзуры. Последовало бы немедленное разоблачение, что он не человек духовного звания. Несмотря ни на что, трюк с переодеванием себя оправдывал, ряса оберегает не хуже, чем железные доспехи, когда защититься от нежелательного внимания. Словоохотливый торговец попробовал было вступить с ним в разговор, но незнакомцу достаточно было просто улыбнуться, оскалив свои зубы, чтобы потом спокойно вернуться к чтению. Этот небольшой томик он обнаружил в кармане рясы и сейчас делал вид, что погружен в чтение будто это был молитвенник или требник. Как и фальшивая грамота с печатью, книга была на латыни. Быть может, она вообще не церковная, может, в ней похабные стишки. Он слыхивал истории про монахов — любителей таких штучек. Мысль его позабавила, однако он старался удерживать глазами страницу и лишь время от времени отвлекался и смотрел, как крутые волны, не ведая усталости, разбиваются о нос «Святого Фомы».

Само Провидение привело монаха из Дома Божьего в рощицу, где притаился незнакомец. Это случилось тотчас после того, как из внутреннего дворика приюта донесся крик, — слов он не расслышал, но предположил, что они нашли тело Питера, — а Джеффри Чосер с молодыми спутниками направился в гавань, которая лежала всего в нескольких сотнях шагов. Незнакомцу следовало бы не упускать их из виду, но он не мог позволить себе сей же час оставить укрытие — вдруг господин Чосер обернется и заметит его. Вот почему заплутавшего монаха он принял за чудесный подарок свыше.

Монах, правда, об этом не догадывался. Что ему понадобилось в кустах? Бог ведает. Может, забрел по малой нужде или, как выражаются эти богомольцы, напитать почву?

— Брат Джеймс? — обратился к монаху наполовину выступивший из тени деревьев незнакомец. План созрел в его голове прежде, чем он узнал в монахе одного из братии. Лучшие планы, подобные этому, появлялись из ниоткуда в уже готовом виде.

Монах только начал справлять нужду. Он искоса посмотрел на вопрошающего. Солнце светило ему в лицо.

— Брат Джеймс, говорите? Нет, я — брат Губерт.

— Не важно, кто вы, — возразил незнакомец, — мне срочно нужно переговорить с братом Джеймсом или братом Стивеном.

— Я не понимаю, — откликнулся монах, назвавшийся Губертом, и поднял руку, чтобы прикрыть глаза от прямого света. Капюшон упал назад. На макушке обнажилась свежевыбритая тонзура. Лицо молодое, и роста они одного.

— У вас есть паренек по имени Питер, он работает на конюшне, так?

— Д-думаю, да. А что случилось?

Значит, не знает о смерти Питера. Это кстати.

— С ним случилось ужасное, — сообщил монаху незнакомец. — Сходите туда и убедитесь. — И, оглянувшись, — не следит ли кто, схватил монаха и затащил в заросли.

То ли оттого, что монаха застигли врасплох, то ли оттого, что его успокоили названные имена братьев из приюта, только брат Губерт безропотно позволил увлечь себя в сырую прохладу под деревьями. Он смотрел под ноги, еще не привыкнув к сумраку.

— У-ужасное, — внушительно повторил незнакомец с какой-то странной улыбкой. — Бедный Питер.

— Где?

— Не здесь, там.

Левой рукой он указал в сторону, откуда сквозь ветви и молодую листву прорывалось раннее солнце. И, дождавшись, пока брат Губерт поднимет глаза и смотрит туда, продолжи:

— Вы, конечно, видите его?

— Питера?

— Ну да.

— На том дереве?

— Нет, на небесах. У вас будет случай убедиться лично, — твердо заверил незнакомец и, размахнувшись, ребром правой ладони нанес удар по обнажившемуся горлу монаха.

И через пару минут покинул рощицу. По привычке он путешествовал налегке. Так было удобнее: если надо, всегда можно было позаимствовать чужой наряд или выступить под чужой личиной. Привычным проворным шагом — он не стал подделываться под манеру Губерта, разве что надвинул на глаза капюшон, как делали монахи, — он бросился догонять преследуемых. Вскоре он увидел Чосера с товарищами. Если бы господин Чосер был начеку, то оглянулся бы не раздумывая, но увидел бы лишь одного из святой братии приюта, также следующего в сторону гавани. Ничего, до сумерек он побудет Губертом, братом Губертом. Даже обидно, что Чосер даже не оглянулся.

Он проследил, как трое спутников поднялись на борт «Святого Фомы» — хотя ранее ему показалось, что они собирались плыть на другом корабле, — потом взошел сам, на минуту опередив толпу паломников. Ему пришлось пройти по шаткому трапу перед самым носом преследуемых. Быстро заплатив положенные деньги, незнакомец поспешил занять место на носу корабля, пока договаривался с другими пассажирами. Книга в кармане рясы Губерта оказалась как нельзя кстати. Под этим благовидным предлогом можно устраниться от любопытных, а заодно и развлечь себя на время плавания. Правая рука пульсировала, ведь прошло совсем немного времени, как он нанес смертельный удар брату Губерту, а еще раньше — Питеру, конюху. Однако к настоящему времени новоиспеченный Губерт почти забыл об этих смертях. Его ум был поглощен другим, пока он делал вид, что читает молитвы или смотрит на накатывающие волны.

5

«Святой Фома» вошел в английский порт Кале на закате дня. Благодаря приливу судно смогло пройти, лавируя между обнажившимися песчаными банками. Случись в это время отлив, кораблю пришлось бы ждать до утра в открытых водах. В южном конце канала, охраняя вход в гавань, высилась укрепленная башня, которой на памяти Чосера, во время его последней экспедиции десятью с небольшим годами ранее, еще не было. В отсветах озаренного моря башня казалась белоснежной. За ее парапетом можно было разглядеть солдат. Они безучастно наблюдали за тем, как мимо скользило маленькое суденышко с убранными парусами. Матросы работали длинными, как жерди, веслами, не только обеспечивая судну ход, но и умело отталкиваясь от песчаных отмелей, которые то и дело попадались то слева, то справа.

В гавани, которая находилась прямо под городской стеной и, казалось, цеплялась за ее тень, стояло множество больших и малых судов, в том числе военных, а уж о торговых, каким числился «Святой Фома», и говорить не приходилось. По сравнению с расползшимся во все стороны Дувром Кале был компактным и крепким, островом-твердыней: с трех сторон его защищали болота, а с четвертой — море. Все прилегающие земли на несколько миль были заняты англичанами и назывались подвластными территориями, В этих местах соотечественники Чосера оставили свой след. Но следы, как известно, стираются, и это непреложное обстоятельство делало столь непрочным и сомнительным положение Кале и еще полудюжины замков на границе подвластных территорий. Достаточно было воли французского короля, и все земли вернулись бы в его собственность. Эта непрочность положения создавала атмосферу, которую нельзя было не почувствовать еще до того, как сойдешь на берег, атмосферу не то возбуждения, не то страха.

Чосер дождался, пока все остальные покинут корабль. Одли и Кэтон сошли на берег с таким видом, будто отправляются на вечернюю прогулку. Правда, зеленоватый цвет лица с этим плохо увязывался. Сначала отбыли чиновники, затем торговцы, монах и, наконец, все прочие. Чосеру было приятнее или, по крайней мере, спокойнее, когда за спиной никого нет. Но все равно он не мог избавиться от ощущения, что за ними наблюдают.

— Что теперь, Джеффри? — поинтересовался Алан Одли, снова ощутив под ногами твердую почву. Голос звучал подавленно.

— Ждем.

И они стали ждать на причале среди обычной портовой суеты, которую разнообразили крики на английском, французском и фламандском. Ждать и наблюдать, как какой-то купец суетится у лебедки, поднимающей его холщовые мешки, и мешает грузчикам. Как гарнизонные солдаты изобразили подобие строя и маршем прошли через городские ворота. Как капитан их корабля со ртом как у кита осторожно спускался по трапу, потому что на плечах у него повисли две шлюхи.

— Господин Чосер?

Перед ними словно из ниоткуда возник человек с печальным выражением лица. Не дожидаясь ответа, человек категоричным тоном произнес два слова, подействовавших на Одли и Кэтона подобно удару:

— Бегите толпы…

— …и держитесь праведности, — подхватил Чосер, правда, без такой же выразительности.

Обменявшись паролями, они пожали друг другу руки.

— Меня зовут Роджер Холли, — представился незнакомый мужчина. — Все было хорошо?

— Не сочтите это за непочтительность, мой друг, ответил Чосер, — но лучше задайте мне этот вопрос когда мы вернемся домой.

— Я подыскал для вас комнату. Это было не просто, город нынче переполнен. Мне удалось снять едва ли не последнюю. «Баран», может быть, и не самое лучше место в Кале, но определенно не худшее.

— Зато мы не будем выделяться.

— Вы-то не будете, но я не уверен насчет ваших товарищей, — возразил Холли, обводя оценивающий взглядом Одли и Кэтона. На них все еще были расшитые накидки, хотя несколько запачканные в дороге.

— Они умеют себя вести, — успокоил его Чосер. Один хозяин гостиницы из Кентербери может за них поручиться.

Он представил Холли Неда и Алана. Второй молодой человек, услышав про Кентербери, почувствовал неловкость. Однако это не помешало всем троим обменяться теплым рукопожатием.

Они вошли в город через ворота. Попутно Холли известил их о том, что навел справки о судах, отправлявшихся в Бордо в ближайшее время. Он был разговорчив и явно хотел угодить. Такое усердие и большие печальные глаза придавали ему что-то собачье. Чосеру с товарищами сопутствует удача, заверил он. Мало того, что судно — «Арверагус» — отчаливает завтра утром, Оно еще и входит в военный конвой, сопровождавший флотилию из Бордо, и ему надлежит как можно быстрее возвратиться.

— Сопровождать винную флотилию? — удивился Алан.

— Нет, сэр, винная флотилия прибывает в октябре, — заверил его Холли. — Тут специальный конвой. Но некоторым леди и джентльменам, живущим на землях к югу, стало немного… не по себе от того, как развиваются события. А у них немало ценных вещей, которые они хотели бы перевести в Англию для сохранности.

— Не слишком доброе предвестие, — посетовал Чосер.

Холли не преувеличивал. Городские улицы были полны народа. Повсюду расхаживали солдаты, и, несмотря на поздний час, шла оживленная торговля с лотков и в лавках. Окольным путем Холли вывел их к переулку, где между прочими ветхими строениями пристроилась гостиница «Пятиногий баран». На вывеске виднелось поблекшее изображение чумазой овцы.

— Что ж, по крайней мере, это заведение не пытается казаться лучше, чем оно есть, — прокомментировал Джеффри Чосер, рассматривая покосившиеся, облезлые стены и грубо залатанную крышу. — Зато настоящий баран, а не волк в овечьей шкуре.

— Взгляните-ка на вывеску, сэр, — встрял Холли. — Обратите внимание на его ноги.

— Да ведь их пять, — воскликнул Нед Кэтон.

— Именно, — согласился их коренастый провожатый, ковыряя пальцем в носу. — Думаю, это шутка старого владельца. Он был французом. Пятиногих баранов не бывает, вот он и понадеялся, что это привлечет путешественников. Нынешний владелец англичанин, но он не захотел менять название.

— Пятиногий баран — это rara avis, редкая птичка, — не упустил случая покрасоваться образованностью Нед Кэтон и сам же рассмеялся своей шутке. Алан Одли даже не улыбнулся. Он еще не вполне оправился от морской болезни и глядел на строение с явным неудовольствием. Он предпочел бы место поприличнее, чем «Баран», а сколько у него будет ног — четыре или пять, — это не важно.

Знакомство с хозяином гостиницы, которого звал Берли, Роджер Холли превратил в спектакль. Вопреки имени[24] и высокому званию хозяина тот имел весьма жалкий вид. Холли объяснил хозяину, что это те самые важные гости из Англии, о которых он ему говорил раньше. После этого Холли настоял, что сопроводит гостей в их комнату, которая находилась в конце коридора. Ее почти целиком занимала огромная кровать. Дневной свет скупо просачивался с внутреннего двора через затянутое пергаментом оконце.

— Могу ли я вам еще чем-нибудь быть полезен, господин Чосер?

— Да, пожалуй.

— Только скажите.

— Мы вовсе не важные посетители, я и мои товарищи. Мы направляемся в Бордо по торговым делам, закупать вино, и ничего больше. Если кто-нибудь спросит вас, чем мы занимаемся, именно так и отвечайте.

— Но могу ли я спросить, какова ваша подлинная цель?

— Я здесь по закупкам вина, господин Холли.

— Что же, так тому и быть.

Судя по тону, он обиделся. Чосер поспешил его успокоить:

— Спасибо за то, что вы для нас уже сделали, И если вы не прочь и дальше помогать нам, то мы были бы вам очень признательны, если бы вы договорились с капитаном «Арверагуса» насчет нас троих.

— Хорошо, господин Чосер, рад буду вам услужить.

Но радости у Холли заметно поубавилось.

— Что это за человек? — спросил Алан Одли, когда Холли ушел.

— Посланник Гонта, — ответил Джеффри.

— Посланник? — не поверил Кэтон. — Зачем ему посланник на английской земле?

— Эта земля принадлежала французам еще двадцать лет назад. Должно быть, очень многие из них остались, но, будь уверен, далеко не все из них к нам благосклонны. Поэтому разумно, что король или один из его сыновей посылают сюда своих людей, которые держат ухо востро — на всякий случай.

— Почему бы нам самим не пойти договориться с капитаном? — не унимался Нед Кэтон.

— Потому что я не хочу лишний раз мелькать на виду, — спокойно ответил Чосер. О своих подозрениях, что за ними ведут слежку, он умолчал. — Кале не Лондон, который защищен от наших французских друзей морем. Мы в пограничном районе, а противник всего в нескольких милях отсюда. А сейчас ужинать и спать — кто знает, как рано завтра утром придется вставать.

— Вас послушать, так мы участвуем в военной операции, — сказал Кэтон.

— Во время моего последнего посещения Кале, — ответил Чосер, — здесь шла война.

* * *

Губерт заказал очередную порцию пива для Роджера Холли. Человек с жалобным лицом уже был хорош. Они сидели в таверне всего в нескольких улицах от «Пятиногого барана». Губерт снял монашеское облачение в одном из узких переулочков, но выкидывать не стал — кто знает, может, оно ему еще понадобится, — и сложил в серый мешок, который лежал теперь у него в ногах.

Что касается Холли, то он уже сообщил Джеффри Чосеру об успешном выполнении его поручения. Он, уговорился о местах для троих на «Арверагусе» и подтвердил, что судно отправляется в Бордо вместе с двумя другими кораблями следующим утром. Чосер с товарищами ужинали в гостинице у себя в комнате. Но Холли они не предложили разделить с ними трапезу. Его недооценили. Эти лондонцы не подозревают, каково нести тайную службу почти что на войне, работать в одиночку и не слышать слов благодарности, Холли покидал «Барана», опустив голову, в глубоких раздумьях.

Через несколько минут он столкнулся с высоким улыбчивым человеком. Буквально врезался в него. Однако столкновение не вывело незнакомца из себя напротив, он стал заверять Холли, что сам виноват. Потом он сказал, что здесь проездом, плохо ориентируется и бродит по городу в поисках приличной таверны, отчего был вынужден смотреть больше по сторонам, а не на встречных. Найдется ли у них в Кале пристойное заведение? Еще бы! Спустя всего несколько минут Губерт и Холли сидели рядышком на скамье в «Золотой рюмке».

— Что привело вас в Кале, сэр?

— Дела, — ответил Губерт.

— А-а, дела. У всех здесь дела. Так все говорят. Случайно, не по закупкам вина?

Губерт пожал плечами, но в ответ промолчал.

— Это удобная отговорка: винная торговля.

— Пожалуй.

— Не вдаваясь в детали, скажу, что я участвую в важном дельце, — заговорщицки заявил его новый приятель, ковыряя в носу.

— Вы? — делано удивился Губерт.

— Тише, тише, — зашипел Роджер.

— Тогда я не стану вас ни о чем расспрашивать. Кстати, меня зовут Губерт.

— И я не скажу вам… Губерт. Если по-честному, то не могу сказать. Я из тех, кто вечно в тени.

— То есть на посылках, — понимающе посочувствовал Губерт, одарив собеседника лучезарной улыбкой.

— Мальчиком на побегушках. То им подыщи комнаты, то места на корабль. Одно слово — господа из Лондона!

— А что за корабль?

— Они изволят плыть на «Арверагусе».

— О, я его знаю. Это тот, что направляется в Кадис?

— В Бордо, мой друг. Отплывает завтра поутру.

— И где же остановились эти господа из Лондона?

— Вам-то зачем знать? — удивился Роджер Холли. Его большие глаза при этом сузились до щелочки. Губерт понял, что его собеседник не столь пьян, как казался.

— Зачем мне знать? Да за тем, что они, эти господа из Лондона, наверняка устроились с удобствами. Может, после них я смогу снять ту комнату. Я тоже из Лондона. Большой, переполненный город. Порой хочется бежать от толпы…

Последние слова Губерта повисли в воздухе. Он с удовлетворением наблюдал за тем, как его собеседник застыл с пивной кружкой в руке, не донеся ее до рта. Роджер Холли повернулся к сидящему рядом человеку и уставился на него в упор. Проглотив слюну — от его незнакомого собеседника не укрылось, как на горле нервно дернулся кадык, — он наконец вымолвил заветный пароль:

— … и держаться праведности. Отчего вы не открылись раньше?

— Хотел проверить. Посмотреть, сколько вы успеете выболтать без побуждения.

— Я ничего не выболтал. Только сказал название корабля.

— Так и есть, Роджер Холли. Можете собой гордиться. Я пошлю о вас благоприятный отзыв.

— Значит, вы заодно с этим Джеффри Чосером и его товарищами?

— Не столько с ними, сколько держу их под наблюдением. Хотя они об этом не догадываются. По приказу с той стороны. Вы меня понимаете?

— О, приказы с той стороны моря — это единственное, что я хорошо пониманию, — откликнуться Роджер.

— Но мне нужно выяснить, где они остановились.

— Если вы держите их под наблюдением, Губерт, то почему не знаете, где они?

— Потому, Роджер, что я упустил их из виду в толпе на пристани, — терпеливо разъяснил Губерт с улыбкой, про себя же отметив, что он первый раз сказал правду за все то время, что они просидели в «Золотой рюмке». Случилось это еще и потому, что Холли в последний момент насторожился. Возможно, он совершил ошибку, назвав пароль. Он отхлебнул пива, взвешивая, стоило ли выкладывать незнакомцу, где остановились Чосер с друзьями. А незнакомец покосился на его дернувшийся кадык: если оставаться в Кале, то придется принять предупредительные меры и против господина Холли. Впрочем, после всего услышанного незнакомец планировал отбыть из города еще до рассвета.

Роджер поставил кружку на стол и сказал:

— Вам знакомо название «Пятиногий баран»?

— Кажется, да.

— Вы найдете заведение по вывеске. Это довольно странная вывеска, надо сказать.

— Опишите мне ее, Роджер.

Спустя примерно полчаса Губерт стоял под той самой вывеской. Пятиногого барана на вывеске различить было трудно. В быстро сгущавшихся сумерках на поскрипывавшей доске проглядывалось лишь бледное пятно. Незнакомец вжался в углубление дверного проема на другой стороне улицы. Улица была пустой и до того узкой, что при желании можно дотянуться вытянутой рукой до противоположной стены. Колокол возвестил о наступлении комендантского часа. Застань его кто-нибудь за разглядыванием вывески, пришлось бы отвечать на неприятные вопросы. А так его никто не обнаружит. Вообще-то Губерт не церемонился со стражей, в каком бы городе он ни находился.

Среди прочего он выведал, что Чосера с товарищами поместили на первом этаже в комнате, окнами выходившей во двор. Задавать Холли слишком много вопросов он поостерегся. Тот всю дорогу разрывался между двумя чувствами: неподдельным желанием услужить и глупой, простодушной подозрительностью. Прежде чем оставить его одного блаженствовать в «Золотой рюмке», незнакомец велел ему молчать, сообщив, что от этого зависят людские жизни. Имея в виду в первую очередь жизнь самого Холли. Это была удача — натолкнулся на господина Холли, ведь к тому времени он в самом деле потерял след Чосера и других его спутников в уличной толпе. Рано или поздно он все равно бы их нашел, но задача значительно облегчилась, когда он снова нашел того маленького человечка, который разговаривал с Чосером в гавани.

Теперь Губерт рассматривал варианты дальнейших действий.

Он склонялся к огню. Огонь — чистое средство, не оставляющее улик. Любые секреты улетучиваются с дымом. Однажды его уполномочили похитить кое-какие драгоценности у некоей вдовы в Лондоне, которая проживала в красивом доме неподалеку от Ладгейта. Он проник в дом под видом слуги. Вдова прятала драгоценности в одной из комнат. Но как было узнать, в какой именно? Тогда он устроил в металлическом ведре небольшой костерок из грязных лохмотьев, чтобы было побольше дыма. К тому времени, как огонь погасили, он уже знал, где находилось потайное место, поскольку старая женщина первым делом бросилась спасать свои сокровища (тайник был оборудован за стенной панелью). Позже, когда вдова поняла, что дом в безопасности, драгоценности были возвращены на прежнее место. Губерт — продолжим звать его так, хотя тогда он носил другое имя, — все это время тайно наблюдал за суматохой и толчеей, находясь в толпе домашней прислуги, и даже помогал заливать огонь водой, когда тому стало тесно в ведре. Прежде чем забрать драгоценности — золотые броши, булавки и ожерелья, — Губерт выжидал несколько дней. Сама операция не заняла много времени. Спустя час Губерт передал сокровища брату вдовы, который, собственно, и заказывал кражу, и получил свою долю.

Губерт прибегал к огню и в других случаях. Ему нравились звуки пожара. С каким наслаждением он вслушивался в звуки огня: вот пламя тихо расползается по дому, вот люди, почуяв дым, мечутся туда-сюда, ища спасения. Смятение и паника. Вот и сейчас, выйдя из своего убежища напротив «Пятиногого барана», он пришел к выводу, что огонь — наилучшее решение. Разумеется, он не предполагал действовать столь же прямолинейно, как в случае с вдовой. Чосер мог все время держать при себе то, что искал Губерт. Но был шанс, что он припрятал это в гостиничном номере и в случае пожара попытается спасти. Так-то было бы лучше.

Губерт проскользнул в проулок рядом с гостиницей, такой узкий, что плечи касались стен. Когда глаза привыкли к темноте, он перелез через стену во внутренний дворик. Собак там не оказалось. Удача ему улыбалась. Опыт подсказывал, что удача с тобой, пока ты в нее веришь.

В дальнем конце дворика, в маленьком окошке гостиничного здания на первом этаже горела свеча. Ее пламя тускло просвечивало через натянутый на раму пергамент. Судя по описанию Холли, это та самая комната, в которой разместился Чосер. Незнакомец сел, облокотившись спиной о стену и вытянув ноги. Следовало осмотреться и выждать удобный момент. Вскоре свеча погасла. Через некоторое время открылась дверь черного входа во двор. Губерт не спал, даже не дремал. Любой шорох — и он был начеку. Скупой ночной свет нечетко обрисовывал показавшуюся во дворике человеческую фигуру. Губерт напрягся, но тревога отступила: кто-то из постояльцев вышел по малой нужде. Один из двух молодых спутников Чосера, подумал Губерт. Судя по росту, вероятно, Кэтон. Закончив с этим делом, человек задумчиво посмотрел на появившиеся звезды и вернулся в гостиницу. Дверь со скрипом закрылась.

Губерт выжидал. Город был погружен в глубокую тишину, если не считать прерывистого лая собак и далеких криков. Но и эти звуки вскоре прекратились. Все выше в небо поднималась луна. Через двор пробежал кот. Будь незнакомец суеверным, то принял бы этот знак за дурное предзнаменование. Похолодало. С моря тянуло стылой сыростью. Но Губерт не позволил себе сменить позу, чтобы размять члены. Он наслаждался ночными часами, когда люди как будто умирали для мира, и только он один бодрствовал, упиваясь злодейством. Еще вчера ночью он был в конюшне Дома Божьего, где неподалеку лежало тело Питера, ранним утром нынешнего дня — в роще рядом с мертвым телом монаха, и теперь он здесь, во дворике гостиницы Кале, по другую сторону моря, но под все той же луной и по тому же делу.

Губерт развязал свой серый мешок, где хранилось монашеское одеяние. Под ним кое-какие мелкие, но полезные вещички, которые он неизменно держал при себе, например, длинная веревка и набор кинжалов. Привычной рукой он нащупал на дне несколько небольших кожаных мешочков. В яркий солнечный день он воспользовался бы простым зажигательным стеклом. В ночное время дело осложнялось. С другой стороны, после наступления темноты огонь всегда… полезней.

Во дворике гостиницы было полно щепок — здесь кололи дрова. Стараясь не шуметь, он сложил кучку щепок под окном, под тем самым окном, где прежде горела свеча. Потом вернулся и принес сюда свои кожаные мешочки, ослабил затягивающий шнурок и достал содержимое. В одном находился кремень и металлическая палочка с утолщением на конце, чтобы удобнее держать. Из другого мешочка он осторожно, даже торжественно извлек нечто похожее на кусок угля. Это был трут — лоскут ткани, прокаленный в закрытом горшке, после чего он воспламенялся от малейшей искры. Искра проворно, как кот в прыжке, от кремня перекинется по труту на сложенные под домом щепки. Старые дома, такие, как «Пятиногий баран», строились главным образом из бревен. Сухие, с трещинками — такие займутся мигом. Губерт не собирался убивать спящих в кроватях — разве что те сами не смогут выбраться; но он выкурит из этой комнаты ее обитателей и заодно сумеет воспользоваться неизбежной сумятицей.

Незнакомец встал на колени перед кучкой щепок взял железную палочку в левую руку, а кремень в правую. Чиркнул кремнем по железу. На трут брызнули искры, и ткань в мгновение ока затлела. Он склонился еще ниже и стал раздувать огонь. Красный язычок лизнул ближайшие щепки, и очень скоро разгорелся костер размером с кулак, еще больше, еще… Большой щепкой Губерт пододвинул костерок под самую стену. Затем осторожно открыл дверь черного хода в гостиницу и проскользнул внутрь. В коридоре нашел угол потемнее и уселся прямо на пол. Дело не должно занять много времени.

* * *

Джеффри Чосер беспокойно ворочался на общей кровати. На ней и один-то мог поместиться с трудом. Ему досталось спать с самого края. Нед Кэтон и Алан Одли спали крепко, с храпом и сопением. Никто из них сегодня ночью не пускался на поиски домовладелиц и их дочерей. Никто не устраивал перепалок по поводу качества поданного на ужин вина. Вдали от родной земли, которая давала ощущение безопасности, оба, казалось, присмирели. Чосера не могла не радовать такая перемена. Его миссию и без того не назовешь легкой, а тут еще забота — сдерживать эти горячие головы. Зачем только Джон Гонт навязал ему эту парочку?

Я в состоянии добраться в одиночку, убеждал он Гонта. Могу, наконец, найти местного проводника.

Ты не можешь пуститься в путь в одиночку, ответил Гонт. Нынче Аквитания небезопасна. Мы ходим по острию ножа. Французский король Карл в прошлом году заявил, что собирается возвратить себе Аквитанию. Никому не ведомо, когда он нанесет удар. Но это лишь дело времени.

Я знаю, ответил Чосер, справедливо полагая, что не нуждается в уроке недавней истории и рассказах о том, что заявил французский король.

Мой брат утратил власть над этой провинцией. Тебе надобна защита, вот почему одного я тебя не пущу. Я не могу позволить себе лишиться поэта.

Я не поэт, а всего лишь сочинитель.

Называй себя как считаешь нужным — поэтом или сочинителем, — но я не хотел бы потерять в твоем лице ни того, ни другого.

Тогда не посылайте меня, ответил Чосер и, помедлив, добавил: милорд.

Больше некого, Джеффри, спокойно ответил ему Гонт. Только у тебя сохранились связи с графом де Гюйаком… и его семьей… и только ты умеешь так говорить с людьми, что сможешь удостовериться, не заигрывает ли он с французским королем. Дар убеждения. Ты — поэт милостью Божьей! А чем занимаются поэты, как не убеждением нас в подлинности того, чего никогда не было и никогда не будет? Они достигают невозможного.

Так это невозможная задача?

Не для человека с твоими способностями, заверил Гонт.

Вы предлагаете мне действовать лестью, не без некоторого удивления поинтересовался Чосер.

Да, лестью, подхалимством, всем, чем понадобится.

Это меняет дело, милорд. Но если вы намереваетесь послать меня в Аквитанию в сопровождении эскорта, то по крайней мере дайте людей, которые могли бы позаботиться и о себе, и обо мне.

И кого он получил? Алана Одли и Неда Кэтона, в ком бушует молодая кровь, юнцов, но уже с норовом. Постоянная обуза. Если не кое-что похуже… Он нащупал футляр, который он носил не снимая с той поры, как покинул родной дом. Футляр со всем содержимым вручил ему Гонт, сопроводив указанием использовать лишь в крайнем случае как последнее средство.

Раздумья унесли Чосера далеко от гостиницы и этой тесной спальни, но они были неожиданно прерваны посторонними звуками с улицы. Снаружи будто кто-то что-то царапал или скоблил. Раз, два три. Потом все стихло. Похоже, высекают огонь кремнем. Спустя короткое время открылась наружная дверь. Кто-то вышел во двор по нужде? Но для этого не нужно зажигать огонь.

Чосер привстал на кровати. Ночные звуки и возня раздражали, не давали погрузиться в сон. Ложись и спи, — приказал он сам себе. У тебя завтра ранний подъем, кораблю нужно успеть поймать прилив. И тут его осенило: скрип открывавшейся двери мог означать, что кто-то посторонний вошел в здание. После этого в нос ударил сладковатый запах.

Чосер стремительно выпрыгнул из кровати и оказался в коридоре. Дверь во дворик была наполовину прикрыта. Еще миг — и он оказался снаружи в одной сорочке. Пламя лизало внешнюю стену спальни, искры постреливали в небе. Он осмотрелся вокруг в поисках ведер, бочки с водой, но глаза после яркого огня ничего не могли разобрать во тьме. Тогда он помчался внутрь и на ощупь стянул одеяло с одного из своих спящих товарищей, попутно пытаясь разбудить их криком. Что он кричал тогда, какие слова, — позже он, скорее всего, и не вспомнит: то ли звал по имени, то ли приказывал, то ли предупреждал об опасности.

Чосер снова выбежал во двор и хотел набросить одеяло на огонь, чтобы потушить. Но прежде чем он успел осуществить свой замысел, его схватили крепкие руки. Сперва Джеффри подумал, что это кто-то из его спутников разыгрывает с ним шутку, но только в первое мгновенье. Он почувствовал горячее дыхание на затылке, и в то же время чья-то рука обхватила его горло. Пламя танцевало все веселее, искры устремлялись все выше и стреляли еще неистовее. Жар от пламени понемногу обжигал лицо. Джеффри отпустил одеяло, которое все еще держал в руках. Теперь Руки были свободны. В это время пальцы незнакомца на ощупь судорожно пытались развязать обвивавший его шею шнурок. Если бы противник не держал Джеффри за горло, то мог бы с легкостью сорвать шнурок вместе с висевшим на нем кожаным футляром.

Чужой локоть все сильнее сдавливал горло, несмотря на то, что Джеффри обеими руками пытался разжать пальцы незнакомца, которыми тот конвульсивно теребил шнурок, тщетно силясь его развязать. Джеффри удалось отогнуть один палец противника, с остальными уже было полегче. Но незнакомец задействовал и другую руку. Голова Джеффри болталась вверх и вниз. Противник превосходил его и ростом, и силой. Горящая стена потрескивала. Ноги подкашивались, кружилась голова. Гаснущее зрение выхватило из общей картины проплывавшую по небу молодую луну. Я не увижу ее полный диск, было одной из последних мыслей. Колени ощущали жар огня, и шум в ушах сливался с треском горящих бревен.

Нападавший мотал Джеффри из стороны в сторону, как собака крысу. Казалось, у него выросло несколько рук и всеми ими он размахивал в ночной тьме. Хватка на горле ослабла, а вскоре противник вовсе отпустил Джеффри, который тут же упал навзничь.

Прошло немного времени. Он все еще лежал и силился сделать глоток воздуха. Дышать было больно и трудно, но он, похоже, все еще жив. Прямо над ним расплывчато обозначились лица, освещаемые мерцающим огнем.

— Как вы, Джеффри? — спросил Нед Кэтон.

— Что произошло? — добавился голос Алана Одли.

Даже в таком состоянии Чосер не мог не расслышать в их голосах участие и обеспокоенность. Пожалуй, я был к ним несправедлив, подумал Джеффри. Они хорошие парни, Нед и Алан, добрые души. Повинуясь подсознательному импульсу, он нащупал на шее шнурок и футляр. Хвала Господу, на месте.

Джеффри попробовал что-то сказать, но вышли только хрипящие звуки. Он приподнял голову. Перед пламенем плясала группа людей. Зачем они пляшут? Нет, не пляшут, они пытаются тушить огонь. Струи воды, вылетая из ведер, описывали в дымном воздухе изящные дуги. Люди сгребали в сторону горящие деревяшки, лишая пожар пищи. Искры в небе мерцали, как светлячки. Часть огненного очага скрылась под широким одеялом. Одеяло шипело и источало пар, и Чосер догадался, что его намочили.

Ничего удивительного в том, что столько людей вызвалось бороться с пожаром, и все они без команды знали, что делать. Пожары — непременные спутники городов. Хотя бы раз в полгода на вашей улице обязательно звучал пожарный колокол. Большую часть городских пожаров удавалось тушить своевременно, потому что к ним готовились. Вы сделаете все возможное, чтобы спасти соседский дом от огня, иначе ваш окажется следующим. По крайней мере, так было в Лондоне, и сейчас Чосер убедился, что и в Кале не иначе. Во всяком случае, в районе старых деревянных построек.

Одли и Кэтон помогли Чосеру встать на ноги. К этому моменту огонь был побежден. С каким-то радостным облегчением люди затаптывали остававшиеся очаги пламени. Трое англичан глядели на почерневшую стену своей недавней спальни. По расчетам Чосера, все происшествие, с того момента, как он услыхал звуки чиркающего по кремню металла, и до этого самого времени длилось несколько минут. Он осмотрел дворик. Здесь было полно народа в ночных одеяниях. Гостиничные слуги, остановившиеся на ночлег путешественники, безусловно, жильцы соседних домов. Прятался ли среди них тот, кто на него напал?

— Вы его видели? — обратился Чосер к своим спутникам и удивился, сколь быстро вернулся голос.

— Мы проснулись от вашего крика, — ответил Нед, — и выбежали.

— Какой-то человек держал вас за горло, — сказал Алан. — Мы его с трудом оттеснили.

— Он сбежал, — заключил Кэтон, махнув рукой в сторону окружавшей дворик стены. — Я видел, как он сиганул через стену, что твоя сука в течке. Интересно, кто это?

— Не знаю.

— И что вообще это было?

В нем все дело, подумал про себя Чосер и чуть было не выложил им тайну, поскольку одновременно потрогал пальцем скрывавшийся под рубашкой футляр, думаю, он приходил за этим. Но вовремя сделал вид, что у него под рубашкой зачесалось.

— Я не знаю, — повторил он вслух. — Полагаю, он хотел поджечь гостиницу.

— Мы могли погибнуть в кровати, — возмутился Алан.

— А я почти наверняка на этом самом месте, — согласился Джеффри Чосер. — Хорошо, что вы подоспели, спасибо.

К этому времени огонь практически погасили. Пострадавшая стена здания, за которой находилась спальня Чосера с товарищами, порядком обуглилась, местами облетела штукатурка, но благодаря расторопной помощи пламя не успело распространиться дальше. Владелец «Пятиногого барана», Ричард Берли, наконец собрался с духом и приступил к выяснению обстоятельств: откуда начался пожар и, главное, с чего. В таких случаях виновника обычно искали среди жильцов. Кто-то по небрежности сбил свечу, кто-то не загасил огонь на кухне. Поскольку пожар занялся вблизи комнаты Чосера, подозрения пали бы на него или его спутников, — но по всем очевидным признакам огонь был разведен во дворике на земле. Выходило, что некто сознательно пытался поджечь гостиницу снаружи. Это был поджог, а поджог считался серьезным преступлением. Пойманных поджигателей городские власти вешали без долгого суда. Вызвали стражу и для порядка прочесали соседние улицы. Никого, понятное дело, не нашли.

Чосер объяснял, что почувствовал запах гари и вышел во двор, где на него напал неизвестный. Нет, он понятия не имел, кем был нападавший и что ему было нужно. Так значит, у преступника не было иной цели, кроме разрушения и уничтожения чужого добра? К чести Ричарда Берли, тот больше беспокоился о благополучии гостей, нежели о подсчете убытков. Возможно, он держал в уме слова Холли, что эти трое были важными гостями. Попричитав немного по поводу их пострадавшей одежды и закоптившегося багажа, хозяин уступил им собственную кровать, пожелал покойного сна в оставшиеся до рассвета часы и ушел, чтобы в конце концов заняться осмотром повреждений.

Сон не шел. О каком сне могла идти речь, когда каждый из них был на волосок от смерти. Что до Чосера, то он получил еще одно подтверждение своим подозрениям, что всю дорогу за ними неотступно следили. Одли и Кэтон сделали вывод, что путешествие, которое они считали чем-то вроде увеселительной прогулки, на самом деле куда серьезнее и опаснее.

Рано поутру они направились в гавань, где три военных корабля — «Арверагус», «Дориген» и «Аурелиус» дожидались прилива, чтобы выйти в море и взять курс на Бордо. Они взошли на «Арверагус».

6

По утверждению капитана, при удачном стечении обстоятельств плавание до Бордо займет чуть больше недели. При неудачном — вдвое дольше, если, добавил он саркастически, они вообще доберутся. Всякое случается: бывает, повезет, бывает, не повезет, а то и вовсе беда. Главное — добраться живыми. Пираты… испанцы… скалы… французы, ветры и волны, да еще всякие чудища, что обитают в пучинах. Даст Бог, конечно, «Арверагус» при любых непредвиденных обстоятельствах не даст течь из-за того, что швы вовремя не проконопатили. И что на борту не возникнет пожар и не спалит все дотла. Или шайка солдат и лучников, которых они везут, однажды ночью не перережет им глотки.

Лицо капитана «Арверагуса», Джека Дарта, походило на смятый пергамент.

— Зачем он это делает, Джеффри? — возмущался Нед Кэтон. — Зачем нагоняет страху, намекая, что мы никогда не доберемся до места? Он что, любитель порассказать о жутких вещах, случающихся в море?

Чосер читал, облокотившись спиной о фальшборт. Не очень удобно, зато он был защищен от брызг и солнечных бликов. Он беспокоился не столько за себя, сколько за книгу, которую держал в руке. Буквы, которыми были испещрены ее страницы, нельзя было назвать красивыми. Местами почерк становился настолько небрежным, что буквы мог разобрать только он один. Переплет также не отличался изысканностью. В общем, это не была дорогостоящая книга, однако у него ушло немало времени на то, чтобы переписать ее с оригинала, и не хотелось проделать это еще раз. Чосер оторвал глаза от книги и осмотрелся. Одли и Кэтон только что прослушали очередное наставление капитана.

— По всей вероятности, ему доставляет удовольствие вас стращать, — прокомментировал Чосер. — Или же таков его способ противостоять неприятностям. Он все время рассказывает о несчастьях в надежде, что фортуна будет к нему благосклонна и пошлет что-нибудь получше.

— Фортуну столь бесхитростно не проведешь, — глубокомысленно сказал Алан Одли. — Что вы читаете, сэр?

— По чистому совпадению я как раз читаю о фортуне, — ответил Джеффри, подняв маленький томик. — Это Боэций, его «Утешение философией». Вы читали Боэция?

— Нет.

— Рекомендую, — сказал Джеффри, — особенно во время путешествия. Когда вы в море, благодаря Боэцию вещи выстраиваются в перспективу.

Он встал и бережно спрятал томик под одежду. С востока дул бриз, и «Арверагус» со своим мощным парусным оснащением медленно, но уверенно скользил вдоль канала, оставляя пикардийский берег слева по борту. В кильватере за «Арверагусом» неторопливо шли два остальных корабля — «Дориген» и «Аурелиус». Соединение из трех кораблей было уже силой, и капитаны всех входящих в конвой судов делали все от них зависящее, чтобы оставаться в прямой видимости друг Друга. Все три судна были специально построены для перевозки войск и в случае необходимости могли вступить в морское сражение. Носовые и кормовые надстройки «Арверагуса» высоко возвышались над палубой и были укреплены щитами, превращавшими их в своего рода миниатюрные замки. Сама палуба также не пустовала. Все пространство делили между собой тяжеловооруженные всадники и нагромождения военного снаряжения, главным образом новомодные бомбарды,[25] которые должны были по идее метать каменные ядра на большие расстояния. Все это живое и неживое военное имущество предназначалось южным провинциям и переправлялось в Бордо. Снаряжение укрывалось под парусиной и охранялось важно расхаживавшими бомбардирами, которые не скрывали гордости: ведь они имеют дело с новейшим и секретным оружием, как выразился один из них. Это новое словосочетание немало позабавило Чосера, имевшего собственный, пусть и небольшой, военный опыт.

Скептицизм Чосера в отношении этого секретного оружия был сущим пустяком по сравнению с насмешками, какими он осыпал лучников, также посланных в Аквитанию. Лучники скучились в носовой части корабля в сторонке от остальных. Их отрядом командовал толстый человек с рябым лицом по имени Бартоломью. Кроме прочего, он был мастером по изготовлению луков и стрел и успешно приторговывал своими смертельными изделиями. Лучники говорили только о вещах, так или иначе связанных с их профессиональным занятием. Они сравнивали оперение стрел и бахвалились тем, как в одиночку выигрывали все сражения со времен Адама. Нед Кэтон предположил, что враги умирали не столько от посылаемых в них стрел, сколько от этих нудных речей, его слова случайно долетели до ушей одного из лучников, и вспыхнула ссора. Решимость, с какой Кэтон вступил в перебранку, Чосеру даже понравилась, тем не менее он все-таки помог развести враждующие стороны и позже сделал Кэтону выговор. Но все-таки у лучников с бомбардирами отношения сложились еще хуже. Иной раз казалось, что война может начаться раньше намеченного срока прямо на палубе «Арверагуса». Джеку Дарту частенько приходилось проявлять все свое дипломатическое искусство, чтобы замирять разгорячившихся оппонентов. Несмотря на свои мрачные ламентации, он неплохо справлялся с капитанскими обязанностями.

Плавание проходило изнуряюще скучно, притом что ситуация на корабле требовала постоянного напряжения. Чосер в числе других состоятельных пассажиров расположился на юте[26] на одной из махоньких коек, настолько тесно примыкавших друг к другу, что они напоминали пчелиные соты, и пребывание там было отнюдь не медом. В это пропахшее крысами помещение со спертым, душным воздухом они отправлялись только для сна или в непогоду. Добавьте сюда зловоние, становившееся все более нестерпимым, по мере того как на пол проливалось содержимое небольших глиняных горшков для ночных нужд и блевотины. А проливалось оно постоянно — то невнимательный пассажир зацепит горшок ногой, проходя мимо, то судно качнется на крутой волне. Бомбардиры спали на палубе практически на ветру, тогда как лучники устраивались на вонючем баке,[27] где было еще хуже, чем на юте. Но и те и другие считали, что им достались лучшие, чем другим, условия, и таким образом все были удовлетворены.

Дважды в день раздавался сигнал трубы, и пассажиры трудились вокруг привинченного к палубе стола около юта. Те, у кого были деньги, могли купить нехитрую снедь — лук, чеснок, хлеб, сыр, грецкие орехи и сушеное мясо. Продукты выглядели малоаппетитными даже в начале плавания. Хлеб высох, орехи прогоркли, в сырных головах завелись черви, а на полосках сушеного мяса местами проглядывалась кожа. Только вино было приемлемым, хоть и не лучшего качества.

Время тянулось невообразимо медленно, назад отползали берега Пикардии, потом Нормандии. Иногда береговая черта пропадала из виду. Поначалу Чосер использовал вынужденное безделье для чтения своего любимого Боэция. Но мысли нередко возвращались к Филиппе, Элизабет и маленькому Томасу. Ко времени его возвращения в семье ожидалось пополнение. Он хорошо помнил, как пахло молоком его последнее дитя на руках у кормилицы. Перед глазами стояло несчастное лицо жены при расставании, хотелось назад домой, хотелось вернуться в то мгновение, чтобы в этот раз найти нужные слова.

Думал он и о Розамунде де Гюйак, не мог не думать, поскольку каждый порыв ветра приближал их встречу.

Несмотря на то, что Чосер находился в доме Гюйака на правах пленника, он проводил с его женой немало времени. Розамунда была на несколько лет моложе Анри, но выше ростом. У нее была прекрасная светлая кожа, а у него обветренная и загрубелая. Чосер был околдован. Они беседовали о книгах и поэзии. Это с мужчиной беседуешь о чести и славе, а с женщиной — непременно о поэзии, красоте и любви.

Чосер отчетливо увидел Розамунду, читающую наизусть стихи. Кажется, в тот раз она желала продемонстрировать превосходство звучания французских стихов над английскими. Разумеется, это был не тот случай, чтобы спорить. В поэме подробно описывались тонкие, прекрасные черты воображаемой девушки, которая в каждой строфе, помянув тонкие брови и белую грудь, задавалась вопросом: «Suis-je belle? Ah, suis-je belle?»[28]

На первый взгляд, рефрен звучал как вызов, как кокетство, но в дальнейшем в настойчивых вопрошаниях девушки все больше слышались не уверенность, а, напротив, нотки мольбы, будто она — или сама Розамунда — искала у кого-то подтверждения, а может, и утешения. В заключительной строчке поэмы девушка вопрошает иначе: «Etais-je belle? Ah, etais-je belle?»[29] — словно смиряется с неотвратимым увяданием своей красоты, может быть, не завтра, но все равно в недалеком времени.

Чосер влюбился в Розамунду. В те годы он попросту не мог не влюбиться в красивую замужнюю женщину, которая была старше его всего на год или два. Так поступали все рыцари во время оно, если верить романам. И любовь его была такой же безнадежной. С той разницей, что не сулила ни счастливого, ни трагического конца. Одна из причин — Розамунда имела детей. В самом деле, у нее только что родился первый сын после двух дочерей. Дети были препятствием, о которых не принято писать в романах. Другой причиной было происхождение Чосера. Он не был не только рыцарем, но даже сквайром или на худой конец выбившимся в люди йоменом,[30] в то время как Розамунда де Гюйак привыкла видеть из любого окна замка бескрайние владения мужа, одного из самых могущественных феодалов Аквитании.

Все же когда Чосера выкупили и ему надлежало покинуть земли Гюйака, он посвятил Розамунде поэму. В поэме речь шла об освобожденном пленнике, который по-прежнему ощущает себя невольником любви к прекрасной даме. Уверенный, что никогда больше не увидит Розамунду, Джеффри решил вверить свои тайные чувства пергаменту. Изобретательно и затейливо он обыграл парадокс — освобождение из плена и пленение сердца любовью.

Джеффри оставил свои стихи в спальне Розамунды, где она не должна была обнаружить их немедленно. Впоследствии он не раз задавался вопросом, как часто она читает его строки, постоянно ли возвращается к ним или, пробежав единожды, отбросила в сторону или даже порвала.

Никакими сведениями о дальнейшей судьбе Розамунды де Гюйак он не располагал. Разумеется, годы должны были наложить на нее свой отпечаток — ведь он далеко не юноша, — она, наверное, стала мудрее. С самого начала их отношений он не питал надежд на ответную любовь, но сейчас думал — осталась ли в нем самом хоть искра того огня? Скоро все выяснится, хотя плаванию, кажется, не будет конца.

Пока они шли вдоль берега на попутном ветре, однообразие морской тишины прерывали малопонятные выкрики матросов, обращенные к юнгам, которые выполняли на корабле большую часть работы: «Тяни в булинь!», «Тащи!», «Береги парус!» — и прочие в том же: духе. Но после того, как они обошли мыс Де-ла-Гаг, погода резко изменилась, — они вышли в опасные воды, в настоящее открытое море, полное скал и небольших островков. Но даже такие клочки суши были обнадеживающими знаками. Для Чосера с товарищами открытое море — для них оно началось, когда они потеряли из вида сушу, — было лишь безбрежным водным пространством, где глазу не за что было зацепиться. На «Аурелиусе» закончилась пресная вода, и небольшой флотилии пришлось стать на якорь у острова, где было множество родников. Джек Дарт сказал, что их счастье идти в хорошо защищенном конвое, а то жители соседнего острова Сарк имеют привычку охотиться на беззащитные суда. Причем на этот раз он не преувеличивал. Насколько можно было различить сквозь пелену дождливой мороси, в нескольких сотнях ярдов разделявшей их водной поверхности на скалистом гранитном берегу стояли люди и внимательно наблюдали за кораблями.

В конце концов Джеффри Чосер нашел-таки для себя достойное занятие — рассказывать товарищам историю. Дело было так: Нед Кэтон попросил одолжить ему книжицу Боэция. Чосеру страшно не хотелось расставаться со своим сокровищем, он боялся даже думать, что книга окажется в чужих руках. И попытался отказать, сославшись на неразборчивый почерк.

— Я и сам-то порой не могу разобрать написанное, — сказал он, оправдываясь и при этом указывая на свои каракули. — И вообще, с чего это тебе захотелось читать, Нед? Надеешься утешиться философией?

— Нед искал что-нибудь попроще, — ответил за него Алан Одли.

— Тогда это вряд ли ему подойдет, — сказал Чосер с облегчением, пряча книжицу подальше от глаз.

— Хорошо бы какую-нибудь историю или повесть, — продолжал Алан, — можно про любовь, можно непристойную. В общем, что-нибудь, что помогло бы скоротать это утомительное плавание.

— Историю… ну, если хотите историю, то за этим не станет…

Именно этого им было и нужно. Разве он не поэт, не сочинитель? Ветер усиливался, бурное море раскачивало корабль все ощутимее, небеса затягивало свинцовой мглой. На суше это время года, может, и называлось летом, но не на море. Джеффри Чосер нещадно напрягал свой ум, силясь выдумать что-нибудь, и вот…

— Жил некогда один молодой человек… нет, девушка. Ее дом стоял на берегу моря, вон там, — начал Чосер, свое повествование. Со словами «вон там» он махнул рукой в направлении побережья Бретани, которая едва вырисовывалась с левого борта вдали низкой черной полоской. — И звали ее… скажем, Дориген.

— Как корабль? — удивился Алан и большим пальцем, не глядя, через плечо показал на судно, следовавшее за ними в кильватере.

— Да, это хорошее имя как для девушки, так и для корабля. Пожалуй, для девушки даже более подходящее. Остальные персонажи моей истории также будут носить имена, как у кораблей. Дориген была леди и недавно вышла замуж. Мужчиной, завоевавшим ее сердце, был рыцарь по имени… Арверагус, как и судно, на котором мы плывем.

— Естественно, — вставил Нед Кэтон.

— Арверагусу стоило немалых подвигов завоевать ее руку и сердце, поскольку он считал ее сложной натурой и к тому же надменной. Она же просто-напросто вела себя так, как подобало благородной девушке в то время. Все изменилось после женитьбы.

— В худшую сторону? — предположил Нед.

— Так происходит всегда, Джеффри, разве нет? — добавил к его словам Алан.

— В этой истории положение изменилось в лучшую сторону, а не наоборот. Они на самом деле любили друг друга, Арверагус и Дориген. А когда венчались, пообещали друг другу…

В этот момент повествование Чосера прервал крик вахтенного матроса. Впереди по курсу показались корабли. Они шли чуть ближе к берегу. Половина парусов была убрана ввиду портившейся погоды. Теперь их безопасности угрожала не только погода, но и незнакомые корабли. Все, кто в тот момент находился на палубе, включая Одли и Кэтона, столпились у борта или поднялись на бак, надеясь разглядеть их получше. Лучники уповали на то, что это французы, тогда как капитан Дарт хмуро помянул пиратов. Но когда они сблизились, выяснилось, что это конвой, шедший из Аквитании и состоявший из торговых и военных судов. Матросы и пассажиры громко приветствовали друг друга, но порывы ветра уносили звуки прочь.

«Арверагус», «Дориген» и «Аурелиус» шли своим курсом, с трудом вспахивая своими носами черные валы неутомимо накатывавшихся с запада волн. Штормовое море то бросало корабли вниз, откуда были видны лишь гребни водяных валов, то подкидывал вверх, и тогда на фоне серо-желтого неба можно было четко разглядеть корабельную оснастку. «Арверагус» шел с постоянным креном, палубу то и дело окатывало беспощадными водяными брызгами. И все равно Чосер предпочел остаться снаружи, пока хватит терпения. Чья-то рука легла ему на плечо. Алан Одли. Его черные локоны намокли и уныло висели вдоль щек.

— Что дальше, Джеффри?

— Нам не дано изменить будущее, Алан. Мы можем только молиться.

— Я имел в виду вашу историю.

— А, историю, — вспомнил наконец Чосер. — Я ее закончу, как только будет более подходящий момент.

— Она со счастливым концом?

Чосеру почему-то почудилось, что его вопрос относился не только к этой выдуманной истории.

— Ты уже думаешь о конце, но она только началась.

Джеффри постарался придать голосу больше уверенности, хотя исход этой истории для него самого оставался туманен. Следующие день и ночь выдались самыми худшими за все время морского путешествия. Их флотилия продвигалась вперед с большим трудом насколько позволяло бурное море. Любой, кто рискнул бы остаться на палубе, набил бы себе синяки и промок насквозь, к тому же существовала реальная опасность быть смытым за борт особо неистовой волной. Даже бомбардиры были вынуждены потеснее устроиться на баке рядом с лучниками. На то, чтобы препираться, ни у тех, ни у других не было сил. Их тошнило, и вместо слов оттуда доносились лишь жалобные стоны. Укутанные в чехлы бомбарды, пустой стол — всю провизию убрали подальше для сохранности, — палубный беспорядок из веревок и ведер — все это казалось таким хрупким на фоне рваных грозных облаков и бушующего моря.

Преимущества каюты также были сомнительны. Что за радость болтаться в койке в тесном зловонном помещении, слушать чужой кашель и стоны и блевать при каждом приступе морской болезни? Ад — ну в крайнем случае чистилище. Чосер пробовал утешиться Боэцием и его философией, но в данной обстановке книга не помогла. А чего ты хотел, рассуждал он про себя, даже самая высокая философия не может облегчить зубной боли.

Наконец буря улеглась, и несколько дней кряду они наслаждались ровной гладью моря и благоприятным попутным ветром. Капитан Дарт, вопреки всему в самое ненастье сохранявший бодрость духа и веселое настроение, вернулся в свою обычную угрюмость. Слева от них проплывали уже другие берега. Нормандия, Пикардия и Бретань, очертания которых они видели на протяжении последних дней, находились в руках англичан или оспаривались Англией и Францией. Теперь же они шли вдоль побережья самой Франции, вражеской территории. Вскоре они миновали устье Жиронды, церковь Нотр-Дам-де-ла-Фэн-де-Тэр, где обычно сходили на берег паломники, направлявшиеся в Компостелу,[31] и возносили хвалы Господу за то, что добрались живыми и здоровыми. Маленькая флотилия миновала это святое место без остановки, правда, когда они проплывали мимо церкви, большая часть находившихся на борту вознесла благодарственные молитвы святому Иакову за его покровительство в долгом плавании.

Широкое устье реки означало новую опасность. В этом месте у берега образовывались песчаные наносы. Волны в этом месте утихали, а мелкая зыбь своим спокойствием вводила шкиперов в заблуждение, скрывая под собой коварные мели. «Арверагусом» правил специально нанятый лоцман, задачей которого было провести корабль через этот участок. «Дориген» и «Аурелиус» следовали строго за флагманом. Ловко управляясь с румпелем, лоцман уверенно лавировал между песчаной банкой и юго-западным берегом устья. Был момент, когда судно налетело на мель, задрожав, как сердце птахи, и едва не засело намертво. В конечном счете, однако, «Арверагус» одолел и это препятствие и ринулся в глубокие и быстрые воды ближе к другому берегу. Два других корабля также миновали опасность невредимыми.

Дальнейшая часть пути вверх по Жиронде проходила более или менее спокойно. По обоим берегам реки яркими белыми отблесками выдавали себя соляные варницы. Дальние планы ландшафта расплывались в мареве горячего воздуха. В который раз Джеффри Чосер поражался просторам этой великой реки, превосходящей Темзу даже в ее наиболее широких местах. Он жадно, полной грудью вдыхал удивительные, ни с чем не сравнимые ароматы, приносимые ветром с берегов. Несомненно, это была другая земля, несомненно, чужая, хотя формально принадлежавшая англичанам. Повсюду сновали большие и малые суда от маленьких шлюпок и неуклюжих рыболовных баркасов до караков.[32] Матросы и владельцы судов перебрасывались громкими репликами. Припоминалось, что местные жители говорили на своем диалекте, родственном французскому языку, но все же не на французском. Джеффри даже мог сказать кое-что на этом наречии.

— Ну вот, мы и на месте, — обратился он к стоящему рядом капитану.

— Никогда не говорите так, пока ваши ноги не ступят на твердую землю, господин Чосер, — ответил Джек Дарт, наморщив свое пергаментное лицо. — На море нужно быть готовым к худшему, корабль может затонуть даже в порту. Вдруг мы получили пробоину, когда налетели на ту банку?

Он ткнул пальцем за спину и продолжил, уже доверительней и угрюмей:

— Знавал я одного человека, который поскользнулся, сходя по трапу на родной берег. Разбил себе голову в двух шагах от дома. Это после рискованного плавания, во время которого он не раз был на волосок от смерти, но судьба его выручала.

— Он умер?

— Нет, но его жизнь долго висела на волоске. Смотрите.

Дарт снял шляпу и приподнял прядь седеющих волос, закрывавшую половину его лица. Чосер увидел в голове сбоку необычную вмятину.

— Я был молод и горяч. Хотелось поскорее добраться до дома и увидеть ребенка, которого жена родила в мое отсутствие. У вас есть дети, господин Чосер?

— Двое, и еще один на подходе.

— А я так и не увидел своего. И мать и дитя умерли один за другим, пока я был в море. Тогда я еще не знал, что они умерли, и пустился по трапу бегом, не терпелось ощутить под ногами твердую почву. Думал, что буду дома минут через пять. Вместо этого упал в черную яму собственной небрежности и выкарабкался лишь через несколько недель.

— Мне жаль это слышать, — отозвался Чосер.

— Это случилось много лет назад, но из того случая я вынес урок: в самой безобидной ситуации вы можете оказаться совершенно беспомощным, — закончил свою историю Джек Дарт.

— Полезный урок.

— За это время я женился на другой, упокой Господь ее душу. У меня были еще дети, и некоторых из них Бог тоже прибрал. Вы в Бордо по какому делу?

— Какое еще тут может быть дело, кроме вина?

— Я предпочитаю красное с дальних северных виноградников, из Ниора или Рошели.

— Вы совершенно правы, но несколько отстали от жизни, мой друг. С некоторых пор в Ниоре делают белое вино.

У Джеффри родилось смутное подозрение, что капитан решил его проверить, но тут Дарта позвал лоцман. Миновав цепочку голых островков, которые вкупе напоминали выставленный из воды спинной хребет морского чудища посреди реки, караван судов плавно вошел в Гаронну. И наконец, они бросили якорь на рейде порта Бордо. Город, белеющий на западном берегу реки, походил на родной Чосеру Лондон разве что бесчисленными башнями и шпилями. Множество дымков струйками устремлялись в небо. Поверх городской стены виднелись аккуратные фронтоны домов. Впрочем, размышлял Чосер, Бордо обязан выглядеть богатым и сильным городом, ведь здесь большую часть времени в году проводил со своим двором принц Уэльский и Аквитанский.

Одли, Кэтон и Чосер стояли на палубе. Позади бомбардиры расчехляли свои орудия перед выгрузкой. Лучники успели раньше управиться со своим куда удобным снаряжением. В городской стене было трое ворот, а все пространство между главным причалом при воротах и городской стеной занимали десятки мелких суденышек.

— Слава богу, мы добрались, — произнес Алан Одли.

— Благополучно добрались, — уточнил Нед Кэтон.

— Никогда так не говорите, пока не ступите ногами на твердую почву, — сказал Чосер. — Меня этому научил один мудрый человек.

* * *

Итак, трое пассажиров, путешествовавших сравнительно налегке, опередив солдат, пересели с «Арверагуса» в шаланды, которые к этому времени сгрудились вокруг больших кораблей. В это же время пассажиры покидали «Дориген» и «Аурелиус». В свое время Чосер поленился внимательно изучить тех, кто сел на другие суда. Если бы он все же постарался, то, возможно, отметил бы спускавшегося с «Доригена» по трапу человека, который еще недавно называл себя Губертом. Незнакомец поместился на корме лодки, и вскоре та отвалила от борта «Доригена» и направилась к городу.

7

В первой же гостинице Бордо они сразу почувствовали дух враждебности, витающий в Аквитании. Сопоставив факты, Чосер понимал, сколь опасно останавливаться тут на ночлег. Впрочем, на сей раз обошлось. Тем не менее ощущение беспокойства их не покидало, несмотря на старания Жана Кадо развеять всевозможные опасения. Жан Кадо, говорливый парень, был из местных, бордосцев. Он стал их проводником. Как типичный гасконец, он говорил на английском, французском и местном — д'оке.[33] Кадо, с его круглым лицом, густыми бровями и привычкой сутулиться, смахивал на сову. Их первая встреча произошла у аббатства святого Андрея в центре Бордо, где находился двор принца Эдуарда. Чосер с Кадо обменялись обязательными полуфразами — «бежать от толпы…» и «…держаться праведности», после чего Кадо пояснил, что состоит в челяди у принца и назначен к ним в сопровождение. Его обязанность — благополучно доставить их в крепость графа де Гюйака. То, что в сопровождение им дали только одного человека, несколько удивило Чосера. Впрочем, может, и в самом деле лучше не привлекать к себе лишнего внимания. Переночевать решили в городе и остановились в гостинице «Двенадцать апостолов», а на следующий день уже на противоположном берегу реки наняли лошадей. На переправу через Гаронну, переговоры с владельцем лошадей и прочие хлопоты ушло столько времени, что в тот день они успели отъехать от города на восток всего миль на двадцать и заночевали на непритязательного вида постоялом дворе.

Жан Кадо настоял на том, чтобы они подождали снаружи, пока он выясняет, есть ли свободные кровати. По его словам, будет лучше, если он это сделает один. Через пару минут он вернулся и сообщил, что раздобыл комнату на всех четверых. Убедившись, что лошадей отвели в конюшню, они вошли в дом. Пора было и поужинать.

Внутри за длинным столом крестьяне поедали каштаны с черным хлебом и запивали дешевым вином и не обратили на вошедших особого внимания. Зато сидевший за тем же столом более состоятельный выпивоха понял, что прибыли англичане, и принялся с вызывающим видом подкидывать серебряную монету, которой собирался оплатить очередную бутыль вина. Он что-то прошипел на местном наречии — Чосер не разобрал, что именно. Однако по тону и смачному плевку на монету, прежде чем отдать ее хозяину постоялого двора, нетрудно было догадаться о его чувствах к иноземцам. Хозяин сделал вид, что не заметил выходки, однако украдкой вытер монету передником (в конце концов, серебро есть серебро, не важно, чьей чеканки) и только потом принес гостю бутылку. А тот, обняв бутыль, вернулся на свое место у камина в углу, где его дожидались двое приятелей.

Эта троица пила и переговаривалась между собой, вставляя крепкие словечки, и время от времени бросала быстрые взгляды в дальний конец зала, где пристроились Джеффри с Недом, Аланом и сопровождающим. Жан Кадо велел принести им ужин. Ждать пришло долго. Наконец, подали сальные тарелки с мясом неизвестного происхождения под горьким соусом. Еда не стоила и десятой доли потраченного на нее времени, и тем более денег. Пришлось потребовать вина, и еще вина, чтобы перебить вкус. За это время собутыльники у камина успели изрядно набраться и, пошатываясь и галдя, выбрались из-за стола и направились к выходу. Один из них громко произнес: «Cafet de Putan!» — «Viech d’ase» — откликнулся другой у самой двери.

Нед Кэтон аж подпрыгнул:

— Что это означает? Что это?

Вид взъерошенного и пьяного Неда можно было бы назвать препотешным, если бы не подлинная ярость, пылавшая в глазах. Чосер поднял руку успокаивающим жестом.

— Ничего особенного, — сказал Жан Кадо, — это переводится просто как «сын шлюхи».

— Шлюхи?! Никто не посмеет оскорбить мою мать! — взревел Нед.

— Это выражение здесь настолько обыденно, что его можно расценить чуть ли не как любезность. Потом, я уверен, что оно предназначалось мне, — попытался успокоить его Кадо. — Вам было адресовано другое, господин Кэтон.

— И что же оно означает?

— «Viech d’ase» Ослиное… гм, мужское достоинство!

Тут Нед Кэтон снова опустился на лавку, и его гнев растворился в смехе.

— Вы заслуживаете всяческих похвал! — сказал Джеффри, восхищенный тем, как Кадо благополучно разрешил острую ситуацию. Однако на всякий случай зарекся выходить вечером во двор и решил предупредить остальных, чтобы не покидали комнаты. Тем временем крестьяне, не обращая ни на кого внимания, продолжали жевать хлеб с каштанами и прихлебывать кислое вино.

Жан Кадо наклонился и тихим голосом сказал:

— Чем дальше вы будете продвигаться в глубь Аквитании, господа, тем враждебнее будет к вам отношение. Тут не любят англичан. А особенно принца. Его считают высокомерным сумасбродом.

— Бога ради, он же принц Уэльский! — не смог скрыть своего возмущения Алан Одли и для пущей убедительности стукнул по столу бутылкой.

— Принц пленил в Пуатье французского короля, старого короля, — сказал Нед Кэтон, — а мог бы и молодого!

— Тише, тише, — попытался успокоить их Кадо, озираясь по сторонам.

Однако крестьяне за длинным столом по-прежнему были поглощены едой и питьем. Зато хозяин, хотя и был глуховат и не смыслил в политике, внимательно ловил каждое слово, — в конце концов, серебро есть серебро, а англичане распивали четвертую бутылку. Кадо порылся у себя в кошельке, извлек маленькую серебряную монетку и протянул товарищам:

— Это местные деньги. Видите, на монете изображен принц.

Вооружившись парой тощих свечек, приятели тщательно разглядывали монету. На одной ее стороне была изображена фигура человека в короне, левой рукой указывающая на меч, который она держала в правой, точно не допуская и толики сомнений относительно источника своей власти. На другой помещалась геральдическая лилия в окружении леопардов.

— Вот этим люди в здешних краях вынуждены расплачиваться за зерно, — произнес Кадо, постукивая указательным пальцем по изображению принца. И следом спрятал монету в кошелек.

Алан Одли зевнул.

— Потом, здесь взимается fouage. Она никоим образом не облегчает людям жизнь, я вам говорю.

— Fouage? — переспросил Чосер. — Налог с очага. По десять в год су с каждой семьи…

Одли откровенно зевал.

— …некоторых местных землевладельцев не устраивает, что принц посягнул на их собственное право повышать налоги…

Одли зевнул так широко, что мог бы проглотить стол с тарелками, снедью и всем прочим.

— Мне кажется, мы с пониманием относимся к обидам местного населения, господин Кадо, — учтиво заявил Чосер, памятуя о том, что выступает в роли королевского посланника.

— Не то чтобы я разделял их чувства. Просто сообщаю вам, о чем болтают и… ну, в общем, вы сами могли убедиться, как тут относятся к вам, англичанам. — Жан Кадо показал жестом в тот угол, где некоторое время назад сидели трое подвыпивших французов. — Пока это только слова, по большей части слова.

— Разумеется, это только слова, ведь они французы, — встрял в разговор Кэтон.

— Очень верное замечание, — поддержал друга Одли, — французы есть французы.

— Все же больше гасконцы, чем французы, — поправил его Чосер. — По крайней мере, так считают англичане.

— Тогда не миновать вам неприятностей, — заключил Кадо, — тут, знаете ли…

Однако ему не удалось закончить мысль, потому что в этот самый момент Алан Одли рухнул на стол, подмяв свечи и посуду. Некоторые из крестьян подняли головы и растянули свои набитые хлебом рты в злорадной ухмылке. Хозяин отвернулся, разочарованный, но на помощь не поспешил. Чосер с товарищами помогли другу подняться по лестнице. К счастью, в комнате стояли четыре отдельные кровати. До утра Одли мог спокойно проспаться, не доставляя неудобств и волнений остальным. Чосер не забыл про троих подвыпивших французов и на всякий случай проверил запоры на двери. Прежде чем лечь самому, он выглянул в окно. Вокруг виднелось несколько домиков, в одном из окон светился огонек, словно праведная душа, противостоящая мраку греховного мира.

* * *

На следующее утро Одли являл собой жалостное зрелище: за завтраком при виде вина лишь мотнул головой, на лошадь вскарабкался, как старик, а в седле держался словно старуха. Кэтон дразнил его, обзывая бабой, пока тот не пригрозил выплеснуть на обидчика остатки содержимого своего желудка. Чосер с Кадо ехали чуть впереди. Доехали до перекрестка, который, по словам Кадо, проходили все паломники в Компостелу. Внезапно их проводник заметил:

— А вы не первые, кто пытается убедить графа де Гюйака хранить преданность английской короне.

Чосер смолчал. До сих пор они не касались темы их поручения.

— Весной к Гюйаку направлялся человек по имени Машо, — сказал Кадо.

— Что с ним случилось?

— Он так и не доехал.

— Несчастный случай в пути?

— Несчастные случаи бывают разными, если вы понимаете, о чем я, господин Чосер.

— Полагаю, что да, господин Кадо.

До сего момента они ехали по относительно открытой местности. По обе стороны дороги яркими покрывалами раскинулись молодые виноградники. Слева они наползали на горные склоны. Справа рельеф понижался, переходя в долину реки Дордонь. Заплатками на этой равнинной земле выглядели бледно-зеленые пшеничные поля. Но вот дорога сузилась и нырнула под лиственную кровлю.

Чосер продолжал обдумывать сказанное Кадо. Джон Гонт ничего ему не рассказывал про предыдущие попытки повлиять на Гюйака. Точнее, он ничего не рассказывал о пропавшем человеке по имени… как его звали?.. Машо. Оказался ли Машо жертвой предательства? Был ли перекуплен французами? Чосеру было известно, что случаи отступничества и переходы на сторону французского короля множились с каждым днем. Лишь небольшая часть влиятельного дворянства и крупных землевладельцев оставалась верна королю Англии — и то, вероятно, оттого что еще не получила предложений достаточно выгодных, чтобы обратить верность на службу другому государю. Быть может, Гонт и сам не знал о человеке по имени Машо. Почему, собственно, младший сын короля должен быть в курсе всех дипломатических интриг и тайных операций, которые осуществлялись за сотни миль от дома?

Чосер нащупал висевший на шее футляр. Это движение стало у него почти машинальным. Он все время проверял, на месте ли заветная вещица.

Компания еще дальше углубилась в лес. Солнечные лучи ложились на дорогу яркими пятнами, птицы чирикали не умолкая. Таким летним утром, думал Джеффри, хочется навсегда поселиться в дикой лесной чаще, питаться ягодами, пить из прохладных источников. Правда, большую часть года лесному жителю пришлось бы спать на камнях и скитаться по лесу в поисках пропитания, а зимой разбивать лед голыми руками, чтобы подобраться к воде.

Весь день путешественники провели в седле, не считая кратких остановок, чтобы подкрепиться купленными в Бордо черствым хлебом и сыром. За все это время дорога не выходила из леса. Под конец она сузилась до тропы и лениво петляла между стволами деревьев. Всю дорогу они ехали гуськом. Замыкал вереницу полусонный Одли. По расчетам ехавшего впереди Кадо, они должны были достичь владений Гюйака к концу следующего дня. Насколько он припоминал, в нескольких милях дальше располагался постоялый двор. Планировалось, что они там заночуют. Постоялый двор носил название «Кот-рыболов». Об этом Кадо сообщил остальным на ходу, не оборачиваясь.

— Надеюсь, этот постоялый двор окажется получше вчерашнего, — предположил Нед Кэтон.

— Что это? — насторожился Кадо, прикладывая ладонь к уху.

— Я сказал, что надеюсь…

— Нет, не вы, сударь. Слышите?

Кадо поднял руку, и кавалькада остановилась. Все напрягли слух. Откуда-то спереди доносились звуки флейты и барабанная дробь. Звук был прерывистым, временами четким, затем он пропадал, словно следовал по воздуху каким-то своим извилистым курсом. Звуки несли в себе столько скорби и печали, столько тоски и одиночества, что у Джеффри мурашки пробежали по спине.

— Нет, эта музыка не таит опасности, — заключил Жан Кадо и подстегнул лошадь.

С тех пор как утром они пересекли дорогу пилигримов, им не попалась ни одна живая душа. Чуть позже звуки флейты и барабанов смолкли, послышался собачий лай и конское ржание. Еще через несколько минут дорожка вывела их на широкую вырубку.

Открывшееся зрелище сначала вынудило остановиться Кадо с Чосером, а потом и двух других спутников.

На открывшейся прогалине возвышалась большая четырехколесная повозка, посередине ее стоял человек с седой бородой и в белой сорочке. Вокруг него на четвереньках ползали несколько человек. От их движений повозка ходила ходуном. Люди подражали голосам животных. Задрав головы в безоблачное небо, они лаяли, кричали по-ослиному, ревели и, сложив пальцы над головой, изображали звериные уши. У колеса повозки лежала маленькая собачка, а неподалеку паслась стреноженная черная лошадь. Оба животных демонстрировали полное безразличие к чудачествам людей.

Неожиданно на дальней стороне вырубки из леса выскочила краснолицая женщина в красном же одеянии и, размахивая руками, с криком пронеслась через поляну:

— Что это ты делаешь, муженек?

Голос был грубый, как у простой рыбачки.

— Исполняю волю Божию, — отвечал седобородый мужчина зычным речитативом. — Близко света конец, судит тварей Творец, вспомни Божий страх, покайся в грехах.

— Волю Божию со свиною рожею, — передразнила женщина. — Тружусь до седьмого пота — а тебе что за забота? У нас хлеба не стало — а ему дела мало!

С удивительным для ее размеров проворством женщина одним махом запрыгнула на повозку, схватила мужчину и стала колотить его по голове. Мужчина был щупловат и скоро без особенного труда оказался повержен. Женщина уселась на нем верхом.

— Не следует ли нам вмешаться, господин Чосер? — сказал Жан Кадо.

— Думаю, нет, — ответил Джеффри.

— Нет, нет, нет, — прозвучало со стороны.

Четверо всадников как один повернулись на новый голос. Из леса к центру поляны шагал еще один человек. До сего времени он оставался незамеченным, отчасти потому, что он не двигался и не издавал звуков, отчасти потому, что был одет в зелено-коричневые одежды, которые хорошо маскировали его среди деревьев.

— Нет, нет, Мартин. И нет, Маргарет.

Женщина слезла со своей жертвы и села, мужчина сел рядом, остальные — трое мужчин и женщина — также сменили животные позы на человеческие, усевшись поудобнее. Человек, вышедший из леса, остановился напротив повозки, ничем не выдавая, что заметил Чосера с товарищами.

— Мартин, это не дешевая комедия, — обратился мужчина к седобородому.

— Но, Льюис, раньше это всегда потешало народ, — вступилась за товарища женщина, которую звали Маргарет.

— Это традиция, — оправдывался седобородый.

— Не забывайте, что нынче мы играем перед благородными людьми, — произнес человек перед повозкой.

— Только один удар, Льюис, — взмолилась женщина, — один слабенький ударчик по его глупой башке.

— Ладно, моя дорогая, но только один. А ты, Мартин, не вались на землю и не усаживайся. Это неблагородно.

— Как скажете.

Остальные участники действа восприняли слова наставника без восторга. Наконец Льюис повернулся к всадникам:

— Господа, согласитесь, что это неблагородно.

— Может, и нет, однако ваш друг с повозки в одном точно прав, — сказал Чосер. — Традиционно считается, что жена держала Ноя под каблуком.

— Быть под каблуком одно дело, а позволять жене себя избивать — совершенно другое.

— О, да это пьеса, — вдруг догадался Алан Одли, — а эти люди лицедеи!

Нед Кэтон не без иронии поаплодировал такой сообразительности приятеля, а наставник труппы манерно склонил голову:

— Совершенно верно, это моя труппа. Мы предпочитаем называться актерами, а не лицедеями. Меня зовут Льюис Лу, а вместе мы — «Труппа шелковой маски».[35]

— Вы англичане? — спросил Кэтон.

— Конечно англичане, как и вы. Но мы не были дома больше года.

— А что вы сейчас делаете?

— Что мы сейчас делаем? Мы работаем над историей Ноя и потопа. Ной сажает животных на свой ковчег. Его жена этого не понимает. Ей кажется, что он пренебрегает семьей.

Наставник сделал круговой взмах, и полдюжины актеров в повозке вразнобой склонились в поклоне.

— У нас это не единственная история, как вы понимаете. Мы ставим все — от падения Люцифера до Судного дня. Мы превосходно представляем Изгнание из рая, убийство Каином Авеля, и как Иаков провел Исава, и душераздирающую драму про Авраама и Исаака, мы также играем… в общем, вы получаете полное представление об этих событиях.

— Сыграйте сейчас что-нибудь для нас, — предложил Нед Кэтон. — Что-нибудь легкое, если у вас есть.

— Прошу господ не обижаться, но я предпочитаю играть перед публикой чуть большей, нежели состав исполнителей, — изрек Лу. — И дело тут не только в прибыли.

Чосер спешился и потянул застывшие члены:

— Кого вы играете в Ноевом потопе, господин Лу?

— Независимо от того, что мы играем, я всегда Бог.

Джеффри не терпелось узнать, что делает труппа актеров в лесах Аквитании. Ведь обычно бродячие лицедеи играли в людных местах — на постоялых дворах или рыночных площадях. Много ли заработаешь среди птиц и деревьев?

— И для кого же вы тут стараетесь?

— Мы готовимся выступить перед благородной публикой во владениях Гюйака.

— И мы туда направляемся, — сказал Жан Кадо, слезая с лошади.

— О, в самом деле? — удивился Лу. — Мы-то собираемся выступить перед графом де Гюйаком и графиней Розамундой. Это наше первое посещение его владений.

— Розамундой, женой графа? — изумился Чосер. Нечто в голосе Чосера подсказало Лу задать вопрос:

— Вы знакомы с графиней?

— Это было давным-давно.

Лу открыл было рот, но промолчал, а потом заговорил о другом:

— Вот я сказал, что мы любим, когда публики больше, чем актеров… в целом так и есть, но иногда мы делаем исключения. Так что, если вы пожелаете посмотреть что-нибудь в нашем исполнении прямо сейчас, то мы рады будем угодить…

При этом он подал труппе какие-то знаки, и актеры — четверо мужчин и две женщины — заняли изначальные позиции на повозке.

— Это Мартин. Он играет пожилых и почтенных персонажей вроде Ноя и Авраама. А это Маргарет. — И он показал на краснолицую женщину, супругу Ноя. — Она у нас играет сварливых женщин. В приличной пьесе всегда присутствует вздорная баба.

Словно в доказательство Маргарет ударила наставника по голове, слава богу, несильно и только один раз. Торопясь представить остальных участников лицедейства, Лу продолжал:

— Бертрам, Саймон и Том.

Чуть сзади за мужчинами держалась темноволосая девушка, время от времени кидавшая застенчивые взгляды на молодых всадников.

— А кто эта девушка? — спросил Алан Одли.

— Это, сэр, наша Ева в пьесе «Грехопадение человека», хотя в жизни ее зовут Алиса. Кроме этого, она играет Далилу и искусительницу Иезавель.

— Хотелось бы увидеть.

— К тому же она — наша дочь, — смущенно добавил Лу.

— Дочь? — без энтузиазма переспросил Алан.

— Ваша? — не поверил Нед.

— Эта леди — моя жена, — сказал наставник актеров, нежно обняв Маргарет.

Актеры обменялись с путешественниками рукопожатиями и представились друг другу. Товарищи Чосера привязали лошадей на краю поляны и расселись потеснее на траве, чтобы было удобнее пускать по кругу бутылки с вином, которые Льюис Лу великодушно выделил зрителям, выудив из корзины под повозкой. Совместная выпивка и родной язык быстро примирили новых знакомых. Сказалось и то, что Чосер с товарищами, проведя весь день в седле, сильно вымотались и были рады короткому привалу. Возможно также, что после долгого путешествия по безлюдному краю их покорило гостеприимство беззаботного Лу и его привлекательной дочки.

В ходе беседы выяснилось, что труппа Лу была семейным предприятием. Льюис и Маргарет с дочерью, темноволосой Алисой, — одна семья. Седобородый Мартин приходился Льюису двоюродным братом и отцом Тому, принадлежавшему к молодому поколению актеров. Двое других мужчин, Саймон и Бертрам, первый помоложе, второй ближе к среднему возрасту, были приняты в труппу в Англии. Участники труппы бежали из Англии после каких-то несчастий, рассказывать о которых не захотели.

— Ради чего вы этим занимаетесь, — поинтересовался Чосер у артистов, — вести такую жизнь, наверное, непросто?

Льюис Лу изобразил на лице удивление, как если бы услышал этот вопрос впервые в жизни… или только впервые над ним задумался.

— Потому что это занятие делает нас свободными. Мы живем за счет остроумия и никому ничем не обязаны.

— И этим вы зарабатываете на жизнь?

— Неплохо, совсем неплохо зарабатываем… так или иначе на жизнь хватает, — признался Льюис Лу. — Здесь нам лучше, чем в Англии, которую мы недавно покинули. Теперь вот направляемся к Гюйаку, чтобы играть перед благородными господами. Это шаг вперед после выступлений под дождем на городских площадях или на вонючих дворах харчевен.

— Кстати, о харчевнях, — обратился к Лу Жан Кадо. — Впереди, если я не ошибаюсь, должен быть постоялый двор под названием… «Кот».

И осекся, удивленный выражением лица Лу. Актер, поколебавшись, произнес:

— Боюсь, что «Кота» больше нет. Весной он сгорел дотла. По небрежности повара, как я слышал.

— Не думаю, что отсюда до владений Гюйака вы встретите другой постоялый двор, — включилась в разговор Маргарет Лу. Лучи закатного солнца делало ее лицо еще багровее, отчего казалось, что она тоже пострадала от небрежности того повара.

— Так что насчет ночлега, а? — осведомился Нед Кэтон.

— Мне только что пришло на память, — сказал Мартин, пожилой актер, — что в этих местах в самом деле есть превосходное убежище.

— Но вы же говорили, что ничего нет.

— Это просторное и воздушное убежище, — подтвердила Алиса Лу.

Голос у нее был хрипловатый, не вяжущийся с ее застенчивой манерой. Неудивительно, что именно ей досталось амплуа соблазнительницы.

— Владелец этого необычного места никогда не запрашивает чрезмерную цену, так что вы можете оставаться там ровно столько, сколько пожелаете, — продолжал Льюис.

Ухмылки на устах Саймона и других актеров не укрылись от Чосера. Он предположил, что такова обычная у актеров манера разыгрывать друг дружку, и включился в игру:

— Предполагаю, там найдется и вдоволь еды нам на ужин, если поискать?

— О чем это вы говорите? — спросил Алан Одли.

— Много лет тому назад, в бытность мою в Северной Франции, — постарался объяснить Джеффри, — у нас бытовала поговорка «кто не может спать на ветру и под дождем, тот нам не товарищ». Думаю, сегодня мы найдем немало достойных товарищей.

Он огляделся, чтобы посмотреть на реакцию Одли, Кэтона и Кадо, которые растянулись на траве, наслаждаясь коротким отдыхом. Но перспектива провести под открытым небом всю ночь их не очень радовала, но деваться было некуда. Недолго посовещавшись, решили, что отряд Чосера заночует с труппой Лу, а назавтра все вместе проедут через земли, принадлежавшие человеку по имени Гастон Флора, и вступят во владения де Гюйака. Актеров, привыкших к лишениям, мысль о ночлеге в лесу не пугала. Под их повозкой висели мешки, служившие не только сценической декорацией, но и вместилищем костюмов, одеял и прочего скарба. Там же была подвешена даже клетка с птицей. На счастье, Лу закупил впрок овса, так что хватило не только для чумазого коняги актеров, но и остальных лошадей. Чосер, разумеется, тут же с ним расплатился.

Актеры помоложе разделили между собой заботы по хозяйству. Алиса Лу присматривала за лошадьми, Саймон собирал хворост для костра, который решили развести прямо посередине поляны. Бертрам с Томом скрылись в колючем кустарнике, что окружал вырубку, со связкой сетей и парой кожаных ведер. С ними отправилась и похожая на терьера собака, которая все это время где-то спала. Бертрам кликал ее Цербером. Чосер подивился — терьер мало походил на трехглавого стража преисподней.

Актеры постарше продолжали беседовать с товарищами Чосера. Их мало интересовало, зачем путешественники едут к Гюйаку, все хотели услышать последние новости из Англии. Всех потрясло известие о смерти королевы Филиппы. А что, король не собирался подыскать себе новую жену? И верно ли, что Джон Гонт тоже овдовел? И что говорят про него самого?

Довольно скоро Бертрам и Том возвратились, неся в сетях несколько кроликов, которым они успели свернуть шею. В кожаных ведрах плескалась вода из ручья. Цербер с носом, перемазанным глиной, вновь улегся возле повозки с чувством выполненного долга.

— Кролики! — высокомерно прокомментировал Алан Одли готовящуюся трапезу, глядя, как Маргарет Лу выпутывает добычу из сетей и, недолго думая, свежует крепкими умелыми руками.

— Ну и что, что кролики? — отозвался на его реплику Нед Кэтон, отвлекшись от беседы с Саймоном и развернувшись к Алисе Лу. — Что может быть вкуснее кроликов в хорошей компании?

Солнце село за деревья, и вырубка погрузилась в темноту. Разожгли костер. Маргарет Лу подготовила кроликов для вертела и ополоснула руки в ведре. Товарищи Чосера принесли остатки своих скудных дорожных припасов. Чудесным образом обнаружилось, что выпито еще не все вино. В неглубокой сковороде разогрели тушеные бобы. Отношение Одли к кроликам не помешало ему в охотку проглотить свою порцию. Нед Кэтон не сводил глаз с Алисы, но та, казалось, не придавала его взглядам никакого значения. Когда все наелись, Мартин достал цитру и стал меланхолично перебирать струны, наигрывая мелодию, под которую Жан Кадо завел бесконечную песню о неком рыцаре, который яростно преследует другого рыцаря.

К этому времени все уже обращались друг к другу запросто и по имени. Довольные ужином и общением, актеры и товарищи Чосера улеглись под звездным небом. Без какого-либо уговора женщины устроились в дальнем конце повозки, положившись, наверное, на рыцарскую галантность гостей, а мужчины — кто под повозкой, кто рядом. Ухали совы, терьер скулил во сне — ему, как видно, снились кролики, время от времени с краю поляны доносилось фырканье коней, остер постепенно прогорел, и над лагерем сгустилась тьма.

Джеффри припомнил, как еще утром с фанаберией горожанина рассуждал о жизни в лесу. Судьба ему это припомнила. Спать на земле было жестко и холодно. Да не по годам, подумалось ему, давно ведь не юноша, отправляющийся на войну, но солидный женатый мужчина с двумя детьми и ожидаемым третьим…

Из-за деревьев, оттуда, где тьма сгустилась до непроницаемости, за умирающим костром наблюдал человек. Тот самый, который убил монаха по имени Губерт и присвоил не только его имя, но и одежды. Будь он способен испытывать одиночество, то в эту ночь ощутил бы его особенно остро. Он прятался здесь давно и видел, как эти случайно встретившиеся люди, сплотившиеся только ради безопасности, дружно пировали, смеялись и пели. Но чувство одиночества было ему незнакомо. Он не завидовал этим людям — ни их скудной пище, ни толике тепла, какую давал костер. Он был слишком измотан, чтобы испытывать голод, и вполне удовольствовался защитой, которую ему давала одежда и собственная кожа. Незнакомец улегся прямо на земле и укрылся плащом.

* * *

Джеффри Чосер, должно быть, провалился в сон, так как первым, на чем остановилось его разбуженное сознание, было потухшее кострище. От земли клочками поднимался туман. В лесу стояла тишина, было холодно. Глухая полночь. Никто не храпел, не скулил, не бормотал во сне и не фыркал. Словно они были последними людьми и животными на земле. Будто это и вправду Ноев ковчег. Бог вывел бы из нас новый удивительный мир, дал волю фантазии Чосер. Одна собака, пять лошадей и десять человек, и только один из них способен выносить младенца.

Где-то на краю леса хрустнула ветка. Этого было достаточно, чтобы Чосер мгновенно и окончательно пробудился. Дикий зверь? Волк или кабан? А если человек? Глухая ночь, ночь кошмаров. Он напряг слух, пытаясь понять, что это. Но ни один звук больше не нарушил тишины. И Джеффри заснул снова.

8

Бродячие актеры привыкли путешествовать не спеша. Один или двое могли ехать в повозке, однако скорость движения все равно определялась остальными, кто шел пешком. Кроме того, актеры, в отличие от большинства путников, не стремились до наступления ночи непременно достичь постоялого двора или гостиницы. Значительно важнее было вовремя добраться до места — как правило, рыночной площади или двора перед гостиницей, — где предстояло разыграть очередной библейский сюжет. При переездах им приходилось заботиться о том, как сохранить силы и энергию. Ведь для того, чтобы отчаянно броситься на дно повозки, изображая грехопадение человека или гибель Самсона под руинами, нужна бодрость и здоровье.

Там, где хорошо принимали, труппа задерживалась чуть дольше, но так бывало в основном в больших городах. Обычно же поток зрителей иссякал за пару дней, и приходилось отправляться дальше. Ненадежный промысел — впрочем, и весь тогдашний мир казался непрочным и неопределенным.

Все богатство труппы Лу умещалось в повозке или под ней, и теперь ее с трудом тащила в гору рабочая лошадка по кличке Рунс. Из сочувствия к лошади — или понимая, что без нее пришлось бы впрягаться самим, — никто не залезал на повозку во время движения, разве что Цербер позволял себе возлежать на груде костюмов. Льюис Лу понукал Рунса то ласковым говорком, то неразборчивым ворчаньем. Остальные участники труппы шагали рядом или позади повозки. Джеффри Чосер с Жаном Кадо ехали впереди, а Алан Одли с Недом Кэтоном замыкали процессию. Кэтон предложил свою лошадь Алисе Лу, но девушка недвусмысленно дала понять, что предпочитает идти пешком, хотя и благодарна молодому господину за любезность. Пешком и рядом с Саймоном — как понял Нед. Не менее обходительный Кадо сделал такое же предложение Маргарет Лу, но та в ответ только рассмеялась. Со своими толстыми ногами и здоровенными ручищами она выглядела мощней и, видимо, была выносливей всех.

На привалах Чосер, и раньше любивший послушать истории о человеческих судьбах, выведал у Льюиса Лу причину, побудившую труппу год назад покинуть Англию. Тысяча триста шестьдесят девятый год выдался для бродячих артистов неудачным. Как и для всей страны. Холодная и дождливая погода, неурожай, чума, недобрые вести из-за границы о ходе войны с Францией. Льюиса с Маргарет не пускали на рыночные площади и на постоялые дворы, боясь заразы. Но когда им все же дозволяли показать один из библейских сюжетов, то, к своему удивлению, они обнаруживали, что посмотреть их приходило куда меньше народу, чем обычно, а сами зрители вели себя грубо и мало платили. В одном местечке их обвинили в разврате — Алиса произвела слишком сильное впечатление в роли соблазнительницы, — вследствие чего они были изгнаны из городка. Терпение актеров исчерпалось после одного неприятного случая. Как-то раз они давали представление в Винчелси в Сассексе. Мэру этого городка втемяшилось в голову, что под видом Ноя, которого играл Мартин, вывели его самого, так как всем было известно, что в прошлом столетии старинный Винчелси пережил наводнение. В дополнение к этому мэр утверждал, что образ жены Ноя в исполнении Маргарет со всей очевидностью призван запятнать честь его собственной супруги. Мэр угрожал конфисковать имущество бродячих артистов и бросить всех в тюрьму. Актеры из труппы Лу в полном составе на рассвете тайком выбрались из захудалой гостиницы, где остановились, и сели на первый попавшийся корабль, который шел в Бордо. В Аквитании они старались не вспоминать прошлое и добывали свой хлеб, путешествуя по городам и селениям, рассеянным вдоль Дордони и других рек. Всем верховодила супруга Льюиса, пользовавшаяся его безмерным доверием. Она воистину стала для труппы светочем, указующим путь.

— Вы не поверите, господин Чосер, — рассказывал Льюис, — но когда я ее впервые встретил в Рочестере, это была худенькая стройная девочка. Это я по сравнению с ней всегда казался непропорционально толстым, как бы вы сказали.

Большую часть дня они шли легким шагом. Ранним утром проходили мимо сгоревшего здания, в котором Жан Кадо узнал бывшего «Кота». Другой гостиницы на этой дороге не было. Человеческое присутствие в этих краях выдавали лишь изредка встречавшиеся лачуги углежогов и домики пастухов, сложенные из белого камня. Иногда попадались встречные путники, пешие и конные, но всегда по двое или по трое. Поравнявшись друг с другом, путешественники настороженно обменивались приветствиями.

Как-то раз сзади донеслось громыханье. Льюис Лу дал команду остановиться. Листва приглушала звуки, и все равно достаточно четко можно было различить Цоканье копыт и скрип колес. Звуки приближались.

— Солдаты? — вслух предположил Льюис.

Чосер, вероятно, единственный из всех, у кого был опыт участия в военных действиях, отрицательно покачал головой:

— Не похоже. Эти лошади идут слишком легко и вразнобой. Может, разбойники?

— Вряд ли, — ответил Лу. — Мы сейчас на землях Флора. У него с бандитами и наемниками разговор короткий.

Понимая, что едущие сзади люди неизбежно нагонят маленькую труппу, актеры свернули на обочину и решили подождать. Вскоре на дороге появился эскорт в ливреях. Все при оружии, но легком — мечи в богато украшенных ножнах, скорее для красоты. Следом ехала карета, своим убранством отличавшаяся от повозки бродячих артистов, как шелк от холстины. Карету, выкрашенную в красный, синий и желтый цвет, везла пара белых коней. Разодетый кучер сидел на облучке, важный, как петух на насесте. Ехавшего в карете скрывали темно-синие занавески. На любой городской улице возок произвел бы впечатление. Но посреди леса он выглядел столь же нелепо, как жонглер на литургии.

Ливрейная свита удостоила прижавшихся к обочине путешественников лишь беглым взглядом. В тот момент, когда эскорт поравнялся с актерами, Бертрам неожиданно рванул к возку и выхватил что-то из-под колес, едва успев отскочить. Он поднялся, прижимая к груди извивающегося Цербера и шепча ему на ухо успокоительные слова.

Едва процессия скрылась за поворотом — о ней еще напоминали дрожащие ветви и носившиеся в воздухе звуки, — Лу произнес:

— Если я не ошибаюсь, это был Гастон Флора собственной персоной.

Больше им никто не повстречался, хотя Джеффри Чосер не сомневался, что лесистая местность вокруг дала прибежище многим из тех, кто не хотел бы показываться на людях. Временами дорога выводила на прогалину, откуда открывался один и тот же вид: речная долина в окружении крутых утесов и холмов, густо поросших могучими деревьями. Иногда проглядывали участки речной глади, блестя, как начищенная оловянная посуда. Вниз по течению проплывали крошечные баржи и баркасы. С реки доносились то крики людей, то стук и плеск весел, приглушенные расстоянием, но все еще различимые.

Проезжая один из таких открытых участков, Жан Кадо показал рукой вперед:

— Посмотрите туда, господин Чосер, это замок Гюйак.

Его голос слегка дрожал. Джеффри прищурился, чтобы рассмотреть цель, на которую указывал Кадо, — зрение у него было уже не то, что раньше, — и различил на горизонте маленький квадратик. Он выглядел не совсем таким, каким представал в памяти. В первый раз, еще в роли пленника, он подъезжал к замку с севера, а не с запада. Вдобавок дело было зимой, а теперь стояла середина лета.

— Вы хорошо знаете эти места? — спросил он своего спутника.

— Да, ведь я здесь вырос, — ответил Кадо. — Это одна из причин, почему я вызвался вас сопровождать.

В продолжение пути замок еще не раз открывался им. Долгое время казалось, что он вовсе не становится ближе. Но потом в одночасье возник так близко, что Чосер смог различить зубчатые стены главной цитадели с белыми и охристыми пятнами каменной кладки. Словно замок, точно ладья в шахматной игре, сам сделал шаг им навстречу. Крепость стояла на высоком отвесном утесе над рекой, неприступная с воды и защищенная с остальных сторон благодаря крутым склонам Холмов.

Извилистая дорога вела путников все дальше в глубь леса, и через какое-то время они вышли к подножию каменистого склона. Здесь Льюис Лу взял в руки поводья и больше не позволял лошади самой определять путь, хотя погонял он ее достаточно мягко. Маргарет непринужденно шла рядом с мужем в своем широком красном платье, колыхающемся при каждом движении. Саймон с Алисой также держались вместе. Подъем нельзя было назвать крутым, но он был длинным. По центру дороги плотным слоем лежали листья, а те, что упали по краям, были вдавлены в черную грязь множеством колес. Повозка бродячих артистов раскачивалась из стороны в сторону, что очень беспокоило собаку. Маргарет кричала на мужа, чтобы тот был поосторожнее. Для актеров повозка значила больше, чем лошадь, была для них и раем и ковчегом. А дорога делалась все ухабистей, так что даже кони, путешественников порой спотыкались.

Чосер с Кадо первыми выехали на поляну наверху холма. Природа как будто специально создала это место для привала. Отсюда сквозь лиственную завесу хорошо был виден замок. Сзади доносилось тяжелое дыхание лошадей и скрип повозки. Вдруг внимание Чосера привлекло нечто. Он огляделся. Посреди каменной плиты сидела зеленовато-коричневая ящерица длиной с ладонь. С такого расстояния Чосер мог различить ее пульсирующее горло и прикрытые веками глаза. Ящерица, казалось, не замечает, что за ней наблюдают. Чосер знавал людей, которые вели себя, как эта ящерица. Он перевел взгляд на цитадель Гюйака. Обнаженная скала, на которой высилось это грозное сооружение, органично и незаметно переходила в основание могучих стен. В долине, раскинувшейся между холмом, на котором остановились путники, и замком, стояло несколько домов и церковь, — вполне достаточно, чтобы считать это поселение деревней. В воздухе над долиной висела золотая пыль. Поляна звенела птичьими голосами.

Внимание Чосера вновь переключилось на ящерицу. Он поискал ее на камне, но та воспользовалась минутной задумчивостью человека, чтобы незаметно улизнуть. Он припомнил, что Кадо как-то упоминал предыдущего посланца к графу. Кажется, его звали Машо? Интересно, добрался ли Машо до этого места? Наверное, нет, иначе какая причина могла помешать ему проделать оставшиеся полмили до замка? Джеффри оглянулся в поисках Жана Кадо. Однако поляна была пустой. С возвышенной части поляны на противоположной стороне были слышны постукивание лошадиных копыт и скрип раскачивающейся повозки, но никто на поляну так и не вышел. В голове стремительно пронеслась мысль, что его оставили одного и теперь он уязвим. Но тут краем глаза он заметил какое-то движение. Это был Кадо. Он стоял в тени деревьев, и Чосер его просто-напросто не заметил.

— Что это?

— Ничего, — ответил Кадо. — Но я подумал…

Остальные слова потонули в звоне с церковной колокольни. В этот момент появились остальные. Они столпились на той стороне поляны, откуда открывался вид на замок, и какое-то время молча созерцали конечную цель похода. Потом двинулись вниз по склону. У Чосера сжалось сердце.

* * *

Из тенистого укрытия Губерт наблюдал, как всадники и пешие осторожно двинулись вниз по склону. Он почти заволновался, глядя, как проводник всей этой кавалькады прочесывает опушку. Даже обыкновенно самодовольное выражение на одутловатой физиономии Чосера сменилось настороженностью. Но все в порядке, он отчетливо расслышал эти слова проводника. Дождавшись, пока смолкнет стук копыт и скрип повозки, Губерт повернул в лес и неожиданно столкнулся лицом к лицу с незнакомым человеком.

Лохматые волосы, лицо в царапинах и шрамах. Губерт оказался застигнут врасплох. Он не почувствовал присутствие постороннего. Инстинктивно он пригнулся — эта поза давала некоторое преимущество при защите — и напряг руки. Серый мешок лежал в стороне. У него на ремне висел кинжал, но за спиной. Он редко применял оружие, полагаясь больше на руки. И насколько он успел оценить своего противника, кинжал ему, скорее всего, не понадобиться. Он справится с ним голыми руками. Поскольку у человека с взлохмаченной шевелюрой была только одна рука.

9

У нее были золотистые кудрявые волосы и голубые улыбающиеся глаза; он никогда не встречал лица с более утонченными, изящными чертами, с губами такими алыми, что могли бы поспорить с розой или вишней в пору середины лета, когда они впитывают в себя все соки природы; ее маленькие белые зубы; ее груди, крепкие и округлые, проступали из-под одеяния как два ореха; ее талия была столь тонка, что можно было охватить пальцами двух рук, а маргаритки, которые попирала ее ножка, казались черными, столь белоснежной была ее кожа.

Вся эта красота предстала кастеляну, едва он вошел в комнату. Сделав несколько вздохов, он произнес:

— Господь да ниспошлет вам здоровье и радость, госпожа.

На что молодая женщина отвечала:

— Да пошлет вам Всевышний удовольствие и мир.

Он взял женщину под руку и посадил рядом с собой. Решившись говорить начистоту, он не разменивался на лишние слова. Пока за него говорила бледность лица и учащенное дыхание. Молодая госпожа это заметила и принесла извинение за отсутствие мужа. Она сказала, что супруг охотится в лесу и скоро возвратится. Кастелян, будто не слыша, признался, что любит ее и что если она над ним не сжалится, то ничто на этом свете ему уже не важно. Дама напомнила, что она замужем и что ему не подобало просить у нее того, что могло бы бросить тень на ее достоинство, честь мужа и честь всего дома.

— Ничто не помешает мне преданно служить вам до скончания моих дней. Один взгляд ваших очей способен спасти или убить, — молвил кастелян, не в силах оторвать взгляда от ее голубых смеющихся глаз. — Одно слово из ваших вишнево-красных губ способно сохранить мне жизнь или обречь на вечные муки. — Теперь он был поглощен созерцанием ее губ, алых и сочных, как спелая вишня.

Розамунда де Гюйак закрыла и защелкнула на застежки книгу под названием «Николетта и кастелян». Потом встала и заулыбалась. Как мудро поступил автор романа, подумала она, что скрыл свое имя. Розамунда взяла со стола зеркальце и подошла к окну. Все-таки она далека от описанного идеала женской красоты.

Увы, подумала Розамунда, тот идеал для нее недостижим. Волосы у нее темные и прямые. Глаза карие и не улыбающиеся, а чуть прищуренные, по крайней мере теперь. Губы как розы или вишни? Конечно, они достаточно красны, как им и положено. Было бы странно, если губы были другого цвета. То же самое можно было бы сказать о зубах — естественно, маленьких и белых, — еще бы, если каждый день чистить их полынью и полировать веточкой. Но если последовать за автором далее и перенести внимание на женскую грудь… «крепкие и округлые, как орехи»? Природа не подарила ей такого совершенства, и это обстоятельство до настоящего времени приводило Розамунду в смятение. О чем он думал, когда писал? О мальчике? Вполне вероятно. Или — будем милосердны — о девочке с мальчишеской фигурой. Это в книгах мужчинам нравятся такие «орехи», решила Розамунда, но только не в постели.

С этой мыслью она убрала зеркало в стол и уперла руки в бока. Даже после родов ее талия сохранила стройность, но определенно не настолько, чтобы ее можно было охватить пальцами двух рук. А белоснежная кожа, белее смятой маргаритки? Как подобает благородной даме и жене графа, она, разумеется, избегала открытого воздуха, от которого, как считалось, грубела и краснела кожа лица. От этого щеки ее были совсем бледными, но если нужно, она всегда могла их еще осветлить с помощью пудры и притираний. На большее она, правда, не решилась бы. Ей рассказывали, к примеру, будто одна благородная госпожа ставила на лицо пиявок перед тем, как появиться в обществе по торжественным случаям. От потери крови леди к тому же то и дело падала в обморок, а это всегда делает даму привлекательной.

Она вспомнила, как читала этот роман анонимного автора «Николетта и кастелян» лет в одиннадцать-двенадцать. Как ей тогда хотелось стать похожей на Николетту! С годами она поняла, что в жизни все иначе, чем в романах, и это скорее даже забавно. Она до сих пор любила читать, но здесь, в Гюйаке, надо было следить за домашним хозяйством и детьми, или, точнее сказать, людьми, которые смотрели за теми людьми, в обязанности которых входили все эти вещи. Но, как и у Николетты, у нее имелись поклонники…

С поры девичества, кажется, она ни разу не брала в руки книгу «Николетта и кастелян». А теперь извлекла из сундука по причине вполне очевидной. Ей стало известно, что скоро в замок Гюйак прибудет Джеффри Чосер.

Все эти годы она вспоминала слова мужа: «Я привел вам поэта».

Это было в канун Нового года. Анри де Гюйак провел несколько месяцев в Северной Франции, где у него тоже были владения. И вот вернулся и стоял возле окна и смотрел на голые ветви деревьев, прилепившихся к основанию утеса. Сквозь ветви обнаженным клинком блестела река. В камине полыхал огонь, для которого не пожалели дров, но стекло покрывалось инеем от дыхания.

— Я привел вам поэта, — сказал он.

— Я принесла вам сына, — ответила его жена Розамунда.

В отсутствие графа родился Анри, первый сын после двух дочерей. Розамунда сидела за доской для игры в нарды. Она играла с одной из служанок, но та почтительно удалилась при появлении де Гюйака.

— Где он? — спросил Анри де Гюйак-старший.

— Где он? Его зовут Анри, и он спит, — ответила Розамунда. — А где ваш поэт?

— Умывается и меняет наряд после путешествия. Он запачкался с головы до ног.

— Вы все изрядно перепачкались, мой господин. И вы не умылись и не переоделись, о чем подсказывает мне мой нос.

— Мне не терпелось увидеть вас поскорее, — произнес в оправдание Гюйак и подошел к жене, чтобы ее поцеловать. За последние полгода они впервые дотронулись друг до друга. Наверное, поэтому наедине они ощущали некоторую неловкость.

— Вы выигрывали, — сказал он, посмотрев на доску.

— Расскажите мне о поэте, — попросила она.

— Расскажите мне о моем сыне, об Анри.

— Все младенцы кажутся одинаковыми.

— Но не их матерям.

— Тогда скажу, что у него ваш нос и брови. Но цвет глаз — мой.

— Тогда он будет удачлив.

— А как выглядит поэт?

— Мы провели с ним в дороге несколько дней, и все не смогу точно описать его внешность. Он, как бы это сказать… обыкновенный, — решился наконец на формулировку Анри.

— Значит, повернись вы ко мне спиной минут на пять, то и меня не смогли бы верно описать, — с притворной наивностью произнесла Розамунда. Анри склонился и поцеловал ее еще раз. Она встала. Он был ниже ее на пару дюймов. Они обнялись.

— Мне надо переменить платье, — сказал он. — Умыться и переодеться. Потом увидеть сына.

— Нет, — возразила она. — Подожди, не сейчас.

— Не увидеть сына?

— Он спит, а я нет.

— А что вам подсказывал носик насчет моего запаха?

— Я не утверждала, что он мне не нравится, — парировала она.

Когда Розамунде представили Джеффри Чосера, она разу поняла, что имел в виду ее муж. Англичанин выглядел вполне заурядным человеком. Он был чуть моложе ее, на вид лет девятнадцать-двадцать, с округлым лицом. Полуприкрытые глаза придавали ему некоторую загадочность. Розамунда пригласила его сесть напротив. Они заговорили по-французски. Снаружи начало темнеть. Зал освещался огнем камина и масляными светильниками. Между ней и поэтом лежала доска для игры в нарды с незаконченной партией. Чосер рассеянно подбросил кость:

— Вы выигрываете.

— Мы можем продолжить игру, если хотите.

Они продолжили. Она действительно выигрывала, но лишь поначалу. Вскоре он вышел из почти безнадежной ситуации, Розамунда похвалила его, и Чосер в ответ сказал что-то про удачу.

— Однако несколько раз вы выбросили кости неудачно, а чтобы выйти из такого положения, нужно иметь большой опыт, — утешила его Розамунда.

После этого они встречались за игрой в нарды почти каждый день и не упускали случая побеседовать. Розамунда с любопытством расспрашивала о Лондоне. В самом деле он такой огромный? Как Бордо? Какие там последние моды? Что шире — Темза или Гаронна?

Его стихами она тоже интересовалась. О ком он пишет — о страдающих от безнадежной любви поэтах и бессердечных дамах? Да, он должен признать, что в настоящее время это так. Игнорировать такие темы было бы непозволительно образованному человеку, он же не таков, как тот ученик плотника, который не желает поднять молоток и начать забивать гвозди. Страдающие от любви поэты и жестокосердные дамы — обычные герои куртуазной поэзии: жестокая дама выступает в роли молотка, а незадачливый поэт — гвоздя, который получает удар за ударом по голове, погружаясь в отчаяние, словно в доску.

Коль вы так хорошо освоили эту тему, осторожно продолжил Чосер, отчего бы вам не обратить свой взор на что-нибудь более искусное, может быть, более сложное? Что может быть интереснее любви, искренне удивилась она. Даже язык, на котором они говорят, создан, чтобы на нем воспевали любовь. Это язык поэзии и романов. О да, согласился Чосер, таких, как «Николетта и кастелян». Она зааплодировала в восхищении: вы его читали, вы знаете историю Николетты? Я прочитала роман, когда мне было двенадцать лет, потом перечитывала и перечитывала. Да, я прочитал, но перечитывать не стал, ответил Чосер. Ох уж эти сухие англичане, вздохнула Розамунда, с вашим сухим языком, скрипучим, словно колесо телеги. Даже когда вы хотите уязвить, поспешил примириться Чосер, вы говорите языком поэзии. Это правда, согласилась она, даже когда мы говорим об обыденном, наш язык звучит как песня. В доказательство своих слов Розамунда продекламировала ему одну из своих любимых поэм. В ней рефреном повторялась строка: «Suis-je belle? Ah, suis-je belle?»

Конечно, она догадывалась, что Чосер в нее влюблен. Как в любовных поэмах, в которых начинающий поэт непременно влюбляется в замужнюю даму, да и чего еще, собственно, ожидать от юного сквайра. И все-таки Чосер не дал себя увлечь как зеленого, неопытного певца любви. Может быть, он и напоминал во многом классического героя поэм, однако при всем при том он не был лишен чувства юмора по отношению к самому себе (как в сравнении себя с гвоздем). Он смотрел на нее в меру преданным взглядом, но его готовность к самопожертвованию не переходила границ благоразумия. Своим поведением он как бы говорил: «А что вы, собственно, ожидали? Ведь это всего-навсего игра».

Когда Джеффри Чосеру пришло время покинуть замок Гюйак — выкуп за него уплатил мужу какой-то родственник с севера, — Розамунда по-настоящему опечалилась. Она нашла поэму, которую он для нее оставил. Нашла почти сразу, поскольку он намеренно не стал ее прятать, прочитала несколько раз, затем сложила и спрятала только лишь затем, чтобы через полчаса снова к ней вернуться. Возможно, в этих строчках таились более тонкие, скрытые чувства и мысли? Здесь не было жестокосердной дамы, зато, как и положено, присутствовал страдающий от любви поэт. В поэме Чосер сокрушался о приобретенной им мнимой свободе. В действительности он пленен прекрасной дамой, созерцать которую он отныне не сможет. Милый поэтический образ. Стихи были написаны по-английски. Он сетовал, что только недостаточное владение французским помешало ему прибегнуть для выражения чувств к этому языку, и даже вставил пару строк о скрипучих колесах. Тут он, конечно, слукавил — он мог бы писать и на французском, если бы пожелал. Но был ли он правдив, признаваясь в любви?

И вот теперь, спустя более десяти лет… В прошедшие годы она редко, вернее, не так чтобы часто вспоминала о Джеффри Чосере. И вдруг с изумлением узнала, что в этот раз он не просто направляется в замок Гюйак, но еще и в качестве посланника Джона Гонта, сына английского короля. Было бы занятно… увидеть его снова. Чтобы успокоиться, она приложила руку к груди, затем извлекла роман «Николетта и кастелян» и принялась читать с удивительным ощущением: на сердце было тепло и покойно, так, словно она вновь обрела нечто давным-давно любимое, но утраченное. А может, кого-то?

В дверь постучали.

— Да?

Это была Эйвис, одна из служанок. Эйвис произнесла только: «Он здесь».

Розамунде не нужно было спрашивать, о ком речь:

— Скажи ему, что я скоро спущусь.

Когда Эйвис ушла, Розамунда некоторое время стояла в глубокой задумчивости, затем снова взяла в руки книгу и открыла на заложенной странице:

Дама Николетта ответила кастеляну долгим взглядом. Вопреки всему она была тронута его мольбами. Юноша был гостем ее мужа и пользовался всеми почестями и любезным обхождением. Он был высоким и статным, с ясными глазами. Волей-неволей она сравнивала его с мужем, и разительный контраст был не в пользу супруга. Однако ни одна черточка на ее лице не выдала чувства. Она продолжала невинно смотреть на юношу своими голубыми глазами.

Кастелян произнес: «Примете ли вы меня или отвергнете, знайте, что я все равно останусь верен вам до конца своих дней. Прикажите — и я убью себя у ваших ног. Скажите, примете ли эту жертву?

— Благодарю вас, мой господин, — отвечала Николетта, — за то, что почтили меня столь искренним признанием.

— Мне более пристало чтить вас подвигами, — заявил юноша.

— При условии, что ради моей чести вы не причините никакого вреда ни себе, ни моему супругу, — согласилась благородная дама.

И кастелян, видя, что большего он не добьется, удалился. Он вздыхал и пенял на судьбу, но втайне блаженствовал оттого, что удалось достичь хоть такого признания.

10

Селение Гюйак тянулось к северу и западу от большого замка, венчавшего крутой утес над рекой Дордонь. Во времена деда Анри де Гюйака вместо добротных домов здесь стояли ветхие лачуги. Теперь же тут вырос почти что город, с двух- и трехэтажными каменными строениями с нарядными фасадами, крутыми улочками, и на каждой были своя церковь, винная лавка, гостиница и разнообразные ремесленные мастерские. Селение, как водится, находилось под защитой замка, и в ненастье, особенно в дождливый ноябрь или снежный февраль, казалось, прижималось к подножию крепости, как неоперившийся птенец, пытающийся спрятаться под материнское крыло. Жители селения, хоть и обитали буквально в тени, располагали большей независимостью от графа, чем крестьяне и мелкие арендаторы, которые возделывали земли по обоим берегам реки. Гюйакцы считали себя людьми широких взглядов и к крестьянам окрестных мест относились чуть высокомерно. Однако охотно принимали гостей из большого мира.

В одинаковой степени это относилось и к артистической труппе под руководством Льюиса Лу, которая как раз разгружала реквизит и пожитки на площади. С представлением он не спешил, пусть публика разогреется как следует, рассуждал он.

Тем временем Чосера и всех его спутников допустили в замок. Миновав мост с башней, путешественники остановились в нижнем дворе. Чосер со спутниками спешились. Актеры сгрудились вокруг своей повозки. Слуги, все в желто-зеленых одеждах — цвета Гюйака, — спешившие по делу или слонявшиеся без дела, одинаково делали вид, что не замечают прибывших, презирая лицедеев и прочую шушеру. Наконец, появился гофмейстер. Рассыпаясь в извинениях, он готов был в сей же момент провести гостей к сенешалю,[37] но Джеффри попросил прежде позаботиться о друзьях.

«О друзьях!» До Льюиса Лу случайно донеслось это последнее слово, и он поклялся себе, что никогда этого не забудет. Этот Джеффри Чосер обладал подлинной gentillesse,[38] он прирожденный джентльмен. Гофмейстер известил Лу, что тому со своей бандой придется довольствоваться четвертью в одной из внешних построек. Прекрасно, согласился Лу, но заметил, что им надлежало выступить перед владетелем и владетельницей этого замка. Да, да, заверил его гофмейстер, окидывая беспокойным взором Чосера с другими важными посетителями, вы выступите перед господином и госпожой в большом зале через несколько дней. Все это намечено. А пока вы можете оттачивать свое искусство перед добрыми людьми, что живут в этом селении.

Репертуар на ближайший вечер был определен Льюисом и Маргарет Лу: история Ноя с потопом, затем последует легкомысленная интерлюдия[39] о нечистом на руку бейлифе,[40] который нечаянно продал душу дьяволу, а закончится представление, по предложению Маргарет, старой повестью об Иакове и Исаве. Льюис знал, отчего жена стремилась вставить в программу библейский рассказ об этих двух братьях. Невозможно представить себе большей вражды между братьями со времен Каина и Авеля, а если присовокупить сюда Ревекку, мать Иакова и Исава, сильную и хитрую женщину… По праву жены эту роль Маргарет Лу считала предназначенной для нее.

Жители Гюйака к этому времени были поглощены приготовлениями к зрелищу, и когда наступил вечер, на сельской площади собралась приличная толпа. Площадь была немаленькая, с колодцем на одном углу и большим каштановым деревом на другом. Под его развесистой кроной актеры поставили свою кибитку. С дневными делами было покончено, в вечернем воздухе разлилась нега, те, кто уже успел посетить винную лавку, были не против, чтобы их развлекли — при условии, что им не станут мешать во время действия прихлебывать из бутылок. Вокруг бегали играющие дети, деревенские псы — стоит заметить, на редкость упитанные — беззаботно спали, деловито что-то выклевывали из земли пестрые чумазые цыплята.

Сначала все складывалось неплохо. Том жонглировал разноцветными булавами, Бертрам в это время пел под аккомпанемент игравшего на цитре Мартина. Терьер по кличке Цербер вставал на задние лапы и потешно танцевал джигу. Алиса Лу с Саймоном собирали деньги, без которых не продвигается никакое дело. Среди зрителей пошли слухи, будто бы эта девушка с личиком, дразнящим своей невинностью, с голосом более зрелой, многоопытной женщины, нынче вечером предстанет в роли соблазнительницы Далилы — если, конечно, выручка окажется приличная.

Труппа Лу представляла сюжет о потопе. Мартин в роли Ноя выслушивал наставления Льюиса — Бога о том, как построить ковчег. «Животные» лаяли и ржали, скакали и ползали по дну телеги, постепенно передвигаясь из одного ее конца в другой, затем появлялись из-за угла в облике других зверей, на сей раз рыча и шипя. Маргарет заслужила одобрительные возгласы и гогот, когда отвесила мужу сзади затрещину и уселась на нем, — таким образом было восстановлено равноучастие в этом божественном предприятии, что бы при этом ни говорил ее подлинный муж о том, что это неблагородно. А уж когда Ной выпустил белого голубя и тот вернулся, — много времени на это не понадобилось, поскольку голубь привык к сытой жизни в клетке под кибиткой, — да еще успел незаметно сунуть ему в клюв оливковую веточку, даже завсегдатаи винной лавки отвлеклись от выпивки и, затаив дыхание, следили за действием.

Неприятности поджидали актеров ближе к интерлюдии, а точнее — произошли сразу после нее. Интерлюдия повествовала о корыстном бейлифе, который повстречал дьявола. Это была шутка, потому что на самом деле бейлифы хуже самого дьявола. Никто не испытывает добрых чувств к бейлифам, даже лорды, которые их нанимают для взимания арендной платы и конфискации имущества. Кого могли оскорбить издевательства над бейлифом? Разве что его самого.

Труппа Лу играла на окситанском, но могла обойтись вообще без слов, так как история Ноя и интерлюдия о бейлифе и дьяволе были хорошо знакомы всем, за исключением разве что малых детей. Заключительная сценка удалась на славу. Публика свистела, стонала, наконец взорвалась приступом злорадного хохота, когда бейлиф получил по заслугам.

По окончании интерлюдии было решено сделать небольшой перерыв, после которого следовала завершающая вечер постановка — история об Иакове и Исаве. Актеры собрались у задней части повозки, под холстиной, наброшенной на ветви каштана, чтобы освежиться вином и пивом.

Вдруг Льюис Лу почувствовал, что его кто-то дергает за рукав. Он по-прежнему пребывал в образе Бога и не был задействован в истории об Иакове и Исаве, но смотрел за тем, чтобы актеры надлежащим образом были переодеты и загримированы для финальной части представления. К примеру, чтобы Саймон, игравший роль волосатого Исава, не забыл повесить на шею кусок меха или чтобы изображавший слепого Исаака Мартин намазал глаза тестом.

Лу обернулся и увидел невысокого человека с мальчишеским веснушчатым лицом.

— Вас хочет видеть мой господин, — произнес человек. — Без вопросов. И поторопитесь.

— Я не могу подойти. У нас идет представление, — извинился Лу.

— Если вы сейчас же не пойдете, представление будет остановлено, — заявил невысокий, жестом показывая на замок, высившийся над площадью, что, несомненно, должно было придать вес его словам.

Лу вздохнул, передал Маргарет, чтобы труппа доиграла историю об Иакове и Исаве, даже если он не вернется через четверть часа, и последовал за невысоким. Лу решил, что его поведут вверх по склону к одному из задних входов в замок, но вместо этого они обошли по краю площадь, по которой слонялись местные жители, и свернули в переулок. Еще через десяток шагов они подошли к двери в стене. Провожатый впустил Льюиса Лу внутрь. Потом проскользнул в нее сам и закрыл на замок.

Нельзя сказать, чтобы внутри было очень темно, но Лу потребовалось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к сумраку. В воздухе висел плотный запах плесени, подсказывавший, что они находятся в винном погребе. Под самым потолком Лу заметил закрытое окошко, через которое едва сочился вечерний свет. У стены громоздились бочки, а из-за нее доносился говор и смех. Лу догадался, что там — винная лавка. За столом сидел толстяк с багровой физиономией.

— Он здесь, сударь, — объявил провожатый.

— Вы старший у актеров?

— Льюис Лу, к вашим услугам.

— Я видел ваш спектакль.

Любому актеру было бы лестно услышать подобное замечание, однако в устах краснолицего слова прозвучали угрожающе. Но Льюис Лу не испугался. Каких только угроз и предупреждений он со своей труппой не получал за эти годы. Он молча слушал толстяка и только кивал в ответ. Перед столом стоял табурет, но сесть ему не предложили.

— Сегодня вы дали свое последнее представление. У вас нет прав на такую деятельность.

— Прошу прощения, сударь, но гофмейстер сказал, что мы могли…

— Я имею в виду не разрешение гофмейстера, — ответил напыщенный человек, — а более высокую власть. Где, скажите, написано о встрече бейлифа с дьяволом?

— Написано? Нигде. Эта история и так всем известна.

— В Святом Писании об этом ничего не сказано.

— Но как же…

Лу забеспокоился, не наткнулся ли он на одного из педантов-церковников, которые вечно выискивают в текстах актеров ересь.

— Опасно оспаривать права слуги, исполняющего волю господина.

— Слуги?

— Бейлифа из вашей пьесы.

Так вот в чем дело! Этого человека обеспокоил образ бейлифа из интерлюдии. Да кто бы решился выставлять такого в выгодном свете? Тем не менее Лу предпочел отмолчаться.

— В любом случае неумно высмеивать людей за то, что они стараются как можно лучше выполнять свои обязанности, особенно в их присутствии.

— Это беззлобная, легкомысленная шутка, сэр, что-то вроде потехи.

— Вы долго прожили в Гиени, Лу?

— Всего год.

— Я мог бы вас выпороть или пригвоздить к позорному столбу. Мог приказать выслать вот так, одним щелчком.

При этих словах человек щелкнул пальцами. Но и это не произвело на Льюиса Лу сильного впечатления. У людей, которые говорят «я мог бы сделать то, я мог бы сделать это», переход от слов к делу занимает, по крайней мере, несколько шагов. Да и не похоже, чтобы он всерьез собирался осуществить свои угрозы. Льюис пытался определить, кто перед ним. Точно не Анри, хозяин владений Гюйак, в этом можно было не сомневаться, поскольку владелец столь обширных земель навряд ли станет чинить суд на задворках винной лавки. И все же он должен быть кем-то постарше гофмейстера, который разрешил им выступать.

— Смею ли я спросить, сударь, как к вам обращаться?

Из-за спины Лу послышался кашель. Стоявший у двери веснушчатый проводник, возможно, предостерегал Лу от такого глупого вопроса. Человек с надменным лицом, прежде чем ответить, окинул Лу изучающим взглядом.

— Меня зовут Ришар Фуа, я сенешаль Гюйака.

— Конечно, сударь, — произнес Льюис, склоняя голову. — Я слышал, с каким уважением о вас говорят люди, но не надеялся встретиться со столь важной персоной в такой… такой неподходящей обстановке.

Шум снаружи поутих, отчего Лу решил, что представление вот-вот возобновится. У него закралось легкое подозрение, почему Ришара Фуа — о котором он, кстати сказать, ничего не слышал, — оскорбила история о бейлифе и дьяволе. Ведь сенешаль, несмотря на громкое название этой должности, мало чем отличался от выбившегося в люди стюарда[41] или помощника шерифа.

— Я сам выбираю себе обстановку, — ответил сенешаль.

Возникла пауза. Лу понял, что его привели сюда не только ради того, чтобы этот напыщенный человек придирался к сюжетам интерлюдии. Это был только предлог, чтобы получить средство воздействия на предводителя актеров.

— Если мы ненароком оскорбили вашу честь, сударь, то покорно прошу принять мои извинения.

Фуа сделал жест, который скорее выражал нетерпение, чем безразличие.

— Могу ли я каким-либо образом искупить наш поступок…

— Можете, Лу. Вы прибыли сюда с четырьмя посторонними, не так ли?

— Они нам встретились по пути.

— Как было условлено?

— Нет-нет. Мы их раньше никогда не видели.

— Но вы говорили с ними? Особенно с человеком по имени Джеффри Чосер?

— Мы беседовали… довольно много, — ответил Льюис, сообразивший, что именно это хотел от него услышать незнакомец.

— Тогда вы должны мне все о нем рассказать, — объявил сенешаль.

* * *

Актеры доиграли программу до конца. Жители Гюйака извлекли урок из нравоучительной истории об Иакове и Исаве: женщины коварны, а младшие братья двуличны. Льюис Лу вернулся как раз перед концом действия.

— Где ты был, муженек? — спросила Маргарет.

— Нашел новых друзей.

— У нас важные зрители, — сказала она и показала рукой на край площади, куда выходили боковые ворота замка. Там стояла группа изысканно одетых людей. Льюис без слов понял, что это обитатели замка. Ему показалось, что среди них и Джеффри Чосер.

— Они видели, как мы играем?

— Они появились недавно. Мне кажется, они пришли поглядеть, достаточно ли мы для них хороши.

— А что, граф де Гюйак и леди Розамунда тоже там?

— Ну да.

— Да что с тобой? — спросил Льюис, почувствовав в голосе жены напряженность.

— Я всегда считала, что лучше играть перед простыми людьми. Их легче понять.

— Благородные больше платят.

— Их сердца не столь горячи, — ответила она.

Не придав большого значения внезапным колебаниям жены, Льюис Лу взобрался на повозку и привычно и уверенно объявил, что они покажут завтра. Гвоздем вечера должна была стать пьеса о Самсоне и Далиле, где Алисе предстояло выступить в роли соблазнительницы, а Саймону в роли героя-силача, который в конце погибает сам, но забирает в могилу своих врагов. Алиса держалась скромно, но томно огладила свои бедра.

Небо постепенно окрашивалось в темно-синие тона, и ласточки поднялись выше в небо. Знатные господа вновь удалились в замок через задние ворота. Простые гюйакцы расходились с неохотой, тем не менее площадь понемногу опустела, и владельцу винной лавки пришлось закрыть свое заведение. Тем временем на небосклоне зажглись первые звезды. Жители готовились ко сну и закрывали ставни на окнах. Актеры вернулись в свое временное жилье в надворной постройке замка. В какой-то момент они спохватились, что нет Бертрама. Правда, это обстоятельство никого особенно не потревожило. Актеры люди вольные и умеют сами о себе позаботиться.

Между тем знай они, что с Бертрамом, то не остались бы столь равнодушными: ведь Бертрам боролся за жизнь в водах Дордони. Парень не умел плавать, но в одном, по крайней мере, судьба ему благоволила. Окажись он в реке в любое другое время года, то не смог бы противостоять стремительному бурлящему потоку. Но летом, когда реку не подпитывали ни паводки, ни осенние дожди, течение оставалось хоть и сильным, но преодолимым. Беднягу мотало и крутило. Мокрая одежда тянула на дно, будто свинцовая, тяжелые башмаки висели на ногах словно кандалы. В редкие мгновенья его выносило на поверхность, он едва успевал глотнуть воздуха, как его снова уволакивало под воду. Он молотил изо всех сил руками и ногами, но удержаться на плаву не мог, вода заливала рот, нос, глаза, уши. Бертрам посчитал, что пришел его час проститься с жизнью. Когда он опять вынырнул и успел сделать, видимо, последний глоток воздуха в своей жизни, то попытался позвать на помощь, но изо рта вырвалось лишь отчаянное нечленораздельное бульканье. Однако ему еще раз повезло. Его спасли.

Бертрам не мог точно вспомнить, как попал в эту страшную передрягу. В голове мелькали разрозненные картины. Какой-то монах, что стоял чуть поодаль толпы на краю площади, лицо скрыто под капюшоном. Под конец пьесы об Иакове и Исаве он подошел к Бертраму и сообщил торопливо, что его собака, мол, вот-вот утонет.

— Что?

Бертрам оглянулся вокруг в поисках Цербера — было еще относительно светло. Цербер был его собственным псом и никогда не отходил больше чем на несколько шагов от хозяина, если не увлекался преследованием белки или кролика.

— Где он?

— На берегу, ниже по течению, поспешите!

Бертрам устремился за монахом по ухабистой дорожке, которая, огибая замок, вела к реке. По мере приближения к берегу до них все отчетливее доносилось громыхание и поскрипывание мельничного колеса. Монах бежал впереди в развевающейся черной рясе. У Бертрама не было времени задаваться вопросам, как такое могло случиться. Главное сейчас — не потерять Цербера. Для труппы пес был ценен только как ловец кроликов да как исполнитель джиги на представлениях. Бертран же считал его своим другом.

Бертрам свернул с дорожки и оказался у самого берега. Воды реки катились мимо, закручиваясь серебряными водоворотами на перекатах. Выше по течению стучали жернова мельницы. Ниже находилась пристань.

— Где он? — еще раз спросил Бертрам.

Монах показал рукой на берег перед ним. Бертрам бросился к воде. Сперва он только услышал, как кто-то царапается о камень, и лишь потом увидел терьера, судорожно пытавшегося зацепиться за почти отвесный обрыв. Цербер силился устоять на узком краешке земли из намытой грязи, но ему мешал стремительный поток. Собака никак не могла найти прочную опору, чтобы выбраться на сушу.

Бертрам окликнул пса по имени и протянул к нему руки. Завидев своего спасителя, пес затявкал. Обрыв был высотой в три человеческих роста. Спускаясь, Бертрам цеплялся за росшие на краю пучки травы. Приземление вышло неловким, прямо в грязь. Он едва не свалился в воду. Пару раз опасно качнувшись, он все-таки ухватился за торчащий корень. Другой рукой схватил промокшего пса. Они с Цербером едва помещались на крошечном пятачке. Стремительная река отсюда казалась шире и глубже.

Тут он почувствовал, как что-то мягкое коснулось плеча. Глянув вверх, он увидел монаха. Тот стоял на коленях на краю обрыва, держа в руках веревку. Бертрам уцепился за нее, хотя и удивился — откуда веревка у монаха.

— Сперва собаку, — прокричал Бертрам. — Я помогу.

Зажав Цербера между коленями, он пропустил веревку у него под передними лапами, завязал безопасным узлом и дал монаху команду тащить наверх. Извивающееся животное исчезло в темноте. Пока монах поднимал собаку, Бертрам изучил берег, больше на ощупь, чем глазами. Можно попробовать упереться ногами в скользкий, покрытый илом каменный выступ, а руками ухватиться за выступающий корень. Но нога скользила, и подняться никак не удавалось. Впрочем, когда голова монаха снова обрисовалась на фоне потемневшего неба, актер уже сумел кое-как долезть до кромки обрыва.

Ухватившись за протянутую руку, Бертрам вскарабкался наверх. У монаха оказалась сильная рука, что странно для человека, всю жизнь проведшего в монастыре. Пес радостно залаял при виде хозяина. Монах привязал собаку к дереву, по-видимому, на всякий случай, если псу придет в голову снова броситься в реку. Бертраму понадобилось немного времени, чтобы восстановить дыхание. После этого он смог произнести:

— Спасибо.

Монах, по-прежнему не откидывая капюшона, склонил голову так, что лицо полностью исчезло из виду. Бедолагу Бертрама, все еще тяжело дышавшего, грязного, промокшего до нитки, в облике и поведении монаха что-то настораживало.

— Кого мне благодарить? — спросил он.

— Брата Святого Креста. А кого я спас?

— Меня зовут Бертрам. Я не мог допустить, чтобы мир потерял Цербера.

— Вы зовете его Цербером? — удивился монах.

— По имени пса, который сторожит врата ада. Я не мог броситься за ним в воду, потому что пошел бы камнем ко дну.

— Вы не умеете плавать?

— Разумеется, нет, — ответил Бертрам, удивившись про себя такому странному вопросу. Он не знал никого, кто бы умел плавать.

— Ну да, ну да. Я так и говорю, — поддержал его монах, — если бы Господь хотел сделать нас водоплавающими, Он дал бы нам плавники с хвостом.

Тревога еще сильнее охватила Бертрама. Дело не в замечании, вполне благочестивом, а в самом поведении собеседника. Внезапно его осенило, что они разговаривают на английском, а не французском или окситанском. Стало быть, этот человек его соотечественник. Но что ему здесь надо? В этот момент монах откинул капюшон, и Бертрам заметил, что у него нет тонзуры. Даже в сумерках можно было разглядеть густые волосы, коротко подстриженные, но все же без выбритой макушки. Вряд ли, подумал Бертрам, в такой голове водятся праведные мысли. Он больше не мог таить в себе сомнения:

— Кто вы такой?

Монах не ответил. Они все еще стояли на речном берегу. Бертрам спиной к воде. Слишком поздно актер понял уязвимость своего положения. Слишком поздно, потому что собеседник со всей силы толкнул Бертрама в грудь, и тот с шумом и брызгами рухнул в воду. Его потянуло ко дну, потом он кое-как всплыл и стал беспомощно барахтаться. Водяной поток подхватил его и понес на середину реки. Монах оставался безучастным, напротив, даже забеспокоился, что течение отнесет актера вниз к плавучей пристани, где тот сможет зацепиться за деревянную опору и спастись. Но течение, как будто вняв пожеланиям монаха, подхватило Бертрама и понесло прочь от берега.

Человек в монашеском облачении довольно долго наблюдал за мучениями актера. Глаза привыкли к темноте, и на фоне серебристо-серой реки без особого труда можно было разглядеть, как Бертрам отчаянно размахивает руками. Пару раз над водой показывалась его голова. К этому времени актера унесло далеко, очень далеко. Вот голова бедняги мелькнула в очередной раз. Что там говорят о количестве жизней, которые утопающий якобы должен исчерпать, прежде чем пучина поглотит его навсегда? Перекрывая шум воды, до монаха донесся человеческий крик, бессвязный, но громкий. Монах следил за утопающим до тех пор, пока глаза хоть что-то различали в сумерках. Затем вернулся к привязанной собаке, которая было притихла, но, почуяв его приближение, вздыбила шерсть и грозно зарычала.

У Цербера была причина опасаться этого человека после того, как тот менее получаса тому назад схватил пса, мирно дремавшего на площади под каштаном, покуда все внимание публики было приковано к театральному действию. Человек хотел бросить его в реку, однако случайное приземление пса на покрытую илом каменную кромку под крутым обрывом сработало даже лучше. Сейчас монаха меньше всего заботила судьба собаки, и он не преминул бы сбросить пса в реку вслед за хозяином, но его внезапно посетила более интересная мысль.

Рычание Цербера не произвело впечатления на монаха. Под ближайшими кустами лежал его серый мешок. Он ловко скинул монашескую рясу. Под ней оказалось обычное мирское платье. Затолкав в мешок рясу, он отвязал собаку, крепко обхватил ее посередине туловища и взял под мышку. Какое-то время Цербер извивался, пытаясь освободиться, но скоро затих от безысходности. Перебросив мешок через другое плечо, человек выбрался на тропинку по направлению к замку.

* * *

Труппа Лу разместилась в деревянной надворной постройке, временно ставшей их пристанищем во владениях графов Гюйак. Это похожее на сарай строение использовалось для хранения телег и плугов, ожидавших починки. По распоряжению гофмейстера конюший снабдил их соломенными тюфяками. Того самого гофмейстера, в ведении которого целиком и полностью находился большой зал, где должно было состояться выступление артистов перед лордом Гюйак и его супругой. Актеры видывали ночлег и получше, но привыкли мириться с тем, что есть. Здесь, по крайней мере, сухо и безопасно, а общее благостное впечатление портило лишь соседство крыс. Пищу, которую им доставляли из замка, также нельзя было назвать отменной, но все же получше, чем жареный кролик и засохший сыр.

Льюис не стал рассказывать товарищам о встрече с Ришаром Фуа, занимавшим в замковой иерархии более высокое положение, чем гофмейстер и конюший. Краснолицего сенешаля весьма заинтересовали английские гости, особенно Джеффри Чосер. Лу мог поведать о нем немногое, но, как хороший актер, он максимально использовал те немногие сведения, что имел. В ответ на ключевой вопрос — с какой целью Чосер прибыл в Гюйак — Лу мог разве что предположить, что визит объясняется давнишней дружбой Чосера с госпожой Розамундой. Это предположение не удовлетворило Фуа, да и сам Лу про себя подумывал, что у Чосера, пожалуй, в самом деле есть еще какие-то причины для путешествия. Фуа наказал ему быть начеку: если Лу что-нибудь обнаружит, то, обещал сенешаль, он получит награду. Лу, конечно, не надеялся узнать больше, но зачем говорить об этом Фуа?

Все как-нибудь само уладится, надеялся Лу. Он был последовательным оптимистом — весьма ценное качество в компании бродячих артистов, чье и без того шаткое положение всегда зависит от непредвиденных обстоятельств.

Лу все же решил проявить снисходительность к жене и рассказать про свое задержание. Расстраивающие подробности были опущены. Но Маргарет казалась не на шутку озабоченной чем-то иным.

— Что такое? — поинтересовался Лу.

— Мне показалось, что здешних людей не особенно интересует наше завтрашнее представление. У них охота.

— Охота намечена на утро. К вечеру все будут готовы для нового приятного времяпрепровождения.

Маргарет ничего на это не возразила, и Льюис продолжил:

— Этот Гюйак храбрый парень. Говорят, если нужно, то он в одиночку пойдет на вепря.

Однако Маргарет Лу и это заявление никак не прокомментировала. Тогда Льюис настоял, чтобы она сообщила ему причину своей озабоченности.

— Так и быть, скажу. Я беспокоюсь о Бертраме. Куда он запропастился?

Исчезновение товарища в самом деле вызывало вопросы. Однако Льюис успокоил жену — Бертрам взрослый человек, способный о себе позаботиться.

Тем временем Саймон и Алиса в углу сарая о чем-то хихикали. Мартин с Томом, отец и сын, поблизости играли в кости. Помещение освещалось лишь несколькими поставленными прямо на землю масляными лампами. Вдруг что-то грязно-белое, подобно призраку, стремглав пролетело через весь сарай в дальний угол. Алиса первой поняла, в чем дело:

— Тьфу, Цербер, ты весь мокрый.

— Он счастливчик, — донеслось от входа.

Актеры поднялись со своих мест. В помещение вошел человек и остановился у края светового круга так, что свет выхватывал из темноты только носки его обуви. Лицо скрывала тень. На одной руке висел мешок.

— Где Бертрам? — спросил у него Льюис Лу.

— У которого волосы с проседью, так, кажется?

— Да, — подтвердила Маргарет Лу. — Что с ним?

— Увы, госпожа, у меня для вас и всех остальных плохие известия. Боюсь, он утонул.

Актеры застыли с открытыми от удивления ртами. Лишь чей-то одинокий голос нарушил общее оцепенение:

— Но…

Больше ни звука.

Незнакомец уселся на землю, скрестив ноги, и стал рассказывать, что ему часом ранее повезло присутствовать на прекрасном представлении труппы на деревенской площади. В свое время он тоже был лицедеем, а потому судил со знанием дела. Глубоко тронутый историей об Иакове и Исаве и тем, как был обманут добрый старый отец Исаак, — здесь незнакомец одобрительно кивнул в сторону Мартина, — он спустился к речному берегу, дабы насладиться последними красотами уходящего дня. Там его внимание привлек неистовый собачий лай, который, казалось, доносился прямо из реки. Заглянув через обрывистый край берега, он увидел эту несчастную дворнягу, бог весть как оказавшуюся на узкой полоске намытой грязи, которая, сколько ни царапала откос, никак не могла выбраться. В нескольких метрах от берега какой-то мужчина яростно болтал руками, пытаясь удержаться на плаву. Однако в тот самый момент, когда он обнаружил тонущего, невидимая рука заставила бедолагу скрыться под водой, и в следующий раз он вынырнул на много метров ниже по течению. Незнакомец, по его словам, ждал и звал, ждал и снова звал, но больше голова не показывалась. В конечном счете он спустился к воде и спас собаку, которая, кстати, не больно-то хотела, чтобы ее спасали.

— Бертран преданно любил Цербера, и пес отвечал ему тем же, — сказал Мартин.

— Должно быть, он пытался спасти собаку и упал… — подал голос Льюис.

— Наверняка, — подтвердил незнакомец. — В том месте речной берег особенно скользкий. Лучше бы утонула собака, чем погибла человеческая душа.

— Правда, — согласилась Маргарет.

Из темноты донесся тихий плач Алисы. Незнакомец добавил к сказанному:

— Мне следовало попытаться спасти вашего друга, но я плаваю не лучше, чем этот бедняга.

— Вы сделали все, что смогли, — сказал Льюис и вытянул руку, чтобы похлопать по плечу незнакомца. Того слегка передернуло. Чтобы сгладить неловкость, он произнес:

— Я всегда говорю: если бы Господь хотел сделать нас водоплавающими, Он дал бы нам плавники с хвостом.

Повисла тишина, отчего он заключил, что сказал не совсем то, что нужно. Но тут же исправил положение:

— Нужно отслужить панихиду по бедняге. Завтра я поговорю со священником. В замке обо всем знают, поскольку по дороге сюда я столкнулся с гофмейстером. Он-то и подсказал мне, где вы обитаете.

— Спасибо, друг, — растроганно проговорил Льюис.

— Кто вы? — спросила Маргарет, бессознательно повторив вопрос Бертрама, прежде чем тот угодил в реку.

— Зовите меня Губертом, — ответил незнакомец.

— Вы сказали, что были лицедеем, Губерт?

— Было дело.

— Мы предпочитаем называться актерами, — уточнил Мартин.

— Да-а, мне тоже пришлось сыграть немало ролей, — задумчиво произнес Губерт.

11

За несколько часов до того, как Губерт предстал перед актерами, Джеффри Чосер со своими спутниками, как вы уже знаете, вошел в замок Гюйака. Их встретили куда изысканней, чем актеров труппы Лу. Разница сказалась сразу, как только выяснилось, кто они такие. Ведь они не простые путешественники, а посланцы сына короля Англии. При обычных обстоятельствах их сопровождал бы богатый эскорт, а каждый шаг был обставлен церемониями, но нынешние времена нельзя назвать обычными. Война вот-вот разразится с новой силой, и вопрос о том, удержатся ли англичане в Аквитании, зависел от мнения таких крупных землевладельцев, как Анри де Гюйак.

Чосер обрадовался, узнав, что актеров принял сам гофмейстер по своему личному настоянию и устроил их вполне прилично, так что труппе не пришлось разбивать лагерь под звездами. Джеффри проникся симпатией к Лу и остальным чуть ли не с первого дня знакомства. Случайно он подслушал, как гофмейстер уверял актеров, что они выступят перед графом и его супругой в большом зале, как было условлено.

Гофмейстер сопроводил Чосера, Одли, Кэтона и Жана Кадо наверх по крытой лестнице. Там наверху их готовился встретить сенешаль собственной персоной, краснолицый Ришар Фуа. Отсюда он провел гостей на третий этаж и показал приготовленные для них палаты. Кадо, как простому провожатому, досталась самая дальняя комната, тогда как остальных разместили в соседних покоях на солнечной стороне с видом на речную долину. В комнате Чосера стояла кровать под пологом, сундук и табурет. Стену украшал гобелен, изображавший сцену охоты на кабана. Дикий зверь, превосходивший размерами любого из охотников, пеших и конных, припал к земле в густых зарослях в нижнем левом углу. Загнанный вепрь готовился к смерти, но твердо решил дорого продать свою жизнь. Поражали размерами его желто-белые клыки. Джеффри вспомнил, что Анри де Гюйак сам был страстным охотником.

Он подошел к окну. Внизу был разбит сад, со специальными грядками для цветов и трав. По стене, обращенной к югу, ползла виноградная лоза. Вечерний воздух наполнял аромат роз и разогретых солнцем камней. За садом раскинулось сверкающее зеркало замкового пруда, без сомнения кишащего форелью и щуками. А вдалеке беззвучно несла свои воды река.

Джеффри подумал о другой реке за сотни миль отсюда и о доме в Олдгейте, где осталась семья. Он несколько раз повторил вслух дорогие имена, словно литанию, от которой ждал утешения: Филиппа, Элизабет и Томас. Филиппа, Элизабет и Томас. Верилось, что с ними все хорошо. Он молил Бога, чтобы у жены не случился выкидыш. К этому времени она еще носила дитя в утробе шестой месяц — или уже седьмой? Как странно, что Филиппа никогда не приходила к нему во снах во время странствий. Конечно, он не помнил в подробностях свои сновидения, но все, что ему снилось, не имело к ней отношения.

Должно быть, Джеффри глубоко погрузился в размышления, потому что когда он в следующий раз выглянул в окно, то увидал в саду мужчину и женщину в изящных нарядах. Они шли прогуляться вокруг пруда. В первое мгновение он предположил, что изысканно одетый господин — это граф Анри, но потом вгляделся — нет, этот повыше и помоложе. У него была своеобразная подпрыгивающая походка, и он наклонял голову к спутнице, чтобы не пропустить ни единого ее слова.

Женщина выглядела довольно стройной и изящной. На ней была бледно-желтая накидка. Лицо скрывала вуаль. Она что-то говорила на ходу, глядя не на собеседника, а себе под ноги. Чосер предположил, что эта пара также не из здешних обитателей замка. Вот какой-то паренек вошел через калитку в стене позади пруда и присоединился к двоим. Что-то в нем было знакомое, очень знакомое. Коренастая фигура, темные волосы. И тут подобно молнии пришло осознание, что перед ним Анри-младший, первенец Розамунды и графа, которого он помнил младенцем во время своего последнего пребывания в замке. Да, вырос паренек. При появлении молодого человека женщина подняла голову, и Джеффри узнал в ней саму Розамунду. Это была она, вне всяких сомнений. Как же он сразу не догадался? Глупо, но он чувствовал себя обманутым. Ведь эта женщина оставила такой яркий след в его юном сердце — тогда он думал о ней денно и нощно.

Между матерью и сыном последовала короткая беседа. Чосеру показалось, что Розамунда была раздражена тем, что ее прервали. Молодой человек, недолго думая, резко развернулся, — наверное, стремясь тем самым показать, что и сам раздражен не меньше, — и удалился через ту же калитку. Мужчина и женщина возобновили прерванную прогулку вокруг пруда, однако того взаимопоглощающего внимания друг к другу, какое совсем недавно бросилось в глаза Джеффри, больше не наблюдалось. Затем из другой части сада появилась еще одна женщина и заговорила с Розамундой. Судя по ее одежде, служанка. Сопровождавший Розамунду мужчина на время отошел в сторону на пару шагов, чтобы не мешать беседе женщин. Розамунда кивнула служанке, и та ушла. Буквально через несколько мгновений появился еще один человек — невысокого роста, коренастый, одетый в зеленый с коричневым охотничий наряд. Несмотря на то что прошло более десяти лет с того времени, как он в последний раз видел графа Анри де Гюйака, Джеффри сразу узнал его — того, кто когда-то держал его у себя в качестве пленника, а нынче торжественно принимает как официального посланника. Сейчас он напомнил Джеффри еще кого-то…

Гюйак поцеловал жену и обнял мужчину. Потом они втроем о чем весело и оживленно говорили — если судить по непринужденным позам и смеху. В какой-то момент Анри де Гюйак извлек из ножен меч, специально сработанный для охоты на вепря, — тонкое лезвие с расширяющимся концом. Розамунда взяла у него оружие и в шутку попробовала сымитировать боевые движения: выпады вниз и вбок.

— Что-то интересное, Джеффри?

Чосер обернулся. В дверях стоял Нед Кэтон. Любопытно, давно он тут стоит? — подумал Джеффри.

— Я наблюдал за нашими хозяевами.

Он отошел от узкого оконца. А Кэтон, наоборот, прошел через комнату, чтобы самому взглянуть на графа.

— Который из них де Гюйак? — поинтересовался Нед.

Столь повышенный интерес удивил Джеффри.

— Который? Дай-ка я взгляну еще раз. Мужчина в охотничьем костюме — это Анри, а женщина — Розамунда де Гюйак.

— А другой мужчина?

— Его я не знаю. Я здесь только гость, Нед, как и ты!

В комнату вошел Алан Одли и сообщил, что их всех пригласили сегодня вечером на ужин.

— Не ставь локти на стол, друг мой, — принялся поучать Нед, — не рыгай и не говори с набитым ртом. И еще, Алан, перед тем, как запустить свои пальцы в блюдо, вычисти грязь под ногтями. Не так ли, Джеффри?

— Что? Ах да. Мы приглашены на ужин, говоришь. Хорошо.

Взгляд Чосера все еще был прикован к тем троим, что беседовали возле пруда. После того как человек, в котором он узнал Анри де Гюйака, удалился, оставшиеся двое проболтали еще пару минут. Едва супруг Розамунды повернулся спиной, как она взяла другого мужчину за руку. Джеффри терялся относительно того, что мог означать этот жест: заверение, предостережение, простые дружеские чувства или нечто большее?

* * *

День был постный. Поэтому стол в большом зале замка Гюйак был накрыт скромно и без мяса. Но Чосеру и его товарищам после многих дней пути и жалких трапез в тавернах, на борту корабля и на обочине дороги ужин показался роскошным. Огонь в большом камине не разводили, так как стояло лето. Лучи заходящего солнца, проникавшие через высокие окна, были подобны спицам гигантского золотого колеса. Они отражались от солонок, серебряных кубков, ложек. То здесь, то там в полосе света оказывались расшитые яркими узорами рубашки или штаны, темно-красная или синяя ткань вспыхивала на мгновение, прежде чем снова погаснуть в полусумраке зала. На свежевыметенном полу, засыпанном свежим тростником, лежали охотничьи собаки — лучшие псы из своры, заслужившие эту привилегию на сегодняшней охоте. Пажи, одетые в желто-зеленые цвета Гюйаков, бережно держали кувшины с водой и маленькие полотенца для мытья рук.

Перед трапезой состоялось знакомство с владельцами замка. Анри де Гюйак, сменивший охотничий костюм на торжественный наряд, тепло обнял Джеффри. У гасконца прибавилось морщин на лице и в волосах встречались седые пряди, однако, судя по крепости его объятий, он все еще находился в расцвете сил и был сердечно рад старому знакомому. Из уважения к гостю он перешел на английский:

— Господин Чосер! Для меня большая честь снова принимать вас под нашей крышей.

— Это для меня большая честь, милорд.

— Долгих дней вашему семейству!

— Долгих дней и вам за добрые пожелания! — ответил ему Чосер.

— Кроме всего прочего, я очень рад вас видеть снова, — признался Гюйак. — Я слышал, вы прибыли вместе с артистами.

— Это правда. Они называют себя труппой Лу.

— Сегодня после ужина мы пойдем на площадь и посмотрим их представление, — сказал Анри. Затем чуть отступил назад и окинул англичанина оценивающим взглядом. — А вы немного поправились.

— И рассчитываю поправиться еще, если ваш стол изобилен, как прежде.

— Вы застигли нас не в тот день, Джеффри. Ни соловьев с пряностями, ни жаворонков, коими славится наша кухня, вообще ничего из того, что летает или бегает по земле, только рыба и еще раз рыба. Однако мы все восполним завтра.

— Восполните что, мой господин?

Вопрос задала Розамунда де Гюйак, уловившая последние слова мужа. Джеффри наблюдал за ней из-за плеч Анри, который развернулся лицом к супруге. А всех троих с близкого расстояния рассматривал Нед Кэтон. Джеффри склонился в поклоне и произнес:

— Моя госпожа.

— К чему такая церемонность, Джеффри, — ответила она улыбаясь. — Может, вы меня поцелуете?

Чосер тоже улыбнулся, они поцеловались и пристально оглядели друг друга. Вот она совсем рядом. Изменилась ли? Да, немного. Но какое это имело значение? Сохранила ли красоту? Да, она все еще красавица.

Розамунда повернулась к мужу и сказала:

— Так что все-таки мы должны восполнить?

— Я говорил о недостатках нашего стола в постный день, дорогая.

— Наши гости восполнят любой кулинарный недостаток. Они — лучшая приправа к нашей снеди.

Перед тем как отойти, чтобы поприветствовать других гостей, она изящно улыбнулась Джеффри. Среди прочих приглашенных Чосер узнал человека, с которым Розамунда беседовала возле пруда. Супруга Анри была любезна со всеми. Куда бы она ни направилась, всюду лица светлели, озаренные улыбкой.

— Мы поговорим попозже, Джеффри, — сказал де Гюйак. — Встретимся сегодня вечером.

Чосер признательно склонил голову. Конечно, Анри была ведома цель его визита, а если он не знал, то, несомненно, догадывался.

Скромный рожок протрубил начало трапезы, гости двинулись толпой к столу, где были рассажены согласно старшинству и благородству происхождения, и после принесения молитвы в зал вступила процессия слуг с блюдами. Первыми кравчий с помощником внесли хлеб и масло, затем дворецкий в сопровождении своего помощника принесли наполненные до краев кувшины с вином. Следом шли слуги с блюдами, полными рыбных яств и деликатесов, с подносами, на которых стояли горшочки с рыбной похлебкой и пироги, а также чаши с разнообразными соусами, медами для подслащивания и всем прочим, что полагается подавать на пирах.

Над столом витала смесь английского, французского и окситанского языков, похожая на смешение исходивших от блюд пряных запахов — имбиря, уксуса, корицы, миндаля. Много говорили о недавней неудачной охоте на кабана. Пора охоты еще не пришла, но в окрестностях появился ужасный вепрь, он убил не то двух, не то трех крестьян. Нельзя допустить, чтобы зверь свирепствовал и дальше.

Предположение Чосера, что паренек, которого он видел в саду, сын Гюйака, оправдалось. Молодой Анри прислуживал отцу за столом — так полагалось: разрезал мясо, когда оно бывало на столе. Кроме сына, Джеффри увидел и двух миловидных девушек, дочерей Розамунды и Анри. Когда Чосер жил здесь пленником, они были еще совсем маленькими и редко появлялись на людях.

Была небольшая группа благородных гостей, которые пользовались первенством перед англичанами и потому сидели ближе к лорду и леди Гюйак. Особенный интерес вызывал человек, сидевший слева от Розамунды. Джеффри его уже видел в саду. По другую руку от него сидела дама, на вид чуть старше его. Чосер развернулся, чтобы помочь соседке взять рыбы с общего для них блюда, и заодно поинтересовался, не знает ли она того человека, что занял привилегированное место рядом с графиней.

Соседка — женщина, прямо сказать, не молодая, но с живыми голубыми глазами в тонкой паутине морщинок — отозвалась без промедления:

— Вы имеете в виду ее супруга?

— Его я знаю, — сказал Чосер, — а вот того, другого…

— Гастон Флора… Владетель замка на соседних землях. По нему этого не скажешь, если знать, сколько времени он здесь проводит.

Джеффри рассказал про экипаж с эскортом, пронесшийся мимо них в лесу этим утром, и высказал предположение, что Флора спешил на охоту.

— Можно и так сказать, — согласилась соседка тоном, который недвусмысленно означал, что она никогда не пришла бы к такому умозаключению.

— А та, что рядом с ним, это его жена?

— Вы очень любопытны для гостя — английского гостя.

— Когда-то я провел здесь немало времени, — оправдался Чосер.

— Нет, это не его жена. Жена Флора отошла в иной мир. Эта женщина не имеет к нему отношения, и потом, она для него несколько старовата. Вы не находите?

— Я казнил бы себя за такую бестактность, если бы позволил себе сказать о женщине что-либо подобное, мадам.

Соседка Чосера, которая была намного старше той, по ком она только что прошлась, шутливо пригрозила ему ложкой:

— Вздор! Я за сто шагов распознаю сплетника, что уж говорить, если он у меня под носом. Согласитесь, вы любитель посплетничать.

— Вы раскрыли мой секрет, — ответил Джеффри.

— Ага! — обрадовалась женщина, отправляя в рот ложку. Сняв салфеткой пятнышко жира на подбородке, она продолжила заговорщицким тоном: — Хотите, я расскажу еще кое-что?

— Конечно.

— Вот вы предположили, что он спешил на охоту. Знайте же, что жертва, которую преследует Гастон Флора, это никакой не зверь, а женщина, притом замужняя.

Чосер бросил взгляд на центр стола. Розамунда де Гюйак наклонила голову к гостю. Казалось, они беседовали о чем-то личном, как и тогда, в саду. Теперь, правда, разговор вел Гастон Флора.

— Вы сказали, что у него еще недавно была жена? — спросил Чосер.

Пожилая соседка отложила ложку и ткнула ножом в блюдо с креветками в уксусе. Чосер поторопился убрать свою руку подальше от креветок. Всем известно, сколько людей лишились пальцев из-за того, что не вовремя сунули руку в блюдо.

— Ах, да, у Гастона Флора была жена, — успела сказать, пожилая женщина прежде, чем креветка исчезла у нее во рту. Джеффри дождался, пока она с видимым наслаждением прожевала пищу. — Говорят, она умерла после грандиозного пиршества. Вроде как от переедания…

— Как вы сказали?

— Забудьте про это, — ответила женщина, вытирая губы салфеткой. В такие короткие паузы, когда пораженный собеседник терялся, она получала истинное удовлетворение. — Я ничего не говорила.

— Пощадите же собрата-сплетника.

— Флора — влиятельный человек, едва ли не такой же, как Анри де Гюйак. Распространять про него слухи небезопасно.

— Мне не терпится разузнать побольше, мадам.

— С какими вещами вы пристаете к почтенной даме!

Она метнула в Джеффри острый взгляд и наколола на нож еще одну креветку. Тут заиграла музыка. К этому времени гости наелись, и в галерее показался певец с виолой. Певец, как бы примериваясь, поводил смычком по струнам и заиграл сладостный напев. Но слова порой были жгучими, как те блюда, которые только что подавали на стол. Пока он пел, публика хранила молчание. Чосер тем временем любовался медленным перемещением последних солнечных отблесков по каменной стене напротив западных окон. Певец допел песню до конца, пропел ее еще раз, а потом пажи зажгли свечи и масляные светильники. Тени в зале стали глубже.

— Англичанин, вы поняли, о чем эта песня? — спросила пожилая соседка.

— Не до конца, — ответил Джеффри.

— Эта песня — дань женщине, — пояснила она и запела на удивление звучным голосом:

Vous estes le vray saphir

Qui peut tous mes maus garir et terminer.

Esmeraude a resjoir,

Rubis pour cuers esclarcir h conforter.

Гости за столом, возобновившие было разговоры, замолкли и внимали пению. Когда она закончила, гости захлопали или застучали по столу костяшками пальцев. Глаза пожилой дамы почти исчезли в морщинистых складках, когда она принимала аплодисменты, кивая то налево, то направо.

— Наконец, я понял, мадам, — произнес Чосер, — вы истинный сапфир, который излечит и прекратит все мои страдания, изумруд, приносящий радость…

— …рубин, очищающий и успокаивающий сердце, — закончила она вольный перевод.

При этом она смотрела не на Чосера, а туда, где сидела Розамунда между супругом и Гастоном Флора.

* * *

Часть гостей, что ходила смотреть представление на площади, вернулась к своим делам и развлечениям, а гофмейстер отправился к Анри де Гюйаку доложить об утопленнике. Анри кивнул, сделал замечание об опасностях на реке и дал знак сенешалю, Ришару Фуа, что готов повидать Джеффри Чосера.

Вернувшись в свои покои, Розамунда открыла историю о Николетте и кастеляне и углубилась в чтение.

В ту ночь кастеляну снилась Николетта. Он снова говорил с ней в ее комнате. Он убеждал ее, что любит, а сам не мог оторвать глаз от ее лица и синих глаз. На сей раз, кажется, его слова возымели действие, какого он ждал. Она же больше не взывала к чести, а просто положила свою руку на его.

— Так вы принимаете мою любовь? — спросил он.

— Я даю слово, что буду любить вас, — ответила прекрасная леди, — но только после кончины моего мужа.

В этот момент, словно по волшебству, открылась дверь, и в комнату вошел супруг дамы. Он вернулся с охоты и еще не успел сменить платье. В руке у него было копье, испачканное кровью кабана. Кастелян — чье сердце вострепетало от слов любви из уст его дамы, но чуть не оборвалось, когда она сказала об условиях этой любви, — предстал перед владетелем замка.

— О, кастелян Домфорта, — произнес владетель, — что вы делаете в покоях моей жены? Не кажется ли вам, что это роняет мою честь и честь моего дома?

Кастелян промолчал, а дама отвернулась. Такого ответа мужу оказалось довольно. Его глаза горели, а голос был наполнен гневом:

— О, дама Николетта, ваш потупленный взгляд выдал вас, ваши щеки горят от позора. Я слышал ваши слова из-за двери. Вы желаете моей смерти.

Он угрожающе потряс окровавленным кровью копьем и с грохотом метнул его в угол.

— Вы все еще моя дама, и ни жестокие слова, ни тяжкие проступки не в силах поколебать вашего положения.

С этими словами он закрыл лицо руками.

Тем временем кастелян, думая, что хозяин замка непременно покарает Николетту или его самого, нашел в другом углу комнаты арбалет. Его не удивило, что такое оружие могло находиться в женских покоях, поскольку в сновидениях вещи, которых мы желаем или, напротив, избегаем, сами идут нам в руки. Недолго думая, он прицелился и выпустил в супруга дамы стрелу, прямо в шею. Благородный охотник рухнул на пол в луже крови.

Дама пронзительно вскрикнула и едва не лишилась чувств:

— Что вы натворили?

— Не знаю, — неуверенно попытался объяснить кастелян.

— Поглядите, он в крови! — стенала дама.

Оба уставились на беспомощное тело ее мужа. Кровь из раны сочилась все сильнее, растекаясь струйками по каменному полу. Вскоре кровавые струи добрались до ног Николетты и кастеляна замка Домфорт. Кто бы мог подумать, что в человеческом теле содержится столько крови? Кровь уже доставала им до колен, потом до пояса.

Дама повернулась лицом к кастеляну и мрачно произнесла:

— Вы совершили ошибку.

Кастелян хотел ответить, но его рот был полон крови. Он начал захлебываться — и очнулся ото сна.

Какой ужасный сон, думал кастелян, все еще вне себя от ужаса и лихорадочного возбуждения.

В дверь постучали, и Розамунде пришлось оторваться от книги. По стуку она догадывалась, кто это мог быть, но не ответила. Она могла отозваться лишь в том случае, если бы в комнате с ней находился еще кто-нибудь. Мгновение спустя дверь отворилась, и вошел Гастон Флора.

* * *

В надворной постройке, где ночевали актеры, человек по имени Губерт лежал на спине и улыбался в темноту. Вокруг раздавался храп и слабые вздохи.

Дело удалось уладить куда быстрее, чем он рассчитывал. Актеры, конечно, всплакнули по поводу смерти Бертрама, однако Губерт почувствовал, что утопленник не был невосполнимой потерей для этой компании. Его единственного не связывали кровные узы или какие-либо иные виды привязанности к остальным. Они потеряли актера, теперь некому играть его роли. Тут подошло время взойти семени, которое Губерт заронил в сознании Льюиса еще накануне: «Вы сказали, что были лицедеем, Губерт?» — спросил Льюис. «Было дело», — ответил Губерт. После этого оставалось лишь дождаться, когда Лу предложит ему место в труппе.

Так и случилось, В конце концов, он спас их собачку. В конце концов, он вызвался завтра поутру пойти к священнику и договориться о заупокойной мессе по утопленнику Бертраму. Наконец, он был актером.

Чего нельзя было отрицать. Рано или поздно он все равно явит публике свой актерский талант… что ж, многое решится завтра.

* * *

Анри де Гюйак сидел в своих покоях, поджидая Джеффри Чосера. Окна были отворены — ночь стояла теплая. Вокруг свечи порхали мотыльки, отбрасывая взволнованные тени, несоизмеримо большие, нежели сами крошечные объекты. Стены украшали гобелены с охотничьими сценами. Их некогда яркие краски потускнели, и только золотые нити вспыхивали порой, отражая свечное пламя. Гюйак был не один. За столом в дальней части комнаты находился его сенешаль, Ришар Фуа.

Анри скрашивал ожидание тем, что оживлял в памяти свою первую встречу с англичанином. Дело было во время бесплодной кампании Эдварда, посягавшего на французскую корону. Боевые действия на севере ограничилась перестрелками и редкими осадами. В общем, она никак или почти никак не отразилась на положении графа Анри де Гюйака. Будучи владетельным сеньором Аквитании, он хранил вассальную преданность английскому королю Эдуарду Третьему. Однако он был связан кровными узами с французским королем Иоанном Добрым, проживавшим ныне в Англии. Как в шахматной игре наоборот, где оба короля, поменявшись местами, перешли на противоположные половины доски, правда, один по собственному выбору, другой — по принуждению.

Граф де Гюйак был больше заинтересован в том, чтобы сохранить свои земли и свою независимость. Как только он почувствовал, что старания Эдуарда отвоевать французскую корону ни к чему не приведут, он решил возвратиться домой в Перигор,[42] не дожидаясь, пока его попросят вмешаться от имени одной из сторон. И взял с собой Чосера. Вовсе не заради выкупа — несерьезной для него суммы, которую рано или поздно кто-нибудь да заплатил бы за молодого человека, тем более что выкуп в любом случае предназначался не ему, а одному его северному родственнику. Скорее он взял Чосера ради компании, чтобы было с кем побеседовать в пути. В этом молодом сквайре из свиты герцога Кларенса было что-то, что притягивало Гюйака. Он не походил на знакомых ему отпрысков знатных семейств, что без умолку бахвалились своими подвигами на бранном поле, или числом покоренных девиц из высшего сословия, которые будто бы не устояли перед их чарами, или множеством уложенных ими в постель служанок. В англичанине чувствовался ум и благородство. Чосер всегда прежде думал, а потом говорил, чаще же и вовсе предпочитал помалкивать. Но когда он говорил, к нему стоило прислушаться, на худой конец получить удовольствие от его несравненной манеры выражать свои мысли.

Гюйак припомнил первые слова, которые он услышал от Чосера. Английских пленников держали в штаб-квартире маршала Сернэ-ен-Домнуа неподалеку от Реймса. Город был хорошо укреплен, однако население тревожилось (и небезосновательно, так как спустя пару дней Джон Гонт взял-таки город штурмом). Один из людей маршала мерил шагами караульное помещение, поддразнивая горстку английских пленников язвительными замечаниями. К примеру, он спрашивал, что привело Эдуарда на эту сторону пролива. Ответа не последовало. Отчего ему не сидится дома в Англии? Почему бы ему не присматривать за своей собственной королевской короной вместо того, чтобы беспокоиться о чужих? Что он забыл во Франции, а? Ответьте-ка!

— Наш король приехал за покупками, — спокойно сказал Чосер.

— За покупками? Вы хотите сказать, что мы — нация лавочников? — рассердился француз.

— Вы могли бы сказать — торговцев, под вывеской «Король Иоанн et fils».[43]

Француз поднял сжатую в кулаке руку, но, заколебавшись, опустил. Он не был уверен, что его только что оскорбили.

— Король хотел бы прикупить себе корону, — продолжал Чосер. — Но говорю вам, он может взять ее и не заплатить.

Находившийся в другой половине караульного помещения Анри де Гюйак впился глазами в человека, который только что говорил. Внешность англичанина была вполне заурядной. Встретив такого на улице, вы едва удостоите его беглого взгляда. Гюйака восхитила его сообразительность. Он, безусловно, оскорбил своих стражников, предположив, что те лучше чувствовали себя за прилавком, нежели верхом на коне, но исподволь намекнул, что его собственный король страстный воришка, хотя и решительный.

— Как вас зовут? — спросил Гюйак.

— Джеффри Чосер, на службе Лионеля, герцога Кларенса.

— Вам бы, господин Чосер, поостеречься с обидными выпадами в адрес ваших хозяев и намеками на лавочников.

— Владеть лавкой не позорно, — ответил англичанин. — Мой отец виноторговец.

— А вы чем занимаетесь?

— Сквайр на службе…

— Да, да, я помню. Но помимо этого вы чем-то занимаетесь?

— Сочиняю, — признался Чосер и, прочитав недоумение на лицах остальных, тут же пояснил: — Я поэт.

— Что вы написали?

— Баллады, рондо, вирилэ.[44] Пустяки, конечно, но я не намерен отступать, пока не создам что-нибудь стоящее.

Спокойная уверенность в себе этого пленного не могла не восхищать.

Наведя справки о том, что сын виноторговца состоял под надзором его родственника, Анри предложит тому спрятать пленника в безопасном месте до конца военных действий. Родственник вел переговоры о выкупе, рассчитывая на выручку, и не мог отказывать графу. Вот так случилось, что Джеффри Чосер вместе с Анри и его свитой отправился на юг, остановился в часовне в канун Рождества и под Новый год оказался во владениях де Гюйака.

— Я привез вам поэта, — сообщил он жене. Потом пошел взглянуть на новорожденного сына. Розамунда была права: все младенцы на одно лицо. И все-таки он отыскал свои черты в личике молодого Анри. Теперь же парень стал копией отца.

Он посмотрел на Ришара Фуа. Сенешаль держал наготове перо, бумагу и чернила. Де Гюйак знал причину приезда Чосера. Англичанин должен был привести послание, в котором его, Гюйака, призывают ввязаться в рискованное предприятие — поддержать сторону английского короля Эдуарда.

В дверь постучали. Слуга ввел Джеффри внутрь помещения. Анри взмахом руки указал на стул. Чосер сел. Кожаный футляр обжигал грудь. Постепенно он стал догадываться о том, что там внутри и почему, согласно инструкции Гонта, он мог воспользоваться этим для спасения лишь в крайнем случае.

— Будем говорить по-английски, — предложил Гюйак, — из уважения к нашему гостю.

Джеффри кивнул в знак признательности, прежде чем ответить:

— Благодарю… Я счастлив посетить Лангедок, счастлив повидать эти места и здешних людей, а кроме того, мне доставляет наслаждение говорить на языке этой страны. По крайней мере, слышать эту речь, если уж не говорить.

— Как я посмотрю, вы овладели изысканной манерой речи, — сказал Гюйак.

— Если это так, то свои первые уроки я начал брать здесь десять лет назад.

Гюйак облокотился о подлокотники кресла и положил подбородок на сложенные руки, давая понять, что от комплиментов пора перейти к делу. Перо Фуа перестало парить в воздухе и опустилось на бумагу.

— Вы слышали последние новости?

— У вас более выгодная позиция для получения новостей, мой господин.

— В таком случае могу вам сообщить, что сегодня вечером в реке утонул человек, — сказал Анри. — Один из актеров, что прибыли с вами.

Чосер почувствовал, как на лбу выступил пот.

— Не может быть! Кто он? Случайно, не Льюис Лу?

Гюйак посмотрел на Фуа.

— Некий человек по имени Бертрам. Он пытался спасти собаку. Собака спасена, — коротко доложил сенешаль.

Смерть любого человека — печальное событие, тем не менее Джеффри странным образом ощутил облегчение. Не оттого, что собаку удалось спасти, а оттого, что Лу не пострадал. Неловкое молчание затягивалось.

— Течение все время меняется, — пояснил Анри.

Сначала Чосер решил, что граф продолжает разговор об утопленнике, но сообразил, что тот имел в виду вещи поважнее.

— В чью пользу?

— Вы должны иметь об этом представление, Джеффри.

— Я в самом деле не знаю.

— Как следовало ожидать, виконт де Рошешуар и владетели Шовиньи и Пона объявили о своей верности королю Карлу.

— А также граф Перигор, — уточнил Фуа.

— Но графу де Гюйаку не пристало подражать другим, — сказал Чосер. — Пусть другие ему подражают.

— Только глупец сопротивляется течению, — встрял в разговор Фуа.

Анри метнул на сенешаля раздраженный взгляд. Фуа откинулся назад, и его лицо оказалось в темноте.

— Вот вам и ответ, — сказал де Гюйак.

— Это ваше последнее слово?

— Безусловно, мы обсудим еще много вещей. Но я не хочу, чтобы вы, Джеффри, тешили себя пустыми надеждами.

— Я не из тех, кто питает пустые надежды.

— Неизменный реалист, стало быть, — сказал Гюйак, перейдя на более мягкий тон. — Вы, наверное, устали с дороги. Завтра я отправляюсь на охоту, но мы сможем побеседовать позже.

— На кабана, о котором говорили за ужином?

— Этот зверь убил уже троих человек. Сейчас не сезон охоты на кабанов, но мы не можем позволить ему свирепствовать и дальше. У меня предчувствие, что завтра он примет смерть.

Как бы в подтверждение слов Гюйака от одной из свечей послышался шипящий звук, и на засыпанный тростником пол упал подпаливший крылышки мотылек.

— Мы встретимся для беседы завтра, когда я вернусь с охоты, — повторил граф.

Когда Джеффри удалился, Ришар Фуа обратился к своему господину:

— Вы собираетесь отказать посланнику, мой господин?

— Я обдумаю его предложение.

— Гастон Флора склонен к поддержке французской партии.

— Меня не интересуют склонности Флора.

— Госпожа Розамунда считает, что у верных английской короне нет будущего.

— Что?

Фуа понял, что перешел запретную черту.

— Я… я… она случайно бросила это при мне…

— Когда мне понадобиться узнать ее мнение, я спрошу ее сам. Как и вас, Фуа. Теперь ступайте.

Оставшись один, Анри де Гюйак углубился в размышления о будущем. Конечно, его сенешаль прав. Ход событий в Аквитании повернулся против англичан. Рано или поздно они утратят господство над территорией. Личные интересы призывали его присоединиться к партии остальных крупных землевладельцев, куда уже вошли Шовиньи, Пон и его сосед Гастон Флора. Тем не менее оставался вопрос чести, клятвы верности, старые знакомые и друзья вроде Джеффри. От его решения зависела судьба многих. Дом Гюйака пользуется известностью. Но что о нем скажут потомки?

12

Первые рассветные лучи едва пробивались сквозь толстый полог, который завешивал кровать Чосера. Все звуки извне также доходили вполсилы. Но Джеффри уже проснулся. В это время года молодежи не спится от любви или от вожделения, пожилые, напротив, просыпаются неохотно. По возрасту Джеффри не относился ни к той, ни к другой категории — он проснулся потому, что был озабочен мыслями. Снова и снова прокручивая в уме короткий разговор с Анри, он пролежал все ночь в нервном полусне. Ситуация в замке была непростой. Переговоры с де Гюйаком не дали подвижек, и следовало признать, что его миссия потерпела неудачу. Сегодня он попробует еще раз убедить графа, когда тот вернется с охоты. Однако он пока не решил, пришло ли время использовать секретную информацию, вверенную ему Гонтом.

В футлярчике, который он носил на шее, хранилось запечатанное письмо. Джон Гонт, вручая его Чосеру, наказал использовать его только в самом крайнем случае. Не спрашивайте о его содержании, Джеффри, сказал он, просто вручите его графу, если вам покажется, что он не воспринял наше обращение.

Переправлять на себе секретное послание, притом что тебе отказано в праве знать о его содержании… как тут не разыграться воображению. В самом деле, во время путешествия Чосер время от времени мысленно возвращался к таинственному письму. Что в нем? Однако был лишь один способ узнать — сломать печать и прочесть. Можно было, конечно, попробовать угадать. Резонно предположить, что там какие-то неприятные для Анри сведения, нечто такое, что могло бы оказать на него давление.

Что-нибудь, касавшееся его прошлого… возможно, прошлого, проведенного в Англии, нечто такое, что связывает узкий круг посвященных?..

Джеффри вспомнил, как де Гюйак однажды поведал ему о своих юных днях на английской земле. О том, сколько дней проторчал при английском дворе, о своем беспутном поведении. О том, как потерпел кораблекрушение неподалеку от побережья Бретани, о клятве начать праведную жизнь, если посчастливится спастись. Чосер сопоставил эти сведения с другими фактами, полученными в результате наблюдений. В частности, он наблюдал за Недом Кэтоном. В принципе добрый малый, храбрый, но с норовом. Затеял препирательство с лучником на борту «Арверагуса». До этого вспылил в гостинице, услыхав в свой адрес оскорбительное выражение gafet de putan — сын шлюхи. Мать Неда Кэтона слыла красавицей. Чосер ее ни разу не встречал, но слышал о ней немало пересудов.

Чосеру пришла в голову мысль о том, как похожи Анри де Гюйак с его молодым сыном, тоже Анри. Это сходство бросилось ему сразу, как только молодой человек вчера появился в саду. Нельзя было также отрицать… некоторого сходства… между Кэтоном и де Гюйаком. У обоих коренастые фигуры, твердая, решительная походка. Само по себе это еще ничего не значило. Однако фамильное сходство — вещь более глубокая, нежели простое внешнее сходство… Не поэтому ли Джон Гонт навязал ему этого молодого человека? Кэтон — незаконнорожденный сын Гюйака, дите, зачатое в Англии двадцать с лишним лет назад гасконским дворянином и Анной Кэтон? Выходит, Гонт отправил этого молодого человека сюда на юг, чтобы напомнить Гюйаку о его долге следовать в русле английской политики? Но, поразмыслив, Чосер отклонил эту версию. Какой дворянин устыдился бы незаконнорожденного сына? Внебрачные дети доставляли кое-какие неудобства, но создаваемые ими осложнения нередко компенсировались чувством гордости. Будь иначе, будь это позором, внушительное число английских аристократов ходило бы понурив голову и с красным от стыда лицом.

Внезапно открылась дверь в комнату, кто-то бесцеремонно проник внутрь и подошел к кровати. Сперва Джеффри заподозрил слугу. Но было слишком рано, да и что могло прислуге понадобиться в его комнате? Кроме того, шаги не напоминали походку слуг — это была хозяйская поступь, мягкая, но уверенная. Из-за полога повеяло сладким ароматом — смесью лаванды с розовой водой.

— Ну хватит, Джеффри, настоящий соня не выглядит таким настороженным.

Он окончательно открыл глаза.

— Мне следовало быть более искушенным, прежде чем пытаться вас обмануть, моя госпожа.

На Розамунде была вышитая сорочка. Лицо пылало румянцем. Она села на краешек кровати. Джеффри почувствовал, как перина спружинила под ее весом. Она была совсем рядом, стоило чуть протянуть руку. Джеффри сел. Полог был приоткрыт лишь чуть-чуть, отчего под ним царила полутьма.

— Вы только в этом пытались меня провести? — спросила она.

— День только начался, моя госпожа. Вы достойны лучшего приема, чем я могу сейчас оказать.

Свои слова он сопроводил неопределенным жестом, чтобы намекнуть на свой ночной туалет и заспанное лицо.

— Вы должны звать меня Розамундой, Джеффри.

— А где ваш муж, Розамунда?

— Он собрался поохотиться на кабана. И поклялся не возвращаться до тех пор, пока не избавит окрестности от этого бедствия. Так что вернется не скоро.

— Разве вы за него не тревожитесь? Этот зверь убил, по крайней мере, троих.

— Мой муж опытный охотник. Если он преследует какую-то цель, то своего непременно добьется.

— А какую цель вы преследуете?

— Именно с этим вопросом я сюда пришла, Джеффри. — Она шевельнулась, и новая волна аромата защекотала ноздри Чосера. Она была так близко, что он ощущал теплоту ее тела, или ему всего лишь казалось, что он чувствует. Ее грудь волновалась.

— Скажите мне, с какой целью вы приехали в Гюйак?

— Предмет нашей беседы с Анри… э… носит конфиденциальный характер. Он сам расскажет вам, если пожелает.

— Возможно, он мне уже рассказал. Но мне интересно, что вы скажете. Рано или поздно вы все равно это сделаете.

Последнее замечание Чосера уязвило.

— Однако у вас достанет такта не спрашивать.

— Сейчас вы скажете, что это мужские дела, не предназначенные для женских ушей. Однако все, что касается Гюйака, касается и меня. Это очень старый, известный род. Вы полагаете, что забота о его благополучии не близка моему сердцу? Я знаю, сколь многое поставлено на карту.

Джеффри не нашелся, чем ответить на ее откровенно-пристальный взгляд. К этой минуте через полог проникал уже достаточно сильный свет. Розамунда еще не припудрила лицо, поэтому на ее щеках алел живой румянец. Любопытно, гадал Чосер, она умышленно пришла к нему в безыскусном утреннем наряде? Ну, разумеется, она давно уже не девушка, упражнявшаяся на нем, девятнадцатилетнем, в кокетстве. Она по-прежнему прелестна, прошедшие годы лишь добавили ей зрелой красоты и уверенности. Она неотразима и знает это.

— Вы же знаете, что Гиень ходит по лезвию ножа, — попытался объяснить он. — Французский король уже объявил о своем намерении вернуть себе эти земли.

— В то время как ваш король заявил, что не отдаст.

— Вы тоже могли бы говорить об Эдуарде как о своем короле, — парировал Чосер.

— Как нам повезло: мы можем выбрать себе короля!

Она делано засмеялась.

— Королям не нравится, когда их выбирают, — сказал Чосер. — Они более привыкли выбирать сами. И когда им мешают, то они хватаются за оружие.

— Эдуард отстаивал свое право выбора во многих военных кампаниях, — не сдавалась Розамунда, — должно быть, он устал.

— Он старый лев, которого вам следует остерегаться. И не забывайте про его сыновей, они очень воинственны.

— Молодой здесь не пользуется популярностью, — ответила Розамунда. — Тот, который постарше, тоже. К тому же он нездоров. Люди чувствуют, что тиски власти ослабевают.

— На случай всегда есть Гонт, — сказал Джеффри.

— Это он послал вас сюда, не так ли? И чтобы вы не подумали, что я выпытываю у вас тайны, я сама скажу почему. Вы здесь затем, чтобы убедить моего мужа поклясться в верности Эдуарду.

Чосер признал себя побежденным. Раз уж она все знала или догадалась, не было смысла уклоняться от прямого разговора. Он произнес:

— Да, чтобы его убедить. В надежде, что за Анри де Гюйаком последуют остальные. Войны удастся избежать, если значительная часть дворянства Аквитании заявит о своей верности Эдуарду. Разве это не достойная цель, моя госпожа?

— Вы считаете войну недостойным делом?

— Я разучился воевать. С тех пор, когда я носил доспехи, минули годы. К тому же я несколько располнел.

Она пропустила мимо ушей его попытку ценой самоуничижительного признания перевести все в шутку.

— Когда-то мы любили играть в нарды.

— Я помню.

— В этой игре недостаточно удачно выбросить кости, требуются еще и навыки, и даже больше — умение использовать резервы. Гонт не послал бы вас сюда, положившись только на удачу и ваш умелый язык. В резерве должно быть что-то еще.

— Я не понимаю вас, Розамунда.

— О, еще как понимаете, Джеффри. — Она придвинулась к нему еще ближе, и он ощутил исходящее от нее тепло. — У вас должно быть что-то припасено на крайний случай. Что это? Скажите мне.

* * *

Актеры смотрели, как отъезжает кавалькада охотников. Они успели прослышать об опасном кабане, убившем троих крестьян. Селяне с восхищением отзывались об Анри де Гюйаке — доблестном охотнике, пересказывали легенды, как он в одиночку бросается в погоню за опасным зверем. Охотничий выезд с собаками, лошадьми, людьми, пешими и конными, был облаян сворой бродячих собак. Цербер извивался изо всех сил, пытаясь вырваться из рук Алисы и присоединиться к дворнягам. Алиса крепко держала его за шкирку и нашептывала в ухо, что ему лучше оставаться там, где он сейчас, не то его затопчут кони или, того хуже, разорвут гончие, как только с них снимут намордники. Вышколенные охотничьи собаки в ответ лишь навострили уши и с надеждой поглядывали на хозяев. Была еще стая борзых в намордниках. Нескольким ищейкам, специально приученным не лаять, намордники не требовались. Верхом ехали Анри де Гюйак в сопровождении сына и Гастона Флора, сенешаля, а также Алана Одли и Неда Кэтона. Большое количество пеших были вооружены копьями и арбалетами.

Алису охватило смешанное чувство возбуждения и страха:

— Они больше напоминают армию, чем отряд охотников.

Поблизости оказался Саймон, не удержавшийся от пояснений:

— Нет зверя опаснее вепря. А этот — сущий дьявол.

Она с удивлением взглянула на него, и он быстро добавил:

— Так его зовут сами местные. Они считают, что душа человека, убитого кабаном, уходит в ад.

«Армия» охотников, наконец, двинулась прочь от замка. Над людьми витал призрак чего-то зловещего и мрачного, несмотря на ясное солнечное утро.

Саймон кивком показал на Губерта, который стоял поодаль и не мог слышать того, о чем говорили актеры:

— Ты говорила с тем человеком?

— Нет.

— Я ему не верю.

— Но он спас Цербера, — сказала она, крепче сжимая в объятьях собаку.

— Но все же не Бертрама.

— Думаю, ты бы сделал больше.

— Я не в претензии. Просто он мне не нравится. Зачем твой отец взял его в труппу?

— У нас не хватает людей. А он сказал, что был актером.

— Он сказал.

— Ты в самом деле не веришь ему?

— Вот, к примеру, куда он сейчас нацелился?

Они оба глядели вслед удалявшемуся небрежным, но твердым шагом Губерту. Он пошел в ту же сторону, куда отправились охотники.

* * *

Саймон никогда не охотился, но был совершенно прав, когда утверждал, что нет зверя опаснее преследуемого кабана. Чтобы выследить и убить одинокого, свирепого и хитрого вепря, нужно иметь план.

Вчера Анри де Гюйак почти загнал зверя, но кабану удалось вырваться из кольца собак. Еще один шанс был упущен, и сегодня граф приказал охотникам заменить собак — тех, что изнурены, ранены или убиты. Как все должно было происходить? Егерь с ищейкой находят логово вепря. Если логово все еще хранит тепло зверя, выпускали гончих. Начинался гон. Бывало, перед тем как скрыться в чащобе, кабан разворачивался навстречу собакам и ранил или убивал пару преследователей. Но рано или поздно он оказывался окружен, измотан борьбой и заколот копьем или мечом.

Однако этот вепрь был особенным. Дьявольский зверь не возвращался в логово, откуда его подняли днем раньше. Он ушел на новое место, хотя вряд ли оно находилось очень далеко от прежнего. Анри не сомневался, что они скоро с ним встретятся. Он не забыл о том, что сказал Джеффри Чосеру накануне вечером: смерть зверя назначена на этот день. Тем не менее де Гюйак не полагался только на удачу. Ловкость, сообразительность, неослабная бдительность, готовность, если угодно, положить жизнь — все эти вещи также были неотъемлемым условием успеха.

Анри де Гюйак вывел людей на лесистое нагорье, с которого как на ладони просматривались замок и селение. Вернулся один из охотников, которые со своими ищейками продолжали поиск вепря, и сообщил, что, возможно, собака учуяла зверя.

Ехавший бок о бок с графом Анри Гастон Флора предложил спустить свору. Гюйак отрицательно покачал головой.

— Почему бы нет? — спросил Флора.

— Еще не время.

Кавалькада не спеша углубилась в лесную чащу. Восприятие Анри обострилось до такой степени, что его настороженность была ничуть не меньше, чем у преследуемого животного. Какое-то время ничего не происходило. Несмотря на уверенность в успехе с самого начала, Анри стал опасаться, что измотанный зверь спрятался в своем убежище и вообще намерен уклониться от схватки. Что, если он, заслышав звуки охоты — а слух у кабанов отменно острый, — решит укрыться в глубине леса и затаиться там, где его не потревожат ни звуки рога, ни крики людей, ни собаки. Тогда сегодня охоты не получится.

Наконец-то наступил долгожданный момент. Вернулся охотник, интуиции которого Гюйак доверял больше других, с любимой графской ищейкой, большеголовым псом по имени Раво. Эта уникальная парочка — собака и человек, которого звали Бодрон, — находила след в девяти случаях из десяти. Анри слез с коня, чтобы потолковать с Бодроном. Разговор получился коротким: охотник показал на восток и рассказал об обнаруженных им признаках присутствия там зверя — свежие следы на земле, свежая глина на стволах деревьев, о которые он терся. Анри кивнул. Рядом терпеливо стоял пес, ожидавший признания и похвалы от хозяев. Прежде чем снова вскочить в седло, Анри одобрительно потрепал собаку по загривку.

Основная группа поспешно тронулась в путь. Впереди — Анри, следом Флора и другие, включая Алана Одли и Неда Кэтона. Чуть поодаль шли копейщики и псари с парами гончих. Место было глухое и почти непроходимое, хотя находилось вблизи того, где вчера впервые обнаружили кабана. Анри гадал: то ли хитрый зверь водит их за нос, то ли это следовало понимать как вызов, — могло быть и то и другое. Не зря сельские жители прозвали его дьяволом. Впрочем, де Гюйак хоть и опасался зверя, но видел в нем скорее не адское создание, а героя — на местном наречии eros. Ведь этот кабан вынослив, горд и бесстрашен. Хотя граф видел кабана лишь пару раз, да и то мельком, когда черная и огромная как гора живая масса с шумом и треском проносилась через заросли, подминая кусты и подлесок, тем не менее все время ощущал близкое присутствие достойного противника.

Не предупредив спутников, де Гюйак свернул на уводящую в сторону, в самую глубь леса, тропинку и пришпорил коня. Возможно, он и сам не смог бы объяснить, почему так поступил. Но этот маневр он не раз выполнял перед последней погоней. С этого момента он будто был связан с преследуемым зверем невидимой нитью, и каждый тянул эту нить на себя. При всем том, что за ним шли более двух дюжин людей и вдвое больше собак, граф остро и радостно ощущал, что остался один на один с диким зверем. В памяти вставали картины из сказок, в которых охотник, следуя за добычей, попадал в нереальный мир со странными пейзажами, мир, населенный чудищами. Волосы на голове шевельнулись, а рука непроизвольно дернула поводья.

* * *

Джеффри Чосер беспокойно заерзал в постели, а дама повторила свою просьбу:

— Здесь кроется тайна. Что именно? Скажите мне.

В этот раз, требуя правды, она схватила его за запястье. У нее была крепкая хватка.

— Нет никакой тайны, госпожа.

— Джеффри Чосер, которого я когда-то знала, не смог бы мне отказать.

— Мы оба за это время изменились, — попытался увильнуть Чосер, но слабость его аргумента была очевидна.

— Вы женаты, и у вас есть дети…

— Томас и Элизабет.

— Слышу, как смягчился ваш тон, когда вы произносили их имена! А как звать вашу жену?

— Филиппа.

— Она красива?

— Мне нравится…

— О, разве это ответ поэта? Придумайте что-нибудь пооригинальнее.

— Нет поэта в собственном доме.

— Даже в спальне?

— Розамунда, что именно вы пытаетесь разузнать? Кстати, ваш муж отправился гоняться за зверем в одиночку?

— Нет, с ним выехали ваши молодые друзья. Так что мы здесь одни.

— И Гастон Флора с ними?

От Чосера не укрылось, что при упоминании этого имени румянец на щеках Розамунды стал еще ярче.

— Тоже уехал на охоту. Он смел и отважен.

— Следовательно, я один в это прекрасное летнее утро бездельничаю в кровати, тогда как остальные нашли себе достойное мужчин занятие.

— Там и без вас достаточно народа.

— Я должен быть с ними.

— Сейчас уже слишком поздно, Джеффри.

Охваченный внезапным смущением, он проворно откинул одеяла и раздвинул закрывавшие кровать занавеси полога. Розамунда встала. Джеффри шагнул к окну и отворил его настежь. Издалека доносился собачий лай.

— Похоже, они подняли зверя, — произнес он.

* * *

Анри де Гюйак пришпоривал коня, стараясь не отставать от гончих псов. Они рванули неожиданно, он не подавал сигнала. Должно быть, Флора велел их спустить. В другой раз граф бы за это сильно рассердился. Ведь если гончих спустить слишком рано, они могут потерять след, уловив запах другого зверя.

Теперь быстрее туда, на лай мастифов, собак, чье дело — окончательная расправа со зверем. Они уже близко. Он свернул на другую тропинку. Она оказалась узкой и извилистой, но граф доверил коню, широкогрудому, крепкому жеребцу по имени Бран, самому справляться с поворотами и виражами. Тот на скаку ловко обходил торчащие камни и пни. Анри пригнулся к седлу, уклоняясь от нависавших ветвей, но и в таком положении он получил не один хлесткий удар упругими ветками по лицу и туловищу. Правда, на такие мелочи он сейчас не обращал внимания. Он был взвинчен до предела, все его чувства и мысли были сосредоточены на предстоящей схватке. Он далеко оторвался от остальных участников. Единственными живыми существами перед ним оставались собаки… и вепрь. Графа это устраивало.

Собачий лай становился все громче и, наконец, перешел в рев и скулящий гон — значит, собаки уже завидели вепря. Тропинка вынырнула из-под густой сени деревьев на открытое пространство. Анри пустил коня шагом. Посреди большой поляны виднелось озерцо — ручей, встретив на своем пути преграду, заполнил естественную низину. Круглое озерцо казалось большим глазом в самой середине леса. Берега были илистыми, поросшими камышом и осокой.

Оставаясь наполовину в тени, Анри придержал коня. Отважный, под стать седоку, Бран ощутимо вздрагивал от возбуждения, почуяв зверя.

Кабан стоял на небольшой косе по другую сторону озерца. Здесь у него было преимущество перед собаками, которые не могли взять его в кольцо. Анри на мгновение застыл и прислушался. Установилась жуткая тишина. Первая кровь пролита, но никто из животных не погиб. Анри вытер заливавший лицо пот и заметил, что часть мастифов — более тяжелых и сильных по сравнению с гончими псами — сбились в полукруг. Гончих псов не было видно. Должно быть, они потеряли след. Несколько мастифов бросились в воду — так им не терпелось добраться до зверя. Две окровавленные собаки лежали на боку за много шагов от вепря. Разъяренный, тот отбросил их одним кивком своей могучей головы. Одна была уже мертва, у другой кишки вывалились наружу, окрасив землю вокруг в алый цвет. Она не подавала голоса, только лапы подрагивали. При иных обстоятельствах де Гюйак ощутил бы минутную жалость к этим беднягам, совсем недавно входившим в его охотничью свору. Но в данный момент все его внимание было сосредоточено на огромном кабане, занявшим оборонительную позицию на другом берегу водоема.

По некоторым признакам — наклоненная к самой земле морда, плотно прижатые уши — Анри определил, что вепрь собрался перейти в нападение. Собак ожидала нелегкая битва. Но тут зверь услышал шорох на противоположном берегу: там человек верхом на коне. Де Гюйак за свою охотничью жизнь выходил один на один на многих кабанов, и никому из них не удалось уйти от него живым. Но он и представить себе не мог, каких чудовищных размеров будет его противник на этот раз. Воистину дьявол. Eros.

Это был секач лет шести-семи, привыкший скитаться по лесам в одиночку, а к самкам приходить только по осени. Его клыки имели грязно-белый цвет. Шкура совершенно черная, будто поглотила тьму самых жутких лесных чащоб. Со своего берега вепрь видел расплывчатую фигуру всадника на противоположной стороне озера. Фигура ему не нравилась, в ней он предвидел более опасного врага, чем припавшие к земле собаки.

Де Гюйак обладал более острым зрением, однако во всем остальном — кроме умственных способностей, которые отнюдь не всегда превосходят природную хитрость зверя, — он уступал кабану, и сам это понимал. Знание преимуществ противника было единственным преимуществом, позволявшим надеяться на успех.

Анри прислушался, пытаясь определить, где находятся другие охотники. Но лес за спиной молчал. Разумеется, остальные вот-вот подтянутся и кавалькада ворвется вслед за ним на открытое пространство. Но тогда «дьявол», скорее всего, отступит в кущу деревьев, плотной стеной выстроившихся в нескольких шагах от воды. Либо решится бросить вызов сразу всем своим врагам — и собакам и людям. В этом случае зверь неминуемо погибнет за явным перевесом сил противника. И тогда слава победителя достанется тому, кто нанесет последний смертельный удар, но не Анри де Гюйаку, который — по крайней мере, в собственных глазах — сам не сдюжил, а стал дожидаться подмоги.

Не тратя времени на прокручивание в голове сложившего положения, граф направил коня в обход озерца. Бран вышагивал степенно, но и без команды хозяина избегал ступать на скользкий прибрежный ил. Волнение седока передавалось коню, но оба не подавали вида. Со стороны могло показаться, что они совершают утреннюю прогулку. Вепрь поворачивал голову, следя за движением всадника. Глаза зверя налились яростью, шерсть на загривке вздыбилась, клыки торчали как кровавые копья.

Воспользовавшись тем, что вепрь на мгновение отвлекся от ближайших противников, один из самых отчаянных мастифов бросился на него. Пес впился было зубами в кабаний бок, но получил молниеносный ответный удар и отлетел кувырком к песчаному берегу, где вдобавок столкнулся с одним из своих пытавшихся выбраться из воды собратьев. Если бы псу удалось повиснуть на звере, впившись в него зубами, то атаку поддержала бы еще дюжина собак. Но теперь мастифы, вздыбив шерсть и оскалив зубы, сомкнулись полукругом, но не отваживались переступить невидимую черту, за которой они оказались бы в зоне досягаемости страшных клыков. К этому времени Анри де Гюйака от добычи отделяли какие-то метры. У Брана достало храбрости не останавливаться, но всадник попридержал его.

Затем он неторопливо и внешне невозмутимо слез с коня.

* * *

Неподалеку от озера, куда собаки загнали вепря, Гастон Флора и Ришар Фуа пытались определить, куда делись де Гюйак и собаки. Алан Одли с Недом Кэтоном выехали вслед за ними и остановились. Сын Гюйака, молодой Анри, находился между четырьмя мужчинами. С одной стороны от них в лесу напряженная тишина, лишь изредка прерываемая лаем или визгом. Но большая часть звуков доносилась с другой стороны.

— Думаю, они там, — сказал Флора, показывая рукой в ту сторону, откуда исходили основные звуки.

При этом он, казалось, и не собирался спешно трогаться с места.

— При всем уважении, сударь…

Флора посмотрел вниз на Бодрона, охотника, ищейка которого первой взяла след дьявольского вепря. Охотник был пешим. С видимой неохотой Флора позволил слуге высказаться.

— Мой господин вон там, — сообщил Бодрон и показал в сторону тихой части леса.

— Вы определили, где ваш хозяин, по запаху?

— Не я, но Раво. Ему подсказывает чутье.

И верно, все внимание собаки было поглощено более тихой частью лесистой местности.

— Что вы думаете по этому поводу, Фуа?

— Я полагаюсь на ваше суждение, мой господин.

— Тогда я скажу, что нам следует разделиться. Берите с собой двух англичан, Фуа, и Анри в придачу. А также половину охотников. Я же отправлюсь туда. — Он сделал знак рукой и, не сказав больше ни слова, повернул лошадь.

* * *

Джеффри Чосер поспешно оделся и, не обращая внимания на Розамунду, чуть не бегом вылетел из спальни. Не то, чтобы он сильно переживал по поводу того, что не отправился в лес на охоту с остальными. У него никогда не было пристрастия к этому занятию. Однако его одолевало некое предчувствие, причину которого он пока не понимал. Что именно имела в виду Розамунда, когда сказала, что уже слишком поздно?

Некоторое время ушло на поиски своего коня в незнакомой конюшне, на то, чтобы его оседлать и выбраться из окрестностей замка. Сельская площадь была полна зевак, как в праздник. Тем не менее вели они себя необычно тихо, многие стояли подняв головы, как будто вслушивались в звуки далекого сражения.

Его выезд стал для людей сигналом к действию. Все они двинулись по направлению к ближайшей опушке. Им не столько хотелось присутствовать при убийстве зверя — даже тяжело раненный вепрь представлял серьезную опасность, — сколько при последующей церемонии разделки туши зверя. Тогда будний день по-настоящему превратился бы в праздник торжества над врагом.

Чосер пришпорил коня на спуске и дальше поскакал прямиком туда, откуда доносился собачий лай и крики «ату!», приглушаемые густой листвой.

Подобно селянам, Джеффри не испытывал острого желания непосредственно наблюдать за убийством. Однако он не хотел присутствовать и при разделке добычи: наблюдать, как отделяют голову от туши, как палят щетину, как вынимают печень и селезенку, чтобы сохранить для замковой кухни, а оставшиеся внутренности жертвуют собакам в награду. Нет, думал Джеффри, его никогда не тянуло к таким забавам, как охота с погоней, объединявшая на время дворянина с охотником и хлебопашцем. Он — закоренелый горожанин, рожденный и выросший там, где лес и поле можно увидеть разве что с церковной колокольни.

Да и вообще, чтобы поспеть вовремя, нужна лошадь попроворнее этой, что нанята в Бордо. Лошадь тоже горожанка — почуяв запах вепря, наверняка понесет и, чего доброго, сбросит седока. Тогда зачем же он все глубже забирается в лес, влекомый далекими криками? Да просто из-за странного, непроходящего предчувствия.

Но вот лошадь внезапно прянула в сторону, Чосер ударился плечом о сук и едва не свалился, но в последний момент успел ухватиться за луку седла. Сдерживая проклятия, кое-как успокоил лошадь. Что, черт возьми?..

На тропе стоял человек. Должно быть, он прятался в подлеске, и именно его испугалась лошадь. У него были длинные волосы и впалые щеки. Все его лицо покрывали свежие царапины, как будто он сунул голову в густые заросли терна или расцарапал себе физиономию в припадке отчаяния. Большего Джеффри не смог разглядеть — в лесу было сумрачно. Судя по грязной и рваной одежде, он обитал здесь же в лесу. Джеффри слышал про бродяг, которые селятся на значительном удалении от человеческого жилья, чтобы люди их не беспокоили, но все-таки не так далеко, чтобы остаться без куска хлеба. Иногда их удостаивали более благородного названия — отшельники. Наверняка этот был одним из таких. Никакой видимой опасности он не представлял, правда, мог прятать нож под лохмотьями.

Джеффри не счел нужным спешиться. Однако и другой продолжал как ни в чем не бывало стоять посреди узкой тропинки, как будто чего-то требовал, вероятнее всего милостыню. Джеффри легонько пришпорил лошадь. Животное с неохотой двинулось вперед, со страхом поглядывая на костлявое и лохматое существо. Тогда человек сделал странную вещь. Он отошел в сторону, уступая путь, и вытянул правую руку наподобие дорожного указателя. Ноготь на заостренном указательном пальце этого человека больше походил на звериный коготь. Он стоял молча, указывая направление, в котором и так двигался Чосер. Весь вид лесного жителя — твердая рука с болтающимися на ней лохмотьями, кинжальный коготь — как будто говорил: «То, что вы ищете, там».

Но не это удивило всадника. Любой в лесу указал бы ему место охоты из простой любезности. Однако этот человек отличался особенностью, которую Джеффри подметил, лишь поравнявшись с ним: у лесного отшельника была только одна рука. Из левого плеча торчал обрубок. Проезжая мимо, Чосер махнул рукой в знак признательности.

* * *

План де Гюйака был прост. Нужно воспользоваться особенностями местности — свободной полосой между широким водоемом и стеной леса. Когда он спрыгнул с коня, от вепря его отделяло несколько шагов. Зверь сбросил с себя очередную собаку, и ни одна больше не смела к нему приблизиться. Раненый мастиф все еще извивался у самого берега, а те, что пытались подобраться к кабану с воды, теперь стояли и отряхивались. Они пока не готовы к нападению. Секач фыркнул и еще ниже пригнул голову к земле.

Едва спешившись, Анри выхватил из ножен меч. К седлу было прикреплено специальное копье для охоты на кабана, но для того, что он задумал, оно было ненужно. Прочитав молитву святому Губерту, покровителю охотничьих собак и их хозяев, он боком шагнул в воду, принял уверенную стойку и поднял меч. После этого обратился к вепрю.

— Avant maistre, — сказал он, — avant!

Он говорил шепотом, провоцируя зверя на атаку.

Кабан напрягся и вытаращил глаза.

— Or sa, sa! — произнес де Гюйак так же тихо, но настойчивее, и снова вызвал на бой: вперед, сударь мой, вперед!

Он сделал еще один шаг, сосредоточив все свое внимание на оскаленной, в пене, пасти противника. На миг почудилось, что время остановилось. В этот миг Анри успел объять сознанием небо и землю и ощутить, сколь далеки друг от друга синяя твердь с белыми облаками и налипшая на сапоги темная грязь. Он увидел себя как бы сверху, зависнув над синим глазом озерца посреди большой поляны.

Схватка началась без предупреждений. Вепрь, раскидывая оказавшихся под ногами собак, бросился на Гюйака. Несколько мастифов с лаем и ревом кинулись в атаку. Зверь лишь мотнул головой, словно отмахнулся от комаров. Но, как Анри и рассчитывал, собакам за считанные секунды удалось замедлить бросок кабана. В какой-то момент они почти его остановили.

Двигаясь настолько проворно, насколько позволяло топкое дно под ногами, граф зашел в воду до пояса. Скоро вода достигла груди, а он не прошел даже половины расстояния, отделявшего его от косы, где стоял кабан. Анри остановился, ища опору. Вода наполняла сапоги, мокрые штаны прилипали к ногам, воняло тиной и гнилью. Но де Гюйак старался не обращать на все это внимания. Он думал только о кабане.

Раскидав собак, огромный зверь бросился в воду навстречу Анри. От поднятых им волн граф едва не потерял равновесие. Кабан больше полагался на чутье, чем на зрение, и, не видя противника, плыл точно в направлении Анри. Над водой торчали лишь ощетинившийся хребет и большая, как бочка, черная голова. Анри принял боевую стойку. Он, наконец, нащупал под ногами что-то твердое — не то камень, не то затопленное бревно или пень — и уперся в него.

Единственным физическим преимуществом человека перед вепрем были длинные ноги. На суше оно мало чем помогает, поскольку животное опережает человека в скорости, зато в воде оно весьма существенно. Плечи Гюйака оставалась над поверхностью, и он мог нанести полноценный удар противнику. Положение животного, напротив, было не столь выгодным: кабан держался на плаву, у него не было точки опоры, необходимой для нападения. Анри должен был обладать недюжинным самообладанием, чтобы не дрогнуть, глядя, как на него надвигается фыркающая клыкастая голова. Он едва не поддался желанию развернуться и броситься к берегу. Другим, не менее сильным желанием было напасть на кабана раньше времени.

Но граф не поддался соблазнам, а лишь тверже сжимал меч обеими руками. Он был прирожденным охотником и истинным потомком рода Гюйак, не отступавшим ни перед человеком, ни перед зверем.

Хотя в воде у вепря не было точки опоры, что лишало его возможности увернуться от удара или самому нанести удар клыками с размаха, но его огромные размеры и страшные клыки все равно оставались чрезвычайно опасны. Когда зверь, неистово вращая глазами, подплыл ближе и его огромная и зловонная, словно врата ада, пасть оказалась почти рядом с головой графа, Анри перехватил меч лезвием вниз и со всей силы вонзил в горло зверя. Удар пришелся точно, пропоров толстую кожу и мышцы. Вепрь яростно прянул из воды, подняв столб кровавых брызг, и взревел что есть мочи в предсмертной агонии.

* * *

Этот рев услышали все, и у каждого волосы встали дыбом. Услышали Гастон Флора и Ришар Фуа, ехавшие по разным тропинкам. Услышали Алан Одли и Нед Кэтон, которые должны были присоединиться к людям Фуа, но непонятно каким образом разъехались и потеряли друг друга из вида. Услышал самостоятельно углубившийся в лесные дебри Жан Кадо. И однорукий человек, показавший Чосеру путь, тоже услышал и тихо ухмыльнулся. Джеффри, успевший значительно удалиться от места встречи с лесным человеком, подстегнул лошадь: судя по звуку, кабана убили довольно далеко. Даже актеры-англичане и жители селения Гюйак, порознь блуждавшие по уединенным лесным дорожкам, расслышали этот ужасный крик.

В это время где-то в стороне среди деревьев человек, называвший себя Губертом (разумеется, не в честь небесного покровителя охоты), насторожился, услышав смертный рев кабана, и поспешить к месту главного действия.

В ушах стоял звон, но солнце сияло, и в небе как ни в чем не бывало проплывали облака. Анри де Гюйак потерял равновесие и чуть было не упал навзничь, но устоял. Упав, он мог бы и не подняться: Анри промок с головы до пят, вымазался в грязи и тине. Сердце колотилось, и трудно было дышать. По лицу текла кровь. Он не владел своим телом, даже не чувствовал собственных рук, и все же опыт подсказывал, что раны не слишком серьезные. В любом случае скоро его найдут и позаботятся. И все-таки, если забыть на минуту о ранах, какой он взял приз!

Вепрь лежал на берегу озера. Вокруг метались и лаяли собаки с окровавленными лапами и мордами. Некоторые из них уже валялись мертвые или умирали поблизости от кабана. Из бока зверя торчало тонкое древко копья, которое Анри воткнул в него в тот момент, когда сраженный кабан повалился наземь. После того как Анри ранил кабана мечом, тот издал ужасный рев и, увлекая за собой графа, прыжками бросился к берегу. При этом зверь едва не вывихнул ему руку. Хорошо, что граф смог в последний момент вытащить меч. Собаки, ободренные хозяином, накинулись на кабана. Смертельно раненный секач уже не мог сопротивляться. Анри отбросил меч и схватил охотничье копье с широким наконечником. Стараясь не попасть в собак, он нанес копьем заключительный удар, вложив в него все оставшиеся силы, как будто от одного этого удара зависела его жизнь.

Силы в самом деле оставили его. Он ощущал себя беспомощным, как младенец. Свою задачу Анри выполнил. Он даже остался без оружия. Окровавленный меч валялся в траве. Древко торчащего из кабаньего бока копья покачивалось из-за того, что собаки не могли угомониться и продолжали теребить тушу. Ну где же охотники? Нужны были люди, чтобы развести огонь, заточить ножи для свежевания…

В ушах по-прежнему звенело, отчего он не мог установить, близко, далеко ли находятся его люди. В кустах на краю поляны Анри почудилось какое-то движение. Он, шатаясь, побрел туда сквозь плотную высокую траву. Надо было бы крикнуть, но он сомневался, что сил хватит даже на пару слов. И все же… Возможно, ему показалось, потому что никто не вышел из кустов в ответ. Левой, неповрежденной рукой он стер с лица пот и кровь, мешавшие видеть. Никого. Лишь легкий ветерок играет листвой. Тем не менее он продолжал идти.

Внезапно кусты раздвинулись, и оттуда на графа набросился человек. У Анри было достаточно времени, чтобы рассмотреть охотничий меч в руке незнакомца. Не вполне сознавая, что он видит, де Гюйак инстинктивно заслонился здоровой левой рукой и открыл было рот, чтобы сказать… чтобы сказать что? Он не успел додумать, когда получил мощный удар в грудь, перебивший дыхание, и рухнул наземь. И подумал, что самый коварный и опасный зверь в лесу — это человек. Над головой шелестела листва. Одна веточка склонилась над лицом и щекотала нос. Забавно, что его занимают такие мелочи… Солнце слепило глаза, он их закрыл. И зря. В этот самый миг над Анри навис человек, заслоняя собой солнце, и замахнулся мечом.

13

Внезапно на поляну высыпала ватага пеших и конных охотников вместе с собаками. Вмиг тишина сменилась криками и лаем. Неизвестный нанес удар мечом и в следующий миг растворился в зарослях. Тело де Гюйака лежало распластанным в высокой траве на краю поляны, и охотники не сразу его обнаружили. Первым, что они заметили, были мастифы, прыгающие вокруг туши секача. Некоторые из охотников сожалели, что не оказались рядом в момент убийства зверя, другие радовались победе графа, поскольку никто не сомневался, что кабана убил именно он — ведь он первым встретил зверя. Мужчины, взволнованно обмениваясь впечатлениями, пытались оттащить собак от убитого зверя, и поначалу никому не пришло в голову поинтересоваться, где сам граф.

Наконец, собак отвели подальше от кабана, который все еще лежал на берегу озерца. После осмотра ран на туше животного, нанесенных де Гюйаком в шею и в бок, откуда, как боевое знамя, торчало древко копья, все смогли отчетливо представить себе картину сражения. Гастон Флора вслух сокрушался, что не оказался здесь в минуту борьбы. Ришар Фуа, слезая с коня, тоже выразил сожаления, правда, более умеренные, и пошел посмотреть на тушу.

Алан Одли с Недом Кэтоном все-таки встретились после некоторого блуждания по лесу поодиночке и теперь созерцали происходящее с изрядного расстояния. Они, конечно, охотились в Англии, даже на кабанов, но преследовать такого крупного и опасного зверя, как этот, им еще не приходилось. При всем при том они, как знающие толк, обсуждали, сколь ловко де Гюйак — где он, кстати? — воспользовался местностью — заманил зверя в воду и тем самым несколько уравнял шансы. Тем временем молодой Анри де Гюйак, как истинный сын своего отца, внимательно осматривал окровавленные клыки зверя, выступившую изо рта пену и потускневший маленький глаз.

Графа нашел один из пеших охотников. Он собирал на опушке хворост для костра, чтобы люди смогли опалить щетину кабана и заодно поджарить потроха в награду собакам. Он чуть не споткнулся о тело графа в высокой траве. На его крик подбежали другие и столпились вокруг.

Гибель людей на охоте случалась нередко. Любой, кто пойдет на кабана в одиночку, вооружившись только мечом или копьем, может считать себя счастливчиком, если останется невредимым. Погибнуть при таких обстоятельствах считалось почти столь же благородно, как и на поле брани. Смерть приносила семье не только горе, но и славу. Все это понимали и поэтому говорили приглушенными голосами или же молчали. Даже Гастон Флора с Ришаром Фуа держались скромно. Молодой Анри де Гюйак, прикусив губу, отвернулся, не в силах смотреть на тело отца с зияющей раной в груди. Ришар Фуа, графский сенешаль, сочувственно положил руку на плечо парня.

Новость потрясла жителей селения. Они устремились к злополучной поляне вместе с актерами труппы Льюиса Лу. Не потому, что они испытывали к своему господину симпатию или особенную привязанность, но его уважали и боялись как те, кто был ему обязан своим благосостоянием, так и те, кто такового лишился по вине графа. В наступившие смутные времена безвременная кончина де Гюйака делала будущее еще более неопределенным. Люди плакали и стонали. Кое-кто из селян падал на колени и воздевал руки к небу.

Джеффри Чосер прибыл к месту чуть ранее основной кавалькады и некоторое время оглядывал открывшуюся картину, теперь спешился. Смерть Анри его опечалила, но до конца он это событие пока не прочувствовал. Осознание утраты придет позже. Первым же делом он подумал об овдовевшей Розамунде, наверное, потому, что совсем недавно ее видел.

В этот момент его мысли прервал подошедший Льюис Лу:

— Что вы обо всем этом думаете, Джеффри?

— Не знаю, что и сказать. За исключением того, что Фортуна — могучая богиня. Сочувствую вашей утрате.

— Моей утрате?

— Мне стало известно, что Бертрам утонул.

— Это правда, — ответил Лу, опечалившись. — Мы считаем себя незаменимыми, и все же любого из нас можно заменить. На его место мы уже взяли другого. Что вы имели в виду, назвав Фортуну могучей богиней?

— Судьбу Анри де Гюйака, — пояснил Чосер. — Колесо Фортуны вознесло его на вершину славы, почета и богатства. И вот он уже ниже травы, в которой лежит.

— А-а! Высокая трава, — протянул Льюис.

— Да ладно, Льюис, выкладывайте, что у вас на уме.

Актер приклонил свое вытянутое лицо к уху Джеффри. Хоть он и говорил по-английски, но прежде оглянулся вокруг, дабы удостовериться, что в пределах слышимости никого нет.

— Я предпочел бы услышать ваше мнение. Я здесь человек посторонний, а то, что здесь происходит, не имеет к нам, актерам, отношения.

— Я тоже посторонний, — ответил Чосер.

— Ладно, тогда я скажу. Почему это тело лежит так далеко от… того? — Льюис Лу указал в сторону кабаньей туши. — Я не охотник и все же сомневаюсь, что на земле найдется такое животное, которое могло бы отбросить человека на столь большое расстояние.

— Возможно, кабан напал на графа на опушке, а потом, раненный, вернулся к воде, где на него насели собаки.

— В таком случае… — Лу осекся, решив умолчать о своих сомнениях.

— В таком случае, мой друг, вы задаетесь вопросом, почему на месте, где Анри де Гюйак встретил смерть, трава почти не помята?

Лу снова нервно огляделся. Охотники разбрелись по поляне небольшими группками.

— Совершенно верно, — подтвердил он, — они его сразу не заметили, потому что его скрывала трава.

— Возможно, — согласился Чосер больше со своими мыслями, чем с репликой Льюиса, и продолжил: — Возможно, граф де Гюйак получил смертельные раны у воды, где видны следы схватки, а потом отошел к лесу. Может быть, он искал помощи или убежища или же просто пытался уйти. У него хватило сил, чтобы сделать несколько шагов, но не больше. Его, возможно, вел слепой инстинкт.

— Должно быть, так все и было, — сказал Лу с облегчением. Однако полной убежденности в его голосе не прозвучало. — Слепой инстинкт. Так или иначе, меня это не касается.

— Именно так все и было, — согласился Джеффри, поглаживая бородку.

— А! Муженек! Вот ты где.

К ним приближалась Маргарет Лу. Ее разгоряченное лицо почти не отличалось по цвету от платья.

— Где ты пропадал? Я тебя потеряла в лесу.

— Я могу сказать то же самое, — ответил Льюис, беспокойно оглядываясь по сторонам.

— Плохо дело, — оценила обстановку Маргарет и так отчаянно взмахнула рукой, обводя место действия, что чуть было не заехала Чосеру по лицу. Ее большие карие глаза пылали гневом. Джеффри пошел посмотреть на убитого. Вокруг покойника стояли люди — кто на ногах, кто на коленях — и гадали, что делать дальше. Де Гюйак лежал на спине. Правая рука плотно прижата к телу. Другая, украшенная тяжелым перстнем, покоилась на груди, точно пытаясь удержать душу в теле. Охотничья одежда графа спереди была пропитана кровью. На груди зияла рана от кабаньего клыка. На лбу рана поменьше. Кровь из нее, похоже, заливала лицо, и Анри незадолго до смерти пытался ее стереть.

Джеффри Чосер вглядывался в облик человека, которого любил и которым восхищался. Смерть еще не оставила своего отпечатка на его лице. Гнев, страх, мрачное удовлетворение — может быть. Англичанин сотворил про себя молитву о душе покойного. Смерть в бою или на охоте равно благородна. Анри пал как герой. Но сколько он оставил после себя нерешенных проблем!

Джеффри снова присмотрелся к ране на груди. Что-то было не так, но что именно, он не мог определить. Он стал внимательно изучать место гибели графа. Как и говорил Льюис Лу, длинные стебли травы примяты только там, где лежало тело. Какие бы то ни было следы смертельной схватки человека с животным отсутствовали. Вепрь в несколько раз тяжелее человека, и он не мог не оставить следов. Но их не было. Если добавить к этому обстоятельству другое, не менее существенное, — отсутствие рядом с телом графа оружия, то можно предположить, что Анри получил смертельную рану не здесь.

Изобразив задумчивость, Джеффри отошел от места, где лежало тело. Для убедительности он понуро склонил голову, так что со стороны можно было подумать, что он глубоко подавлен. Однако он продолжал внимательно осматривать землю под ногами. Зрение было уже не то, что прежде, но и такого хватило, чтобы установить: ничего подозрительного.

Кроме…

Джеффри поднял голову. Слабый, едва приметный след вел по траве от места гибели графа к ближайшим кустам на опушке поляны. Несмотря на теплую солнечную погоду, по телу пробежала дрожь. Сделав вид, что бродит безо всякой цели, Чосер кругами приблизился к опушке. Заросли шиповника и подлесок образовывали живую изгородь. Примятая трава вела аккурат к просвету между кустов. Чосер оглянулся. За ним никто не следил. Тем не менее он отвязал от пояса кошелек и незаметно бросил на землю. «Поиск» кошелька уволил ему более тщательно осмотреть просвет в живой изгороди. Он был узким. Если бы через него прошел кабан, то поломал бы немало веток. Зато существо потоньше, к примеру, олень или даже человек, если не спешит, может проскользнуть без видимых следов. Но если человек торопится, то, вероятно, сломает мелкие веточки и оборвет листву. Доказательства говорили сами за себя: с крупных ветвей бахромой свисали сломанные мелкие веточки, на земле валялись зеленые листья. По спине Джеффри опять пробежал холодок.

Он выпрямился и протиснулся в просвет. Сделав небольшой круг, снова вернулся туда же, только со стороны леса. Тело де Гюйака в окружении коленопреклоненных и стоящих людей находилось от силы в тридцати шагах. За ними он рассмотрел Гастона Флора, владельца соседних земель, раздававшего приказания небольшой группе охотников. Один из них, как показалось, был с чем-то не согласен. Взвыла собака, но умолкла, когда на нее цыкнули. Почти в центре открытого пространства лежала туша вепря. За ним озерцо, которое — если смотреть под тем же углом, под каким его наблюдал Чосер, — казалось черным блестящим зеркалом.

Он во второй раз якобы ненароком обронил кошелек, который сжимал в руке. И во второй раз наклонился, чтобы его подобрать. Здесь среди густых кустов его никто не должен был заметить. Зато он наблюдал за всеми, в том числе за теми охотниками, которые взялись перенести тело Анри с места гибели, и за теми, кого больше интересовала кабанья туша.

Чосер снова занялся осмотром земли под ногами. Этот кусочек леса находился в тени, и трудно было сказать, не скрывался ли в зелени кто-то еще. Земля была голой, взрыхленной множеством тонких корешков, разбегавшихся, как жилки, в разные стороны. Однако земля сохранила кое-какие знаки: вот, похоже, отпечатался носок башмака, вот еще такой же чуть левее, а тут едва различимые углубления. Следы животных? Нет! — Чосер понял это сразу. Следы оставила человеческая рука. Кто-то здесь сидел на корточках. Его вес перераспределился на переднюю часть ступней, а вытянутой левой рукой он упирался в землю, чтобы не упасть. В такой позе долго не просидишь. Разве что кто-то готовился внезапно выпрыгнуть из засады в кустах.

И все-таки можно ли с уверенностью сказать, что эти следы оставлены сегодня, а не несколько дней назад? Предположим, какой-то крестьянин отправился в лес за пропитанием, вроде того однорукого на лесной дороге, и выбрал это место как наиболее подходящее для наблюдения за животными, которые приходят к озеру на водопой. Тогда, даже если следы были оставлены совсем недавно, тот, кто их оставил, не имел ровным счетом никакого отношения к Анри де Гюйаку. Тем временем несколько человек подняли тело графа на плечи и торжественно и скорбно понесли туда, где стоял его конь.

Не было ничего такого, что указывало бы на прямую связь потайного места в кустах, протоптанной дорожки к нему в высокой траве и пропитанного кровью тела покойного. И все же внутренний голос подсказывал Джеффри Чосеру, что эти факты каким-то образом связаны между собой. Да и как иначе? В голове рисовалась одна и та же картина: в полумраке густых зарослей затаилась темная, смутно очерченная фигура — человек с израненным сердцем, полным ненависти. Он сидел на корточках, поддерживая равновесие упертой в землю левой рукой. Почему левой? Ну конечно, правая была ему нужна для…

Неожиданно Джеффри почувствовал, что он не один. Обернувшись, он в самом деле обнаружил позади себя под деревьями человека и рядом другого, пониже ростом. Чосер выпрямился.

— Что вы делаете? — спросил человек на окситанском, а затем добавил на английском: — О, это вы, господин Чосер.

Это был Ришар Фуа, сенешаль замка. В тени леса его красное лицо утратило яркость и походило на догорающий костер. Рядом с ним стоял сын графа Гюйака, молодой Анри. Рука Фуа лежала на плече мальчика, не то утешая, не то удерживая.

Джеффри поднял с земли кошелек:

— Я оборонил кое-что, и вот нашел.

Ответ как будто устроил Фуа. По крайней мере, дальнейших вопросов он не задавал. Ему, похоже, не терпелось объяснить свое собственное присутствие в лесу. Подойдя вплотную к Чосеру, он полушепотом сказал: «Я хотел отвести парнишку подальше от всего этого». При этом кивком указал на поляну.

К этому времени тело отца молодого Анри было уложено поперек седла. Свежевание туши также шло быстро. Охотники отсекли голову секача и вспороли брюхо. Правда, все это они проделали без обычного для таких случаев ликования. На поляне царила тишина, прерываемая командами Гастона Флора, который взял на себя руководство отрядом. Алана Одли с Недом Кэтоном Джеффри обнаружил на дальней стороне поляны и пожалел, что сейчас их нет рядом. Он чувствовал себя неловко, как если бы его застигли за чем-то предосудительным.

Не произнеся больше ни слова, Чосер с Фуа и пареньком вышли на поляну. Заметив Ришара Фуа, Гастон Флора подозвал его к себе. Он держал в руке расширявшийся к концу окровавленный меч. Очевидно, он подобрал его в траве неподалеку от тела графа. Чосер остался с молодым Анри. Надо как-то утешить паренька. Джеффри подбирал слова, но мальчик удивил его, заговорив первым, больше того, на английском:

— Я уже видел смерть, раньше.

Чосер внимательно поглядел на мальчика. Внешне он больше походил на отца, чем на мать: невысокого роста, коренастый, суровое, решительное лицо.

— Ты уже видел смерть на охоте? — спросил Джеффри.

— Я несколько лет участвую в травле зверя.

Его английский звучал чуть по-школярски, но это была речь мужчины, да и голос уже утратил мальчишескую звонкость.

— Этот противник был огромным, — сказал Джеффри, неопределенно показывая на тушу зверя. — Твой отец показал себя храбрецом.

— Ему не было равных, — ответил мальчик с нескрываемой гордостью. — Вы были его другом?

— Надеюсь, что так, хотя мы не виделись много лет.

— Я не думаю, что каждый здесь мог бы назвать себя его другом.

Последнее высказывание мальчика повисло в воздухе. В это время подошел Ришар Фуа и дал знать молодому Анри, что пришло время возвращаться в замок. Часть охотников продолжили разделывать кабанью тушу, остальные вместе с селянами и актерами нестройным эскортом двинулись за завернутым в богатые ткани и притороченным к седлу телом де Гюйака. Чосер пристроился в тыл колонны, которая фактически превратилась в траурную процессию. К нему присоединились Одли с Кэтоном. Колонна следовала по той же тропинке, по которой охотники в свое время вышли на злополучную поляну с озерцом посередине.

— Ужасное происшествие, — сказал Нед.

— То-то будут неприятности, — поддержал его Алан.

Неприятности — не то слово, подумал Чосер. Погиб могущественный человек, притом неожиданно. Такое всегда неприятно. Однако, судя по тону, Алан говорил не только о горе. Это наблюдение невольно встраивалось в последовательность загадочных фактов и обстоятельств, и Чосер с едва заметным раздражением поинтересовался, что тот подразумевает.

— Между человеком по фамилии Флора и неким охотником произошел спор. Этого охотника, если я не ошибаюсь, зовут Бодрон. Мы стали невольными свидетелями.

— О чем же они спорили?

— Не знаю, они говорили на своем языке.

— Вероятно, речь шла о ране на теле графа де Гюйака, — сказал Нед. — Когда они приготовились поднять тело графа, этот Бодрон показал на место вот тут. — И Нед показал на своей груди.

Джеффри живо представил себе зияющую рану, которую покойник прикрывал левой рукой.

— В глазах охотника стояли слезы, — продолжал Алан, — а его собака выла, когда Флора требовал от обоих замолчать.

Чосер вспомнил воющую собаку и порадовался про себя тому, что нашелся простой человек, охотник, не постеснявшийся публичного проявления чувств и тем самым показавший, что смерть графа Анри — горе для него и даже его собаки. Мысль побежала дальше, и он подумал, как-то отнесется к смерти отца маленький Томас, когда вырастет. А как бы отреагировал на смерть отца он сам, случись такое? Джон Чосер все еще был жив, но годы его сильно ослабили.

Большую часть пути они проехали молча. Каждый был погружен в свои мысли. Стоял яркий солнечный день, но Джеффри был поглощен мрачными размышлениями над тем, что ему довелось увидеть и услышать. Почему охотника Бодрона так взволновала смертельная рана на груди его господина? Он ведь опытен и наверняка навидался подобного? Да, он был предан господину — но чтобы удариться в слезы…

Чосер вернулся к подозрениям, высказанным Льюисом Лу. Актер с его живым умом заметил на месте гибели Анри нечто, что не укладывалось в логику событий. Со своей стороны Джеффри установил, что за поляной с лесной опушки наблюдал человек. Может, нашлось бы и больше фактов, если бы розыски не прервал Ришар Фуа. Едва заметный след в траве, ведший от просвета в кустах к телу графа, похоже, был той ниточкой, которая могла привести к разгадке. Казалось странным, что вепрь — очевидная причина смерти де Гюйака — лежал за много метров от тела графа. Разве можно поверить в то, что человек со столь тяжелой раной самостоятельно доковылял до просвета в кустах в поисках помощи или убежища от неизвестной опасности? Откуда силы? Правда, Чосер сам видел, как смертельно раненные в сражении воины, прежде чем пасть, совершали поразительные подвиги, даже ухитрялись убить своего противника. После чего падали оба, обнявшись как братья.

Но здесь другой случай. Здесь только один труп (если, конечно, не считать кабана). Тем не менее, предположим, что Анри де Гюйак не был смертельно ранен зверем, но отделался лишь теми повреждениями на правой руке и голове, которые Чосер успел рассмотреть. Это означало, что последний и смертельный удар нанес не зверь, а… тот, кто прятался в кустарнике. Граф был застигнут врасплох. Он не ожидал нового нападения. Это объясняет, почему он не имел при себе оружия, почему его меч нашли на берегу озера, а также следы, ведущие из кустов. Не рана ли на груди графа Анри, на которую указывал охотник, стала причиной разногласий между ним и Флора? Опытный глаз подсказал охотнику, что его хозяин принял смерть не от зверя.

Припомнились Чосеру и слова юного Анри: «Я не думаю, что каждый здесь мог бы назвать себя его другом».

При подъезде к Гюйаку Джеффри обратился к обоим своим товарищам:

— Джентльмены, вы раньше принимали участие в охоте. Как кабан убивает свою жертву?

— Крестьяне верят, что у кабана дурной глаз, — ответил Алан. — Одного такого взгляда с расстояния достаточно, чтобы превратить человека в студень.

— Оставим волшебство. Как он убивает в ближнем бою?

— Вепрь похож на хорошо вооруженного рыцаря в доспехах, — заменил друга Нед. — У него есть несколько видов оружия на выбор. Прежде всего — вес. На бегу он может просто раздавить человека.

— Но когда пускает в дело зубы и клыки, становится сущим дьяволом, — снова подключился Алан. — Верхними клыками он пользуется лишь для того, чтобы оттачивать нижние. А нижними вспарывает человека.

— Одним махом, как воин клинком, — подтвердил Нед.

— За исключением одного: ни один воин не обладает такой силой, — уточнил Алан.

— Рана в груди Анри де Гюйака от кабаньих клыков?

— А от чего еще?

— Вы не видели рану с близкого расстояния.

— Не было надобности, — отделался Нед.

В эту минуту они въезжали в селение. Новость о гибели Анри де Гюйака опередила процессию, и те, кто не пошел в лес после того, как охота прекратилась, стояли небольшими группками, молча наблюдая. Ударил церковный колокол.

Внешний двор замка также был полон прислуги, гостей и графских домочадцев. Не было видно лишь Розамунды. Дочери графа стояли с понуро склоненными головами и, казалось, вновь превратились в маленьких девочек из юных дев, которыми Чосер с восхищением любовался прошлым вечером. Внезапно появилась Розамунда в сопровождении одной из своих доверенных дам. Выглядела она невозмутимой, хотя Чосер подивился бледности ее лица. Ничего подобного он не припоминал. Каким сияющим был ее взгляд всего несколько часов назад! Как пылало ее лицо, когда она вошла в его комнату в своей вышитой рубашке! Даже в самой страшной фантазии ей не могло привидеться, что в тот же самый день придется встречать дома тело погибшего мужа. Как она, должно быть, сожалеет о своих словах: Мой муж опытный охотник. Если он преследует какую-то цель, то своего непременно добьется…

Чосера охватило ощущение неловкости, почти вины за этот утренний визит, притом что стыдиться ему было нечего.

Розамунда безучастно стояла в сторонке, пока тело снимали с лошади и вносили в помещение на импровизированных носилках. Вслед за носилками вошла и она в сопровождении сына, Гастона Флора и — чуть поодаль — дочерей. Джеффри и Алан с Недом слезли с лошадей и скромно присоединились к остальным, оставшимся стоять во дворе.

Посольская миссия Чосера к Анри де Гюйаку в одночасье потеряла смысл. Человек, которого он пытался склонить к лояльности английскому королю, был мертв. Можно было бы предположить, что юный Анри, как единственный сын, унаследует отцовский титул и имения, но мальчик, несмотря на возмужалый вид, был слишком молод, чтобы самостоятельно управлять владениями. Пока он не достигнет совершеннолетия, ему, без сомнения, будут помогать и наставлять мать, Ришар Фуа и другие старшие домочадцы. Вполне вероятно — очень даже вероятно, — что Розамунда выйдет замуж во второй раз. Она еще молода и весьма привлекательна. Привлекательна сама по себе, даже без наследства.

Эту мысль он прогнал. Непристойно размышлять о ее новом браке в то время, когда тело ее супруга вносили в дом. Ни Чосеру, ни его спутникам больше нечего было делать в замке Гюйак. Разумеется, им придется задержаться до окончания похорон, но затем без лишних церемоний покинуть это место.

Полдень еще не наступил, а во внутреннем дворе стало жарко. И как только тело внесли в покои, люди быстро разошлись безо всякой команды. Слуги вернулись к обычным занятиями — стирке, уборке, стряпне, но без обычно сопровождающих работу сплетен, ворчания и насвистывания. Благородные обитатели замка, не имевшие занятий, которые могли бы отвлечь их от удручающих мыслей, разбрелись по своим комнатам. Церковный колокол звонил еще некоторое время, но тоже замолчал. Тени прижались к основанию замковых стен. По стенам сновали ящерицы, перебегая от одной щели между камнями к другой.

Уединившись в своей комнате, Чосер достал томик Боэция, но чтение не шло. Взгляд то и дело цеплялся за гобелены на стенах. На одном был изображен секач со вспененной пастью, бело-желтыми клыками и косым взглядом. Чудовищно огромный, он превосходил любого пешего и конного. Кабан присел в боевой готовности в левом углу сцены в зарослях. Чосер запихнул Боэция в карман и подошел ближе, чтобы рассмотреть гобелен. Его заинтересовало оружие, которым размахивали охотники. Лезвия мечей для кабаньей охоты расширялись к концу. Копья длинные, как пики. Оружие было воспроизведено с большой точностью. О мастерстве ткачей говорили и искусно изображенные глаза и клыки зверя, представлявшие его хитрым и жестоким убийцей. Убийцей, таящимся в чаще. Чосер все снова и снова возвращался мыслями к «доказательству», обнаруженному им неподалеку от тела Анри: сломанные ветки кустов, отпечатки ног и рук на земле.

Что он должен предпринять в этой ситуации? Строго придерживаться рамок своей ответственности? Он не судья, не коронер, обязанный расследовать обстоятельства смерти человека. Инстинкт вообще подсказывал Чосеру не вмешиваться, пусть все идет своим чередом, пусть мир катится ко всем чертям. Он давно уже понял, что мир все равно движется в этом направлении даже без его пожеланий. Почему бы и сейчас не применить этот принцип? По возвращении в Англию он расскажет Джону Гонту все как есть. Да и рассказывать, собственно, нечего. Миссия провалилась.

Но сколь бы он ни убеждал себя в преимуществах невмешательства, он понимал, что ситуация была не столь проста. Не так давно, в печально памятной гостинице «Феникс» в Кентербери, он заверял Кэтона и Одли, что унаследовал от матери нюх на неприятности. И вот теперь его нюх безошибочно подсказывал, что случилась всамделишная неприятность, за которой не заставят себя ждать и другие. А еще чутье подсказывало, что искать их не следует. Они придут сами.

Они пришли тем же днем.

Молва распространилась по замку, как огонь. Люди говорили, что кабан только ранил их господина и хозяина, графа де Гюйака. По слухам, граф принял смерть от человека. Смертельная рана была нанесена охотничьим мечом, а не клыками. Этот факт засвидетельствовали опытным глазом полдюжины охотников. Первым на него обратил внимание Гастона Флора старый Бодрон. Его возражения были отклонены сразу после того, как нашли тело. Но теперь, после того как прошло первое потрясение, подозрения стали нарастать. Поговаривали, что сенешаль Ришар Фуа подробно расспрашивал участников охоты. Эту новость принес Чосеру ворвавшийся в комнату Жан Кадо. При этом он то и дело озирался. Чосеру пришлось приложить все усилия, чтобы успокоить гасконца и поблагодарить за известие. Проводив товарища, Чосер подошел к окну и замер, всматриваясь в даль.

Через какое-то время Чосер вызвал к себе Алана и Неда на совет, в сложившейся ситуации больше походивший на военный. Вкратце он пересказал им слухи, в частности, то, что услышал от Жана Кадо. Взглянув на открытое лицо Неда, на копну светлых волос, Чосер снова припомнил свои утренние предположения о вероятном происхождении молодого человека. Если и существует ответ на этот вопрос, то он содержится в письме, которое Джеффри носил на шее. Человека, которому оно предназначалось, больше не было в живых, поэтому письмо будет возвращено Гонту с целой печатью. Если все-таки — что маловероятно — Нед Кэтон и правда сын Анри де Гюйака, то, несомненно, будет лучше, если он никогда об этом не узнает… Если, конечно, он уже не знает. А если допустить, что Кэтон что-то подозревал о своем происхождении? В последние часы он выглядит напряженным… но они все в настоящее время напряжены.

— Вы верите тому, о чем болтают, Джеффри? — спросил Алан Одли, прервав его раздумья.

— В смерти Гюйака немало странностей, — ответил Чосер.

— Вы по этой причине спрашивали нас, какие раны бывают от удара кабаньими клыками?

— О каких странностях вы говорите? — поинтересовался Нед.

— Одну или две я видел собственными глазами. Но сейчас мы не будет о них говорить. Не исключено, что нам придется отвечать на вопросы сенешаля.

— Как так! У него нет полномочий втягивать нас в разбирательства. — Алан Одли, казалось, был оскорблен таким поворотом событий. — Мы англичане и не обязаны давать ему отчет. Я не стану ничего рассказывать.

— Насчет полномочий ты, без сомнения, прав, Алан. Но помни, что Гиень все еще в руках Англии, хотя бы формально. Без законоведа во всех тонкостях полномочий и обязанностей не разберешься. Нам не следует забывать, что мы тут гости и что во время нашего пребывания при подозрительных обстоятельствах погиб человек.

— Вы полагаете, это убийство?

— Возможно, и убийство. Мы были на месте случившегося. Как бы мы выглядели, если бы отказались ответить на кое-какие вопросы под тем предлогом, что мы англичане?

— Он прав, — согласился Нед.

— До этого может и не дойти, — постарался успокоить товарища Джеффри, воспользовавшись поддержкой Кэтона. — Фуа может и не захотеть выслушивать наши соображения.

— Или решит, что нам нечего сказать, — добавил Нед, — поскольку мы ничего не видели и не слышали.

— Именно. Но давайте разберемся, так ли это на самом деле.

— Хорошо, — согласился Алан. — Но сперва разберемся, как вы оказались среди этой суматохи? Не помню, чтобы видел вас среди участников охоты.

— Это потому, что я присоединился позже. Не люблю рано вставать.

— Даже в прекрасное летнее утро?

— Летними утрами не спится влюбленным… или крестьянам, у которых полно работы, — предпочел увильнуть Джеффри, в планы которого не входило рассказывать товарищам об утреннем визите Розамунды. — Короче говоря, джентльмены, я попросту нежился в кровати, пока вы скакали по лесам.

— Но в конце концов вы присоединились? Вы появились на поляне вскоре после нас.

— Да. Что-то заставило меня пуститься в путь. Может, предчувствие.

Предчувствие, добавил он про себя, которое возникло после слов Розамунды де Гюйак: «Уже слишком поздно».

— Пусть так. Вы как-то говорили, что у вас нюх на неприятности, — заключил Алан.

— Кто-нибудь из вас что-нибудь заметил или слышал в лесу? И как получилось, что вы оставили Гюйака одного?

— Ха! Это де Гюйак оставил нас одних, — сказал Нед.

— Я бы хотел услышать больше подробностей.

И они рассказали ему, как Анри безо всякого предупреждения пришпорил коня и, оторвавшись от общей группы, бросился в одиночку преследовать зверя, как Гастон Флора дал приказ спустить собак, сомкнутых до этого попарно, и как лес в одночасье ожил, наполнившись черными, белыми и серыми гончими, которые с громким лаем устремились к невидимой цели. Однако собак, должно быть, сбили с верного пути чьи-то другие запахи, так как свора разделилась и понеслась в разных направлениях. Тогда Флора скомандовал людям также разделиться. Алану и Неду наказали сопровождать Ришара Фуа и юного Анри вместе с половиной охотничьего отряда.

— Погодите, — перебил Джеффри, — разве у Флора была власть командовать собаками и распоряжаться людьми?

— Никто ему не возражал, — сказал Нед. — Кроме того, де Гюйак пропал. А если он в самом деле напал на след вепря, то Гастон Флора с полным правом взял на себя командование.

— Когда вы разделились, то Флора направился к поляне, где собаки прижали кабана к берегу озера?

— Трудно сказать, Джеффри, — ответил Алан со снисходительной интонацией, присущей порой молодым людям. — Эта местность нам незнакома. Здешнего леса мы не знаем, поэтому ориентировались по собачьему лаю. Флора, возможно, выбрал верное направление.

— Нет, не так, — перебил его Нед. — Сперва он направился в ту сторону леса, откуда доносилось больше шума, а поляна с озером находилась в другой стороне. Один из охотников пытался ему это объяснить, но Флора его не стал слушать.

— То есть надо было идти туда, куда пошли вы?

— Да, именно.

— Но мы разминулись, — признался Алан.

— Скажем так, мы не особенно старались держаться группы с Ришаром Фуа и мальчиком.

— Но почему? Ведь вы попали в незнакомый лес?

— Алан сказал, что не видит причин, почему мы должны следовать по пятам других.

Алан нетерпеливо жестикулировал и наконец не вытерпел:

— Как бы то ни было, мы потеряли из вида Ришара Фуа и пеших охотников. А потом я потерял и Неда…

Теперь настал черед Неда Кэтона испытать неловкость. Чосер молча ждал разъяснений. Тогда начал Нед:

— Я услышал голоса… это были актеры. Бог весть, что им понадобилось в лесу.

— Ты говорил, что голос принадлежал Алисе Лу, — поправил его Алан.

— Я услышал голос женщины и подумал, что она могла попасть в беду.

— Ты рассчитывал, что она в беде, и вообразил себя героем-спасителем на белом коне, не так ли, Нед. Прекрасная дева в беде.

— Мы-то знаем, Алан, что твои пристрастия ограничиваются матронами. Жирными женами владельцев кентерберийских гостиниц.

— Джентльмены, давайте ближе к делу. — Чосер призвал разгорячившихся молодых людей к порядку. — По лесу бродила, получается, большая толпа. Что ты сделал, Нед, когда увидел Алису Лу?

— Я понял, что опасность ей не угрожает. С ней были другие актеры. И я решил примкнуть к Алану, но он к тому времени удалился в неизвестном направлении…

— Я услыхал ужасный звериный рев и поскакал в ту сторону.

— И каждый в конечном счете самостоятельно очутился на поляне, — подытожил Джеффри, поглаживая бородку. — Я тоже слышал пронзительный рев зверя. Похоже, он подействовал на всех, кто был в лесу, как сигнал тревоги. С другой стороны, он сослужил полезную службу.

— Полезную?

— Он свидетельствовал о том, что Анри в то время еще был жив и только что нанес удар кабану. Сколько вам потребовалось времени, чтобы добраться до поляны после того, как прозвучал этот вопль?

— Я не знаю, — честно признался Алан.

— Полчаса?

— Меньше, пожалуй, меньше.

— Но все же больше, чем пару минут, — уточнил Чосер. — По моим впечатлениям, именно столько и прошло от рева раненого зверя до появления на поляне первых охотников. Я прибыл на место позже всех. Кто бы это ни был, у него было мало времени… он должен был заранее приготовиться… и действовать очень быстро. Скажите, вам в лесу никто больше не встретился?

— Еще кто-то?

— Например, одетый в тряпье однорукий человек.

— Должно быть, я пропустил его, когда отвлекся на огнедышащего дракона, — пошутил Нед. — Однорукий человек! Джеффри, мы здесь что, в сказочном царстве?

— Я начинаю верить, что да. И все-таки я настаиваю, что встретил такого на тропинке.

— Что он делал?

— Ничего.

— Даже не изрек пророчества?

— Он жестом показал мне путь.

От Чосера не укрылось, что эти двое ему не особенно доверяют. Да он и сам-то себе уже не сильно доверял. Возможно, однорукий ему привиделся. Поэтому Джеффри поспешил вернуть разговор к практическим вопросам.

— Вы сказали, что этот сенешаль Ришар Фуа с самого начала держался рядом с молодым Анри. Вы уверены, что они вместе прибыли на поляну?

— Я так не думаю.

— Как это понимать: вы не видели их вместе или вы вообще их не видели?

— Это имеет какое-то значение?

— Может иметь. Я уже говорил, что наше положение здесь… неопределенно. Мы должны прийти к единому мнению о том, что мы видели, а что нет.

— Алан уже был на месте, когда я подъехал, — сказал Нед. — Может, он ответит.

— Сенешаль и мальчишка появились порознь. Помню, я еще подумал, что это немного странно.

— Почему?

— Потому что… потому что у меня сложилось мнение, что сенешаль присматривает за мальчишкой как попечитель. Оказалось, что это не так. Анри де Гюйак уже находился на поляне, я имею в виду графского сына. Тогда еще никто не знал, что его отец мертв. Паренек стоял и смотрел на кабана и собак. Вокруг было много шума, но я услыхал, что кто-то окликнул мальчишку по имени, и он оглянулся. То был Ришар Фуа. Он был верхом на лошади. Потом он спешился и встал рядом. И положил мальчику на плечо руку, видно, чтобы сообщить печальную весть.

Для достоверности Алан Одли точно таким же образом положил руку на плечо Неда.

— Итак, они в лесу разделились, — рассудил Джеффри. — Какое-то время они блуждали поодиночке.

— Похоже, каждый добирался в одиночку, — засвидетельствовал Нед.

В этот момент раздался решительный и громкий стук в дверь. Не успел Чосер отозваться, как дверь распахнулась. На пороге возник Жан Кадо. По его обыкновенно невозмутимому лицу трудно было судить о мотивах столь стремительного появления.

— Они его поймали, — объявил Кадо, едва совладав с голосом, который срывался на фальцет, — поймали!

14

Имелся в виду однорукий. Как только Ришар Фуа, по-видимому, не без помощи Гастона Флора пришел к выводу, что де Гюйак погиб от руки человека, а не от кабаньих клыков, он направил слуг прочесать лес. Те тотчас же наткнулись на Матьё — под таким именем знали этого человека. Выяснилось, что этот человек долгое время таил злобу на род Гюйака, так как потерял руку из-за того, что на него напал мастиф из графской своры, хотя случилось это еще при отце графа Анри. Матьё нашли в шалаше из ветвей и листвы, больше напоминавшем логово зверя, чем человеческое жилье. На его лице были следы крови, а в кулаке он сжимал кольцо — весьма примечательный, украшенный сапфиром перстень, в котором опознали собственность Анри де Гюйака.

Джеффри Чосера эти новости отчасти обрадовали. Не только потому, что подтвердились его сомнения по поводу причины смерти де Гюйака и что поймали злоумышленника, но еще и потому, что существование однорукого не было плодом его бредовой фантазии. И все-таки что-то мешало ему испытать полное удовлетворение. Он не почувствовал облегчения даже после того, как вслед за уходом Жана Кадо Одли и Кэтон набросились на него с поздравлениями, будто это он лично раскрыл преступника.

— Осталась только одна проблема, — задумчиво сказал Джеффри. — Этот Матьё не совершал преступления. — Графа убил не он.

— Вы это точно знаете, господин Чосер?

— Я знаю это точно так же, как и то, что в данную минуту нахожусь в этой комнате, господин Фуа.

Комната была та самая, где прошлой ночью Анри де Гюйак советовал Джеффри не питать пустых надежд. Нынче опять выдался погожий летний вечер, хотя в воздухе веяло надвигающейся грозой. Сутки назад Фуа сидел за секретарским столом в дальнем углу. Теперь он пересел в кресло покойного владельца замка. В руке он держал кубок с вином. Бутыль стояла на соседнем столе. Чосеру он вина не предложил. Фуа держался не то чтобы раскованно, но чувствовалось: он никому не уступит, а тем более англичанину.

— На чем строится ваша убежденность?

— Я столкнулся с Матьё в лесу незадолго до того, как нашли тело лорда.

— И что из того?

— За столь короткое время до совершения преступления он не смог бы добраться до поляны. Я ехал верхом и все равно подоспел последним.

— Вы хорошо ориентируетесь в этом лесу?

Чосер отрицательно покачал головой. Он уже знал, каков будет следующий вопрос Фуа.

— Существуют тропинки, известные только лесным жителям, по которым можно срезать путь. Матьё прожил в лесу немало лет.

— Почему?

— Некоторые люди не выносят общества себе подобных.

— Я слышал, что он пестовал в себе злобу против рода Гюйака.

Фуа пожал плечами:

— Кто знает, что творится в голове у такого человека? Много лет назад, когда еще был жив отец Анри, он потерял руку из-за охотничьей собаки. Тогда Матьё был ребенком. Его семье выплатили положенную по закону компенсацию. Родственникам не на что было жаловаться.

— Речь не о жалобе, — откликнулся Джеффри. — Что произошло с его семьей?

— Откуда мне знать? — ответил Фуа. — Я сам был в то время ребенком. Так или иначе, они были крестьянами, а мы не ведем счет крестьянам.

Чосер ничего не ответил, и Фуа, очевидно, предположил, что был достаточно убедителен.

— На лице этого человека были следы крови, господин Чосер. Свежей крови.

— Когда я его повстречал незадолго до гибели графа Анри, все его лицо было исцарапано, и эти царапины имели свежий вид. Можно подумать, что он подобно святым подвижникам умерщвляет плоть, пользуясь при случае колючим кустарником.

— Вы говорите, что это была его кровь?

— Да, я так считаю.

— Ваше мнение для нас не аргумент, господин Чосер.

Джеффри задумался, кого сенешаль мог подразумевать под словом «мы». И, уязвленный последней репликой, сказал:

— Есть и другие факты. Сегодня утром вы с юным Анри нашли меня около просвета в кустах.

— Вы сказали, что обронили кошелек.

— Да, обронил. И когда поднимал, то обратил внимание на нечто, что, надеюсь, не могло укрыться и от ваших глаз, господин Фуа. На том месте остались следы, свидетельствующие, что кто-то прятался в кустах.

— Совершенно верно. Это был тот дикий лесной человек, Матьё. Он затаился там, чтобы неожиданно напасть на моего лорда.

— С одной рукой?

— Когда человек теряет руку или ногу, природа находит способ возместить ему потерю. Он обретает большую силу в оставшихся членах. Кроме того, Матьё вооружился мечом. Именно мечом он нанес смертельную рану графу де Гюйаку, а не вепрь, на которого мы сперва думали.

— А где Матьё раздобыл меч? Дикий житель леса с охотничьим мечом?

— Один из охотников донес, что меч был похищен из арсенала утром, — ответил Фуа.

Такое объяснение казалось маловероятным, но, на худой конец, удобным.

— На земле сохранились следы, как я уже говорил. Вот такие.

В полутьме Джеффри вытянул руку с растопыренными пальцами и немного оттянутым большим пальцем. Он присел на корточки, упершись рукой в пол для равновесия. В другой, свободной руке злодей, несомненно, держал меч.

Ришар Фуа несколько раз кивнул, как будто до него стал доходить смысл того, что показывает англичанин. Вдруг — видимо, когда он окончательно понял, куда клонит Чосер, — он внезапно перестал кивать, лицо побагровело.

— Вот так, господин Фуа, как я держу левую руку. Видите? — Джеффри снова растопырил пальцы. — Это был отпечаток левой руки. Отпечаток говорит о том, что лицо этого человека было обращено к поляне и озеру. Но у бедолаги Матьё нет левой руки. Таким образом, в кустах прятался кто-то другой.

Фуа глубоко вздохнул и протянул руку к небольшому предмету, который лежал на столе рядом с бутылью вина. Он поднес его к свету, и тот засверкал. Подержав недолго в своей руке, Фуа бросил вещицу англичанину, и тот едва поймал ее. Разжав кулак, Чосер некоторое время разглядывал перстень с сапфиром — он сразу догадался, что это оно.

— Может, это вас убедит? — спросил сенешаль. — Эту вещицу нашли в кармане у Матьё при обыске.

Чосер представил себе оборванного человека на лесной тропинке. В кармане? Несчастному нечем было прикрыть наготу, не говоря об излишках ткани, чтобы сделать карманы. Карманы имеют те, кому есть что в них носить. Джеффри изо всех сил пытался вызвать в памяти образ Анри де Гюйака, лежащего в траве: одна рука свободно отброшена в сторону, другая, сжатая в кулак, прикрывает кровавую рану в груди. Как большинство мужчин, особенно богатых и влиятельных, де Гюйак носил перстни. Носил их и сам Чосер. Мысленным взором он внимательно осматривал руку, которой граф прикрывал грудь, и особенно пальцы. Был ли на пальцах погибшего среди прочих колец этот перстень — серебряный, тонкой работы, в форме подковы с огромным сапфиром? Он вспомнил песню, что пропела пожилая женщина на ужине прошлым вечером. Песня начиналась словами Vous estes le vray saphir. Чосер поднес перстень поближе к глазам. Камень чистого, безмерно глубокого синего цвета был сродни уходящему в бесконечность небу. Нет, Джеффри так и не удалось с уверенностью припомнить, был ли перстень на руке мертвого Анри.

Сенешаля подобные сомнения не мучили.

— Это вас убедило, господин Чосер? Граф де Гюйак никогда с ним не расставался.

— Убедило ли? Пожалуй.

Джеффри был готов признать убедительность данного доказательства. Ибо если перстень снят с руки убитого или умирающего, то сделать это мог лишь сам убийца (убив влиятельного и богатого человека, преступник едва ли удержится от того, чтобы прихватить кольцо с драгоценным камнем). И если вещица в самом деле обнаружена в карманах бедолаги Матьё, в несуществующих карманах…

— Почему этот лесной человек взял лишь одну вещь? Скажите, почему бы ему не взять и остальные драгоценности, коль он пошел на такое дело?

Ришар Фуа подался вперед. От напряжения его лицо побагровело еще сильнее.

— Нет, это вы мне кое-что скажете, Джеффри. Какая причина заставляет вас выгораживать это ничтожное дикое существо? Что вы знаете об этом деле?

— Только то, что мне подсказывают глаза и здравый смысл.

— Вам следует быть поосторожнее, чтобы этот здравый смысл не завел куда не следует.

Тем не менее Чосер не смог удержаться, чтобы не задать последнего вопроса:

— А вы спрашивали у самого Матьё, что произошло в лесу? Возможно, он что-то видел.

— О, мы бы у него спросили, если бы могли. Мы расспросили бы его с пристрастием, уж поверьте мне. Но это бесполезно. — Фуа с чувством удовлетворения откинулся в кресле и сделал большой глоток из кубка. — Он потерял не только руку, когда оказался на пути у мастифа. Он вдобавок лишился дара речи, онемел.

* * *

— Так вот, — отчитывался Джеффри перед Кэтоном и Одли. — Я понимал, что сенешалю ничего не докажешь.

— Не возьму в толк, почему вы так упорно пытаетесь доказать, что этот Матьё не имеет отношения к смерти де Гюйака? — негодовал Нед. — Если совершено убийство, то следует найти преступника. И его нашли не мешкая.

— Даже слишком быстро.

— По-моему, пусть свершится правосудие, — хмыкнул Нед.

— Так или иначе, — подключился к обсуждению Алан Одли, — разве они не должны послать кого-нибудь в Бордо за судебным представителем принца Эдуарда, чтобы тот контролировал ход судебного разбирательства? Надо же соблюдать правосудие или хотя бы его видимость. Мы здесь все еще под английской юрисдикцией.

— Эти большие лорды Гиени сами себе закон, — ответил Чосер. — Никто здесь в такое время не станет приветствовать английское вмешательство.

— Тогда и нам не следует им мешать, — сказал Нед, — в конце концов, этот лесной человек ненавидел графа, из-за которого, как вы сказали, он лишился руки. Безрукий, но не безобидный!

Чосер проигнорировал шутку.

— Это случилось во времена отца графа Анри. С чего бы ему мстить сыну спустя многие годы?

— Но ведь, по вашим словам, его схватили с перстнем, принадлежавшим покойному графу, — возразил снова посерьезневший Нед. — Я видел его на руке графа де Гюйака. Красивый камень.

— Они нашли перстень в кармане лесного человека, хотя у того едва нашлось тряпья прикрыть наготу.

— В кармане, в руке — какая разница? Да хоть в носу, но в любом случае это доказывает его вину.

— Боюсь, что в этой ситуации мы сами остались с носом, — подытожил разговор Чосер.

* * *

В ту ночь не только трое англичан пытались найти ответы на мучившие всех вопросы. Гастон Флора с Ришаром Фуа также засиделись под вино до позднего часа. Поколебавшись, Фуа предложил Флора в знак уважения лучшее кресло в комнате. А теперь жалел, ерзая толстым задом на жестком стуле, на котором чуть раньше сидел Чосер. В складках кожи на лбу выступал пот, который приходилось вытирать платком.

— Плохо дело, — заключил он уже не в первый раз за вечер.

Флора пропустил реплику мимо ушей. Он поигрывал перстнем с сапфиром, с которым до этого злополучного утра Анри де Гюйак никогда не расставался и носил на среднем пальце.

— Его нашли ваши люди?

— Да, Гийем нашел у Матьё.

— Гийем?

— Тот коротышка с морщинистым детским лицом.

— А, этот.

— Для Матьё достаточно будет виселицы.

— Более чем достаточно. На какой день назначена казнь?

— Я думал, после похорон моего господина, если вы не против. Но мне хотелось бы знать ваше мнение.

— Чем скорее, тем лучше. Чтобы власти из Бордо не успели вмешаться.

— Значит, до похорон?

— Так будет лучше, если, конечно, вы полны решимости довести дело до конца.

— Англичанин недоволен.

— Англичане вечно недовольны. Вы о ком говорите?

— О старшем из них. Джеффри Чосер увязался за нами в лес. Я натолкнулся на него, когда он рыскал по поляне, где погиб мой господин.

— Был убит, вы хотели сказать.

Фуа вздрогнул, но ограничился кивком в знак согласия. Снова вытер пот со лба. Боже праведный, как здесь жарко. Хоть бы погода переменилась. Однако нужно было отвечать:

— Похоже, у Чосера возникли некоторые подозрения.

— Он вправе их иметь.

— Я приложил все силы, дабы убедить его в том, что мы держим ситуацию под контролем. В качестве доказательства я показал ему кольцо, которое вы держите в руках.

— Это его убедило?

— Не думаю.

— Англичане упрямый народ. Скажите им, что носы у них на лице, они станут искать их на затылке, — сказал Гастон Флора, откинувшись на спинку кресла и широко расставив ноги. — Так как вы намерены поступить?

— Как я намерен поступить?

— В настоящий момент вы несете ответственность за все, что здесь происходит.

Была бы возможность, он, Фуа, никому ни за что не уступил бы это удобное кресло. Однако следовало действовать дипломатично:

— Наверное, госпожа Розамунда могла бы что-то подсказать.

Флора демонстративно вяло повел плечами, из чего, видимо, следовало, что этот вопрос не стоит даже того, чтобы ради него поводить плечами.

— Не станем докучать госпоже в ее горе. Но я повторяю: что делать с англичанином?

— Безусловно, его присутствие здесь причиняет беспокойства.

— У вас дар констатировать очевидное, Фуа. Хотите знать мое мнение?

Он невыносим, это Гастон Флора, подумал Фуа. Чтобы скрыть свои чувства, он опустил лицо в кубок. От поспешного глотка красное вино пролилось на подбородок. Любой его ответ сейчас разлетелся бы мелкими брызгами.

— Тогда позвольте мне сказать, — опередил его Флора, подавшись вперед. — Мне известно, что англичане прибыли сюда с недостойной целью склонить моего господина графа де Гюйака к тому, чтобы он объявил себя, наконец, слугой английской короны. В последние месяцы меня самого пытались на это уговорить. Любой скажет о себе то же самое. Но я знаю, кому я верен.

Самому себе, подумал Ришар Фуа.

— И если со временем, — продолжал Флора, — вы поймете, кому вы верны, то все пойдет правильно. Между тем, что касается этого Чосера и его товарищей, было бы лучше убрать их с пути.

— На время?

— Это ваше дело. — Флора взмахнул рукой с зажатым в пальцах сапфировым перстнем. — Однако вы пролили на себя вино.

* * *

Но и это был не последний совет, который держался в ту ночь в замке Гюйак и его окрестностях. В то время как Чосер с товарищами обсуждали, виновен или нет лесной человек, когда Ришар Фуа с Гастоном Флора пришли к решению, что Матьё не просто виновен, но без промедления должен быть казнен, актеры в своем сарае тоже обсуждали подробности этого ужасного дня. Они собрались вокруг единственной лампы на полу.

— Я говорю, что нам пора уезжать отсюда, — со свойственной ей решимостью объявила Маргарет Лу. — В наших услугах здесь больше не нуждаются. И мы не станем дожидаться приглашения в замок.

— Не знаю, — сказал Льюис Лу. — О нас могли забыть временно из-за случившейся беды.

— Да очнись, — не унималась жена, — здешние люди не нуждаются в том, чтобы их развлекали, у них и без того хватает забот. Погиб владетель всех этих земель.

— Поговаривают, что его убили, — сказал Мартин, актер с седой бородой.

Алиса Лу дрожащим голосом добавила:

— И еще мы потеряли Бертрама. Две смерти за день и ночь. Мне от этого не по себе.

— Нам всем от этого не по себе, — ответил ей Льюис, — но смерть Бертрама лишь несчастный случай, ужасная, но случайность.

— Как это ни называй, а Бертрама больше нет, — трагическим тоном произнес Саймон, который, пользуясь темнотой, пристроил руку на бедре Алисы. — А был ли то несчастный случай или что-то другое… — Тут он бросил взгляд на Губерта, который скромно разместился за пределами светового круга и прикрыл лицо.

— А что ты думаешь, Том? — обратился Льюис к товарищу, который обычно не был склонен к многословию и чаще поддерживал вожака труппы.

— Я думаю, что нам лучше уехать, — ответил Том.

— Хороший мальчик, — похвалила его Маргарет.

Возможно, Льюису Лу стоило в качестве доводов сослаться на то, что они не впервые становятся свидетелями трагедии, что средства к существованию напрямую зависят от способности быть выше мелких обстоятельств вроде насильственной смерти, чумы и войны. Однако у него хватило ума понять, что спорить с женой в этой ситуации бессмысленно. Имея ее в качестве союзника, можно было убедить кого угодно, но без ее искренней поддержки…

— Я согласен с сыном и утверждаю, что нам лучше вернуться на побережье, в Бордо, — сказал Мартин. — Дома и стены помогают.

— Вы не поинтересовались мнением Губерта, — заметил Саймон.

Льюис Лу повернулся к человеку, сидевшему вне светового круга.

— Как новичок я скажу, что сожалею, что мне так и не пришлось сыграть в пьесе, — отозвался Губерт.

— О, у тебя будет еще немало случаев, — успокоил его Льюис, который мысленно уже перенесся в Бордо и строил планы на будущее. — Нам и впрямь лучше возвратиться в город, который, как ни крути, пока еще английский и подчиняется английскому принцу.

— Между прочим, Губерт, где ты сегодня пропадал? — спросил Саймон, рука которого непроизвольно сжала бедро Алисы. — Мы видели, как ты последовал в лес за охотниками.

— Между прочим? — переспросил Губерт, как будто выгадывая время. — Между прочим, я бродил по лесу там и сям, как и все вы.

* * *

В остальных частях замка в эту короткую, но знойную летнюю ночь было тихо. Тело Анри, графа де Гюйака, положили в его спальне. Старуха-кормилица, вынянчившая его сорок с лишним лет назад и прохлопотавшая весь день над телом, чтобы обрядить и украсить его подобающим образом, осталась бдеть возле гроба. Ее голова часто падала на иссохшую грудь, и каждый раз она резко пробуждалась и вскрикивала. В соседней комнате легла Розамунда де Гюйак. Когда она впервые услышала плач старухи, по ее телу пробежали мурашки. Сон не шел до самого утра, когда первые лучи начали заглядывать в затворенное окошко. В соседней комнате спал молодой Анри, спал на удивление крепко и беззаботно. Когда его наутро разбудят звуки ожившего замкового хозяйства, он не сразу вспомнит, что его отца больше нет в живых. А дочери графа проплакали всю ночь напролет, утешая друг дружку.

Несколькими этажами ниже, в одном из помещений, которые использовали под склады провизии, но при необходимости легко превращались в тюремные камеры, на постеленной на каменный пол мешковине беспокойно ерзал человек по имени Матьё. Его мучили не твердость каменного пола и не сырость. На это он даже не обращал внимания. Ему не мешала и крысиная возня, — все-таки живые существа. Он привык к звукам ночного леса. Но всякий раз, когда он просыпался и смотрел вверх, то не мог сразу понять, куда делись звезды и почему воздух стал таким кислым и спертым. В отчаянии он тер лицо оставшейся рукой. Длинные острые ногти оставляли новые раны и не давали зажить старым. Лицо снова покрывалось следами свежей крови.

Воспоминания о прошедшем дне были путаные и бесформенные. Ни с того ни с сего напали вооруженные люди, схватили прямо в шалаше, где он спал, избили и обыскали тряпье, которым он прикрывался. У одного из них в руках оказалась вещица, и тот словно очень обрадовался. На свету вещица вспыхнула яркой глубокой синевой вечернего неба. Потом медленный путь из леса, во время которого над ним издевались и осыпали проклятьями. Затем его провели по селению, жители которого встретили процессию в полном молчании. Он сильно вспотел на солнце. Процессия не торопясь проследовала через большие ворота в толстых стенах. Наконец, его отвели вниз и затолкнули в эту темную нору. Подобно животному, Матьё запоминал разрозненные события недавнего прошлого и мог, когда нужно, восстановить их в памяти. Он неплохо ориентировался в настоящем, но был начисто лишен способности предвосхищать будущее. Бедолага свернулся калачиком на грязных мешках и закрыл кровоточащее лицо рукой.

15

— Мой бог, Джеффри, что нам делать? — взволновался Нед Кэтон.

— Что делать? Ничего.

Из всех троих в сложившемся положении Нед Кэтон определенно переживал наибольшее душевное волнение. Алан Одли время от времени возмущался, пыхтел и брюзжал, что это, мол, произвол — обращаться с ними, природными англичанами, слугами короля, — как с заключенными. В конце концов он, похоже, смирился с положением и устроился поближе к решетке, единственному отверстию, через которое в помещение проникал воздух и свет и откуда был виден внутренний дворик замка. В отличие от него Нед совершенно сник, бормотал что-то себе под нос, иногда бросал Чосеру язвительные обвинения — что, мол, все это по его, Джеффри, вине.

Что до самого Джеффри, то ему неволя была не впервой. Ведь его уже лишали свободы во время первого посещения Гюйака более десяти лет назад, хотя в тот раз он жил как лорд. Конечно, тогда за него отвечал Анри, и пленника держали, как положено по правилам войны. Ныне дело в свои руки взял сенешаль Фуа, который объявил, что заключил англичан в тюрьму ради их же собственной безопасности. По его словам, то какие только слухи не летали по замку и ближайшим селам. Несмотря на то что человек, виновный в смерти де Гюйака, пойман, злые языки не переставали указывать то на одного, то на другого подозреваемого. Как посторонние лица, Чосер, Кэтон и Одли, по его словам, становились «беззащитными». Фуа настолько понравилась эта формулировка, что он повторял ее беспрестанно. Лучше, сказал он, если некоторое время вы не будете попадаться на глаза. Таким образом, господин Чосер, как вы сами можете убедиться, мы поместили вас сюда ради вашей безопасности.

Чосера разбудили ранним утром, едва в замке началась хозяйственная суета. В его дверь бесцеремонно постучал невысокий человек с неприятным веснушчатым лицом и сказал, что его срочно желает видеть Ришар Фуа в своем кабинете. Чосер оделся, полагая, что Фуа, скорее всего, обдумал его слова и хочет продолжить вчерашний разговор. Слуга проводил его в отдаленное крыло замка по неописуемо запутанным проходам. Только он успел подумать, что Фуа мог бы найти себе помещение получше, чем эта комната в плохо освещаемой и непроветриваемой части замка, как оказался у крепкой двери, которую охраняли двое солдат. Один из них постучал, и дверь открыли изнутри. В комнате царил полумрак, но глаза Джеффри быстро привыкли. Кэтон и Одли уже были здесь. Их также охраняла пара вооруженных воинов. Алан с Одли чем-то напомнили ему нашкодивших и пойманных школяров. Ловко же им устроили западню. Что проку теперь возражать кому бы то ни было, кто распоряжался в этом запутанном деле, думал Чосер, хотя бы этому веснушчатому, который жестом скомандовал ему присоединиться к своим товарищам. Солдаты вышли и закрыли за собой дверь. Послышался глухой звук поворачивающегося в замке ключа. Комната была обставлена дубовым столом, табуретами и сундуком, на поверку оказавшимся пустым. Камни широкого камина еще хранили запах дыма. Чосер обследовал дымоход: он сужался и где-то вверху изгибался коленом. Там было сыро и пахло копотью. Стены комнаты были голыми. Опрятная скромность обстановки подсказывала, что это, скорее всего, караульное помещение.

Примерно спустя час или около того дверь отворилась, и в проеме нарисовалась фигура Ришара Фуа, закрыв собой даже то скудное освещение, которое проникало внутрь из прохода. Почти извиняющимся тоном Фуа пояснил, по какой причине они тут оказались. По его заверениям, они пробудут здесь несколько часов, ну, самое большее день. После этого он ушел.

Но этим дело не закончилось. Нед Кэтон обрушился на Чосера с вопросами: почему мы здесь? что делать дальше? — и так далее.

— Ничего не будем делать, — ответил Джеффри на последний вопрос.

— Ничего?

— Надо радоваться тому, что есть. Они не собираются причинять нам вреда.

— Как вы можете такое говорить, когда они держат нас взаперти против воли?

— Место нашего содержания не так уж и ужасно. Это ведь не камера и не тюрьма вовсе. Здесь прохладно и солнце не слепит. Ты еще порадуешься тому, что сидишь здесь, когда солнце будет в зените. И потом, разве ты не слышал, что сказал сенешаль — скоро нас освободят.

В ответ Кэтон промычал нечто неразборчивое. Алан Одли продолжал смотреть через решетчатое оконце. На самом деле у Джеффри не было той уверенности, какую он хотел внушить приятелю, и все-таки интуиция подсказывала, что серьезная опасность им не угрожает. Одно дело посадить на время под замок английских посланников под предлогом обеспечения их безопасности, другое — всерьез посягнуть на их статус и жизни. Ответ властной железной руки из Бордо последовал бы незамедлительно и неотвратимо. История знает примеры, когда войны начинались и с менее громких провокаций. Если, конечно, некие силы не рассчитывают таким способом развязать военные действия…

Вскоре принесли еду, притом в таком количестве, будто хотели возместить ею неудобства заточения. Мясо, сыр, хлеб и вино. Прошло больше половины дня, а у них и крошки во рту не было, поэтому на какое-то время они забыли про свое затруднительное положение, а под воздействием доброго вина и вовсе развеселились. Затем им дали возможность облегчиться в сыром и вонючем «укромном уголке», для чего выводили по отдельности и под охраной. Отхожим местом служила самая дальняя секция стены, откуда нечистоты стекали прямо в реку.

По возвращении Алан сел напротив зарешеченного окна. Скоро его голова упала на грудь, и он тихонько захрапел. Их и на этот раз не забыли запереть, но Нед все-таки подергал дверь, как будто не доверял своим ушам, после чего уныло уселся за стол и уставился в пространство. Джеффри очень хотелось знать, выставлена ли снаружи стража. А главное, как действовать дальше. Хотя в их положении действительно ничего не поделаешь, да и делать нечего, — не сам ли он убеждал в этом Неда. Зато как он обрадовался, обнаружив у себя в боковом кармане «Утешение философией». Наверное, машинально сунул вчера и забыл. Книжица создавала иллюзию того, что жизнь идет своим чередом и ничего необычного в ней не происходит. Переписанный его небрежным почерком томик учил покорности судьбе и советовал терпеливо сносить любые. Боэций ведь и сам сидел в тюрьме. (О том, что после этого эпизода Боэция казнили, думать не хотелось.) Решетчатое оконце небольшое, но если устроиться под ним, то для чтения света было достаточно, поскольку слепящее южное солнце заглядывало в полдень и в замковый дворик.

Чосер разложил на столе открытую книгу и засел за чтение. Тени медленно перемещались по комнате. За стенкой не толще трех футов, отделявшей их от всего мира, горячий воздух обжигал все, к чему прикасался. Через какое-то время проснулся Алан и продолжил наблюдение через окно.

— Что там, Алан? — поинтересовался Нед.

— Ничего особенного. Там не на что смотреть. Куда все подевались?

— Что вы читаете, Джеффри? Всю ту же старую книжицу? — не мог унять своего любопытства Нед.

Чосер приподнял книжицу таким образом, чтобы Кэтон смог убедиться: книга все та же.

— «Утешение философией». Ха!

— Не суди опрометчиво, мой друг. Послушай сперва, что говорит автор: «Ты полагаешь, что Фортуна переменчива лишь по отношению к тебе? Ошибаешься. Таков ее нрав, являющийся следствием присущей ей природы. Она еще сохранила по отношению к тебе постоянства больше, чем свойственно ее изменчивому характеру. Она была такой же, когда расточала тебе свои ласки и когда, резвясь, соблазняла тебя приманкой счастья».[45]

— Не сказал бы, что это меня сильно утешило, — возразил Нед.

— Почему бы вам не закончить свой рассказ? — спросил Алан.

— Рассказ? — переспросил Чосер.

— Тот, который вы начали на корабле, «Арверагусе», по дороге в эту проклятую страну.

Чосер закрыл Боэция и спрятал книжицу в карман. Разумеется, он был обязан чем-то отвлечь товарищей от мрачных мыслей. И потом, тюрьма — традиционно самое подходящее место для разных баек. О чем же я тогда рассказывал?..

— О рыцаре и его даме, Арверагусе и Дориген, — подсказал Нед.

— А, ту самую.

— Так что с ними случилось?

Что с ними случилось в самом деле? Надо что-нибудь придумать. Начнем с главного: для чего он опять согласился на роль рассказчика для Одли и Кэтона? Чтобы они хотя бы на время забыли, где находятся. А заодно и самому немного отвлечься.

— Итак, на чем я остановился? Жила-была молодая женщина по имени Дориген. И жила она на берегу Бретани. Жил-был также рыцарь, который завоевал ее сердце и женился на ней. Его звали Арверагус, как и наш корабль. Я уже говорил, с каким трудом он добился ее расположения. Говорил я и той большой любви, какую они испытывали друг к другу, Арверагус и Дориген…

Он сделал паузу. Сочинение сказок показалось ему в чем-то похожим на тканье гобелена. Берешь нитки, которые отложил раньше, и впрядаешь вместе с другими, потом опять какие-то отставляешь, в конечном счете появляется рисунок, форма, картина.

— И когда они венчались, Дориген с Арверагусом, то пообещали друг другу…

Что бы им друг дружке пообещать? Что бы это ни было, оно должно пройти испытание до того, как закончится история. Обещания и клятвы вводятся в истории преднамеренно, чтобы герои могли проверить себя на верность, или, что случается реже, они нарушаются в угоду замыслу. Мысль Чосера перебирала нити сюжета с не меньшей скоростью, чем пальцы ткачей. Но ничего оригинального на ум не шло.

— Дориген… она сказала, что всегда будет ему верной женой, в то время как он пообещал никогда не заставлять ее делать что-либо против ее желания. С этого дня они зажили счастливо и прожили так год или чуть дольше. Потом рыцаря призвали на войну в Англию. Дориген не пыталась его удержать. Он не занял бы место в ее сердце, если бы в его груди не билось благородное рыцарское сердце, в любое время готовое подтвердить свою честь и славу. Конечно, когда Арверагус отправлялся на войну, она сильно закручинилась, но смогла скрыть свои чувства. Время разлуки тянулось долго, с каждым днем умножая ее печаль. Она плохо спала, почти ничего не ела, с друзьями, не могла говорить ни о чем другом, как только об отсутствующем муже да еще о том, как она его любит и как сильно волнуется за него. Во всем остальном она была разумной женщиной, и у друзей хватило терпения в конце концов ее успокоить. Свою роль сыграли и полученные от мужа письма, в которых он уверял ее, что с ним все хорошо, что он ее любит и возвратится сразу, как только сможет.

Все это привело к тому, что если раньше она думала только об отсутствии своего супруга, то теперь сосредоточилась на его возвращении. Как только друзья увидели, что настроение Дориген изменилось в лучшую сторону, они убедили ее заняться своим здоровьем, в частности совершать прогулки. Замок, где жила Дориген, стоял у самого моря. И она пошла на прогулку буквально по краю земли, за которым начинался крутой обрыв. Естественно, она вглядывалась в море и при виде любого корабля воображала, что тот несет домой ее супруга. Однако корабли проплывали мимо, безучастные к душевной боли дамы на краешке земли. Тогда Дориген села на пружинистый дерн у самого обрыва и впервые посмотрела вниз.

И испугалась, да и неудивительно. От такого зрелища душа уходила в пятки. В основании утеса из воды торчали ужасные черные скалы, похожие на выпавшие зубы морского чудища. Дориген сильно удивилась, зачем Богу понадобилось поместить скалы в столь странном месте — у подножия утеса? Какая в них там польза? В этом месте стихия обрушивалась на них со всей своей силой. Даже птицы избегали на них садиться. Скалы представились Дориген препятствием между ней и Арверагусом. И она пожелала, чтобы они сгинули в ад — пожелала с такой силой, с какой этого желают разве что моряки.

Мысленным взором Чосер представил утесы побережья Бретани такими, какими увидел их с борта «Арверагуса» — черными в окаймлении белой бахромы у основания. Он даже почувствовал, как ветерок овевает лицо, и услышал гул моря. В самом деле — откуда этот гул? Он прервал рассказ.

— Вы слышите? Что это за звук?

— Это люди, — сказал Алан, вернувшись к окошку, чтобы было лучше слышно. — Только люди.

— Откуда он доносится?

— Из одного из внешних замковых двориков, может, из деревни.

Звуки кружились словно в водовороте. Знакомый звук, если прислушаться повнимательнее. Радостный гам толпы. Шум переливался через стены вместе с горячим воздухом. Он напомнил Чосеру о городской ярмарке или о толпе, ожидающей театрального представления на рыночной площади. Может быть, Льюис Лу со своими актерами решили-таки играть? В конце концов, со смерти графа де Гюйака прошло время.

Джеффри тут же подумал, что толпа могла собраться еще по одному поводу, и тогда она тоже пребывала бы в этом знакомом смешанном возбужденно-приподнятом настроении. Он со страхом представил худшее и немедленно прогнал эту мысль. Ладно, вернемся к рассказу. Надо же его закончить, хотя, как ему почудилось, в рассказ вошло нечто мрачное и твердое. Леди Дориген… скалы… сгинули в аду… как ей хотелось, чтобы скалы действительно сгинули в ад! В сознании Чосера как вспышка промелькнула история жизни Анри де Гюйака: как в молодые годы он вернулся в Гиень, спеша похоронить отца, как потерпел кораблекрушение и был выброшен на побережье Бретани и как дал обет Богу вести праведную жизнь, если спасется.

— И вот самые возвышенные надежды и худшие опасения Дориген осуществились практически одновременно, — продолжил Чосер повествование. — Однажды утром замеченный ею корабль не проплыл мимо, как все, но повернул и взял курс прямо на то место, где жена благородного рыцаря прогуливалась по высокому берегу. Чтобы разобрать изображение на парусе судна, она ладонью заслонила глаза от света. Да, она надеялась, что это плывет ее Арверагус. Дабы обуздать сердце, которое грозило вырваться из груди от радости, она отвернулась от моря и решила сосчитать до ста. Досчитав до пятидесяти, она не выдержала и снова повернулась к морю, чтобы еще разок взглянуть на корабль. Да, это был корабль ее Арверагуса! Она не могла ошибиться, на парусах золотистый свирепый лев поднялся на задние лапы. Арверагус почти достиг дома. Но пока корабль мужа лавировал между скал, из ниоткуда, из ничего не предвещавшего моря, набежала гигантская волна, подняла корабль на гребне и бросила на черные скалы. На ее глазах корабль раскололся надвое, и бывшие на борту люди попадали в море. Рев прибоя и ветра заглушал крики тонущих. Где-то среди них был и ее муж.

Дориген побелела и упала без чувств прямо на вершине утеса. Ей повезло, что ее вскоре нашли. Несколько недель она была на грани смерти, но в конце концов поправилась и вернулась к привычной жизни. Друзья приходили поприветствовать ее, хотя с некоторых пор утешать ее было сложнее, — если раньше она боялась, что муж мог не вернуться, то теперь знала точно, что его больше нет.

Относясь к ней по-прежнему снисходительно, друзья увезли ее подальше от моря, от этих ужасных скал, где попытались отвлечь внимание молодой женщины от тягостных дум в приятных садах и на берегах мирно текущих речушек. Так в один прекрасный день в начале мая она оказалась на прогулке — с вином, едой и музыкантами — в саду, принадлежавшем кому-то из ее друзей. Весенняя природа играла яркими красками. Друзья Дориген наслаждались пением и танцами, разумеется, невинными, потому что в этой истории все целомудренно, и нет ничего непристойного. Но Дориген не участвовала в общем веселье. Ее душа не лежала ни к пению, ни к танцам. Она все еще ощущала себя несчастной. Среди друзей был некий молодой человек, который тоже считал себя несчастным. Его звали… как назывался третий корабль, шедший с нами в Бордо?

— «Аурелиус», — подсказал Алан Одли.

— Конечно Аурелиус, — вспомнил теперь и сам Чосер. — Так вот, он и станет действующим лицом нашей повести. Аурелиус был сквайром и поэтому отличался красотой, силой и всем остальным, чем следует отличаться благородному человеку. Уже много лет он был влюблен в Дориген, но никогда ей в этом не признавался. Его страсть находила выход иным образом: он пел песни о безответной любви и бросал в ее сторону томные взгляды. Она решительно не обращала внимания на эти знаки, поскольку все ее мысли были беспрерывно заняты воспоминаниями о муже. Теперь, когда его не стало, — даже больше, чем прежде.

Тем не менее в этот раз — пока все наслаждались чудным днем и красотой сада — Дориген и Аурелиус заговорили друг с другом. Страдающая душа всегда ищет себе подобную и находит. И Аурелиус понял, что если ему и следовало объясниться в любви, то другого такого момента, возможно, не будет. Однако не стоит думать, что он пошел на это потому, что не сумел совладать со своими чувствами и пренебрег горем вдовы. Так или иначе, он произнес пламенную речь, полную страданий безнадежной любви. Он сказал, что понимает, насколько бесполезна его преданность ей, что единственной наградой ему будет разрывающая душу печаль и что она одним лишь словом может убить его или спасти. Сжальтесь надо мной, взмолился юноша, или меня погребут у ваших ног. Дориген не обвинишь в жестокосердии, но она преданно хранила память об Арверагусе. Она собралась было ответить ему отказом, сказать, что не станет его возлюбленной. Но в последний момент взглянула на Аурелиуса. Он, конечно, не лежал у ее ног, но всем своим существом взывал к ней с мольбой. Дориген, как я уже сказал, не была жестокой и, возможно, в его отчаянии увидела отражение своих чувств. Тогда она решила подвергнуть его испытанию, дать ему заведомо невыполнимое задание. Он с ним конечно же не справится, но она впоследствии сможет успокаивать совесть тем, что все-таки не отвергла его с холодной душой.

Дориген пообещала юноше, что, если тот пройдет испытание, будет принадлежать Аурелиусу. Задание молодому человеку заключалось в следующем: нужно было достать из моря тело ее покойного супруга, чтобы она могла устроить Арверагусу подобающие похороны прежде, чем его останки поглотит какое-нибудь морское чудовище. Аурелиус был ошеломлен. К этому времени тело рыцаря должно было превратиться в груду костей, лежащих на большой глубине. Выходило так, что Дориген дала ему обещание, которое не собиралась исполнить. Как можно достать кости с морского дна?

То, чего добивался Аурелиус, не могло осуществиться без выполнения желания Дориген, а поскольку тело ее бывшего супруга не достать со дна, то и ему никогда не будет позволено стать ее новым мужем. И все-таки надо отдать должное Дориген: она обошлась с Аурелиусом любезно, оставив ему формальную надежду.

— Любезно! — возмутился Нед Кэтон. — Типичная женская уловка.

Чосер протянул руку, чтобы успокоить молодого товарища, мол, не спеши выносить приговор, мой друг. Джеффри наслаждался такими моментами, когда аудитория — пусть только из двух человек — была в его руках. Его друзья забыли, где они, забыли про стесненные обстоятельства и даже про шум, что по-прежнему доносился снаружи.

— Итак, Аурелиус еще глубже погрузился в уныние. Он отправился на вершину утеса, куда в свое время ходила гулять Дориген. Там его захватила страшная мысль: не броситься ли вниз, туда, где утонул Арверагус. И, размышляя так, он заметил корабль, несомый приливной волной на скалы, те самые, о которые разбилось судно рыцаря. Это было небольшое судно, и его парус не украшал лев. Вероятнее всего, рыбацкое. В роковой момент оно ударилось о скалы, и горстка людей на его борту оказалась в море. Аурелиус, не раздумывая, бросился по тропинке вниз, которая зигзагами спускалась к подножию утеса. Одного моряка прибило почти к берегу. Он был еще жив и цеплялся за обломок корабля. Только что Аурелиус его видел, но моряк пропал. Добежав до кромки, юноша бросился в воду, хотя и не умел плавать. О чем он в этот момент думал? Хотел ли убить себя? Конечно, это был безрассудный поступок, могущий стоить ему жизни. Возможно, спасение чужой жизни значило для него больше…

Звяканье ключа в дверном замке вынудило Джеффри прервать повествование. Он повернулся с недовольным видом, рассчитывая увидеть Ришара Фуа. Но это был не сенешаль. В комнату вошел Жан Кадо, проводник и переводчик.

— Поспешите, судари мои, — сказал он. — За мной.

* * *

Стоя наверху замковой стены, Гастон Флора и Ришар Фуа наблюдали за приготовлениями, которые шли полным ходом на центральной площади селения. До них доносилось гудение толпы.

— Все документы подготовлены, — сообщил Фуа, поглаживая бровь.

— Документы? — переспросил Флора.

— Вы же знаете, какие в Бордо судьи. Все должно быть подписано и подкреплено печатями, как положено.

— Теперь это едва ли имеет значение, — сказал Флора. — Тем не менее я рад услышать, что все в порядке. Не волнуйтесь, ваша спина прикрыта.

Поутру наскоро отправили правосудие. Против Матьё были выдвинуты обвинения. Группа в составе Фуа, гофмейстера и нескольких старших домочадцев графа бегло рассмотрела свидетельские показания. Гастон Флора не сильно вникал в ход процесса, но о его точке зрения по данному делу знали все без исключения. Матьё, казалось, с трудом осознавал, что происходит. Он всю дорогу тупо молчал, как табурет, на которых сидели его обвинители.

Разумеется, Матьё признали виновным во всем, и теперь ему следовало заплатить по счетам. Под одну из наиболее крепких ветвей каштанового дерева, что росло на деревенской площади, подвели небольшую запряженную мулом повозку. Под руководством Гийема, того веснушчатого человека, который заходил к Чосеру нынче утром, другой помощник Фуа, сидя верхом на ветке и удерживаясь левой рукой, сооружал виселицу. В правой он держал толстый моток веревки. Он явно боялся высоты, и Гийем отчитывал его за то, что тот долго возится. Все время, пока он искал лучшего места, где можно было понадежнее закрепить веревку — так, чтобы та не качалась и не цеплялась за соседние ветки, — с дерева во множестве сыпались белые цветы, садясь, как снежинки, на спину мула и на волосы и одежду стоявшего тут же Гийема.

Тем временем деревенская толпа, которая начиная с полудня все прибывала, не переставала судачить и обмениваться мнениями. Люди не обращали внимание ни на палящее солнце, ни на духоту, предвещавшую скорую грозу. Они забыли про свои дела в мастерских и на поле. На площади царило праздничное настроение. Никто не вступился за Матьё. Для них он навсегда останется дикарем из леса, которым пугают детей. А теперь еще и злым, грешным человеком, который подло убил их хозяина после того, как граф Анри бесстрашно одолел в схватке кабана. Похороны Гюйака должны были пройти дня через два-три. Все как один жители поселения готовились оплакивать своего господина. Не грех оторваться от работы на несколько часов, зато в конце церемонии им обещали обильную еду и выпивку. Но сначала они должны были присутствовать при повешении.

* * *

Охраны за дверью не было. Чосер вопросительно взглянул на Кадо, и тот незамедлительно ответил, что стражники нашли себе более интересное зрелище.

Жан Кадо знал, как незаметно обойти эту часть замка. Он провел англичан дальними коридорами мимо зловонной и грязной уборной, затем по винтовой лестнице с неудобными ступеньками. Наконец они оказались в круглом помещении, которое освещалось естественным светом, проникавшим через узкие и высокие бойницы, предназначенные для стрельбы из арбалетов. Судя по солнцу, они находились на нижнем этаже одной из башен, выходящих на юг. В центре пола был проделан люк, через который наверх подавали оружие и провизию. В потолке имелось такое же отверстие для подачи припасов на следующий этаж. У стены стоял огромный сундук без каких-либо украшений. Здесь можно было автономно обороняться, защищая от нападающих проход в остальную часть замка, так как дальше этого этажа винтовая лестница не шла.

Зачем они сюда пришли? Чосер присел и сквозь бойницу увидел верхушки деревьев, похожие на верхнюю часть гобелена. Потом повернулся к Жану Кадо в надежде, что тот объяснит им, с какой целью он их сюда привел. Джеффри был крайне удивлен, увидев на лице провожатого страдальческое выражение, однако списал его на усталость.

— Вам нужно уехать отсюда, господа. Нам всем лучше будет убраться отсюда, если мы не хотим закончить, как бедняга Матьё.

Никто не ответил на призыв провожатого. Алан Одли посмотрел сквозь бойницу. Что-то заметив внизу, он наклонился всем телом, чтобы рассмотреть получше — стена тут была пятифутовой толщины.

— Как мы отсюда выберемся, — спросил он, — когда до земли так высоко?

— Почему бы нам просто не пройти через ворота? — предложил Нед Кэтон.

— Сейчас нам не позволят пройти через ворота. Они казнят горемыку, которого обвинили в убийстве лорда Гюйака, — спокойно ответил Кадо.

— Они собираются его повесить! — возмутился Алан.

— Бедный Матьё, — произнес Кадо. — Никому из нас не гарантирована безопасность.

Голос эхом отдавался от закругленных стен, так что мороз продирал по коже. Несмотря на жару снаружи, воздух в башне был прохладным, почти что промозглым. Сверху и снизу доносились странные звуки: что-то поскрипывало и шаркало. «Они казнят горемыку». Джеффри с горьким удовлетворением отметил, что сбылись его подозрения. Подозрения о природе шума, который долетал из-за замковых стен. Если вы хотите угодить толпе, то нет ничего лучше публичной казни. Он вспомнил встреченного в лесу немого однорукого человека — в самом деле горемыка.

Жан Кадо подозвал Джеффри, и они вместе открыли сундук. Крышка ударилась о каменную стену. Внутри хранились мотки веревок, крюки и блоки. Повозившись, Кадо извлек пару кусков веревки.

— Вы умеете вязать узлы, мастер Джеффри? Cabestan, tete d’alouette? Я не знаю, как они называются по-английски.

— Я целиком полагаюсь на ваши познания, мастер Жан.

Поднаторелый в этом деле Кадо быстро навязал на обеих веревках множество узелков через равные промежутки. Потом связал веревки вместе и один конец закрепил за кольцо, вмонтированное в пол около люка. Для верности он подергал веревку, пока не убедился в прочности последнего узла. Затем жестом дал понять Одли, чтобы тот пропустил другой конец веревки через бойницу.

Чосер наклонился и через прорезь бойницы осмотрел обстановку снаружи. Ветерок раскачивал верхушки деревьев на фоне ослепительно-яркого неба.

— Все не так плохо, как кажется, мастер Джеффри, — сказал Жан Кадо, поднимаясь и стряхивая пыль с одежды. — Я все продумал. Сначала отвесная стена, затем крутой спуск по скале, а дальше через кусты. Это место устроено так, чтобы помешать неприятелю к нему подобраться, а не препятствовать ему уйти. Я бы предпочел спускаться, чем лезть на стены.

— Только аккуратнее, — попросил Джеффри.

Чосеру было как-то не по себе, но не из-за того, что придется пойти на безрассудство — спускаться со стены по веревке. Страх отступал перед ощущением постыдности бегства как такового.

— Предположим, мы спустимся, — спросил Нед Кэтон, — что дальше?

— Я обо всем договорился, — ответил Кадо.

Кэтон посмотрел на Чосера, и тот в ответ одобрительно кивнул: мол, мы должны ему довериться. Гасконец неплохо себя показал за эти дни. А кроме того, у них вообще-то не было выбора.

Известие о том, что однорукий Матьё приговорен к смертной казни из-за убийства де Гюйака, потрясла Чосера. Он сказал, что нужно привлечь юриста, чтобы разобраться в тонкостях юрисдикции, действующей на землях Гюйака, но даже он, человек в законе невежественный, склонен считать, что Ришар Фуа — если на казнь Матьё через повешение дал добро именно сенешаль — превысил свои полномочия. По крайней мере, о гибели такого важного человека, как граф де Гюйак, следовало сообщить в государственный суд в Бордо и провести официальное расследование. Очевидное несоблюдение этой процедуры подсказывает ему, что Фуа, вероятно, науськанный Гастоном Флора, не подумал о последствиях или решил, что англичане все равно тут долго не продержатся. Если так, то он и спутники находятся в куда более рискованном положении, чем думал Чосер и в чем убеждал товарищей в караульном помещении. Если раньше их задачей было укрепить связи Аквитании с английской короной, то теперь все упростилось: надо было спасти собственные шеи.

— Ну, кто первый? — спросил Кадо.

Никто из англичан не вызвался первым. Кадо что-то пробормотал себе под нос, развернулся и полез в нишу бойницы. Лежа на животе, он первым делом просунул в щель ноги — выходило неуклюже, поскольку пол ниши имел уклон вверх. Одли с Чосером решили ему помочь и стали подталкивать за плечи и руки. Своим телом Кадо закрыл свет. Сосредоточенное лицо гасконца выражало непоколебимость. Когда его ноги коснулись краев бойницы, он тяжело выдохнул не то от смятения, не то от удовлетворения. Зацепившись одной рукой за каменную кладку, другой схватив веревку, он наполовину вылез из бойницы. Но только наполовину. Тогда он сжал веревку обеими руками и оттолкнулся. В проеме бойницы теперь торчали голова и плечи.

— Держитесь крепче, и Бог вам в помощь! — крикнул Джеффри.

Кадо пробормотал нечто нечленораздельное и исчез из вида. Веревка слегка дернулась. Остальные сосредоточенно молчали в тревоге ожидания. Ждали, когда же веревка прекратит разматываться и замрет, натянувшись. Ждали крика и глухого удара тела, достигшего земли. В конце концов веревка действительно натянулась, но никаких звуков не последовало. Лишь шепот ветра в башне. Алан Одли лениво подергал за веревку и пожал плечами:

— Трудно сказать, есть ли еще на том конце кто-нибудь.

Он хотел казаться беззаботным, но легкая дрожь в голосе выдавала тревогу. Джеффри подполз к бойнице и глянул вниз. В лицо, успевшее привыкнуть к промозглому сумраку башенного помещения, ударил горячий воздух. Солнце слепило, и поначалу он ничего не видел. Но затем он распознал махавшую ему рукой маленькую фигурку внизу под башней. Мгновение он колебался, так как не сразу понял, кто это. Потом вернулся к товарищам:

— Он добрался до земли. Сначала отвесная стена, потом склон, видимо не очень крутой, поскольку Кадо в настоящее время стоит на нем и машет нам рукой. Кто следующий?

— Почему бы вам не попробовать, Джеффри? — предложил Нед.

— Нет, — ответил Чосер и быстро добавил: — У меня есть особенные причины идти последним.

— Пусть никто потом не говорит, что Одли испугался последовать за гасконцем, — произнес Алан.

С этими словами он направился к бойнице. Держась крепко за веревку вспотевшими от напряжения руками, он проделал тот же путь, что и Кадо, и под одобрительные напутствия Джеффри и Неда исчез в прорези.

Спустя пару минут или около того веревка чуть ослабла, и снаружи донесся негромкий крик. Одли достиг земли. Следующим пошел Кэтон. К удивлению Чосера он без усилий протиснулся через узкое место ниши и также легко проскользнул через щель. Чосер представил: наблюдателям снаружи должно показаться, будто башня извергает из себя людей.

Джеффри дождался сигнала снизу. Короткий крик подсказал, что Нед опустился на землю удачно. Он прислушался еще. Башня наполнилась посторонними едва слышными звуками. На что они могли быть похожи? На захлопнутую дверь этажом ниже? Шаги на винтовой лестнице? Нет. Однако сюда могли войти в любой момент. Обитатели замка, скорее всего, были на площади или на зубчатых стенах, откуда тоже можно было наблюдать за действом.

Чосеру, не обладавшему гибкостью своих товарищей, для того, чтобы протиснуться через узкую прорезь в стене, пришлось сжаться в комок. Руки скользили по холодному камню. Ноги не сразу нащупали опору на краю бойницы. Лежа на животе, он кое-как протиснулся в узкую прорезь. Несмотря на прохладу помещения, пот заливал лицо и неприятно щекотал щеки.

Почти вся нижняя часть тела висела в воздухе. Джеффри достиг той точки, которой боялся больше всего, — не точки предельной опасности, но точки максимального унижения. Опасность конечно же не исключалась, но унижение бегства пересиливало остальные чувства. Вот почему он настоял на том, чтобы идти последним. Джеффри с его комплекцией опасался застрять в прорези башенной стены. Хорошо коротышке Жану Кадо или его молодым спутникам, даже коренастому Неду. Они проскользнули, как теплое масло в горло. Но для джентльмена чуть покрупнее… лучше сказать, посолиднее… потребуется незаурядная ловкость. Он заранее представил вероятные последствия своей неудачи. О, позор! Себя, торчащего наполовину из башни на высоте десятков метров. Неда и Алана, которые с шутками и прибаутками будут пытаться выпихнуть его наружу. Он пошел последним. Это означало, что остальные уже проделали этот путь и худо-бедно достигли земли.

Чосер убедился, что веревка не выскользнет из его рук, — страх вынуждал его впиться в грубую пеньку со всей возможной силой. Ему казалось, что он стекает по краю стены подобно густой жидкости, которая еле-еле капает из фляги. Боже, как тесно! Что же будет в самой узкой части бойницы? Хоть бы тут избежать унижения. Странно, что он боялся унижения больше, чем смерти. Разве не близость смерти должна волновать его в данную минуту больше всего? Когда он тугим животом ощутил под собой край стены, причинное место сжалось от ужаса. И вот он снаружи, висит напротив бойничной щели с затекшими от напряжения руками, которые по-прежнему судорожно сжимают веревку. Ему пришла на ум, совершенно некстати, незаконченная история об Арверагусе, Дориген и Аурелиусе. Помнится, он остановился на том, что юный Аурелиус бросился в море навстречу неизвестности. А здесь вот он, не столь юный Джеффри Чосер, и также на пороге неизвестности.

Каменная кладка в паре дюймов от носа мешала сосредоточиться. Только не смотреть вниз, внушал он себе, и не смотреть вверх, а также по сторонам и вообще ни на что. Чем смотреть, лучше спускаться. Надобно двигаться, пока руки могут удерживать твой немалый вес. Инстинктивно он обхватил веревку ногами. Опустился на несколько футов, поранив о грубые камни локти и коленки. В носу щекотало, но нужно было сосредоточиться на главном и не отвлекаться по пустякам. Нагретая солнцем стена дышала в лицо жаром. Солнечные лучи, обжигая спину, наваливались дополнительным весом, под ногами ощущалась разверстая бездна.

* * *

На сельской площади все было готово к повешению однорукого. Матьё подняли на телегу и подвели к самому ее краю. Гийем со своим нескладным помощником спорили о том, как быть с одной рукой Матьё, а местный священник монотонно читал нараспев молитвы, к которым никто даже не прислушивался. Одна рука осужденного в самом деле представляла собой затруднение. Ведь этот дикий лесной человек мог наброситься на них своей крюкоподобной лапищей или расцарапать себе шею в тщетном стремлении избавиться от веревки. Обычно приговоренным связывали руки за спиной. В конечном итоге они привязали руку Матьё к телу бечевкой, да так плотно, что бедолага не мог пошевелить верхней частью туловища. Ноги связывать не стали, так как брыкание ногами — законная часть зрелища. Матьё с петлей на шее стоял покачиваясь, поддерживаемый с обоих боков солдатами. Каштан одарил его множеством своих бледных цветов, усыпавших его плечи.

Толпа стихла. Кто-то, может быть, даже ощутил жалость к немому оборванцу. Но большинство испытывало разочарование: осужденный, похоже, собирается умереть тихо и спокойно. А может, уже и помер. Судя по виду, так точно, мертвец. Глаза полуприкрытые, лицо в кровавых шрамах и царапинах. Одежда — как истлевший саван покойника, сквозь дыры проглядывало костлявое изможденное тело землистого цвета. Желтое небо низко нависло над сельской площадью. Из-за холмов на дальней стороне реки донеслись гулкие звуки грома, словно где-то в соседней комнате бесцельно переставляли мебель.

Затянув потуже веревку на шее Матьё, солдаты спустились с телеги на землю. Больше его никто не поддерживал. Гийем скомандовал солдатам, солдаты палками погнали мула, и телега, громыхая, отъехала на приличное расстояние. Матьё повис в воздухе. Судороги продолжались совсем недолго.

Интересно, о чем думал Матьё, пока шли все эти приготовления? Что он чувствовал? По правде говоря, ни о чем он не думал и мало что чувствовал. Когда его вели через площадь и затаскивали на телегу, он пробовал на вкус воздух — горячий и тяжелый, — все же более приятный, чем кислая атмосфера в его камере. Взглянул мельком в небо. Какой-то частью своего существа он отметил, что небо было тоже лучше мрачных сводов его темницы. Когда одной веревкой обмотали его тело, а другую надели на шею, он испугался. Но его куда больше беспокоило то, что теперь он ограничен в движениях, а смысл происходящего не возбуждал в его сознании мрачных предчувствий. Бедняга никогда не видел, как совершаются казни. Перед ним стояла толпа с поднятыми головами, такая же бесцветная, как и цветы, если смотреть на них против солнца. Потом сдавило горло, телега заскрипела, основание под ногами поехало, давление петли стало невыносимым.

Кроме этого последнего чувства ничего больше в мире не осталось…

* * *

Узлы, навязанные Жаном Кадо через равные промежутки, давали рукам возможность зацепиться. Через некоторое время Джеффри Чосер добрался до того места, где одна веревка соединялись узлом с другой. Он рискнул взглянуть вниз. Из-под ног уходила наклонная насыпь. Угловым зрением он отмечал движение людей. Вот кто-то крикнул. Издали донесся громовой раскат. Как много еще карабкаться! Ему пришло на память видение далекого прошлого: ребенком он влез на грушевое дерево — где же это было? — и впервые постиг, насколько иным видится мир даже с небольшой высоты. И, что более важно, насколько разными могут быть эти несколько метров высоты в зависимости от того, стоишь ли на твердом основании или вот-вот сорвешься вниз.

Кое-как он все же спустился до того места, где массивные каменные блоки башни опирались на природную скалу и даже чуточку дальше по отвесному склону, до тех пор, пока его ноги цеплялись за веревку. Потом соскользнул еще ниже, держась за веревку одними руками. Отсюда до земли было всего несколько футов. Кадо, Кэтон и Одли уже готовились помочь ему встать на ноги. Чосер отпустил веревку и свалился в расставленные руки товарищей.

Они стояли на самом краешке крутого каменистого склона, лишь кое-где поросшего колючим кустарником и карликовыми дубами. Чосеру потребовалась передышке, чтобы прийти в себя. Он внимательно осмотрел свои ободранные ладони и проверил, сгибаются ли колени. Одна нога все еще подрагивала от напряжения. Он стряхнул с себя пыль и песок. Почесал нос и чихнул.

— Пойдемте, Джеффри, — обратился к нему Нед.

Без дальнейших слов они быстро начали спускаться со склона. От подножия башни вдоль замковой стены бежала тропинка. Жан Кадо свернул влево, и через пару минут они вышли на открытое пространство, которое тянулось до самой Дордони. Ветер нагонял рябь. На западе собирались черные тучи. Издали доносилось грохотание грома.

Выше по течению виднелась мельница, а ниже пологий берег заканчивался пристанью. К ней была пришвартована большая, похожая на баржу лодка. Единственный парус был убран. В кормовой части над палубой был растянут тент. На палубе находилась горстка людей и — непонятно почему — лошадь с телегой.

Чосеру был знаком такой тип судов, которые позволяли перевозить большой груз с небольшой командой матросов. Их неглубокая осадка компенсировалась шириной корпуса. В основном на них с верховьев реки до Либурна или Бордо перевозили бочки с вином, дубовую и каштановую древесину. Эти медлительные и неповоротливые суда были весьма надежны.

Когда они подошли поближе, Чосер узнал и лошадь, и телегу, и даже кое-кого из людей на палубе. Лошадь звали Рунс, телега походила на ковчег, в котором было собрано все богатство мира, а люди были актерами труппы Лу. По-видимому, Жан Кадо, когда утверждал, что все устроил, имел в виду судно, на котором они все вместе смогут покинуть это место. Нет, бежать из этого места.

— Там мой кузен Арно, — сообщил Жан, помахав рукой людям на палубе. — Это его лодка.

— Хорошо сработано, — сказал ему Джеффри, вспомнив, что Жан вырос в здешних местах. — Спасибо, Жан.

Англичане сдержанно обменялись между собой приветствиями. Время поджимало. Чосер с товарищами поднялись на борт. Кадо обнял человека, который, по предположению Чосера, и был хозяином лодки и кузеном в одном лице и телосложением напоминал одну из тех бочек, которые регулярно перевозил. Пассажиры разбились на четыре или пять групп. Актеры — Маргарет и Алиса Лу в компании с Томом, Саймоном и седобородым Мартином — болтали с грубоватыми матросами. Алиса держала на руках Цербера. Посередине палубы Льюис говорил что-то успокаивающее Рунсу. Стреноженный Рунс тревожно перебирал копытами, а его уши были повернуты в направлении, откуда надвигалась гроза. Повозка актеров со всем ее содержимым была накрыта холстиной и накрепко привязана к палубным блокам. Прислонившись к фальшборту, сидел человек, по виду не принадлежавший ни к актерам, ни к команде. Чосер вообще затруднился бы определить его занятие, хотя ему показалось, что он встречал его раньше. Вот только где?..

Внезапно полил дождь, по палубе забарабанили крупные капли. Речная гладь покрылась маленькими пузырящимися оспинами. Молнии прорезали тучи, и гром становился все более угрожающим. Природа как бы вздохнула напоследок, и вдоль речной долины пронеслась мощная струя теплого воздуха. Чосер оглянулся через плечо на громадину замка Гюйак. Он вздымался на нависшей над берегом скале, словно повелитель летних гроз, ледяных зим и превратностей человеческой жизни.

Из-за угла замковой стены появилась группа вооруженных солдат. По ним нельзя было сразу сказать, что они кого-то преследуют, однако, заметив лодку, солдаты стали кричать и размахивать руками. Усиливающийся ветер и дождь уносили их слова прочь. Солдаты бросились к пристани по наклонному спуску. Однако вставший у румпеля кузен Кадо, еще до того, как увидел солдат, дал команду отчаливать. Один из матросов отвязал обе чалки и запрыгнул на борт. Остальные стали отталкиваться от берега длинными шестами. При такой погоде не было и речи, чтобы развернуть парус, но, к счастью, мощное течение вынесло их на середину реки.

Солдаты — их насчиталось с полудюжины — выстроились в ряд на пристани. Один из них поднял арбалет, но отчего-то не выстрелил, как будто ждал команды. Был ли среди них кто-то, кто имел право дать такую команду, мы никогда не узнаем, поскольку практически в тот же момент на землю плотной завесой обрушился ливень и пристань скрылась из вида.

Совсем скоро пассажиры лодки вымокли до нитки. Ливень молотил с такой силой, что брызги отскакивали вверх. Вода лилась по усам и бородам, стекала по одежде, делая ее тяжелой как свинец, заливала башмаки и сапоги. Почти все, кто был на палубе, сгрудились под тентом на корме, но капитан мужественно стоял на своем посту у кормила. Двое его матросов, также не обращая внимания на погоду, с носа лодки пристально вглядывались сквозь завесу дождя: нет ли впереди каких препятствий или отмели. Из-за встречного ветра лодка даже по течению двигалась медленно. Льюис Лу стойко терпел ненастье, не захотев оставить Рунса один на один со стихией. Он продолжал его успокаивать. Конь понуро свесил голову, его бока дрожали от страха. Чуть ли не над самыми головами сверкнула молния, осветив на мгновение мертвенным светом берега реки, и мерный шум дождя разорвало резким громовым раскатом.

Под холщовым навесом — этим слабым укрытием, которое, по мнению Чосера, больше годилось для защиты от солнца, нежели от дождя, — места едва хватало. Все, кто был там — он сам, Кэтон, Одли и актеры, — сжались в тесную кучку. Под навесом воздух был душным и липким, даже когда туда задувал грозовой ветер.

— Всего лишь летняя гроза, — попробовал успокоить остальных Жан Кадо, — однако ему пришлось кричать, иначе он не слышал даже собственного голоса.

Чосер не слышал. Он не сводил глаз с незнакомца, который теперь находился в центре компании. Где он его видел раньше? Но память молчала. Кто он? И тут вспомнились слова Льюиса Лу, сказанные там, на поляне, где нашли тело Анри: «На место Бертрама мы взяли другого». Должно быть, это и есть новый актер.

Незнакомец почувствовал на себе пристальный взгляд Чосера и улыбнулся в ответ. При этом его верхняя губа приподнялась, обнажив волчьи клыки. Чосеру не хотелось бы вновь увидеть подобную улыбку.

* * *

На площади селения Гюйак толпа с началом дождя быстро рассеялась. Скоро дождь перешел в ливень, а с небес загрохотал гром. Некоторые, может быть, и задержались подольше, если бы Матьё не умер быстро, но подрыгал бы еще ногами в предсмертных конвульсиях. Тем не менее дикий лесной человек умер. Он висел строго вертикально, будто отвес на шнурке. Дождевая вода стекала по его телу и уже с ног изливалась на землю струйкой. Вся земля под ним была усыпана цветами, сорванными с дерева ветром.

В замке Ришар Фуа с Гастоном Флора обсуждали последний поворот событий.

— Вы уверены, что им удалось уйти? — спросил Флора.

— Говорю вам, мои люди их видели.

— Ваши люди?

— Люди моего покойного хозяина, если вам так больше нравится, хотя это не имеет значения. Чосер с остальными отплыл на лодке, как только разразилась это ненастье.

— Вниз по реке?

— Разумеется, вниз по реке.

— Желаю им счастливого пути.

«Тебя это обстоятельство, похоже, не сильно беспокоит», — проворчал про себя Фуа, но вслух произнес:

— Каковы теперь будут наши действия? Они, скорее всего, направляются в Бордо, где непременно расскажут о том, что здесь произошло.

Гастон Флора пожал плечами, что всегда так раздражало Фуа, и ответил:

— Что ж, попробуйте их остановить. Но не рассчитывайте на меня. Моя задача — утешить вдову.

16

К вечеру погода прояснилась. Лохмотья грозовых облаков еще висели на западе, но сквозь них уже пробивались золотые лучи. Река успокоилась и вновь мерно понесла свои воды. Пассажиры грелись на солнышке, и от их промокших одежд поднимался пар. Проплыв несколько миль, толстяк — кузен Жана Кадо, объявил, что они причалят на ночевку к одному из островов, которые тянутся по середине реки, поскольку здесь быстро темнеет, а плыть в темноте никак невозможно. Он выбрал островок, практически равноудаленный от обоих берегов, на котором в изобилии росли ивы и чахлые кусты. Из осторожности причалили к южной стороне островка, поужинали всухомятку, не разжигая огня, соленой рыбой с хлебом. Дым могли заметить с берега. Рунса тоже спустили на берег, и он флегматично прогуливался по кромке воды. Цербер бегал вокруг и что-то вынюхивал. Беглецы расселись на песке. Арно с командой держались особняком, а англичане разбились на несколько групп. Роскошным такой ночлег не назовешь, подумал Чосер, разгоняя облака мошкары, но все же лучше так, чем сидеть под арестом.

Но любопытство не давало ему уснуть, и он не выдержал и обратился к Лу:

— Скажите, Лу, когда вы решили уехать из Гюйака?

— Прошлым вечером. Я сделал все, чтобы уговорить народ остаться, но Маргарет настаивала на отъезде, и все ее поддержали. Они оказались правы. Куда нашему зрелищу против казни с повешеньем, да мы и не собирались развлекать людей после всего этого. Это место проклято. Три смерти за неполные сутки. Один утопленник, один повешенный и один погибший при туманных обстоятельствах…

Он не закончил фразу.

— И тут вам подвернулась эта лодка?

— Когда месье Кадо узнал, что мы собираемся уезжать, он сказал нам, что его кузен со своей лодкой стоит у пристани и готов взять нас на борт, чтобы доставить к низовьям реки. Так быстрее, чем по земле.

— С его стороны было великодушием взять на борт лошадь, повозку и все остальное.

— Остальное — это тексты наших постановок, которые мы держим в голове, мастер Джеффри. Мы бедные актеры. И не можем позволить себе бросить старину Рунса.

Джеффри подметил, что Льюис уклонился от прямого ответа. Но замечание о бедных актерах навело его на мысль.

— Значит, вы не заплатили за перевоз?

— Кадо сказал, что в этом нет необходимости, что все улажено.

Чосер смотрел невидящим взглядом на сгущающиеся тени на южном берегу. Усталость брала свое, но чувство смутной тревоги не позволяло расслабиться. На то была причина, точнее, несколько причин. Они сбежали, в этом не было сомнений, однако обстоятельства побега представлялись ему чересчур запуганными, будто взятыми из романа.

— Вы чем-то обеспокоены, господин Чосер? Мы далеко от владений Гюйака, и труппа Лу никогда туда не вернется. Возблагодарим Бога и Генезия.[46]

— Генезия?

— Святой, наш покровитель.

— Интересно узнать, что вам дальше насоветует святой Генезий?

— Будем искать удачу в городах.

— Новый актер тоже поедет с вами?

— Губерт? Разумеется, если хорошо себя покажет.

— То есть вы его в деле еще не видели?

— Не было случая. Мы его взяли после нашего первого и последнего выступления, когда представляли Иакова и Исава.

И Льюис описал обстоятельства неожиданного появления Губерта, пересказал историю спасения собаки и причину, по которой не удалось спасти беднягу Бертрама.

— Никто уже за Бертрама не расскажет, как было дело, но собака, кажется, не слишком благодарна своему спасителю, — поделился Чосер своими наблюдениями, особенно после того, как в момент разговора терьер обошел по дуге нового актера, как будто его боялся. — И как все удобно вышло: Губерт появился аккурат в нужный момент, как Порок[47] в пьесе. Больше того, он оказался еще и актером!

— Удобно? Я бы сказал, удачно.

Словно угадав, что они говорят про него, человек, которого звали Губерт, посмотрел в их сторону. Затем он перевел взгляд на мешок из серой ткани, что лежал у него под ногами. Чосер тоже заметил мешок, и ему стало интересно, что в нем мог хранить незнакомец.

Льюис громко обратился к новичку:

— Эй, Губерт, в последние дни было столько дел, что мы не успели оценить твой талант. Твой актерский талант и темперамент. Хотелось бы посмотреть, как ты играешь.

Костлявая физиономия Губерта раздраженно скривилась, и он не успел этого скрыть. Тогда он встал и изобразил поклон с поворотом. Приближались сумерки. Вечерний бриз крепчал и гнул ивы. Все смолкли и ждали, что покажет стоявший в кругу человек. Над рекой стремительно шмыгали летучие мыши, не успеешь глазом моргнуть, как она была, и вот нет ее. Вода около берега тихо плескалась и журчала.

— Ну что ж, мои господа.

Голос этого человека Джеффри слышал впервые — странно, ведь актеры слывут самым говорливым народом. Откуда-то из глубин своей одежды Губерт извлек внушительного вида свиток и для вида в него заглянул. Для вида, потому что к этому времени сумерки сгустились до такой степени, что разобрать буквы было невозможно. Время от времени он поглядывал на товарищей исподлобья.

— Я представлю вам сцену воскрешения Лазаря, в частности, его речь по возвращении в сей падший мир.

Заняв позицию на темном фоне деревьев, он ссутулился, сложил руки крестом на груди, намекая тем самым на свое только что свершившееся воскресение, и делал вид, что поправляет сползавший саван. В самом деле, подумал Чосер, в этом Губерте было что-то от мертвеца, что роднило его с Лазарем. Этот аскетический взгляд, свойственный тем, кто мало ест и презирает земные блага. Так должен был бы выглядеть затворник, думал Чосер, хотя нынче монахи все больше тучные.

Монахи…

И тут Джеффри вспомнил монаха, замеченного им на палубе корабля, на котором они приплыли из Дувра. Того самого, которого он принял за члена братства Дома Божьего из того же города. Тот монах, спрятавший лицо под капюшоном, всю дорогу просидел лицом к борту. Помнится еще, он читал какой-то благочестивый текст. Это было несколько недель назад, но он безошибочно узнал эту осанку. Она показалась ему знакомой еще тогда, когда они несколькими часами ранее поднимались на борт лодки на пристани у замка Гюйака. Это открытие посетило его внезапно. Вы можете скрыть ваше лицо под колпаком или капюшоном, можете отрастить или сбрить бороду, но куда труднее изменить осанку. Да, теперь Чосер был уверен, что человек, стоявший перед ними при скудном сумеречном освещении, и был тем монахом со «Святого Фомы». Однако в самой глубине сознания брезжило еще одно неясное воспоминание. Проезд через дуврские городские ворота… тогда все трое, Одли, Кэтон и он сам, одновременно посмотрели в одну и ту же сторону и обратили внимание на человека, который будто бы что-то собирал на земле. То же выражение на костлявом лице, тот же взгляд исподлобья. Дувр, корабль, теперь вот на острове посреди Дордони.

Усталость Чосера как рукой сняло.

Человек, назвавшийся Губертом, начал декламировать Лазаря:

Кто извне меня зовет,

Мой последний одр трясет,

Будит, сна меня лишая,

Бездны смерти сокрушая?

У него был сухой и довольно невыразительный голос, который, как казалось, был неотъемлемой частью его мрачной натуры. Из-за спины декламатора, из темной зелени колышущихся ив, послышался шелест. Животное? Опасность? Более десятка рассевшихся на земле и внимавших Губерту-Лазарю зрителей отвлеклись на темные очертания деревьев. Кое-кто даже встал. Матросы выхватили свои ножи. Даже Церберу сделалось неспокойно на коленях Алисы, и он стал извиваться, пытаясь спрыгнуть.

На открытое пространство из непроницаемых деревьев выступил человек. Но виден был не весь. Показались лишь ноги, руки и верхняя часть туловища. Лицо по случайности или намеренно незнакомец прятал в темноте. Что-то в этой фигуре Джеффри Чосеру также почудилось знакомое. Губерт повернулся лицом к человеку: стоя ближе, он мог видеть больше. Губерт непроизвольно издал странный звук, напоминавший истерический смех. После этого за одну или две секунды он добежал до своего мешка, подхватил его и бросился к ближайшим деревьям.

Все это произошло настолько быстро, что никому не пришло в голову кинуться за ним в погоню. Все остались сидеть, где сидели, а Цербер помчался через круг зрителей с радостным лаем к незнакомцу. Терьер вполне был способен без лишних колебаний броситься на противника, во много раз превосходящего его по размеру. Однако на этот раз он не собирался демонстрировать свое бесстрашие. Поскольку незнакомец тут же наклонился и взял Цербера на руки. Теперь и Чосер, и все остальные могли сами убедиться: это Бертрам, актер, которого все считали утонувшим.

* * *

Бертраму не понадобилось много времени для убеждения друзей в том, что он никакой не мертвец, возвращенный в мир живых наподобие Лазаря, но вполне живой и дышащий их товарищ. После того как Бертрам проглотил немного хлеба и вина — первое, что ему попало в рот за два последних дня, не считая речной воды и горстки листьев просвирника, — он без промедления поведал друзьям, как его заманил к воде человек в одеяниях монаха. Не настоящий монах, конечно, так как у него не была выбрита тонзура. Рассказал, как он полез спасать собаку, но в этот момент тот человек — вы сказали, его имя Губерт? — столкнул его в стремительную реку. Нет, он не знает, зачем этот лжемонах так поступил, и кроме того, он был поглощен борьбой за собственную жизнь, так что не удосужился спросить у самого Губерта.

Все, что ему было известно, так это то, что он несколько раз уходил под воду, но каким-то чудом уцепился за большое бревно, которое, как и он, беспомощно подчинилось течению. Бревно было в три раза больше его самого, так что ему он обязан жизнью. Оно было спилено недавно и, возможно, свалилось с какого-нибудь судна. На воде бревно держалось хорошо, чего не скажешь про самого Бертрама. Тот плыл на бревне всю ночь и надеялся на лучшее.

К тому времени, как он начал понимать, что силы его оставляют, начало светать, и он увидел, что их с бревном проносит мимо этого самого острова. Бертрам испугался, что если сейчас он что-нибудь не предпримет, бревно вынесет на большую воду, и тогда конец. Возле острова он решился отпустить бревно. Кое-как, спотыкаясь и шатаясь от усталости, он добрался до песчаного пляжа. Здесь он рухнул и проспал много часов. Разбудило его яркое солнце. Его мучил вопрос: куда он попал? И еще: не привиделось ли ему все это — лжемонах-убийца, плавание по реке на бревне? Но нет, это был не сон. От одежды пахло рекой, руки все еще ныли от напряжения. Еще он беспокоился о товарищах по труппе. И о дорогом ему старине Цербере. Надо было думать, как отсюда выбраться. Оставалась, конечно, надежда, что мимо проплывет корабль. Но никакие корабли мимо не проплывали. И тогда он приступил к исследованию своего обиталища в поисках чего-нибудь съестного, а также средств к спасению. До лесистых берегов Дордони с обеих сторон было не более нескольких десятков метров, но он не мог придумать способа, как пересечь быстротекущие воды реки. При этом ни на одном, ни на другом берегу не было видно признаков человеческого жилья, никого, чье внимание можно было привлечь. Единственным растением, худо-бедно годным в пищу, был просвирник, но его нежные молодые листочки только усиливали чувство голода. Чего здесь было в изобилии, так это воды, которой он и так вдоволь наглотался, когда чуть было не утонул. Одно маленькое суденышко проплывало мимо, но его отчаянные крики и жестикуляция, должно быть, напугали команду, и те не остановились, решив, что это умалишенный. Потом он, мучась голодом, пережил вторую ночь на острове.

На следующий день Бертрам осознал, что ему угрожает реальная опасность голодной смерти, несмотря на то, что до любого спасительного берега можно было добросить камень. Он приступил к поискам другого бревна, которое помогло бы ему доплыть до речного берега, но тут внезапно налетевшая буря вынудила его спрятаться под деревьями. Спустя немного времени после того, как небо прояснилось, к несказанной радости, он увидел, как к острову подходит грузовое судно, но он обрадовался еще больше прежнего, когда понял, что пассажирами была труппа Лу, англичане и его добрый старина Цербер. Он не выбежал немедленно поприветствовать старых друзей только потому, что среди сошедших на берег заметил Губерта, человека, столкнувшего его в воду. Что этот монах делал среди его товарищей? Подозрительность и страх, возможно из-за длительного голодания, обострились как никогда раньше. Он спрятался за деревьями и старался подслушать, о чем они говорят. В конце концов, безысходность положения вынудила разоблачить себя. Монолог Лазаря в исполнении Губерта он прервал по чистому совпадению.

Пока Бертрам подробно излагал свою историю, наступила ночь. Он обладал актерским даром рассказчика и так держал публику, что его ни разу не прервали. Потом ему задали всего один вопрос: как он думает, зачем этот человек решил избавиться от Бертрама? Чтобы занять его место в труппе? Или была другая причина?

Льюис в общих чертах поведал Бертраму о том, что произошло в Гюйаке, и о трагических событиях, вынудивших их уехать оттуда раньше срока. Но еще до этого несколько вооруженных матросов были посланы на поиски Губерта, однако к тому времени совершенно стемнело и поиски ни к чему не привели. Не исключено, что лжемонах спрятался на другом конце острова или добрался вплавь до берега, если, конечно, умел плавать. Джеффри не стал рассказывать попутчикам, что Губерт попадался им по пути в замок Гюйак, по крайней мере, два раза, но был убежден, что этот человек скрытно следил за ними от самой Англии. Одного того, что незадачливый убийца Бертрама носил одеяние монаха, было достаточно, чтобы отождествить его с той личностью в рясе с капюшоном на борту «Святого Фомы». А если допустить, что он же ответствен за смерть Анри де Гюйака?

Сколько Чосер ни старался найти объяснение мотивам поступков незнакомца, четкого ответа не было. К тому же их положение вынуждало в первую очередь подумать о вещах поважнее. Хорошо, что нас много, думал Чосер, однако мысль о том, что человек, пытавшийся убить Бертрама и, может быть, убивший кое-кого еще, бродит неподалеку в кромешной темноте, не очень радует. Посовещавшись, они решили подняться на судно — в любом случае так безопаснее, чем ночевать на открытой местности, — и поочередно дежурить до самого рассвета, который летом все равно наступал рано. На берегу оставили только Рунса.

Джеффри расположился на палубе с Недом и Аланом. Они вызвались дежурить вместе и сейчас всматривались в темноту острова, попутно переговариваясь, понизив голос. Над головой простиралось темное беззвездное небо, ветер не давал покоя дремлющим ивам, от воды доносилось сонное покрякивание случайно потревоженных уток и кваканье лягушек. В руках у Алана Одли появился пергаментный свиток.

— Я подобрал его в том месте, где обронил этот парень, Губерт, когда удирал. По нему он читал монолог Лазаря.

Джеффри взял свиток, развернул и погладил пальцами сморщенную поверхность пергамента. К грамоте прилагалась печать. Он попросил Алана принести одну из двух ламп, освещавших лодку. От лампы исходил приятный аромат орехового масла, но светила она слабо, отчего пришлось поднести свиток к самому огню. Чосер внимательно изучил тяжелую печать, на которой был изображен рыцарь на коне, обращенный к зрителю левой стороной. Грамота была написана казенным почерком, каким оформлялись все документы. Вкупе с печатью она выглядела весьма солидно и не имела ничего общего со свитками, на которые записывают слова пьесы. Чосер поднес грамоту ближе к глазам и попробовал разобрать, что в ней написано. Текст был на латыни. Секунду спустя он оторвался от чтения и рассмеялся:

— И это он хотел выдать за официальный документ! Держите меня, сейчас умру от смеха! Это похоже на рецепт.

— Рецепт?

— В котором сказано, как приготовить гуся.

— Может, это шутка? — осторожно предположил Нед.

— Если так, то я не знаю, над кем.

— Обратите внимание на еще одну странную деталь, Джеффри, — сказал Нед Кэтон. — Вы ведь слышали про то, что казненный присвоил себе графский перстень в виде подковы?

— Неправда, он не более виновен, чем вы или я.

— Правдой здесь и не пахнет, — сказал Нед, понизив голос, — а колечко-то сейчас находится у хозяина этой лодки.

— Откуда тебе известно?

— Я видел его у него на пальце. Он похвалялся им перед командой. Я находился так же близко к нему, как сейчас к вам. И я его хорошо успел рассмотреть. А когда он заметил, что я заинтересовался вещью, то спрятал руку.

Джеффри собирался возразить, что такое маловероятно — как улика преступления, и не простого, а убийства, могла оказаться через сравнительно короткое время в руках владельца лодки, который совершенно непричастен к этому делу? — как неожиданно вспомнил слова Льюиса Лу: Кадо, мол, договорился с кузеном об их перевозке, и что платить не нужно, все уже улажено. Не было ли кольцо платой за перевоз английских гостей к низовьям реки от греха подальше? Не из-за того, что им кто-то мог причинить вред, но из-за опасений самих Фуа, Флора и других. Его проинструктировали вернуть нежелательных гостей в Либурн или в Бордо, откуда они больше не могли бы вмешиваться в дела Гюйака? Если так, то бочкообразный кузен Кадо получил очень хорошее вознаграждение за обыкновенное плавание, ибо перстень стоит половину его годового дохода, а то и больше. Оплатив услугу перевозчика кольцом, Ришар Фуа попутно решил и другую проблему — избавился от смущающего доказательства. Но какова во всем этом роль Жана Кадо?

— Что здесь происходит? — воскликнул Нед не столько вопрошающим, сколько возмущенным тоном, точно угадав мысли Джеффри.

— Темные дела, — съязвил Алан Одли и тихо рассмеялся своей шутке.

* * *

Джеффри лежал на палубе грузового судна и наблюдал за тем, как зарождается рассвет. Было жестко и неудобно. Сон не шел, но незаметно он погрузился в странное состояние, похожее на полусон-полудрему. Они далеко от владений Гюйака, но не так-то легко было освободиться от образов пережитого. Особенно отчетливо в памяти оживала сцена на поляне, где лежало тело Анри.

Анри де Гюйака убили, в этом он нимало не сомневался. Предполагаемого злоумышленника вычислили, схватили и быстренько умертвили, но кровавая рука убийцы, разумеется, принадлежала не Матьё.

Но если это был не Матьё, то кто?

Перед его мысленным взором поочередно предстали все те, кто мог быть заинтересован в смерти графа Анри.

Первой среди них была личность с лицом, похожим на череп, называвшая себя Губертом, — если это было его настоящее имя. Он следовал за ними, по крайней мере, от самого Дувра. Джеффри осенило, что наверняка тот же Губерт напал на них в Кале в «Пятиногом баране» и поджег гостиницу. Если это предположение верно, то Губерт наверняка пытался завладеть кожаным футлярчиком, который все еще, как жернов, висел на его шее. Губерта постигла неудача. Но лишь на время. Не имея возможности снова подобраться к Джеффри на близкое расстояние, Губерт выжидал, пока не представилась возможность присоединиться к труппе Лу. Ради этого он попытался убить Бертрама. Очевидно, чужая жизнь для него не много стоила. Может статься, что он даже любит убивать. Джеффри сталкивался с подобными людьми на войне, однако чаще всего такие попадались не среди простых солдат — эти больше заботились о том, где их будут кормить в следующий раз или как бы вернуться домой живым и невредимым, — а в рядах наемников и в нерегулярных формированиях.

Наверняка Губерт старался не для себя. Кто-то стоит за его спиной. Можно было предположить, что целью этого таинственного лица было помешать Чосеру убедить Анри де Гюйака подтвердить свою верность Эдуарду Третьему. Для этого надо было либо выкрасть футлярчик с письмом, либо убить посланника прежде, чем тот достигнет Гиени. Такое развитие событий было в интересах лишь одной партии — той, что окружала французского короля Карла. Сторонники Карла стремились разжечь войну против Англии. Стоило поколебать преданность хотя бы одного из аквитанских аристократов, как французская партия с полным правом могла предпринять любое действие, чтобы склонить отступника на сторону Парижа. Если цель Губерта такова, то ее он осуществить не сумел. Анри держал нейтральную позицию, как бы предлагая обеим сторонам выложить свои аргументы. А вот теперь его нет. Предположим, убив графа де Гюйака, Губерт пошел по кратчайшему пути. Едва ли в этом была необходимость, учитывая вероятность присоединения графа к французской стороне.

Джеффри не был новичком в политической игре, где дипломатию дополняют интриги, и решил на время отложить вопрос, не Губерт ли, этот лжемонах, был настоящим убийцей Анри де Гюйака. Для начала стоит подумать, кому еще была на руку смерть графа и кто сумел бы ее подстроить.

Тягостно было осознавать, что среди желавших смерти Анри могла быть Розамунда. Не то чтобы она могла принять непосредственное участие в убийстве… А впрочем, силы ей было не занимать — Джеффри помнил, как она в саду управлялась с мечом и как сжала его запястье в спальне во время своего неожиданного визита, пока Анри был на охоте. Правда, тот, кто знал потайные входы и выходы из замка и неплохо ориентировался в окрестном лесу, вполне мог добраться до поляны и вернуться в замок за сравнительно короткое время. Она не встречала тело мужа, когда его пронесли во двор замка, а появилась чуть позже. Трудно, почти невозможно было представить Розамунду убийцей, но никто не станет отрицать ее силу и решительность. Она могла подкупить или подтолкнуть кого-то на преступление. Или, на худой конец, согласиться с таким исходом. Ее мотивация достаточно очевидна, если исходить из того, что она влюблена в Гастона Флора, — а на это многое указывало в ее поведении. Чосер припомнил, как они с ней когда-то обсуждали роман «Николетта и кастелян». В том романе дама и мечтала о том, чтобы кто-нибудь убил ее супруга, и тогда она могла бы беспрепятственно выйти замуж за возлюбленного.

Воспоминание естественным образом привело Чосера к мысли, что… убийцей Гюйака мог быть Гастон Флора. Чосер мало знал его, чтобы давать оценку, но те немногие встречи подсказывали, что он был человеком, который привык идти своим путем, особенно не церемонясь с окружающими. Пожелай он Розамунду и земли своего соседа, то — коль представился выгодный момент — разве не стал бы он действовать с потребной для случая беспощадностью безо всякого смущения? Во время охоты он на какое-то время потерялся. Никто не мог сказать, где он все это время пребывал, а сам он, разумеется, не собирался никому давать в этом отчета.

То же самое можно было сказать и о сенешале Ришаре Фуа. Выгода от смерти хозяина для него была не столь очевидна, но, возможно, и он рассчитывал на какой-то куш благодаря благосклонности Розамунды. А может, ему наобещал всего, чего только можно, Флора? Или же — если он наверняка знал о намерениях Анри присоединиться к партии французского короля, — побоялся, что его хозяин отступит от своих прежних клятв верности английской стороне? Стюарды и сенешали подобны тем, кого хотя и приглашают на званый обед, но разрешают лишь чуточку отведать от каждого блюда. Будучи наделенными лишь местными, ограниченными полномочиями, они всю жизнь проводили в тени тех, кто обладает подлинной властью. Некоторые со временем становились весьма нетерпеливыми и были готовы на многое, чтобы поскорее повысить свой статус.

Далее — нужно было рассмотреть вариант с Недом Кэтоном. Нед оставлял впечатление прямого и добродушного человека. Однако Джеффри все больше склонялся к верности своих предположений насчет того, что отцом Неда был граф Анри. Предположим, что Нед открыл тайну своего происхождения лишь после того, как они прибыли в замок Гюйак. Или даже имел некоторые подозрения еще раньше. От такого потрясения молодой человек вполне мог потерять голову. И вот он решает отомстить кое-кому за поруганную честь красавицы-матери? Во время охоты Нед тоже некоторое время пребывал в одиночестве. Предположим, что он, найдя израненного, обессилевшего де Гюйака, решил воспользоваться случаем. Нет, это невозможно.

Мысли продолжали крутиться в голове Джеффри, но он решил на этом остановиться и по возвращении в Англию доложить Джону Гонту все как есть. Вот только когда придет сей благословенный час, одному Богу ведомо.

* * *

Этот Гийем сильно раздражал Ришара Фуа:

— Что ты имеешь в виду под словами «мы их не можем найти»?

— Они пропали где-то ниже по реке.

— Тогда возьми своих людей и отправляйся в погоню.

— Скорее всего, они уже покинули пределы наших земель.

— Они могут продвигаться только в одном направлении — к Бордо. Ты должен их остановить до того, как они войдут в здание, где помещается двор принца.

На мгновение Гийем задумался, а потом произнес:

— Они наверняка появятся в Либурне. Все суда там останавливаются.

— Вот и хорошо, — сказал Фуа. — Если вы прямо сейчас сядете на коней, то прибудете туда раньше беглецов. Сначала доберитесь до Либурна, а потом думайте, как от них избавиться. Чем дальше отсюда, тем лучше.

— Любым способом, сэр?

— Любым способом, подробности меня не интересуют.

17

Сообразуясь с приливами и отливами, они доплыли до Либурна — конечного пункта плавания кузена Кадо, где и распрощались с бочкообразным Арно. Джеффри не довелось увидеть перстня с сапфиром, которое Нед Кэтон заприметил на пальце их капитана. Если кольцо в самом деле было платой корабельщику, чтобы тот увез нежеланных гостей подальше от происходящих событий, то владелец судна, похоже, стал вести себя осторожнее и не выставлял напоказ свое сокровище перед посторонними. Так или иначе, их плавание подошло к концу, и они сошли на берег неподалеку от городской стены. От Либурна до Бордо им предстояло проделать еще миль двадцать на запад. Актеры сбились в кучку на переполненной пристани рядом с повозкой и Рунсом. Цербер радостно носился вокруг, наслаждаясь тем, что под лапами снова твердая сухая почва. Нед с Аланом помогли труппе выгрузиться. Особенно старался Нед, стремясь показать себя с лучшей стороны в глазах Алисы. Тем временем Чосер послал Жана Кадо в город, чтобы тот позаботился о жилье.

Чосера ждала приятная встреча: на другом конце причала он увидал знакомую фигуру. Это был седой капитан «Арверагуса» Джек Дарт. Чосер прямиком направился к нему, проталкиваясь через группы стоявших на берегу солдат, торговцев и просто бездельников. Добравшись наконец до Дарта, Джеффри похлопал его по плечу. Джек, возможно, не ожидал снова встретить Чосера, но виду не подал.

— Что привело вас в эти края? — поинтересовался хмурый моряк. — Я считал, что у вас дела в Бордо.

— Дела завели меня дальше, чем я ожидал. Пришлось заглянуть во внутренние районы, — сообщил Чосер. — В свою очередь и я хочу задать вам тот же вопрос: что вас привело в этот город?

— Помните, я говорил при входе в устье Жиронды, что мы задели опасную мель?

Чосер вспомнил, как скрежетал и дрожал их корабль, когда входил в эстуарий, и кивнул в ответ.

— Так вот, как я всегда говорил, в море нас поджидают все мыслимые беды, и мои худшие опасения подтвердились, — сказал Дарт.

— Кажется, вы больше всего боялись, что наше плавание закончится благополучно.

— Возблагодарим за это наши путеводные звезды. Но я не стану рисковать своим судном и в его нынешнем состоянии не выведу его в море. «Арверагус» временно выбыл из строя, ему, как и человеку, нужно несколько дней на выздоровление. Единственное различие между ним и нами в том, что после такого случая корабль можно восстановить полностью.

— Жаль, что мы сделаны не из древесины. Так куда вы отправляетесь после того, как пациент выздоровеет?

— В Бордо сейчас все в замешательстве. В воздухе витает запах войны. Принц двигается на север.

— Зачем?

— В Лиможе кипят страсти. Город сейчас в руках епископа, это наш человек, но принц опасается, как бы он не капитулировал перед французами. И хочет попасть в те края как можно скорее, дабы не допустить такого поворота событий. Соответственно, мне поручили доставить кое-какое… снаряжение… в верховья реки, а оттуда его будет сподручнее переправить по суше на север. Нужно было перегрузить его с «Арверагуса» на речное судно, а нынче мне опять его выгружать. Я не мастер плавать по рекам. Мне не хватает моего «Арверагуса». А это корыто не для меня — с ним управится и пара матросов.

Дарт показал рукой на одну из крупных лодок, пришвартованных к причалу, такую же, как суденышко, на каком Джеффри со спутниками спасались бегством из владений Гюйака, разве что растянутый над палубой тент — убежище для команды — имел большую площадь. На палубе лежал какой-то груз — Джеффри, как ему показалось, узнал под холстиной очертания бомбард, тех самых, которые Дарт когда-то вез из Кале.

— Секретное оружие?

— Больше не секретное. И если хотите знать мое искреннее мнение, мастер Джеффри, не очень-то и эффективное. Нам велели его прятать. Принц нездоров и, похоже, удивлен, что его черные доспехи не сделали его бессмертным. Его носят на носилках. Армия во главе с больным военачальником уже наполовину побеждена. И появление там Гонта мало что изменит.

— Джон Гонт здесь?!

Один или двое стоявших поблизости людей удивленно посмотрели на Чосера. Он не сразу понял, что слишком громко среагировал на слова шкипера. Однако новость была в самом деле ошеломляющей.

— Он находится в Бордо, — сообщил Дарт.

Раньше Гонт не говорил, что планирует поездку в Аквитанию. Его появление здесь было признаком того, что положение весьма серьезно. Тем не менее если его наниматель поблизости, то это упрощает дело. Можно доложить ему напрямик о результатах миссии. Собственно результатов не было, миссия провалилась. Джеффри был рад встрече с Гонтом, но немного боялся, как тот отреагирует на его известие.

— Мне нужно попасть в Бордо как можно скорее.

— Чтобы доставить новости о вине из внутренних областей?

— Оставим притворство, мастер Джек. Вы давно догадались, что я не по винной части. И все-таки мне срочно нужно в Бордо.

— Тогда вам лучше возвращаться со мной на моей посудине. Нам осталось только выгрузить все это секретное хозяйство. Отходим завтра на рассвете.

— Я не один.

— С Недом и Аланом? Я видел, как эти господа беседовали с группой оборванцев. Правда, среди них была хорошенькая девчонка.

— Нас стало больше. К нам присоединилась группа актеров, тоже англичан. Это труппа Лу, как они сами себя называют. Девчонка — Алиса Лу.

— Ничего не имею против небольшой компании актеров. Хоть вы один, хоть все вместе. Вы можете переночевать на борту, если хотите, бесплатно. Вы — мой гость, и я приму вас как гостя даже на этом корыте.

— Я вам благодарен.

— Для сухопутных людей наш дом может показаться не очень удобным.

— Я подумаю об этом.

— Я же, знаете ли, могу спать только на воде. Спать по-настоящему, хотя сон моряка всегда чуток.

Чосер представил Джеку Дарту членов труппы Лу. Капитан пригласил их разместиться на ночлег на его корабле. Льюис тотчас же принял его предложение, простодушно признавшись, что будет рад сэкономить на временном жилье. Стреноженного Рунса и повозку было решено оставить на берегу в сарае.

Позже, ближе к закату, Джеффри с Недом и Аланом пошли смотреть, как разгружают бомбарды. Под холщовым чехлом скрывались механизмы, состоявшие из металлической трубы, прикрепленной к деревянным стойкам на колесах. Тайна была раскрыта. Один из бомбардиров без колебаний выложил им о новом оружии все, что знал. Знал он, правда, не очень много. На вопрос: какая сила выбрасывала ядра, он хлопнул в ладоши, надул щеки и разом выпустил изо рта воздух, а после наглядной демонстрации затараторил что-то про греческий огонь, причем был убежден, что этот огонь вызывается волшебством. Бомбардир показал на сваленные на корме холщовые мешочки небольшого размера, похожие на кошельки.

— Греческий огонь? Вы хотели сказать, порох? — уточнил Нед Кэтон.

— Называйте его как вам будет угодно, но это страшная вещь, сэр, — ответил бомбардир. — Шум, дым, зловоние. После того как она изрыгнет огонь, полчаса звенит в ушах не переставая.

Чосер засомневался, что такие устройства могут быть эффективными. Как бы быстро и неистово ни летали эти каменные ядра, ими не разрушить замок, не говоря уже о городе. Замки и города берутся отвагой храбрецов, штурмующих стены, а падают из-за вероломства внутренних изменников. Тут Джеффри вспомнил о замке Гюйак и предательстве внутри и за пределами его стен. Поглядел на стены Либурна в лучах уходящего солнца. В самом деле, почему несколько бомбард не могут проломить эту на вид хорошо укрепленную стену? Как и многие другие гасконские города, построенные англичанами в прошедшие десятилетия, Либурн был обнесен каменными стенами и имел упорядоченную планировку улиц, контрастирующую с беспорядочной застройкой старых городских кварталов, которые выглядели как-то не по-английски. Зато нагромождение пакгаузов, корабельных сараев и складов у причалов так напоминало Лондон!

Спутники наблюдали за бомбардирами, которые, обливаясь потом и бранясь, вкатили орудия через городские ворота. В это же самое время из ворот появился Жан Кадо. Щурясь на солнце совиными глазами, Кадо объяснил, что он подыскал для них комнату в лучшей городской гостинице с видом на рыночную площадь. Там, с гордостью сообщил Кадо, останавливаются дворяне. Это возместит те временные неудобства, с которыми вы столкнулись в замке Гюйак, заверил он, не говоря уже о путешествии на речном судне.

Чосера охватили сомнения. Как долго он знает Кадо? Этот человек спас их, помог бежать из замка Гюйак, но кто знает, что стоит за их побегом: интриги, сговор? Ведь как ни крути, бегство удалось на удивление легко, если не считать спуска по веревке. Кроме того, кто может дать гарантию, что они спозаранку смогут беспрепятственно покинуть город, если поместятся на ночлег внутри этого города-крепости? В нужный момент городские ворота могут оказаться запертыми. Стражники наверняка проверяют всех, кто въезжает и выезжает из города. А Чосеру во что бы то ни стало нужно попасть в Бордо, причем как можно скорее.

— Спасибо, Жан, — поблагодарил он. — Но мы предпочли бы устроиться где-нибудь на отшибе. Например, вот здесь.

Он показал на приземистый дом в конце пристани. Над дверью болталась косо приколоченная нелепая вывеска, изображение невозможно было разобрать.

— Но ведь это для рыбаков, матросни и прочего сброда, — изумился Кадо.

— Всякий труд почетен, — коротко заключил Чосер, — их — не хуже нашего. Вы, если хотите, оставайтесь в городе.

Внутренне он приготовился к тому, что Неду Кэтону с Аланом Одли не понравится его выбор, однако молодые люди промолчали — быть может, после стольких приключений научились осторожности в пути — и последовали за ним к портовой гостинице. Жану Кадо ничего не оставалось, как присоединиться. Гасконец лишь пожал плечами и завел глаза к небу, будто жалуясь Всевышнему на упрямство этих англичан.

В гостинице под неудобочитаемой вывеской пахло сыростью. Брусья стен выглядели так, словно их только что вытащили из воды. Откуда-то из внутренних помещений навстречу гостям вышла хозяйка, на ходу вытиравшая руки о забрызганный рыбьей кровью передник. Хозяйка запросто, но с материнским радушием приветствовала вошедших и предложила им комнату в мансарде, где стояло полдюжины кроватей, но ни одна не была занята.

Снаружи быстро темнело. Хозяйка принесла тушеной рыбы, квохча, как курица, вокруг гостей. И хотя кушанье состояло большей частью из голов, хвостов и костей, Нед галантно ответил, что это лучшее из всего, чем им приходилось питаться последние несколько недель. После ужина начали готовиться ко сну. К ним в комнату так никого не подселили. Джеффри не спалось. Каждый день и каждую ночь происходит нечто чрезвычайное. Интересно, что случится сегодня? Чтобы отвлечься от мрачных ожиданий, он попытался представить встречу с Джоном Гонтом. Первое, что надо сделать, — это вернуть футляр с его так и не распечатанным содержимым, который по-прежнему висел на шее. Любопытно узнать, какую тайну хранит в себе этот футляр, но вряд когда-либо это удастся.

Как-то Джон Гонт отнесется к нему после провала миссии? Похоже, англичане уже потеряли Гиень. Даже если представить, что Анри де Гюйак не умер и присягнул английской короне, это едва ли уменьшило бы вероятность войны. Сам по себе приезд Гонта в Аквитанию свидетельствовал, что дипломатические аргументы исчерпаны. Гонт, не в пример его брату Эдуарду, обладал хитростью и коварством. Но прежде всего он был солдатом.

Чосер, не лишенный амбиций, слегка улыбнулся в темноте. Надо же, как судьба свела его с этим человеком! Можно сказать, связала. Они часто встречались и беседовали, так как Филиппа, жена Джеффри, приходилась старшей сестрой Кэтрин Свайнфорд, с недавних пор возлюбленной Гонта, — по крайней мере, в придворных кругах ходили такие слухи. Чосер верил в эти слухи, они его радовали. Если дело обстоит именно так, то невестка Чосера приобрела в королевстве завидное положение: как-никак, фаворитка сына короля.

При всем при том Джон Гонт, герцог Ланкастерский, любил свою жену не меньше любовницы. Бланка умерла в конце прошлого года, лишь на три месяца пережив Филиппу, королеву Англии. Лишившись матери и жены, Гонт практически в одночасье остался один. Овдовевший и свободный, он навряд ли нашел быстрое утешение у Кэтрин, поскольку та все-таки была замужем. Чосер был с ее мужем примерно одних лет. Гонт чуточку моложе. Муж Кэтрин был энергичным человеком, воином и входил в свиту Гонта. Не исключено, что герцог Ланкастерский привез мужа своей любовницы с собой в Аквитанию. Случись что-нибудь с Хью Свайнфордом — не приведи Господь, конечно! — Гонт с Кэтрин сочетались бы браком в лоне святой церкви и со всей пышностью государственной церемонии, это был лишь вопрос времени, как полагал Чосер. Он уже написал поэму, в которой иносказательно почтил память почившей Бланки, и показал ее Гонту. Поэма явно пришлась герцогу по сердцу, хотя и оживила вновь его горе. По идее, Джеффри Чосеру предстоит воспеть в стихах второй брак третьего сына короля. Сам Бог велит это сделать. Это могло бы загладить в глазах Гонта неудачу с миссией в Аквитании. Хорошо бы снова начать писать стихи. Он мог бы набросать поэму о женитьбе в виде сна… и, приступив к обдумыванию своего замысла, он, должно быть, провалился в собственный сон.

Но это был тревожный сон с тревожными видениями. Ему привиделась долговязая фигура лжемонаха Губерта, шагающего сквозь призрачные ивы на острове. Какие-то одетые в черное люди сползали в темную воду и плавали на манер лягушек, судорожно подергивая конечностями. Надвинулась гроза, и по земле забарабанили крупные капли. Следом прозвучал громовой раскат — самый громкий раскат, какой он когда-либо слышал — и небосвод прорезала яркая вспышка молнии.

В этот момент Чосер проснулся, и до него дошло, что гром был настоящим. Отсвет зловещей огненной вспышки озарил косой потолок. Опять то же самое… о боже, подумал он, только не это. Снаружи и, как казалось, издалека доносился шум, крики и вопли, да такие громкие, что звенело в ушах. Спотыкаясь, Чосер рванулся к затянутому промасленным пергаментом окну. Двое остальных обитателей комнаты толкались у него за спиной.

Река была в огне!

Берег с прилегающими постройками тонул в дыму. Дым клубился вдоль береговой кромки, вздымаясь черными столбами на фоне рассветного неба. Сквозь плотную завесу дыма пробивались языки пламени.

Нет, горела не река, а один из пришвартованных у пристани кораблей. На море был отлив, уровень воды упал, отчего суда едва выглядывали из-за края пристани. Но Чосер все-таки разглядел, как огонь охватил борт корабля, пламя разгорелось сильнее, и вот уже все судно с беспомощно мечущимися по палубе людьми было объято пламенем.

Едва осознавая происходящее, Чосер выбежал из гостиницы. В лицо ударила волна жара. В клубах дыма нечем было дышать. Пригнувшись, он побежал вдоль причала, пока не вырвался из полосы едкого дыма. Теперь видеть стало легче. Удушливый воздух вызывал кашель, глаза слезились.

Но и сквозь слезы Джеффри смог увидеть то, что ему подсказывала интуиция. Горел и, покачиваясь, погружался в воду именно тот корабль, на котором Джек Дарт доставил в Либурн бомбарды. Джеффри вырвало от ужаса. Он подумал о людях, спавших на борту, — Джеке Дарте с командой и актерах труппы Лу.

В раскаленном воздухе летали искры и тлеющая сажа, которая медленно опускалась на камни причала или на темную гладь реки. На востоке зарделась заря. Люди в смятении разбегались кто куда: одни подальше от ветхих строений на берегу, другие бросились к городским воротам, третьи — среди них, судя по одежде и оружию, либурнская городская стража — напротив, проталкивались к месту пожара. Но ничего уже нельзя было поделать. Стража в шлемах остановилась на безопасном расстоянии. Огонь разгорелся с такой силой, что его было не залить. Пожар начался в носовой части — там и сейчас огонь бушевал всего неистовее — и распространился по всему корпусу судна. Послышалось громкое шипение — это передняя часть корабля еще глубже погрузилась в воду. Из-за крена обнажилась корма. Часть палубы, над которой был растянут тент, пылала особенно ярко. Поблизости у причала стояли другие суда, но, к счастью, не настолько близко к горящему кораблю, и пожар их не затронул.

Чосер осмотрелся по сторонам. Пульсирующие отблески пламени выхватили из темноты стоявших неподалеку Неда с Аланом. Лица обоих словно окаменели, и он представил, как сам выглядит со стороны. Нед открыл рот, чтобы что-то сказать товарищу, но в реве бушующего пламени слов было не расслышать. По причалу в их сторону шла, спотыкаясь, группа почерневших от сажи людей в сопровождении маленькой собачки. Чосер испытал невыразимое облегчение, когда понял, что это актеры Лу, по крайней мере часть труппы. Он насчитал троих, нет четверых! Лица в саже, глаза сверкают. Тела актеров покрывали синяки и раны. Одежда превратилась в лохмотья. Но они были живы.

— Слава богу, что хоть так, — произнес Джеффри изменившимся голосом, показавшимся странным ему самому.

— А где Алиса? — спросил Нед.

— На берегу, — ответил Льюис, — я видел, как она спрыгнула с корабля.

Льюис рассмеялся. Чосеру приходилось слышать такой смех у солдат после сражений. В это время какой-то человек пробежал мимо по направлению к пылающему судну. Он держал высоко над головой топор, словно воин, врывающийся в гущу битвы. Прикрываясь свободной рукой от жара и летящих искр, он частыми взмахами стал рубить канаты, которыми было привязано судно. Когда сталь топора ударяла о камень, раздавался резкий лязг, и во все стороны разлетались искры. Этому человеку было не занимать храбрости. Чосер узнал в герое, неистово боровшемся за то, чтобы освободить корабль от удерживавших его канатов, Джека Дарта. Перерубленный канат отскочил высоко в воздух, извиваясь, как черная змея, на фоне ярко-желтого пламени. Тогда и другие мужчины, вооруженные мечами и топорами, присоединились к Дарту, чтобы обрубить оставшиеся чалки. Что еще им оставалось, как не передать заботу о горящем судне самой реке, которая поглотит его, когда придет время.

Теперь пришла очередь Неда совершить неожиданный и бесстрашный поступок. Он тоже бросился, но не к кораблю, который к тому моменту держался лишь на одном канате и понемногу начал удаляться от причала. Нед балансировал на краешке пристани за много шагов от главного места действия. Потом он не то прыгнул, не то скользнул в воду. Джеффри с Аланом подбежали к краю пристани. По дороге Джеффри споткнулся о свернутые канаты и едва не упал.

На речной глади беспечно покачивались разные предметы, в которых время от времени отражалось пламя пожара. Они увидели, что Нед барахтается в воде среди бочек и деревянных брусьев, которые все еще дымятся, просмоленной парусины и прочих предметов, продолжавших держаться на плаву. Однако Джеффри увидел в воде не только обломки корабельного хозяйства, но и людей. Нед Кэтон схватил кого-то из них. Одной рукой он старался держаться на плаву. Другой крепко вцепился в пойманного. Силы оставляли Неда: он глотал воздух широко открытым ртом, как рыба. До берега было всего несколько метров, однако Нед не мог нащупывать дна под ногами. Несмотря на отлив, у пристани все еще было глубоко. Еще чуть-чуть, и он пошел бы ко дну вместе с добычей.

Джеффри сложил руки трубой и окликнул Неда. Тот повернул голову к причалу. В паре футов Джеффри нашел сложенный кольцами канат, но его что-то удерживало. Сквозь рев пламени Джеффри призвал на помощь Алана. Задыхаясь от удушья и мешая друг другу, они еле-еле отвязали его и подтянули веревку к воде. Но, видимо, опоздали. Неда не было видно среди плавающих обломков. Неожиданно Нед вынырнул на поверхность, казалось, в последнем отчаянном броске. Он по-прежнему кого-то держал. Чосер со всей силы швырнул в реку конец каната. Тот упал с тихим всплеском. Нед, сколько ни пытался поймать конец свободной рукой, так и не смог. Попробовали снова. Нед ударился рукой об оказавшуюся под ним бочку. Попробовали еще раз. Наконец Нед успел поймать канат, прежде чем тот ушел под воду.

Джеффри с Аланом подтащили его к берегу. Благодаря натянутой веревке Нед наполовину вылез из воды, крепко удерживая спасенного им человека. Чосер разглядел бледное личико Алисы Лу. Девушка не подавала признаков жизни. Неда с Алисой подтянули к самой стенке для причаливания. От воды — темной, противно хлюпающей о стенку причала — до стоявших на пристани людей было не более пяти футов. Джеффри с Аланом, распластавшись на земле, протянули руки навстречу Неду. Тому удалось ухватиться за руку Алана, а Джеффри схватил Неда за рукав. Наконец Нед нащупал под ногой опору — выступающий из стены причала скользкий камень, потом еще один, и стал потихоньку выбираться наверх, не забывая тащить за собой и Алису. К этому времени сбежались остальные, поняв, что происходит.

На причал Неда Кэтона с Алисой вытаскивало уже множество рук. Нед молча лежал вниз лицом, а вода ручьями стекала с его одежды. Алису положили на спину. Ее глаза были закрыты, лицо белое, как у призрака, посиневшие губы приоткрылись, руки и ноги неестественно вывернуты. В голос зарыдал мужчина — не то Льюис Лу, не то Саймон. Маргарет Лу, отличавшаяся, по-видимому, большим присутствием духа, опустилась на колени возле дочери. Платье матери превратилось в лохмотья, лицо было в крови. Она прижала ухо сначала к груди Алисы, потом ко рту. Сжала и потянула за щеки девушки. После нескольких судорог Алиса приподняла веки, и тут изо рта у нее хлынула вода. Девушка исступленно закашлялась, содрогаясь всем телом.

— Слава богу, — изрек Саймон.

— Аминь, — согласился Льюис. — Я-то думал, что она на берегу в безопасности. Наверное, она не допрыгнула и упала в воду.

Алиса сидела, с нее текли потоки воды. Товарищи и родители, столпившись вокруг, подбадривали девушку. Чосер стоял рядом с Одли и Кэтоном, к этому времени немного пришедшим в себя. Нед дрожал. В такую рань даже летом было прохладно. Сквозь облака на востоке пробивались первые лучи. Предрассветный воздух, подогретый было пожаром, вновь обрел свежесть. За спиной высились стены Либурна. Городские ворота были открыты. Через них взад и вперед сновали горожане обоего пола, жаждавшие собственными глазами увидеть зрелище, а заодно разведать, нельзя ли чем разжиться.

От холода у Неда стучали зубы. В этот момент на пристани появилась хозяйка гостиницы в сопровождении Жана Кадо. Она захватила с собой одеяла. Одним заботливо укутала Неда, другое предложила Алисе. И вперевалочку заковыляла прочь — не то курица-наседка, не то ангел милосердия, — а чуть погодя вернулась с кувшином подогретого вина.

— Как вы, господин Чосер? — спросил Жан Кадо.

— Могло быть и лучше.

Спасатели сделали по большому глотку. Чосер ощутил, как жизнь снова возвращается в тело. Джек Дарт стоял поблизости, опершись на древко топора. На морщинистом лице, вымазанном сажей, белели бороздки от пота. Через некоторое время Алисе помогли перебраться в гостиницу, куда отправились и другие актеры труппы в сопровождении Жана Кадо и Цербера. Бертрама среди них не было. Сам Чосер остался с Аланом и Недом.

Троица англичан озиралась вокруг, словно искала ответ на вопрос: а что теперь? К тому времени горящий корабль отнесло от берега начавшимся приливом. Нос целиком ушел под воду, а корма задралась так, что обнажилась лопасть руля. От корабля поднимался дым, кое-где простреливали язычки пламени. В воздухе висела едкая вонь. Между пристанью и тонущим кораблем плавали различные предметы и обломки, которые теперь удавалось рассмотреть. Алису Лу вовремя вытащили из Дордони, другим же не повезло. Среди обугленных деревяшек и парусины можно было различить несколько мертвых тел, одетых в черное. Их лица скрывались под водой. От пристани отделилась небольшая гребная шлюпка. Двое городских стражников сидели на корме на веслах, третий на румпеле.

— Что случилось, Джек? — спросил Джеффри, направляясь напрямик к стоявшему на краю пристани шкиперу, который по-прежнему опирался на здоровенную рукоять своего топора.

Шкипер провел рукой по своим черным бровям. Он потерял корабль. Но все равно был похож на древнего воина, только-только одержавшего победу, вымотанного, но в очередной раз подтвердившего свою доблесть. Жизнь научила моряка всегда готовиться к худшему. Дарт кивком указал на гребную шлюпку, лавировавшую между беспорядочно рассеянными обломками и трупами, которых неторопливо закручивала и уносила прибывавшая вода.

— Лучше спросите у них.

Джеффри не сразу сообразил, что шкипер имел в виду не стражников в шлюпке, а мертвые тела в воде.

— Не думаю, что они нам что-то расскажут. Кто они?

— Я не знаю. Могу лишь сообщить, что они пробрались на борт на рассвете, — ответил Джек. — Я не спал, хотя вся компания лицедеев вокруг меня дружно похрапывала. Капитан всегда начеку, как я говорил. Я услыхал поскрипывание досок и странные звуки, вроде как что-то волокут на бак, а еще перешептывания. Насколько можно было различить в потемках, их было не то четверо, не то пятеро. Я сразу догадался — от них добра не жди. Все в черном, лица спрятаны. Когда я понял, что ублюдки подожгли корабль, то решил дать им отпор. У них, наверное, было с собой кресало. На палубе лежала просмоленная дерюга, она мигом занялась. А эти сгрудились на корточках вокруг, как солдаты у лагерного костра.

Джек Дарт сделал паузу и взглянул на Джеффри.

— Как говорят, море — источник бед. Я и сам это не раз повторял. Но поверьте мне, страшнее огня нет ничего. Тот, кто позволяет себе небрежно обращаться с огнем на борту судна, заслуживает петли, а для поджигателей пламя чистилища — слишком мягкий приговор. Вы видели, огонь распространяется так быстро, что люди на судне оказываются в ловушке и ничего не могут поделать, хотя вокруг вроде бы полно воды для тушения огня. Моим первым долгом было вывести… э-э… гостей в безопасное место.

— Я никогда не сомневался в вашей храбрости, Джек, а теперь я вижу, что вы к тому же благородный человек, — сказал Джеффри. Дарт в самом деле заслуживал самых добрых слов.

Шкипер без ложной скромности кивнул в ответ. И рассказал, как разбудил актеров труппы Лу и кое-как вытолкнул их к трапу, по которому те смогли сойти на пристань. А сам встал с большим топором на страже. Неизвестные злоумышленники собрались на носу. Трапа там не было, но и без него они могли легко спрыгнуть на берег. Тем не менее никто из них не спрыгнул, напротив, они вынули кинжалы и готовились дать последний бой, как будто у них не было иного выхода. Может, они ждали, пока пламя разгорится сильнее. Один из них пошел на Джека, угрожая длинным кинжалом. Шкипер взмахнул в ответ своим огромным топором, и человек в маске трусливо попятился назад. И тут Джек Дарт вспомнил нечто, отчего у него мороз пробежал по коже. И после того, как последний из актеров с членами команды благополучно покинули судно, капитан стремглав бросился на берег.

Едва он ступил на твердую землю, как раздался страшный взрыв, и из носовой части красным бутоном вырвалось пламя. Волна обжигающего ветра отбросила стоявших на пристани людей, словно солому. Все перепугались, многие получили синяки и ссадины, однако никто не погиб. Так что же случилось?

Джек Дарт снова умолк. Даже несмолкающий звон в ушах и зловоние, повисшее в воздухе, не помешали Джеффри Чосеру отдать должное таланту рассказчика. Он жаждал продолжения.

— Эти незадачливые ублюдки не знали, что мы перевозили то самое секретное оружие вместе с веществом, которое заставляет летать проклятые ядра.

— Греческий огонь?

— Они называют его порохом. Бомбардиры забыли на палубе, аккурат на носу, один небольшой мешочек этого порошка. Я заметил его уже после того, как солдаты разгрузили снаряжение и ушли в город. Сегодня как раз хотел им сказать. Но теперь уже поздно. Оно, наверное, улетело в воздух. Ничто другое не могло произвести столько шума и огня.

Шум, дым, зловоние, — Чосер припомнил слова бомбардира. Потом в ушах полчаса звенит не переставая.

— Таким образом, негодяи поплатились жизнями, мы — спаслись, все остальное тоже неплохо, насколько может быть неплохо в сем падшем мире. Но вы, вы-то потеряли корабль!

— Можете называть эту посудину кораблем, если вам так угодно, а я воздержусь, — делано возмутился Джек Дарт, бросил взгляд на барку, которая медленно уходила под воду. Свободно болтающаяся лопасть руля на взметнувшейся корме как бы в насмешку махала людям на прощанье. — Нам пора в путь. А вам придется поискать другое средство, чтобы добраться до Бордо.

— Что-нибудь придумаем, — успокоил его Джеффри. — Интересно все-таки, кто были эти в черном?

Больше всего Чосера интересовало, не было ли среди них Губерта, лжемонаха. Правда, тот производил впечатление одинокого волка, такой вряд ли станет действовать в составе группы. Тем временем маленькая шлюпка повернула к берегу. Солнце уже светило в полную силу, играя ослепительными бликами на поверхности реки вдоль всего ее течения. Чосер зажмурился. Двое гребцов-стражников налегали на весла. Было видно, что груз, который они тащили за собой — его удерживал на крюке сидевший на корме третий стражник, — был достаточно тяжел. Грузом оказались бесцеремонно связанные вместе, как бревна, человеческие тела. Но одного мертвеца — худощавого, в черных лохмотьях — стражники подняли на борт и положили поперек, наверное, чтобы уравновесить лодку. Голова мертвого свисала почти до самой воды, волосы почернели. Однако вода частично смыла грязь с его физиономии, так что можно было различить некоторые черты. Наверное, прежде на нем, как и на остальных, была маска, но ее либо сорвали спасатели, либо уничтожило взрывом. Это был молодой человек с лицом старика в точках и пятнах, которые Чосер поначалу принял за следы огня, но по мере приближения шлюпки стало ясно, что это веснушки.

Он не мог вспомнить имя этого человека, но был абсолютно уверен, что уже встречался с ним — это один из людей сенешаля Гюйака, тот, кто привел его под ложным предлогом в караульное помещение замка. Стало быть, Ришару Фуа их побег пришелся не по вкусу и он решил организовать преследование, чтобы настичь их в низовьях реки. Интересно, дал ли он приказ их убить или просто хотел задержать на время? Знал ли этот веснушчатый — не важно, как его звали, — что все участники побега собирались заночевать на борту, поджег ли он судно, чтобы избавиться разом и от актеров, и от англичан? Должно быть, он слышал, как Чосер накануне вечером разговаривал с Джеком Дартом, или шпионил за компанией, устроившейся под тентом на палубе.

— Он вам знаком? — спросил шкипер.

К этому времени стражники в шлюпке достигли пристани и с помощью своих товарищей стали поднимать наверх тело веснушчатого. Они обращались с ним не почтительнее, чем с пойманной рыбой. Теперь Чосер совершенно точно убедился, что это человек сенешаля.

— Да, я знаю его, — ответил он.

— Наверное, это связано с вашими делами во внутренних районах?

— В общем и целом. Как-нибудь расскажу. Боюсь, это мы навлекли на вас беду, господин Дарт.

Шкипер пожал плечами и показал топором на остальные трупы, которые стражники выволокли на пристань.

— В мире на пять злодеев стало меньше. Можете сосчитать.

— На их место придут другие.

— А про меня еще говорят, что я вижу лишь мрачную сторону вещей, господин Чосер.

* * *

Гийем — тот самый, с веснушчатым лицом, — в самом деле намеревался поджечь судно, на котором, как полагал, ночует Чосер с товарищами, и разом покончить с ними всеми. Он появился в Либурне со своими людьми накануне в полной уверенности, что опередил корабль с беглецами. Так и оказалось. Поначалу он не имел плана, как поступить с Чосером и остальными, но решил, что сообразит по ходу дела. Он увидел, как к городской пристани подошел корабль с англичанами, и весь вечер держался поближе к Джеффри, так чтобы все слышать, но не попадаться на глаза. На причале в тот вечер было полно зевак, наблюдавших за разгрузкой бомбард. Гийем отметил для себя появление в порту судна с этим грузом и даже разузнал, куда оно направляется, — в Лимож. Эти сведения он собирался передать в нужное место. Гийем подслушал, как Джек Дарт предложил путешественникам разместиться на борту своего корабля. До его ушей долетел учтивый ответ Чосера, однако Гийем — возможно, потому, что был туговат на ухо и плохо разбирался в интонациях чужого для себя языка, — не сообразил, что это была простая любезность и не более.

Разузнав все, что он хотел, Гийем вернулся к своим людям, которые несколько часов подряд пьянствовали в таверне, устроенной прямо в городской стене. Он предупредил их, что нападение совершится ночью и что им надлежит одеться во все черное — в те же одежды, в которых однажды напали из засады на Машо. В тот раз он встретил Машо в Бордо и сопроводил посланника в глубь страны. С ним был Жерар. Они не испытывали к Машо дружеских чувств. Но и посланник, казалось, подозревал что-то недоброе и всю дорогу опасался, что его отравят или предадут. Отравить, нанести предательский удар кинжалом? Нет, сударь, не раньше, чем мы окажемся во владениях Гюйака. По правде говоря, задание устранить Машо пришлось Гийему не по душе, несмотря даже на то, что ему в помощники дали Жерара. Посланник всю дорогу был начеку, похоже, в свое время он побывал в сражениях. Пришлось устроить засаду на поляне, откуда открывался красивый вид на замок и где все путники — пешие или конные — волей-неволей делали остановку, чтобы перевести дыхание и насладиться красивым зрелищем. Идея с засадой на этом месте принадлежала Гийему, хотя приказ — не допустить появления Машо в замке Гюйака или, в крайнем случае, чтобы послание, которое он вез, не оказалось в руках у графа, — исходил от Ришара Фуа.

Фуа посвятил в свои замыслы Гийема. Сенешаль замка опасался, что его хозяин изберет неверный путь, неминуемо ведущий к войне, которая и без того назревала после периода относительного спокойствия. Фуа был убежден, что будущее Аквитании связано с королем Франции Карлом. Те же, кто сохранял верность английской короне — из ложно ли понятой верности, из соображений чести, по глупости или по какой-либо иной причине, — все окажутся сметены после передела власти. Неприятность заключалась в том, что граф падет не один. Вместе с ним лишатся состояния немало других, куда более скромных персон. Таким образом Ришар Фуа посчитал, что нужно предпринять все усилия, чтобы отвратить графа Анри от его необъяснимого пристрастия к Англии, открыть ему глаза на подлинные интересы его страны. Фуа обнадеживало то обстоятельство, что их сосед, Гастон Флора, вроде бы тоже придерживался французской стороны. Хотя никто не мог быть уверен, что проник в мысли Флора, но сенешалю казалось, что этот дворянин одобряет его, Фуа, попытки повлиять на Анри де Гюйака.

Засада удалась. Гийем не без ехидства вспоминал взгляд Машо, брошенный на него и Жерара, когда посланник понял, что предан. Мол, вот кто вы такие! Они с Жераром отошли назад, предоставив другим выполнить грязную работу. Их товарищи до времени прятались в кронах деревьях. Они неожиданно напали на Машо сверху и выбили из седла. Все принимавшие участие в нападении были слугами Анри де Гюйака и перед заданием прошли подробное собеседование. Этих ребят Гийем сам когда-то отобрал из самого что ни есть отребья: кого-то Фуа поймал на краже, другого застукали с одним из мальчуганов, прислуживавших на конюшне. Таких набралось немного, но эти отчаянные парни были готовы на все. Гийем намекнул, что они могут вернуть расположение хозяина, если выполнят то, что он прикажет. Де Гюйак даже не подозревал не только о нападении, но и о самом посланнике из Англии. Ришар Фуа все взял в свои руки.

Нападавшие прятали лица под масками не потому, что надеялись остаться неузнанными, — Машо не собирались оставлять в живых, — но потому, что маска позволяет ее владельцу действовать с большей жестокостью. Следует, однако, согласиться, что Машо оказался крепким орешком. Потом Гийем завладел футляром с письмом. Он был не настолько любопытен, чтобы заглянуть в послание — не потому, разумеется, что не умел читать, а скорее потому, что по опыту знал: кто меньше знает, тот дольше живет. Он передал послание Ришару Фуа, который даже не поинтересовался судьбой посланника.

Однако англичане упорствовали в попытках переубедить Анри де Гюйака. Они направили сразу троих. От троих гораздо труднее избавиться, чем от одиночки. Прибытие в замок актеров еще более осложнило ситуацию. Но самой большой загвоздкой стала гибель графа на охоте. Правда, если взглянуть на дело с другой стороны, то смерть де Гюйака упрощала положение. Мертвецов не нужно ни в чем убеждать. Осталось лишь проследить, чтобы Джеффри Чосер и остальные никогда не появились в Бордо и не сообщили принцу о том, что произошло. Ведь все сплелось в единый клубок: англичане без боя Аквитанию не сдадут, и не стоит опрометчиво провоцировать их раньше времени, до того, как силы сопротивления не будут достаточно подготовлены, чтобы оказать достойный отпор.

Стало быть, нужен несчастный случай. Свидетели должны либо утонуть, либо сгореть. Смерть на корабле от пожара. Эта мысль пришла Гийему на ум внезапно, пока он бесцельно торчал на пристани.

В таверне Гийем изложил план своему маленькому отряду. Ранним утром, когда стражники, по обыкновению, позволяют себе прикорнуть на посту, отряд должен был проникнуть на корабль и поджечь его, предварительно отвязав швартовы. От предвкушения и куража злоумышленники заулыбались. Один из них вынул кинжал, который в свое время украл у Машо, солидный восемнадцатидюймовый клинок, и с любовью стал его разглядывать. Разбойники нашли убежище в обветшалом складе чуть в стороне от пристани. Гийем запретил им больше пить и дал отоспаться. Когда настало время, они надели маски и незаметно поднялись на борт судна. Груду просмоленной холстины Гийем заприметил еще днем. Чиркнули кресалом, тут же вспыхнуло. Они немного подождали для верности.

Но дальше события стали развиваться совсем не так, как ожидалось. На другом конце судна что-то зашевелилось. Первой мыслью было: проснулись пассажиры! Но шум производил один человек, в котором Гийем узнал шкипера, разговаривавшего с Чосером. В мерцающем свете пламени вооруженный топором шкипер выглядел зловеще. По-видимому, моряк прикрывал пассажиров и не был настроен сдавать свою позицию раньше, чем все они благополучно спустятся на берег. Один из людей Гийема, тот, что был справа от него, размахивая кинжалом, пошел было на шкипера, но, очевидно, решил, что осторожность лучше героизма, и отступил. Огонь разгорелся еще сильнее. Становилось жарко. Гийем чувствовал, что сообразительность и отвага его покинули, что он, возможно, переоценил свои способности. Что теперь? Корабль сгорит и пойдет ко дну, это вопрос времени, но их жертва сбежала и уже на берегу. Он понимал, что отряд ждет распоряжений.

Гийем открыл рот, чтобы дать приказ, но в этот момент… Он так и не успел ничего сказать, так как в этот самый момент в спину ударил напор жара и взрыв чудовищной силы потряс корабль… яркая ослепляющая вспышка… Последнее, что отразилось в его сознании: он летит сквозь огонь.

18

Для Джеффри, Алана и Неда не представляло труда раздобыть лошадей, чтобы одолеть последний отрезок пути до Бордо. В конечном счете Чосер предпочел именно такой способ передвижения, несмотря на то, что можно было опять воспользоваться водным путем, благо немало кораблей направлялось в ту же сторону. Они задержались в Либурне ровно настолько, сколько потребовалось, чтобы актеры смогли немного оправиться после пережитого и снова зарабатывать на жизнь. Льюис и Маргарет Лу не знали, как отблагодарить Неда за спасение дочери. Алиса, полностью выздоровевшая, обняла юношу и подарила ему поцелуй. Саймон, вместо того чтобы обидеться на постороннего человека, сделавшего то, что следовало ему, тряс Неду руку со слезами на глазах. Мартин с Томом также не поскупились на благодарности. Но настроение труппы все же было омрачено гибелью Бертрама. Его тело выловили среди прочих из Дордони. Один раз река дала ему шанс, но дважды испытывать судьбу никому не рекомендуется.

Актеры тоже направлялись в Бордо, но не спеша, следуя пешком за нагруженной скарбом повозкой, влекомой Рунсом. Джек Дарт также заявил, что намерен вернуться в Бордо, но сперва ему предстояло уладить дела с властями Либурна в связи с потерей судна. По городу поползли слухи, что поджог был неудачной попыткой помешать перевозке бомбард. Люди так и говорили в открытую: убитые взрывом люди, скорее всего, были агентами французского короля. Никто не потрудился объяснить, зачем этим агентам потребовалось нападать на корабль после того, как бомбарды были выгружены. Даже Джек Дарт истолковывал случившееся именно так. Если и были люди, что, как Джеффри Чосер, могли предложить иную версию, то не спешили излагать ее публично.

Чосер с товарищами наняли лошадей и закупили провизию на трое суток, — столько должно было продлиться путешествие. Только они тронулись в путь, как пришлось сделать вынужденную остановку. Им навстречу непрерывным потоком двигались паломники на юг, в Компостелу. Процессия шествовала по узкой горной дороге, начинавшейся сразу за Либурном. Но день выдался погожий, настроение было бодрое, так что вынужденную остановку товарищи скоротали в непринужденной болтовне и веселых шутках.

Большая часть паломников ехали верхом, но встречались и запряженные лошадьми повозки, крытые холстиной для защиты от палящего равнинного солнца и дождей, которые довольно часто случаются в южных горах. Наши путешественники стояли так близко от дороги, что Чосер успевал хорошенько рассмотреть отдельные лица: вот женщина с полными губами в ярко-красном плаще, напомнившая ему Маргарет Лу, вот мужчина с землистым цветом лица и глазами, непрерывно бегающими по сторонам, вот парочка привлекательных юных девушек верхом, с несколько испуганными лицами. Девушки тесно — теснее, чем шли их лошади, — прижались друг к другу головками и секретничали. Алан Одли с Недом Кэтоном, помахав и улыбнувшись, попробовали привлечь их внимание, но единственным из паломников, кто ответил на эти знаки, оказался низкорослый человек, почти карлик, с неописуемым достоинством восседавший на коне.

В этой группе паломников насчитывалось около сотни человек. Впереди ехали проводники, а замыкали процессию в качестве охраны несколько дородных парней. Глядя на проплывающую вереницу пилигримов, Чосер вдруг подумал, что все это похоже на театр человеческого бытия: кто болтает, кто смеется, кто вытирает нос и лоб рукавом, вон дама — одни глаза между шляпой и бортом телеги, а позади волынщик, выдувавший душу из своего инструмента. С мысли его сбил Жан Кадо, указавший в сторону процессии:

— Эти люди идут по лимузенскому[48] тракту, он летом свободен. По пути они непременно посещают могилу святого епископа Фрона в Периге,[49] а до этого — святого Марциала в Лиможе.

Глядя на эту толпу паломников, не скажешь, что она состоит из очень набожных людей, но Чосер знал: большинство рассчитывало заслужить дополнительную милость Всевышнего молитвами у гробниц менее прославленных подвижников, коих немало встречалось по пути к конечной точке следования — гробнице святого апостола Иакова. А еще он знал, что паломники-миряне относились к путешествию к святым местам как к празднику, поводу забыть про будничную жизнь. Вблизи Компостелы паломники спешивались и оставшуюся милю шли пешком, при этом праздные разговоры сменялись благочестивыми беседами. Особо истовые проходили это расстояние босиком, а то и на коленях. Чосер опять задумался о сути паломничества, но его в очередной раз прервали.

— Что такое?

Это Кадо снова обратился к Джеффри:

— А вы сами когда-нибудь совершали паломничество, мастер Джеффри?

— Пока нет. Когда вернемся домой, я съезжу в Кентербери, поклониться мощам святого Фомы.

— А я ходил к святой Магдалине в Везле.[50] Что за великолепное зрелище! Потом я не мог не поклониться святому Фуа Конкескому.[51] И еще имел счастье лицезреть нашу Богоматерь Рокамадурскую[52] и на коленях подняться по ступенькам. Только это было в мирные годы.

— В мирные годы? Вы говорите так, будто они закончились, Жан. Хотя я боюсь, что вы правы и скоро нам придется воевать. Однако взгляните на тех, кто нам противостоит. Грядущая война их, похоже, не сильно беспокоит.

Жан Кадо почесал свой совиный нос:

— Почему люди, занятые в это прекрасное утро благочестивым делом, должны думать о смерти и разрушении?

Пилигримы всем своим видом как бы подтверждали правоту этих слов, подумал Чосер. Да, мужчины непрестанно организовывают друг против друга заговоры, плетут интриги, убивают друг друга втихомолку или умирают на полях сражений. Города и селения сравниваются с землей, а невинные создания, обитающие вдали от дворцов королей и вельмож, и в их числе женщины и дети, платят своими жизнями за решения королей. Тем не менее жизнь продолжается. Войны рано или поздно заканчиваются, а люди остаются. Вот и их маленький отряд пережил несколько опасных дней, хотя Джеффри сознавал, что их миссия так и осталась незаконченной.

Мимо проходили последние паломники, когда Чосер обратил внимание, что Кадо за ним наблюдает с вопросительным видом.

— О чем задумались, мастер Джеффри?

— О том, что нам подозрительно просто удался побег из замка и также беспрепятственно мы добрались до низовьев реки. А еще меня мучает вопрос, каким образом вам в руки попал перстень с сапфиром, которым вы расплатились с вашим кузеном.

Кадо снова отвернулся к дороге, которая теперь опустела. Он ничего не ответил. Возможно, притворился, что не понимает. Потом пришпорил своего коня. Чосер поступил так же. За ними последовали и Нед с Аланом. Прошло какое-то время, и Кадо, не оборачиваясь к Джеффри, произнес:

— Кольцо мне дал Гастон Флора.

— Зачем?

— Это он распорядился вывести вас незаметно из караульного помещения и помочь покинуть замок. Все должно было походить на спасение. Он думал, что иначе вы не согласитесь уехать. Кольцо было платой.

— Флора? Но ведь сенешаль Фуа посадил нас под охрану, чтобы, по его словам, обеспечить нашу безопасность.

— О намерениях Фуа мне ничего не известно, но Флора хотел, чтобы вы все покинули эти земли. У него свои соображения.

Графиня Розамунда, подумал Чосер, вот какие у него соображения, но сказал другое:

— Вы знаете историю этого перстня?

— Да, и мне не хотелось держать его у себя, поэтому я расплатился им с кузеном за перевоз на его корабле.

Голос Кадо слегка дрожал, и эту дрожь не могли заглушить ни позвякивание уздечек, ни радостное пение птиц. Чосер ослабил поводья, чтобы догнать Жана и пристроиться рядом. В деле оставалась некоторая неясность, возможно даже, не одна. Теперь хотя бы на одну загадку стало меньше.

Ему на память приходили разные вещи. К примеру, Жану Кадо была хорошо знакома местность вокруг замка Гюйак, потому что он якобы вырос в тех краях. Далее, когда гасконец первый раз показал им рукой на замок и назвал, чей он, его голос дрожал. Его как-то особенно взволновала казнь Матьё, которого он не раз называл «горемыкой» и «бедолагой». Припомнил Джеффри и разговор гасконца с Ришаром Фуа, когда тот пытался убедить сенешаля, что Матьё не виновен в смерти Анри де Гюйака. Однорукий дурачок происходил из семьи, которой уплатили компенсацию за ранение, причиненное охотничьим псом отца Анри. Чосер тогда еще поинтересовался, что стало с семьей пострадавшего. Фуа ушел от ответа: откуда, мол, ему знать, это случилось до него. Так или иначе, это были крестьяне, а кто их пересчитывает?

Джеффри оглянулся, чтобы узнать, как там Алан с Недом. Молодые люди ехали чуть поодаль. А затем спросил у гасконца почти шепотом:

— Кто такой Матьё, которого они повесили?

— Бедный горемыка, — ответил Кадо так же тихо.

— Немало бедолаг закончили свои дни на виселице.

— В народе говорят, сострадание чаще посещает доброе сердце. Разве я не способен испытывать жалость, мастер Джеффри, или у меня недостаточно благородное происхождение для столь тонких чувств?

В его тоне одновременно звучали горечь и печаль. Чосер почувствовал, что Кадо сейчас говорил искренно:

— Ваши чувства делают вам честь, сударь. К сожалению, знатное происхождение не всегда гарантирует благородство души. Однако к Матьё вы испытываете более глубокие чувства, нежели простое сострадание. Он не какой-то умалишенный, которого облыжно обвинили в преступлении. Вы знаете его имя. Вы повторяли его несколько раз. Вы раньше знали этого человека.

— Это мой брат, — произнес Кадо.

Чосер прекратил допрашивать своего спутника. Сейчас бессмысленно вытягивать из него признания. Он все расскажет сам. Или не расскажет.

— Это случилось много лет назад. Несмотря на то что я был тогда маленьким, я помню все, словно это было вчера, — в конце концов заговорил Кадо. — Мы арендовали у отца Анри землю и считались не самыми бедными из местных крестьян. Мы жили на его земле, собирали его урожаи, в общем, были в его полном распоряжении. Но жили при этом не так уж плохо. Однажды граф устроил охоту — нас эти вещи мало касались. Но мой старший брат, Матьё, любил наблюдать за тем, как преследуют зверя. В таких случаях он бросал работу в поле и бежал в лес. За это отец его нещадно лупил. Но брату все было нипочем. Матьё терпел побои, но продолжал делать то, что ему доставляло радость. В его поведении вообще были странности. Он любил в одиночку бродить по лесу. Бывало, он проводил в лесу целые дни, возвращаясь домой уже в сумерках. В ветвях дуба он устроил себе что-то вроде гнезда и очень любил это место. Оттуда и наблюдал за охотничьей травлей. Ему было интересно смотреть, как всадники, собаки и пешие выслеживают добычу… ему нравилось все цветное и шумное. Я думаю, он всегда был простодушным и открытым…

— Так что же произошло?

— Как я уже сказал, я был совсем маленьким, младшим в семье. Меня даже не брали на работы. Однажды пара охотников внесла в дом тело моего брата Матьё. Они думали, что он мертв. На него напали собаки. Наверное, он упал с дерева или попался на пути преследователей, когда бродил по своим любимым тропинкам. Точно я не знаю. Одна рука Матьё была наполовину оторвана. Он потерял много крови, несмотря на то, что охотники плотно забинтовали рану. Мне тоже показалось, что он не дышит. Лицо брата побелело как мел, а тело одеревенело. Мы положили его на лавку и уже смирились с его смертью. Однако поторопились. Он все еще дышал, хотя дыхание было неглубоким и неровным. Мы ждали, когда жизнь его покинет окончательно. Но он и не думал умирать, хотя для него так было бы лучше!

В лесу неподалеку от нашего дома жила мудрая женщина. Про нее говорили, что она умеет выхаживать людей, находившихся при смерти. Отчасти из-за этого люди обычно ее избегали, думая, что она знается с дьяволом. Мы тоже старались с ней не встречаться до тех пор, пока нам не понадобилась ее помощь. Отец был настроен ускорить уход Матьё из этого мира, но мать, не говоря ни слова, обмотала голову шалью и ушла к старухе-знахарке. Что она ей наговорила и пообещала за лечение, я не знаю, но ведунья приходила к нам, только когда отца не было дома. Ставила припарки к ране из каких-то трав. Приносила зловонные варева, которые вливала в рот Матьё. Мать закрывала Матьё одеялами, чтобы отец не заметил свежих повязок. От меня мать добилась клятвы, что я буду молчать. Как бы то ни было, состоянием Матьё никто особенно не интересовался. Шла жатва. В поле каждые руки были на счет. Каждый раз, приходя домой, отец думал не застать Матьё в живых. Но всякий раз обнаруживал, что брат все более страстно цепляется за жизнь. Конечно, Матьё потерял руку, и его речь к тому времени еще не восстановилась, но скоро стало ясно, что он поправился или, по крайней мере, не собирается умирать.

Отец был этому не рад. Какая польза хозяйству от однорукого и вдобавок почти немого? Он изменил свое отношение к брату лишь однажды, когда как-то осенью под вечер в дверь постучал один из домочадцев графа. При нем была небольшая сумка, которую он держал на вытянутой руке с таким видом, будто в ней отрава. Графский посланник был поражен убогостью нашей лачуги. Едва переступив порог сеней, он оцепенел и неловко моргал. Его физиономия говорила сразу о двух переживаемых им чувствах — удивлении и отвращении, как будто он никогда прежде не видел жилища простых людей, что могло быть правдой. Его облик, одежды и исходившие от них райские ароматы — все говорило о человеке знатного происхождения. Он пробормотал несколько слов, которых я не разобрал, бросил сумку на пол и быстро удалился. При падении сумка звякнула, я точно помню этот момент. Моя мать стояла не шелохнувшись. Отец, повозившись с завязками, извлек из сумки несколько монет. От волнения у него перехватило дыхание. Он поднял сумку и понес внутрь дома, чтобы разглядеть как следует. Я стоял в сенях и через дверь следил за отцом. Он играл монетами, ловил ими скупые лучи заходящего солнца, пробовал на их зуб. Затем бросил монеты обратно в кожаную сумку, одну за одной. Когда он к нам вернулся, у него на лице было такое выражение, какого я раньше у отца не припомню. Это было удовольствие, но какое-то недоброе, если вы понимаете, о чем я, мастер Джеффри.

— Я понимаю, мастер Жан.

— Впервые за последнее время он подошел к брату и положил ему руку на плечо, на здоровое плечо, на то, где была рука. Видимо, этим жестом он хотел поблагодарить Матьё. В другой руке отец крепко сжимал сумку с деньгами. Потом он кивнул матери и вышел вон. Больше мы его не видели. И даже не упоминали его в разговорах. Когда я спрашивал о нем у матери, она отделывалась плевком.

Жан Кадо прервал свой рассказ. Какое-то время они ехали молча. Сзади доносились обрывки беседы Алана и Неда. Впереди мягкими зелеными волнами вырастали холмы, усаженные виноградом. Белая дорога сверкала на солнце.

— Какое-то время мы еще прожили на землях Гюйака, год или чуть больше. Как арендаторы, мы не могли уехать раньше, и все это время мою мать терзали расспросами о том, куда подевался мой отец. В конце концов она, вероятно, почувствовала, что дольше оставаться на этом проклятом месте невозможно даже при том, что несколько мужчин пробовали подъехать к ней, обещая покровительство в обмен на единственную плату, какую она могла им предложить взамен — саму себя. Надо отдать ей должное: она была праведной женщиной. У нее был двоюродный брат, занимавшийся перевозками леса и вина по всему течению реки, отец того самого шкипера Арно, который вывез нас из земель Гюйака. Он часто рассказывал ей про большие города, что лежат ближе к побережью. Мне кажется, у него самого были виды на мать. В один прекрасный день, ничего не объяснив, она упаковала нехитрые пожитки в несколько тюков, и через пару дней мы с ней вдвоем погрузились на корабль в знакомом вам месте. Она взяла с собой только меня. Были другие дети, но все они умерли. В живых оставались лишь мы с Матьё. Сам я, как уже говорил, был совсем маленьким и еще не мог работать.

— А Матьё? — спросил Чосер.

— Поправившись, он опять принялся бродить по лесам. Только теперь он редко приходил ночевать домой, порой его не видели неделями. В те редкие дни, когда он появлялся дома, он был похож на возвратившееся в логовище полудикое животное. Спутанные волосы, лицо в царапинах и порезах. При этом он, разумеется, ни с кем не разговаривал. Несмотря на все странности такой жизни, он был по-своему счастлив. Должно быть, в лесу он обрел для себя лучшую компанию. Бог знает, чем он там питался и как вообще выжил, но факт остается фактом. Таким образом, мы предоставили ему право жить, как ему хочется.

Мы с матерью доплыли до Бордо. Раньше мне не случалось уходить от родного дома дальше чем на пару миль. Город показался мне другим миром, с огромными белыми домами и лязгающими мастерскими, люди на улицах проходили не здороваясь. Целую неделю от испуга я не мог вымолвить ни слова. Онемел, как Матьё. Короче говоря, мастер Джеффри, мать нашла работу в одном из таких больших белых домов. Он принадлежал торговцу. Она проработала прачкой всю оставшуюся жизнь. Родила еще нескольких детей. Но несмотря на все это, долго сохраняла привлекательность. Я знаю, о чем говорю, так как еще ребенком видел, какими взглядами ее провожали городские мужчины. Да и наши, деревенские, тоже. Правда, взгляды горожан были более откровенными.

Мать стала любовницей торговца. Он был маленьким робким человечком. Слуги высмеивали его за спиной. Он проводил много времени в прачечной, делая вид, что интересуется стиркой. Его сварливая жена ходила за ним по пятам и тоже частенько наведывалась в прачечную. У меня о ней, несмотря ни на что, остались благодарные впечатления, поскольку она научила меня читать и писать, — своих детей у нее не было. В городе я выучил другие языки: английский, на котором говорите вы, и французский, на котором говорят на севере. Кроме того, я поднабрался городских манер. Учение мне давалось легко, и в итоге я смог подняться выше моего происхождения. Вот уже много лет я служу при дворе принца, перевожу и иногда комментирую. Теперь вы все знаете. Перед вами слуга короны.

— Слуга короны. Иногда и я сам себя считаю таковым, — сказал Чосер.

— На разного рода мошенников это производит впечатление, уверяю вас.

— А ваша мать, что стало с ней?

— О, она давно умерла.

— Таким образом, вы остались единственным из всей семьи?

— После того, как не стало Матьё, да. И я давно перестал о нем думать. Он для меня умер. Я считал, что он давно погиб от голода или болезни.

— Почему же вы вернулись в Гюйак? Разве вы не считали это место проклятым?

— Нынче я городской житель и служу при дворе принца. И мне было поручено препроводить важных английских гостей до замка Гюйака. Никто из местных жителей меня, конечно, не помнит. Я был ребенком, когда мы оттуда уехали.

Лошади бежали по ровной дороге легким шагом. Чосер взглянул украдкой на Жана Кадо. Лицо гасконца казалось невозмутимым, круглых глаз не было видно под шляпой. Вдали над дорогой клубились белесые облачка пыли, поднятой другими всадниками. Весенние дожди прибили ее к земле, однако лето вступало в свои права, и на три месяца настала сушь.

Джеффри был захвачен и растроган повестью гасконца — его вообще волновали человеческие истории. Но у него осталось немало вопросов, и прежде всего — какое касательство имел Кадо к смерти Анри де Гюйака. Поэтому он поинтересовался:

— Вы были в лесу в тот день, когда шла охота?

— Да.

— И видели в лесу Матьё?

— Да, — спокойно признался Кадо. — Сперва я его даже не узнал. Он вырос передо мной из ниоткуда. Мой конь от испуга неожиданно прянул на дыбы и чуть меня не сбросил. Придя в себя, я подумал, что это бродяга или отшельник. И, по правде говоря, не узнал бы брата, если бы не обрубок руки. Он странно таращился на меня и куда-то показывал единственной рукой. Только в этот миг до меня дошло, что это жалкое лесное существо — не кто иной, как Матьё. Он, конечно, меня не узнал.

— Я тоже его встретил, — сказал Чосер.

— Что мне было делать, мастер Джеффри? Спрыгнуть с коня и броситься обнимать своего пропавшего давным-давно брата? Начать обмениваться счастливыми воспоминаниями о родителях? Передо мной стоял человек, приблизившийся к животному облику настолько, насколько вообще возможно для потомка Адама. Между нами не осталось ничего общего. Но если честно, то я все равно в ту минуту вряд ли смог слезть с коня. Меня так растрясло в седле, что ноги совершенно ослабли и не держали. Я открыл рот, но не нашелся, что сказать.

— И вы поехали дальше?

— Мне показалось, что он показывал туда, где происходили главные действия. Но я свернул на другую тропу. Оглянувшись назад через какое-то время, я ничего не смог разобрать, будто глаза застлались красной пеленой. Но Матьё ушел, я был уверен. Последующие полчаса я скакал без передышки.

— Вы не проезжали мимо места гибели Анри де Гюйака?

— Я поскакал через лес. В конце концов кое-какие дорожки были знакомы мне с детства. Покружив вокруг да около, я вышел к селению. Но это случилось после того, как тело графа доставили в замок. Вскорости до меня дошли слухи, что его смерть не была случайной. Мне сказали, что Ришар Фуа допрашивает всех, кто участвовал в охоте. Тогда я пошел к вам в комнату, чтобы предупредить.

Чосер помнил, как взволнованный Кадо появился у него в тот день и как сообщил об аресте Матьё. Стоило ли удивляться реакции гасконца после всего того, что он видел, после встречи с братом, которого он в мыслях давно похоронил. Если, конечно, не предположить, что он видел… проделал… и даже сам…

Те же соображения, должно быть, одновременно посетили и Кадо, так как он поспешил заявить, что никоим образом не причастен к смерти графа Анри.

— Я никогда и не утверждал ничего подобного, — успокоил его Чосер.

— Но все-таки допускали такую мысль.

— Любой бы на моем месте предположил, что у вас были причины для… причины испытывать враждебные чувства по отношению к роду Гюйак.

— Из-за того, что случилось с Матьё? Из-за того, что охотничьи собаки давно умершего графа напали на моего брата и он сошел с ума? По-вашему, я должен был вернуться сюда много лет спустя для того, чтобы убить сына того покойного графа? Неужели вы во все это верите, мастер Джеффри? В то, что я отомстил за злодеяние, причиненное роду Кадо, расправившись с наследником рода Гюйак? Вы вообразили, что человек крестьянского происхождения выступил против столь родовитого дворянина?

— Вы могли не планировать нападение заранее, мастер Жан. Но от потрясения после неожиданной встречи с Матьё, которого вы в душе давно похоронили… вспомните эту красную пелену перед глазами… и вот вы случайно натыкаетесь на раненого Анри, у вас преимущество внезапного нападения.

— Значит, теперь я еще и трус?

— Нет, не трус. Помнится, вы первым вызвались опробовать веревку, когда мы бежали через башенное окно. Тем самым вы повергли нас, англичан, в смущение.

После такого комментария Кадо, как показалось, немного успокоился. Однако Чосеру не терпелось продолжить расспросы.

— При вас был меч?

— О чем вы?

— Тогда, в лесу?

— Естественно, я был вооружен. Лес таит немало опасностей. Могу лишь повторить, что к смерти Гюйака я не имею отношения.

— А ваш брат Матьё?

— В любом случае он поплатился жизнью, независимо от того, был ли замешан в этом деле или нет. Да упокоится бедняга с миром. Раньше я думал, что он мертв. Теперь его точно нет в живых.

Чувствовалось, что Кадо рассержен, почти раздражен. Чосер счел за лучшее на какое-то время отстать от него. Дальше они ехали молча. И все же Джеффри не мог отделаться от подозрения, что Жан Кадо, несмотря на все его уверения, имел веские причины для личной ненависти к роду Гюйак. Не то чтобы он десятилетиями копил в себе злобу, но если учесть потрясение, которое он, по его словам, испытал в первые секунды встречи с братом, и потом вид израненного и изможденного схваткой с вепрем Анри… эти обстоятельства вкупе вполне могли подтолкнуть его на преступление. При своем совином лице характером Кадо был жестким и упрямым. Пусть сейчас он и называет себя служащим короны, но крестьянская стойкость к разного рода испытаниям в нем никуда не делась. Он ни разу не посетовал на трудности и превратности во время путешествия, но всегда был словоохотлив и бодр. Он показал пример храбрости, первым вызвавшись спускаться по башенной стене. Разумеется, Чосер не сомневался, что Жан Кадо не способен на подлое убийство — улыбаясь и пряча нож за спиной, выжидая удобного случая, чтобы подло всадить в жертву клинок. Но при соответствующих обстоятельствах… В ту же секунду Джеффри подумал, что то же самое можно сказать и о нем самом… В сердце каждого человека, видимо, таится убийца.

Они свернули с белой пыльной дороги, чтобы перекусить на последней покрытой травой возвышенности, откуда можно было видеть Жиронду и Бордо. В Либурне они предусмотрительно запаслись сушеным мясом и флягой вина. Теперь все это было извлечено из седельных сумок и разложено на траве. Жан Кадо сел чуть поодаль от остальных. За все время импровизированной трапезы не было произнесено ни слова. Уставшие лошади удовлетворенно пощипывали травку. Стрекотали цикады. Единственное, что еще шевелилось в эту томную, жаркую пору дня, был теплый ветерок, нежно поглаживавший длинные стебли травы.

Трудно поверить, что в скором времени по этой мирной земле пойдут полчища вооруженных людей. Легче всего выстраивать версию убийства и внезапной смерти, подозревая только одну сторону. Чосер постарался взглянуть на вещи шире. Маленькие паруса скользили по широкой водной глади, городские стены вдалеке сверкали на солнце, а над равнинным лесным ландшафтом повисла знойная летняя дымка. Где-то там вдали, за этим мутным маревом, раскинулось море. Разморенный вином, Джеффри откинулся на спину и погрузился в грезы об Англии. Лежать было приятно. Травы склонялись под тяжестью семян и щекотали лицо. Время идет, младенец в утробе жены подрастает. Джеффри помолился про себя о здоровье и благополучии Филиппы, о здоровье ее, нет, их общего, пока не родившегося ребенка, и, спохватившись, добавил Томаса и Элизабет.

И тут его сморил сон. Во сне к нему настойчиво возвращалось то, о чем он не всегда вспоминал наяву. Сейчас он вновь оказался на поляне, где произошло убийство Анри де Гюйака. Он видел на краю озерца лежащего кабана с победно торчащим в боку копьем, будто штандартом победителя. Видел собак, бегающих на безопасном расстоянии вокруг добычи, так как они побаивались даже мертвого зверя. Увидел он и Анри, измученного схваткой, ослепленного кровью, которая сочилась из раны на лбу. Вот граф шатаясь бредет к кустарнику на краю леса. Чосер видит руку, которая протягивается и берет меч, лежащий на мягкой, рыхлой земле. Он точно понимает, что это не его рука, но видит происходящее так, как будто убийца — он сам. Во сне он воплотился в убийцу. Словно сон решил продемонстрировать ему истинность его же собственного вывода: в сердце каждого человека таится убийца.

Вот рука, сильная и уверенная, обхватила рукоятку меча. Анри де Гюйак смотрит прямо на кусты. Его насторожило какое-то движение, какой-то звук оттуда. Он сделал еще несколько шагов вперед. Чосер вновь резко перевел взгляд на землю. Рука подняла меч. Чосер попытался взглянуть по сторонам, чтобы увидеть лицо и фигуру человека с мечом. Но это был всего лишь сон. Всякий раз, когда он силился хотя бы краешком глаза увидеть убийцу, тот как бы отступал в сторону и оставался вне поля зрения. Видны были только меч и натренированная рука. Все это время Анри медленно приближался к кустарнику, к моменту своей смерти. Что мог поделать Чосер? Так было предопределено. Все уже случилось, а это сон.

В лицо ударил порыв горячего ветра, и он проснулся. Проснулся и понял, что весь вспотел. Как долго он проспал? Судя по положению солнца, не больше нескольких минут. Он сел и осмотрелся по сторонам. Алан с Недом и Жан Кадо растянулись на траве. Джеффри спросонок пригрезилось, что все они мертвы. Он встал на ноги. Пора двигаться дальше, если они хотят попасть в Бордо до наступления темноты. У него осталось ощущение неловкости из-за того, что по его вине пауза затянулась. Перекусывать придется в седле. Как он позволил себе заснуть? Кто знает, какие враги могут еще преследовать их отряд? Мирный вид окрестностей не должен был ослаблять бдительность. Тут Чосер ужаснулся — если Кадо действительно был убийцей Гюйака, то он, Джеффри, поступил самым неумным образом: сначала посвятил убийцу в свои соображения, а потом заснул в его присутствии.

Тем не менее гасконец спал так же крепко, как и молодые англичане. Чосер разбудил сначала Кадо и сказал:

— Простите меня за то, что недостойным образом подверг вас подозрениям.

Кадо только кивнул в ответ.

Затем Чосер пошел к разлегшимся в высокой траве Неду и Алану:

— Что-то приятное приснилось?

— Нед думал об одной молоденькой лицедейке. Не могу по определенным причинам назвать ее имя, скажу лишь, что оно начинается на «А», — съязвил Алан.

— Все же лучше, чем та толстуха, жена хозяина кентерберийской гостиницы, которая не выходит у тебя из головы.

Нед ответил не задумываясь, однако Чосер не мог не отметить, что замечание Алана — не самое благородное. Спасти Алису Лу из реки было мечтой, подобной сну, рыцарским подвигом, о каких грезит любой юноша. Это лишь повод, воспламеняющий любовь, а если она уже была, то он заставляет ее гореть еще сильнее. Но у Алисы уже есть рыцарь. И будь Нед безжалостным и жестоким, то, возможно, придумал бы способ убрать с дороги Саймона…

Путешественники снова взобрались в седла. Джеффри дал себе зарок не искать в каждом человеке убийцу. Если бы Кадо в самом деле был виновен в смерти графа, стал бы он столь энергично содействовать их побегу из замка? (Неугомонный внутренний голос, правда, тут же предложил версию: Жану самому хотелось сбежать из замка поскорее.)

Ясная погода держалась весь день. Солнце палило нещадно и всю дорогу слепило глаза, поскольку они двигались на запад. Еще чуть-чуть, и они погрузятся на корабль, который отвезет их в Англию. Но сперва нужно доложить обо всем Джону Гонту, герцогу Ланкастерскому.

19

Прибыв в Бордо под вечер, товарищи остановились в гостинице «Двенадцать апостолов», там же, где и в первый раз. Джеффри быстро убедился, что Джек Дарт говорил правду. Принц Эдуард, старший сын короля и фактический правитель Аквитании, покинул город и продвигался со своими силами на север в направлении Лиможа. Лиможский епископ был крестным отцом сына принца и долгие годы считался союзником, которому доверяют, но в последнее время его лояльность поколебалась. Он все охотнее прислушивался к предложениям французов и, если верить слухам, был готов в любой момент без боя передать им ключи от города. Убедить епископа крепче держаться английской стороны могла бы только демонстрация силы с помощью бомбард.

Тем временем в Бордо прибыл младший брат Эдуарда, Джон Гонт. Его двор обосновался в резиденции принца — аббатстве святого Андрея. Чосер решил пойти туда без спутников: то, что он собирается сказать Гонту, дело секретное. Чосер пошел в том виде, в каком прибыл в город — в пыльной одежде, усталый с дороги. Остальные приводили себя в порядок в гостинице.

Площадь перед аббатством, несмотря на довольно позднее время, была заполнена народом. Люди взволнованно переговаривались, в их поведении ощущалось легкое беспокойство. Голоса звучали чрезмерно громко, речи сопровождались более выразительной, чем обычно, жестикуляцией. Предчувствие войны витало в воздухе, прав капитан Дарт. С площади трудно было что-то разглядеть, но всякий раз, когда очередная группа рыцарей со своими сквайрами, высокомерно расталкивая зевак, продиралась сквозь толпу к воротам, народ затихал, чтобы потом загудеть еще громче. Мрачные одеяния священников и монахов контрастировали с пурпурными и желтыми нарядами горожан. Торговцы держались группами и, без сомнения, подсчитывали вероятную прибыль и потери, которые их ждут в случае начала военных действий.

Вход в аббатство охраняли лучники, и Джеффри представил, какие трудности его ожидают, когда узнал рябого командира — им оказался не кто иной, как Бартоломей, с которым они вместе плыли на «Арверагусе». Бартоломей, однако, стал более важным, чем тогда, на корабле, и делал вид, что не признал попутчика в уставшем человеке в грязной одежде.

— Проваливай, — рявкнул он со своего поста у дверей.

— Да говорю же, у меня дело к герцогу Ланкастерскому.

— Такое же, как у меня к архангелу Гавриилу.

Чосер тяжело вздохнул. Он устал, и упрямство охранника его раздражало. Когда он попадет внутрь, то обязательно расскажет Гонту, как тут принимают посланников. Этого типа разжалуют. Когда он попадет внутрь… Неожиданно рябая физиономия Бартоломея расплылась в приветливой улыбке. Презрение сменилось нарочитым почтением. Он перестал сутулиться и по-военному подтянулся, насколько позволяло его упитанное тело. Чосер почувствовал движение сзади, и на плечо ему легла рука. Знакомый голос назвал его по имени. Чосер развернулся и увидел перед собой лицо своего шурина.

С тех пор как он в последний раз видел Хью Свайнфорда, прошло много месяцев. Годы брали свое. В бороде и волосах Хью появились седые волосы, он исхудал и осунулся. Свайнфорд внимательно разглядывал Чосера.

— Что ты тут делаешь, Джеффри?

— Я приехал, чтобы увидеться с Гонтом.

— Этот человек тебя не пропускает?

— Я всего лишь выполняю свои обязанности, сэр, — промямлил в свое оправдание Бартоломей.

— Ну, разумеется, — сказал Хью Свайнфорд. — Так же, как ты исполнял обязанности в «Полумесяце», где, как помню, ты познакомил посетителей с содержимым своего желудка, извергнув все из себя на скамейку.

Бартоломей открыл рот, собираясь, наверное, что-то сказать в оправдание, но вовремя сообразил, что лучше смолчать.

— Идем со мной, Джеффри.

Хью Свайнфорд провел Чосера через ворота. Миновав внутренний дворик, они подошли к внушительному входу с коваными дверьми, которые были открыты.

— Полагаю, он всего лишь выполнял свой долг, — сказал Чосер, чей гнев улетучился столь же быстро, как и возник.

— По отношению к тебе, возможно. Хотя я давно замечаю за ним эту бессердечность. Но вчера вечером в «Полумесяце» ему было точно не до долга. Такие люди, Джеффри, должны наконец осознать, что мы сейчас на военном положении. Мы не можем позволить себе расхлябанность. А также всетерпимость, к чему ты, как я понимаю, меня призываешь.

В этом был весь Хью, профессиональный вояка, благородный, но упрямый в своих суждениях. Не в первый раз Джеффри задавался вопросом: если бы он выбрал военную службу, то смог бы до конца дней сохранить к ней такое же непоколебимое отношение? Джеффри тоже обладал достаточно твердым характером, но его обратной стороной была терпимость или, как сказал бы Хью, расхлябанность. Несмотря на то, что они были примерно одного возраста, в присутствии Хью Джеффри всегда чувствовал себя младшим и позволял себе говорить только в ответ на реплики шурина. Однако сейчас его тревожил вопрос, который он не мог не задать. Поэтому он остановился, вынуждая Хью Свайнфорда задержаться на минуточку.

— Хью, ты что-нибудь слышал о Филиппе?

— С тех пор как мы ввязались в эту экспедицию, я практически ничего не слышал даже о своей Кэтрин, — ответил Свайнфорд. — Поэтому мои новости едва ли намного свежее твоих. — Потом, чуть смягчившись, он добавил: — Однако последние достоверные известия, которыми я располагаю, говорят, что с твоей семьей все в порядке.

— Спасибо.

Дальше они шли молча. Другими сведениями Хью, похоже, был не склонен делиться с зятем. Можно было подумать, что военное положение распространяется и на разговоры родственников.

Миновав другую стражу, они вошли в прекрасный зал. Вечернее солнце скупо пробивалось сквозь средники окон. В зале находилось немало людей, стоявших группами или поодиночке. Звучала приглушенная речь. В дальнем конце зала было несколько дверей. Хью Свайнфорд постучал в первую из них. Изнутри ответили. Хью жестом велел Джеффри подождать, а сам вошел и закрыл за собой дверь.

Джеффри взглянул на дубовые стены, украшенные королевским гербом. Предстоящая встреча с Гонтом вселяла тревогу, и не только по причине провала миссии. Жизнь ниточкой связала их судьбы: Джона Гонта, в свите которого служил Хью Свайнфорд, жены Свайнфорда Кэтрин, ее сестры Филиппы, и супруга последней — Чосера. Непонятны отношения между Гонтом и Кэтрин. Никто не знал, ограничиваются ли они по-прежнему взглядами и приятными комплиментами. Если верить слухам, то, по-видимому, уже нет. Возможно, осунувшееся лицо шурина отчасти и есть ответ на этот вопрос.

Чосер забеспокоился, почему Хью так долго не появляется, но тут Свайнфорд вышел и жестом предложил Чосеру войти. При этом неожиданно похлопал Джеффри по плечу и сказал: «Мы рады снова видеть тебя». Джеффри сразу же оказался в передней и потому не успел отгадать, кого тот имел в виду под словом «мы». Свайнфорд остался снаружи в зале. За столом сидел один из секретарей Гонта, сэр Томас Элиот.[53] Они были немного знакомы.

Рыцарь встал, приветствуя вошедшего. Помещение освещалось куда более скупо, чем зал, однако же Чосер отметил — если ему, конечно, не померещилось — некоторое удивление на лице сэра Томаса.

— У вас такой вид, будто вы побывали на войне, — сказал рыцарь вместо приветствия. Джеффри потрогал рукой свой небритый подбородок и окинул быстрым взглядом одежду, которая в самом деле была изрядно запачкана. Он уже жалел, что не задержался в гостинице и не позаботился о внешнем виде. Сэр Томас являл собой разительный контраст: его изящное одеяние было хорошо подогнано. Ни дать ни взять законченный комнатный рыцарь.

— Приношу извинения за мой вид, — ответил Джеффри, — но мои известия не терпят отлагательства. Я очень спешил.

— Я слышал, что вы погибли, — сказал сэр Томас. — Рад, что слухи оказались ложными.

— А уж как я рад, — отозвался Чосер, озадаченный новостями о своей смерти.

Сэр Томас показал на другую дверь в комнате и добавил:

— Это вход в его личные покои. Вам направо. Снаружи стоит охрана. Она предупреждена о вашем появлении. Вас впустят.

Чосер вошел в коридор с каменным полом и стенами. Не было нужды спрашивать, в чьи личные покои его направили. Официальных гостей и просителей Джон Гонт или принц принимали либо в большом зале, либо в одной из малых приемных комнат, где было оборудовано возвышение под балдахином, и все помещение утопало в бархате. Но если сыновья короля желали принять кого-либо неофициально, без лишних церемоний и подальше от вездесущих сопровождавших, то они пользовались этими комнатами.

Коридор был темным и освещался масляными светильниками. У крепкой двери стояли двое караульных. Эти не позволяли себе расхлябанности, напротив, были подтянуты и, казалось, вылиты из стали. Блики мерцающих огней играли на начищенных до блеска алебардах. При приближении Чосера никто из воинов не пошевелился, но потом один из них едва заметным кивком дал понять, что его ждут. Джеффри постучал в дверь и услышал знакомый голос, приглашающий войти.

В хорошо и со вкусом обставленной комнате его ждал Джон Гонт, граф Ричмондский и Дербский, Лестерский и Линкольнский, а также герцог Ланкастерский. Он смотрел через открытое окно в сад, густо засаженный яблонями. Заходящее солнце коснулось макушек деревьев. Гонт повернулся к Чосеру и улыбнулся. Они с Гонтом дружили, но не стоило забывать, что Гонт, кроме прочего, был его сеньором. Джеффри склонил голову. Он собирался в очередной раз принести извинения за появление в столь жалком виде, но Гонт его опередил: быстро подошел к Джеффри и взял его за руку.

— Я очень, очень рад видеть вас снова, Джеффри, особенно после… — Он как будто задумался, ища слово, но внезапно сменил тему: — Но вы устали, как я погляжу. И, верно, томимы жаждой. Присядьте.

При этом он указал Джеффри жестом на стул, а сам направился к столу, где стояли кубки и кувшины с красным вином. Наполнил кубок и подал его Джеффри. Сам же взял другой, из которого, по-видимому, уже отпил. Вместо того чтобы самому устроиться на одном из мягких стульев напротив Чосера, Гонт снова подошел к окну, выставил голову наружу и с наслаждением втянул носом вечерний воздух:

— В этом году будет хороший урожай.

Чосер догадался, что речь идет о яблоках, и вслух согласился с таким прогнозом. Что ему оставалось, когда королевский сын предлагает светский разговор?

— К сожалению, мой брат не в том положении, чтобы надеяться вкусить плоды этого сада, — продолжил Гонт.

— Я слышал, что он ведет кампанию в Лиможе.

— Где бы он ни был, он не сможет полакомиться яблоками. Бедняга страдает желудком и вынужден соблюдать диету.

Джон Гонт повернулся к Джеффри. Как и остальные королевские сыновья, он унаследовал отцовскую внешность. Большой орлиный нос, карие глаза, необыкновенно высокий рост. И если нашелся бы человек, не подозревавший об его королевском происхождении, то он мог бы об этом догадаться лишь по росту и этому характерному орлиному взгляду. Как и Хью Свайнфорд, Гонт словно постарел за те несколько месяцев, которые прошли с момента их последней встречи. Вместо прежнего торжественного одеяния на нем был будничный темно-красный камзол, украшенный парой золотых пряжек. Но Джеффри в своей запыленной одежде все равно чувствовал себя неловко. Более неловко, чем когда-либо. Может, все-таки стоило задержаться и привести себя в порядок, перед тем как явиться в аббатство — тем более что он принес Гонту новости о провале миссии? Пот и грязь прощаются только победителю.

— До вас уже дошла весть о смерти Анри де Гюйака? — спросил Чосер.

— Да.

— Это было убийство.

— Мне так и доложили, — сказал Гонт. — Надеюсь, виновный наказан смертью?

— Они повесили первого попавшегося под руку. Я не верю в то, что он мог такое совершить, — пояснил Чосер.

— Вам известно, кто это сделал?

Первым побуждением было назвать имена Жана Кадо и Матьё, однако Чосер не стал этого делать, лишь покачал головой.

— Все, что я могу сказать, это то, что я потерпел неудачу, милорд. У меня состоялась одна беседа с де Гюйаком, и он не выказал особенного желания хранить верность нашему делу. Вторая встреча с ним была назначена на следующий день, но он погиб.

— Не стоит себя винить за то, Джеффри, что вы не в силах повлиять на волю Провидения, — успокоил его Гонт, отходя от окна и устраиваясь напротив Чосера. — Это Фортуна. Валите все на нее — выдержит! Вы всегда говорили, что у нее крепкие плечи.

— Фортуна не пользуется ножом. Это человеческое оружие.

— Ножом, вы сказали? Я слышал, что Гюйака убили мечом.

Значит, у Гонта хорошие осведомители. И все же он попросил рассказать о случившемся поподробнее и снова наполнил их кубки. Джеффри предельно кратко обрисовал события последних недель с момента их отъезда из Англии до поспешного побега из замка. Не забыл упомянуть и о таинственной личности, Губерте, в частности, об устроенном Губертом нападении на них на постоялом дворе в Кале. По ходу рассказа пристальный взгляд Гонта стал пронзительным. Джеффри описал взрыв на борту речного судна, перевозившего бомбарды. Гонт кивнул, показывая, что об этом ему тоже известно.

Тени в саду постепенно сгустились, и в окно задул слабый ветерок. К комнате стало сумрачно. В стенных нишах горели свечи. Помимо этих ниш, в комнате имелась еще одна дверь. Чосер закончил рассказ, но Гонт по-прежнему смотрел в пол и поигрывал кубком.

— Не будьте к себе излишне строги. Боюсь, что если бы даже де Гюйак и сохранил нам верность, на положение дел это все равно бы не повлияло. Кроме того, как я теперь понимаю, он проигнорировал первую попытку наладить с нами отношения, — ту, что мы предприняли весной.

— Послание, которое вез человек по имени Машо? — спросил Джеффри.

— Возможно, — ушел от прямого ответа Гонт. — Как я уже сказал, его лояльность не могла сильно изменить ситуацию. К настоящему времени слишком большая часть дворянства выступила на стороне Парижа. Владетели Шовиньи и Перигора, к примеру. Лимож на пороге измены. Даже если моему брату удастся подчинить эти земли силой, он потеряет симпатии граждан. Рубя головы, теряешь сердца. Все говорит о том, что герцоги Беррийский и Анжуйский в союзе с герцогом Арманьякским намереваются взять нас в тиски.

— Я и представить не мог, что наши дела насколько плохи.

— Еще хуже, чем вы думаете, Джеффри. Пока вы пребывали вдали от Англии, король Карл официально потребовал возвращения Аквитании.

— В прошлом году он уже так поступал.

— Тогда это была пристрелка. Сейчас — прицельный выстрел.

— Но мы будем драться?

До этого момента Гонт выглядел утомленным. Но слова Чосера возбудили в нем энергию. Он подался вперед, рука инстинктивно сжала подлокотник.

— Конечно, мы будем драться.

— Да, сэр, мы будем драться.

— Вы не секретарь, Джеффри, вам нет надобности повторять мои слова. Я и так знаю, что думаю.

Чосер никак не прокомментировал эту реплику. От внутреннего напряжения Гонт опять сжал подлокотник, но скоро пришел в себя и расслабился. Потом он снова заговорил, но уже примирительным тоном:

— Прошу меня простить, мой друг. По прибытии сюда я обнаружил, что дело приняло куда более опасный оборот, чем ожидалось. Мой брат испортил отношения с гасконской знатью своими притязаниями и высокомерием. Его двор занимает два дворца, он тратит деньги, не считая.

— Принц, конечно, вправе делать то, что ему заблагорассудится.

— Мир изменился, — заключил Гонт. — Принцы не могут больше действовать методами своих отцов, не оглядываясь на последствия. Однако моему брату не хватает ума, чтобы это признать.

Джеффри Чосеру стало неловко оттого, что он стал свидетелем подобных разоблачений. Желая как-то увести Гонта от дальнейших признаний, он вытащил из-под запачканной рубашки футлярчик, который носил не снимая много недель. Передав его герцогу Ланкастерскому, он вдруг почувствовал себя голым.

Гонт без слов вскрыл футлярчик и извлек запечатанное письмо. Чосер выжидал. Ему было любопытно, вскроет ли его Гонт при нем. Но герцог этого не сделал. Он разорвал письмо на мелкие клочки и в пригоршне отнес и бросил в пустой камин. Потом Гонт подошел к углублению, где горели свечи, взял одну и поджег остатки письма. В полумраке комнаты пламя показалось Чосеру необычно ярким. Пергамент вспыхивал и чернел.

Импульсивно Джеффри чуть подался вперед, крепко сжал пальцами резные подлокотники.

— Что такое, Джеффри? — спросил Гонт. Похоже, к нему вернулось хорошее расположение духа.

Я думаю о том, что некий человек пытался убить меня из-за этого документа в Кале и ему это чуть было не удалось, мог бы ответить Чосер. Я думаю о том, как нес на себе запечатанное сообщение сотни миль со строжайшей инструкцией использовать его лишь в крайнем случае. И вот мне никогда не узнать, что же в нем содержалось.

— Теперь я никогда не узнаю, что было в этом послании, — произнес он вслух.

— Как вы думаете, что там было?

Наверное, Чосер мог бы сказать: тайна происхождения Неда Кэтона, милорд. Тайна того, как Анри де Гюйак стал отцом во время своего пребывания в Англии много лет тому назад. О том, что вы вознамерились направить меня в Гасконь в сопровождении внебрачного графского сына в качестве последнего аргумента для восстановления его лояльности.

Однако ничего этого он не сказал, а ответил лишь:

— Боюсь, я слишком вымотан, чтобы играть в головоломки.

— Что ж, коль де Гюйак мертв, думаю, теперь эта тайна не причинит вреда, — сказал Гонт и бросил взгляд на черные хлопья в камине.

Потом поставил свечу на место и произнес:

— Тем не менее то, что я сейчас скажу, должно остаться в этой комнате. То послание должно было напомнить Анри де Гюйаку о случае, происшедшем много лет назад, когда он посещал Англию.

Чосеру стало щекотно. Он был прав! И осторожно поинтересовался:

— Нечто, связанное с Недом Кэтоном?

— С Кэтоном? Нет, не с ним. Сомневаюсь даже, что он родился во время пребывания у нас Анри. При чем тут, собственно, Кэтон?

— О.

— Вы, похоже, разочарованы, Джеффри?

— Всего лишь мои подозрения.

— Вы, поэты, — отреагировал Джон Гонт, — горазды строить всякие фантастические домыслы.

— Вы нас хорошо изучили, милорд.

— Достаточно хорошо, чтобы уловить иронию в ваших словах. Этот… э-э… случай никоим образом не касается Неда Кэтона, но только одного де Гюйака. По его вине умер человек. Проще говоря, он его заколол.

— Кого? Почему?

— Де Гюйак жил в одном доме в Кенте. Дом принадлежал торговцу, не важно, как его звали. Анри пытался взять у него взаймы. Дело в том, что отец не слишком его баловал. В том доме Анри попытался изнасиловать одну из служанок… К несчастью, в самый неподходящий момент появился хозяин дома. При обычных обстоятельствах хозяин принес бы свои извинения и пошел дальше. В конце концов, он был всего лишь торговец, а Анри — граф, пусть и без наличности в кармане. Однако хозяин, похоже, сам был неравнодушен к той девчонке. Между ними разгорелась перебранка, и сгоряча они наговорили лишнего. В результате де Гюйак выхватил кинжал и нанес торговцу смертельный удар.

Джеффри был потрясен. Ему не раз доводилось слышать от Анри упоминания о буйной молодости. О том, что он вел в Англии беспутный образ жизни, пока не получил известие о смерти отца, после чего немедленно вернулся во Францию. Анри рассказывал о том, как потерпел кораблекрушение у бретонского побережья и чудом спасся, но поклялся оставшуюся жизнь прожить праведно и достойно. Этой клятвой он порвал с необузданной половиной своей сущности. Любому молодому аристократу прощаются грехи молодости. Как и то изнасилование, которое могло сойти за простое беспутство. Однако между изнасилованием девочки-служанки и убийством торговца — если оно было — произошло еще кое-что.

— Что же именно? — спросил заинтригованный Чосер.

— Даже такой уважаемый гость Англии, как де Гюйак, не смог бы уйти от правосудия. Однако в это самое время случилось умереть его отцу. На самом верху было принято решение, что Анри следует позволить вернуться в Гиень и вступить во владетельные права. В конце концов, погибший был всего-навсего торговцем. Вот если бы рыцарь, то… А нам в то время, впрочем, как и сегодня, нужны были союзники в Гиени.

На самом верху было принято решение. Это могло означать лишь одно: решение принял не кто иной, как английский король.

— Это случилось давным-давно, Джеффри, — подвел конец истории Гонт. — В то время мы с вами оба ходили в школярах. Я ничего не знал о подвигах молодого гасконского лорда, а даже если бы и услышал что-либо, то нимало бы не заинтересовался. Но прошли годы, и о них вспомнили. Мы посчитали, что самому Анри де Гюйаку будет… э-э… полезно вспомнить о кое-каких инцидентах в доме кентского торговца.

— Полезно? Я восхищаюсь дипломатическим языком. Что вы собирались сделать? Выставить Анри де Гюйака перед миром, обвинив в том, что больше двадцати лет назад он заколол богатого торговца? Как вы сами сказали, милорд, убитый был всего лишь торговцем, а не рыцарем.

— Нет, это было бы слишком грубо и неэффективно. Письмо, которое я сжег, было санкционировано моим отцом. Оно напомнило бы Анри, что тот все еще имеет обязательства перед английским троном. Речь идет не только о верности вассала феодалу и присяге, но еще и о личном долге. Король однажды проявил к нему милосердие.

— Милосердие с расчетом.

— Вы подвергаете сомнению решения моего отца? Милосердие есть милосердие, и не важно, кто его оказывает. Как бы то ни было, де Гюйак не прочитал письма, так что дело закрыто и предано забвению.

— Закрыто и предано забвению.

— Именно так.

В комнате стало вполовину темнее, чем снаружи. Чосер теперь ясно понимал, как глубоко ошибался. Нед Кэтон не был внебрачным сыном Анри де Гюйака. Из этого следовало, что веселый и импульсивный молодой человек не имел мотивов убивать графа. Письмо было важным, это так, однако его содержание существенно отличалось от созданной им версии. Выдуманной версии.

Вы, поэты, горазды строить всякие фантастические домыслы.

Джеффри перевел взгляд на нишу в стене, где горели свечи. Когда он в первый раз посмотрел в том направлении, то заметил на полу груду какого-то тряпья. Теперь, после того как глаза свыклись с темнотой, он украдкой разглядел его. Ему показалось, он узнал этот серый мешок — он уже видел его, на земле и тоже в полумраке. Вот только где?

Джон Гонт поймал внимательный взгляд Чосера и произнес:

— В нем немало любопытных вещей. Например, кресало, а также благочестивая книга. А еще длинный шнур и ножи на выбор.

По телу Чосера пробежал холодок.

— О, и еще монашеская одежда, — прибавил Гонт.

Песчаный остров посреди Дордони — вот где он мельком видел этот серый мешок. Он принадлежал лжемонаху. Джеффри представил, как Губерт встает, чтобы продекламировать строки о воскресении Лазаря… Из-за деревьев появляется актер Бертрам… Губерт поворачивает похожее на череп лицо, чтобы взглянуть на человека, которого он собственноручно утопил… он хватает свой мешок и исчезает в ночи.

Гонт неожиданно выкрикнул имя. Отворилась дверь рядом с углублениями в стене, и в нее вошел человек. Это был Губерт. Свет от свечей, казалось, отражался от острых граней его лица. Но даже при худшем освещении Чосер ни с кем не спутал бы эту костлявую фигуру.

К чести Губерта, тот не выдал своего удивления, увидев Чосера. Однако он понял, что у него еще остался шанс, возможно, единственный шанс спастись. Боковым зрением он увидел, что окно открыто, и стремительно бросился к нему. И через мгновение лежал, распластавшись в неуклюжей позе, между Чосером и Гонтом. Губерт был быстр и ловок, но реакция герцога Ланкастерского, натренированная в боях и на турнирах, была еще быстрее. Герцог выставил ногу, о которую Губерт споткнулся и упал.

Чосер вскочил, опрокинув стул. Этот человек опасен, как змея! Но Гонт прижал лежащего к полу, а спустя мгновение в комнату вбежали вооруженные стражники.

20

Следующее утро тоже выдалось погожим. Солнце через открытые окна заливало комнату в гостинице «Двенадцать апостолов», где сидели Чосер, Нед и Алан. Не было Жана Кадо — интересно почему? — хотя говорили, будто он отправился в должность ко двору. Снаружи громыхали телеги, кричали зазывалы, приглашая купить тот или иной товар. Нед с Аланом не обращали внимания на городской шум, они слушали Чосера.

Джеффри поведал своим молодым спутникам обо всем, что узнал от герцога. Он чувствовал, что должен был это сделать, особенно из-за Неда, хотя, само собой разумеется, умолчал о своих подозрениях в причастности юноши к смерти Анри де Гюйака. Выяснилось, что Губерт был агентом и английские власти в Бордо о нем слышали. Среди тех, кто промышлял разного рода тайнами, он был известен под именем Януса. В целом он не пользовался доверием, но за прошлые делишки слыл человеком полезным, готовым пошпионить за кем скажут, а то и денег добыть любым способом, когда туго с наличными. Вставал ли вопрос о лояльности кого-либо из гасконских лордов, то есть когда возникали подозрения о связи аристократа с Парижем, требовалось ли перехватить письмо — пусть даже ценой вторжения в частные покои, — Янус всегда был к услугам. Однако слухи о нем ходили разные. То говорили, что он пользуется неким украденным письмом, впрочем подделкой, которую долгое время ему удавалось выдавать за подлинник, то другой английский агент выражал сомнения по поводу надежности Януса, а тут еще в Гаронне были обнаружены таинственные утопленники. Словно в подтверждение подозрений властей, что Янус будто бы продался французам, он однажды исчез — по крайней мере, никто не видел его в Бордо. Иные же говорили, он отбыл в Лондон.

Затевая миссию, Джон Гонт, разумеется, не подозревал ни о каких происках тайных агентов. Маловероятно также и то, что отсутствующий принц был в курсе всех деталей, касавшихся занятых в разных делах секретных агентов. Всем занимались специальные люди на службе других людей. Бывало, что иное словечко становилось известным личному секретарю, который лишь в случае крайней необходимости сообщал его своему господину. Деятельность шпионов, с их воровством, поножовщиной и поддельными документами, происходила вдалеке от пышных дворов Бордо и Ангулема. И равно далеко — от полей сражений, где рыцари вступали в открытые схватки и боролись ради славы и чести. Но Гонт, прибывший в Бордо недавно, решил-таки изучить кое-какие рапорты шпионов. Тогда, незадолго до появления в городе Джеффри Чосера, к нему пришел Янус, Этот человек изложил свою версию того, что произошло в Гюйаке, где, по его заверениям, он тайно и бескорыстно работал в пользу английской стороны. Янус поведал историю убийства Анри и казни преступника. Наконец, он рассказал, как стал очевидцем пожара на корабле в Либурне и гибели в огне нескольких человек, имевших несчастье в тот день оказаться на борту.

— Джон Гонт спросил его, в самом ли деле он был всему этому свидетелем. — Джеффри старался как можно подробнее пересказать все своим товарищам. — Янус утверждал, что да. Но вероятнее всего, он просто подслушал разговоры в городе о том, что из реки выловили несколько трупов, и подумал, что это мы. Или понадеялся, что это мы. Таким образом, по его расчетам, все, кто мог его опознать, были мертвы. Гонт дал ему высказаться. А потом признался мне, что так и не поверил в правдивость истории Януса. Наконец, они заговорили о том, как я появился в аббатстве святого Андрея. Мне было любопытно слушать, как эта парочка говорила обо мне так, словно я вернулся из царства мертвых. Теперь-то я знаю, что Джон Гонт распорядился взять Губерта, или Януса, под стражу и держать в соседней комнате, пока он переговорит со мной. Стражники приставили ему нож к горлу. Если бы он пикнул, они не задумываясь перерезали бы ему глотку.

— Значит, за поджогом корабля в Либурне стоял Янус? — сделал вывод Нед.

— Я в этом не убежден. Он довел бы дело до конца. Скорее всего, на корабль пробрались люди Ришара Фуа, сенешаля Гюйака.

— Но зачем ему было поджигать корабль?

— К примеру, чтобы помешать нам вернуться в Бордо. Фуа понимал, что у него будут неприятности, если принц узнает подлинную историю гибели де Гюйака. Или его люди просто-напросто перестарались.

— А что насчет смерти Анри де Гюйака? — подключился Алан. — Если этот… э-э… шпион так опасен, как вы говорите, то не он ли настоящий убийца графа Анри?

— О, он опасен, — сказал Нед. — Помните, он пытался утопить в реке Бертрама?

— Уверен, что нападение в гостинице «Пятиногий баран» в Кале тоже его рук дело, — согласился с ним Чосер. — Он стоит практически за всеми происшествиями. Никто не сомневается, что он опасней гадюки. Однако я снова заявляю: я не верю, что это он убил Анри де Гюйака. Гонт сказал, что Янус работает на французов, да, собственно, об этом свидетельствуют все его действия. А с тех пор, как де Гюйак, по всей видимости, перешел на французскую сторону, какая польза им его убивать?

— Тогда кто это сделал?

— Я точно не уверен.

— Однако, судя по вашему тону, Джеффри, у вас появились подозрения.

Чосер собирался ответить, но в этот момент в комнату вошел Жан Кадо. Сейчас он как никогда напоминал разбуженную поутру сову.

— Мастер Джеффри, вас тотчас же требуют ко двору.

* * *

Второй раз за двенадцать с небольшим часов Чосер вошел в ворота аббатства. Несмотря на раннее утро, стояла жара, и он вспотел. Ворота охраняли лучники, но туповатого Бартоломея он там не увидел. Наверное, была не его смена. Так или иначе, его снова встретил Хью Свайнфорд, чтобы проводить.

— Как это понимать, Хью? К чему такая поспешность?

— Вас хочет видеть один человек. Таково решение Гонта.

Большего из Хью нельзя было вытянуть, и Джеффри, хорошо знавшему родственника, пришлось смириться. На сей раз Свайнфорд повел Чосера в обход вдоль аббатства, где размещались судебные конторы по делам простолюдинов, прачечная, складские помещения и так далее. Подошли к потайной двери. Хью Свайнфорд постучал кулаком и назвал свое имя. Послышался звук поворачивающегося в замке ключа и скрип отодвигающегося языка. Дверь открылась. В полумраке Чосер разглядел трех или четырех стражников. Хью жестом пригласил его войти. Чосер так и сделал. Почти сразу дверь снова закрылась, но снаружи остался один из воинов.

Чосер со стражниками оказались на каменной платформе, откуда вниз в темноту вела лестница. Только в самом начале она освещалась дымными факелами. Несмотря на жару, воздух здесь был прохладным и сырым.

— Э-э, вниз, по лестнице, сэр, — сказал один из стражников, поднимая факел.

Самое время задаться вопросом, подумал Джеффри, в каком качестве он здесь на этот раз. Молча он стал спускаться вслед за солдатом. На поясе у стражника позвякивала связка ключей. Они вошли в низкий каменный проход под арочным потолком. По виду похоже на склеп или хранилище святых реликвий. При дрожащем свете факела Чосер все же разглядел коридор и ряд узких дверей. Здесь было еще более промозгло и сыро. Захотелось вернуться на свежий воздух.

Коридор заканчивался массивной дверью с металлической решеткой на уровне глаз. Снаружи дежурили еще двое стражников. Когда Джеффри с провожатым приблизились к двери, воины вытянулись по стойке «смирно». Один из солдат отчеканил: «Как видите, мы даем ему самую лучшую камеру». Издав лающий смех, воин снял с пояса связку ключей, выбрал один на ощупь, вставил в замочную скважину и сильным рывком открыл дверь.

В камере что-то зашуршало. На секунду Джеффри представил, что в камере сидит какое-то животное, но быстро отверг подобные бредни. Чуть привыкнув к темноте, он разглядел напротив дальней стены человека, который сидел, поджав коленки и положив на них подбородок.

— Момент, сэр. Вот, пожалуйста.

Стражник сунул ему в руку что-то громоздкое и тяжелое. Что это? Ах да, скамеечка.

— Чем сидеть на соломе или еще чего хуже… так-то удобнее. Тогда вам понадобится вот это.

Ему протянули горящую масляную лампу.

— Мы закроем за вами дверь, сэр, а также закроем уши, но помните, что мы рядом и готовы прийти по первому зову. И старайтесь к нему не приближаться. Для вашей безопасности мы сковали его цепями.

Чосер удивился, как можно закрыть уши и в то же время быть готовым прийти на зов. Он вошел в камеру и услышал, как за ним закрыли дверь на ключ. В это мгновение он едва ли не сразу ощутил все то, что чувствует заключенный. Высоко под потолком было проделано небольшое отверстие, откуда едва сочился свет, не доходя до противоположной стены. Но он вместе с огоньком масляной лампы давал возможность хоть как-то ориентироваться, а кроме того, через отверстие поступал почти свежий воздух. Чосер встал вплотную к двери и поставил лампу прямо на грязный пол. Деревянная скамеечка все еще была у него в руке, но ему не хотелось на нее садиться. Поразмыслив, он поставил скамейку поближе к свету. Потом встал спиной к двери так, чтобы не заслонять зарешеченное окошко. Джеффри понимал, что все это он делает лишь для того, чтобы не смотреть узнику в глаза и не заговорить первым. И еще он чувствовал, что тот за ним наблюдает. От дальней стены послышался шорох и звяканье цепей.

— Не волнуйтесь, мастер Чосер, вам абсолютно ничего не угрожает, — сказал человек, известный как Губерт или Янус. — Меня надежно приковали, как сказала охрана.

При звуках бесстрастного, почти неживого голоса Чосер ощутил еще большую тревогу. Но, в конце концов, это всего лишь человек, хотя и прикован, словно зверь. Всего в нескольких шагах охрана. Губерт не может причинить ему вреда. И все-таки хотелось побыстрее уйти из этого места.

— С какой целью вы хотели меня видеть?

— Поговорить, на определенных условиях.

— Заключенный не может выдвигать условия.

— Может, если располагает сведениями, которые может предложить в обмен на что-то, — спокойно отреагировал Губерт.

— Любые сведения можно получить, — возразил Чосер. — Нет необходимости заключать сделки. Сведения в обмен на прекращение боли.

— Я знаю, что такое боль, — ответил Губерт. Он сменил позу, в очередной раз звякнув кандалами.

— Тогда о чем речь?

— Без сомнения, рано или поздно под пыткой я сказал бы вам… кое-что… Ведь я тоже человек. Но будут ли мои слова правдой, когда я начну говорить? Не лучше ли будет, если я сделаю признания добровольно? Гонт мудрее вас. Как вы думаете, почему он согласился на нашу встречу с глазу на глаз?

Губерт рассмеялся, издав тот же странный звук, что и на острове посреди реки, когда увидел воскресшего, словно Лазарь, Бертрама. Джеффри ощутил дрожь в теле, хотя и презирал себя за малодушие. Будто предугадав ход его мыслей, Губерт произнес:

— Знаете, почему смеялся Лазарь?

Чосер промолчал.

— Он смеялся тому, что увидел в бездне, — произнес глубокомысленную фразу закованный в цепи узник. Его скуластое лицо, случайно оказавшееся в потоке скудного света, стало чуть более различимым. Одну его половину покрывали темные ссадины и кровоподтеки. Отвисшая челюсть с открытым ртом казалась самостоятельной частью лица. — И что же такого смешного Лазарь там увидел? А увидел он то, что там ничего нет, там нечего видеть.

Чосер развернулся к выходу и уже поднял руку, чтобы постучать в дверь.

— Что вы делаете?

— Ухожу. Мне не интересны ваши суждения независимо от того, насколько они искренни.

— Тогда зачем приходили?

— Мне приказали.

— И все же я не закончил.

— Зато я закончил.

— Разве вам не интересно узнать, кто убил Анри де Гюйака?

Рука Чосера повисла в воздухе. Он обернулся и пристально взглянул на человека у противоположной стены.

— Вы знаете кто?

— Знаю. Я был в лесу в тот день. И все видел.

— Откуда мне знать, что вы говорите правду?

— Из своего тайного убежища в лесу я видел, как арестовывали того одичавшего лесного человека. Я видел, как один воин сделал вид, что обнаружил у того на руке перстень. Ведь это похоже на правду, не так ли?

— Я никогда не считал Матьё виновным.

— Так вот, если я не обманываю сейчас, то зачем мне лгать про убийство де Гюйака?

— Может быть, это вы его убили?

— У меня не было причин убивать графа, — парировал Губерт.

Это вполне соответствовало предположениям Чосера, и он не стал спорить.

— Тогда чьих рук это дело?

— Вы должны предложить мне кое-что взамен. И не говорите мне снова о пытках, мастер Джеффри. Пытка ничего не даст. Да и судя по вашему тону, эта идея вам самому не очень-то нравится. Оставьте это безжалостным недоумкам и тюремщикам. Что бы вы мне предложили за эти сведения?

У Чосера на раздумья ушло мгновение. Потом он быстро засунул руку в свой камзол. Какое сегодня чистое и свежее утро, подумал он. Интересно, каким чудом он надумал захватить с собой из старой одежды вещицу, которую сейчас извлечет на тусклый свет камеры? Наверное, интуиция подсказала, что она потребуется именно сегодня.

— Вы обронили вот это, когда убегали от актеров на острове, — сказал Джеффри.

У дальней стены опять мягко звякнули кандалы. Чосер воспринял это как знак заинтересованности.

— Этот пергамент изготовлен под официальный документ. Внизу даже имеется печать. На печати изображен рыцарь, едущий справа налево.

— Это мое.

— Документ написан по-латыни. Вы знаете, что в нем сказано?

— Это вы мне скажите, мастер Джеффри. Вы же образованный человек.

— Это рецепт приготовления гуся.

В этот момент сидевшего на полу человека разобрал смех. Он смеялся, облокотившись головой о стену. Смех его был неприятен, но уже не так, как другие издаваемые им звуки.

— Значит, приготовление гуся. Этого следовало ожидать.

— Скажите мне, Губерт, — обратился к нему Чосер, — этот пергамент, производящий сильное впечатление…

— На невежественных людей.

— На невежественных. Значит, с помощью этого документа вы обманывали людей, делая вид, что действуете по поручению короля? Хотите получить эту вещицу обратно?

Губерт не ответил. Джеффри ликовал прямо-таки по-ребячески. Он попал в самую точку. Наверняка именно с этой целью закованный в цепи джентльмен использовал пергамент.

— Утверждать, что состоишь на службе короля и в качестве доказательства предъявлять поддельный документ — это серьезное преступление. Смертная казнь.

— Что вы, мастер Джеффри, этим меня не запугать. Как вы думаете, сколько смертных приговоров я получил за свою жизнь?

Джеффри почувствовал, что упускает инициативу. Он повернулся к двери и на мгновение замер, делая вид, что задумался.

— Я могу не давать ходу этому… э-э… документу. Например, могу вернуть его вам, а уж вы поступайте с ним как знаете. Можете съесть, если хотите. В конце концов — это всего лишь рецепт.

На сей раз Губерт разразился саркастическим смехом. И все же Чосер был уверен, что он заинтересовался предложением.

— Чего вы хотите взамен? Дайте угадать.

— Считайте, что пергамент у вас, — сказал Чосер. — Назовите мне имя убийцы Анри де Гюйака.

Губерт поерзал на месте. Он тянул с ответом, изображал раздумья и наконец, кивнул — сделал одно-единственное движение своей похожей на череп головой.

— Так и быть, мастер Джеффри, — сказал он, — я его назову.

21

Повреждения «Арверагуса» на поверку оказались не столь страшными, как намекал Джек Дарт в разговоре с Чосером. Ремонт судна был закончен вскорости по его возвращении в Бордо. Дарт самолично прибыл, чтобы об этом сообщить, во второй половине того самого дня, когда Джеффри имел разговор с Губертом в тюрьме. Капитан прошел весь путь до Бордо пешком вместе с актерами труппы Лу. Так он понимал свой долг шкипера после того, как сгорело его другое судно в Либурне. Естественно, они двигались значительно медленнее, чем Чосер со своим отрядом, поскольку темп движения задавал впряженный в повозку Рунс. Справедливости ради нужно сказать, что расстояние между городами было небольшим.

Когда Джеффри с товарищами снова встретились с актерами, у тех были заплаканные лица. Причиной горя стала смерть Рунса. Льюис Лу отвел Чосера в сторонку и со слезами на глазах поведал, что бедный коняга отдал Богу душу, аккурат когда они пересекли реку и почти достигли городских стен. Слишком тяжкой стала для Рунса последняя утомительная поездка и все такое. И все же Лу не был столь сентиментально-мягкосердечен, как можно было решить, глядя на его трагическую физиономию и наворачивающиеся слезы. Он быстренько договорился с перевозчиком о том, чтобы избавиться от трупа животного. Алиса и Саймон боялись, как бы местные не съели коня, пока перевозчик не объяснил, что в этих местах поедание конины запрещено церковью. Лу не очень-то поверил — вряд ли жители Бордо утратили вкус к конине по одному только слову Римского Папы.

— А что ты ожидала, дочь моя? — негодовал Лу. — Что мы устроим скотине христианские похороны?

Так или иначе, смерть лошади и гибель Бертрама подвигнули их на возвращение в Англию, и благодаря дружбе с Джеком Дартом вскорости все уладилось: они погрузятся на корабль, как только «Арверагус» будет готов к отплытию.

Джеффри еще раз побывал у Гонта в частных покоях. Герцог Ланкастерский был погружен в подготовку к следующему этапу кампании. Открытой войной ее, возможно, нельзя было назвать, но и миром тоже. Гонт просматривал множество писем. Он пожаловался Джеффри, что его силы слишком малы — пятьсот лучников и примерно две с половиной сотни тяжеловооруженных всадников. Он ждал подкрепления под командованием сэра Уолтера Хьюэта. После объединения сил он планировал присоединиться к брату Эдуарду, который остановился при дворе Ангулема по пути в Лимож. Беседа Чосера с Губертом Гонта, похоже, мало интересовала.

— Этот человек может подождать до моего возвращения, — сказал Гонт. — Несколько недель в здешних подвалах ему не повредят.

Чосер предположил, что Гонт сохранит этого человека, рассчитывая, что тот может быть ему полезен в будущем. Глупая тактика, на его взгляд.

— Милорд, он очень опасен.

— В цепях и под охраной — едва ли. Так что он пообещал вам сказать?

Чосер заколебался:

— Ничего значительного.

— Он не пролил свет на смерть Анри де Гюйака?

— Нет.

— Ну что же, Джеффри, ваша работа здесь окончена. Вам от меня — вознаграждение и благодарность. Берите с собой тех двоих молодых людей и возвращайтесь в Англию к жене и родным.

Заметив, что Джеффри уходит как будто с неохотой, он добавил:

— О, вам не следует ввязываться в эту кампанию. Поезжайте домой и сочините для меня стихи. Вам нужно работать в кабинете, за столом, и мне не следовало отрывать вас от ваших книг. Вы по-прежнему носите с собой Боэция?

Вместо ответа Джеффри постучал пальцами по карману камзола, где лежала книжица.

— Как бы нам всем не пришлось утешаться философией, если все пойдет так, как я опасался. Передайте мои приветствия Филиппе и ее сестре, если вам доведется ее видеть, — сказал Джон Гонт.

На этом он умолк и снова склонился над письмами.

На той же неделе Чосер, Одли и Кэтон вышли в море на «Арверагусе» под командованием Джека Дарта. Они шли в конвое, направлявшемся в Кале, чтобы взять на борт новых солдат, снаряжение и припасы. Большая часть судов, которых можно было в эти дни наблюдать возле французских берегов, двигались с севера на юг, но «Арверагус» тоже был загружен, к тому же вез гражданских пассажиров, включая актеров.

* * *

Примерно в то же самое время, когда Чосер с друзьями поднимался на корабль, Губерт решил, что настало время действовать. Не из-за того, конечно, что он был сыт по горло неудобствами тюремного содержания в холодной, темной и вонючей камере. Подобные испытания он переносил запросто. Но из разговоров тюремных надзирателей он уловил, что Джон Гонт недавно отбыл из Бордо на север.

Губерт уж точно не испытывал страха перед Гонтом, однако во время допроса, который вел сын короля еще до неожиданного появления на сцене Чосера, он почувствовал, как теряет волю и контроль над собой под пристальным взглядом Гонта и его жесткими вопросами. С самого начала у него было подозрение, что Гонт подвергает сомнению любое его высказывание. И вот эту несправедливость он не мог вынести! Он пришел в аббатство святого Андрея, где был известен под именем Янус, в предвкушении награды за свои сведения. Да, он работал на французов, когда взялся добыть письмо, которое нес Чосер, однако он не видел причин, мешавших поработать и на противоположную сторону.

На удивление быстро его препроводили в приемную Гонта, где он должен был изложить свое дело герцогу. Тот, казалось, искренне поверил в большинство изложенных им фактов: в обстоятельства смерти де Гюйака и все, что случилось потом (некоторые подробности он, правда, опустил), во взрыв на судне в Либурне и предполагаемую гибель его пассажиров. Позже, размышляя о повороте событий, Губерт пришел к заключению: его никак нельзя обвинить в том, что Чосер и остальные выжили. Займись он этим сам, то на этом свете их уже…

Губерт почти закончил свою историю, когда в комнату торопливо вошел один из подчиненных Гонта и что-то прошептал на ухо своему господину. После этого сын короля посмотрел на него, Губерта, враждебно и подозрительно. После того как Гонт отдал приказ взять его под стражу и держать в соседней комнате, Губерт, как это ни покажется странным, испытал облегчение, несмотря на то, что стражники связали ему руки, а один даже приставил нож к глотке. Находиться в присутствии Гонта было еще страшнее.

Губерт привык иметь дело с обычными мужчинами и женщинами. Как правило, одного взгляда, улыбки, вовремя сказанного слова было достаточно, чтобы заставить человека принять его, Губерта, точку зрения. Если не удавалось по-хорошему, то дальнейшее зависело от проворства и ловкости пальцев. Но с Гонтом с самого начало не заладилось. Не хотелось бы… новой встречи. И Губерт решил воспользоваться временным отсутствием Гонта — другого момента могло просто не быть — и бежать.

Кандалы у Губерта были надеты на лодыжках, как у обычного преступника. Он мог сделать несколько шагов, чтобы размять конечности, но не больше. Но руки оставались свободными. Здесь они допустили ошибку. По всей вероятности, они думали, что кандалов, запертых дверей и вооруженных стражников у входа будет достаточно. Эта их вторая ошибка. Губерт быстро прикинул, какими средствами располагает. Серый мешок, в котором лежало кресало, кинжалы и прочие мелочи, у него отобрали. Но у него оставались руки, а также быстрота, проворность и хитрость. Это оружие не отберет никакой тюремщик.

Кроме того, у Губерта была еще одна вещь. Джеффри Чосер все-таки передал ему тот пергамент с печатью в обмен на имя подлинного убийцы Анри де Гюйака. Предлагая Чосеру свою версию событий, Губерт лгал не больше, чем при встрече с Джоном Гонтом. Он рассказал Чосеру все то, чему стал свидетелем в лесу, не упустив ни одной существенной детали. Пусть этот толстопузый делает теперь, что хочет. Ему все равно. Зато он получил назад пергамент, который, правда, был рецептом приготовления гуся! Когда-то он приобрел этот документ у одного человека из Саутуорка,[54] мастера на такие штучки. Если ему суждено вернуться в Лондон — нет, когда он вернется в Лондон, — то непременно поговорит с этим джентльменом. При этой мысли Губерт улыбнулся самому себе.

Когда в следующий раз в замке повернулся ключ и в камеру вошел тюремщик с миской еды, Губерт жалобным тоном сказал:

— Я подумал, сэр.

— Ну вот и славно.

Тюремщик, позвякивая ключами на поясе, поставил миску с едой на некотором расстоянии от Губерта. От волнения часть похлебки он выплеснул на пол. Тюремщик побаивался узника и потому каждый раз придвигал к нему миску так, словно тот был посаженным на цепь мастифом. Губерт подслушал, что тюремщика звали Алленом.

— Меня посадили несправедливо, — пожаловался Губерт.

— Так все говорят, — отделался общими словами тюремщик.

— В моем случае это правда, Аллен, — не отступал Губерт. — Вот, погляди.

Он развернул пергамент таким образом, чтобы на бумагу по возможности не попадал свет. Несмотря на то что Губерту удалось-таки привлечь внимание тюремщика, тот не терял бдительности и держался на безопасном расстоянии.

— Я не прошу верить мне на слово, я предлагаю вам самому убедиться.

— Я не обучен грамоте, приятель.

— Тогда взгляните на эту печать. Ну давайте же, подойдите поближе к двери, где лучше видно.

Тюремщик взял документ и отступил к двери камеры. Снаружи находились как минимум двое стражников.

Сквозь щель полуприкрытой двери в камеру проникал неровный свет факела. Тюремщик прищурился. Печать вроде бы знакомая. Он даже попробовал ее на ощупь.

— Я состою на службе у короля, — сказал Губерт.

— Здесь?

— И здесь тоже.

Тюремщик ничего не ответил. Он в замешательстве теребил документ, как будто надеялся, что бумага откроет ему какую-то тайну. Губерт понял, что тюремщик теперь его или почти его. И у него поднялось настроение.

— Как там, все в порядке, Аллен? — раздался голос из-за двери.

— Да, да, — успокоил его тюремщик.

— Королевская служба, — мягко напомнил Губерт.

— Ладно-то ладно, да не все складно. В грамоте я не силен.

— Здесь написано по-латыни, дружище. А что вы думали, на каком языке должен писать король Англии?

— Это… э-э… написал король?

— Собственной рукой.

— И все же я не могу это прочитать.

— Тогда дайте его мне. Я объясню, что здесь написано. Но сначала прикройте дверь. То, что я вам скажу, не должно попасть в чужие уши.

Тюремщик, которого звали Аллен, пихнул дверь пяткой и подошел поближе к Губерту, который вел себя очень тихо. Тюремщик присел на корточки. Достаточно близко. Губерт взял пергамент. Показав пальцем на случайное слово, он прокомментировал: «Вот это слово, Аллен, означает «король», по-латински «реке».

Аллен понимающе кивнул, и в это самое мгновение Губерт бросил ему в лицо миску с едой. Инстинктивно тюремщик закрыл лицо руками и откинул голову. И тут Губерт кончиками своих острых пальцев нанес ему удар в горло. Тюремщик захрипел и повалился набок. Шума почти не было, лишь ключи едва звякнули при падении.

— Эй, как там? — раздался снаружи все тот же голос.

— Порядок, — отозвался Губерт, по возможности изображая интонацию убитого стража.

У него ушло несколько секунд, чтобы найти ключ от своих кандалов. Наконец-то он смог выпрямиться и хорошенько размять затекшие ноги. Этого было достаточно, чтобы приготовиться к появлению в камере остальных стражников, которые как раз решили самолично убедиться, все ли в порядке.

Но они уже никогда этого не выяснят.

22

Джеффри Чосер долго собирался с духом, пока не решился один на один поговорить с убийцей Анри де Гюйака. Когда он все же дозрел, «Арверагус» миновал устье Гаронны и вышел в открытое море. Корабль шел почти незагруженным, пассажиров тоже было немного, и тем не менее оказалось непросто подловить для встречи момент без посторонних. Одно время Чосер даже подумывал оставить все как есть и ничего не рассказывать даже Гонту. Но некий бес нашептывал, что долго он молчать не сможет. Убийство есть убийство. А убийца не пойман…

В конце концов к нему, как бы случайно, заглянула Маргарет Лу. Ранее он, правда, намекнул ей, что хорошо бы переговорить с глазу на глаз. Дело было вечером. С востока на запад тянулись узкие полосы облаков. Спокойное море нежилось под юго-западным бризом. Вокруг в нестройном порядке шли полдюжины других кораблей конвоя.

Чосер сидел на баке, приспособив вершину бочки под импровизированный стол. В одной руке он держал приобретенную в Бордо записную книжку. В другой — перо. Чосер понимал, что перед зеваками лучше изображать из себя типичного сочинителя, немного нелепого и смешного. До недавнего времени он пренебрегал этим правилом. Но оброненный Гонтом совет — ехать домой и писать стихи — напомнили ему об его основном ремесле, о котором он едва не забыл за событиями последних месяцев. Правда, открытая страница перед ним по-прежнему оставалась пустой, если не считать нескольких наскоро начертанных слов.

Супруга Лу взобралась по трапу на возвышавшийся полубак и решительной походкой приблизилась к Чосеру. У этой большой и сильной женщины была твердая походка. И руки. Джеффри не мог забыть, как она своими руками потрошила кроликов на поляне вблизи Дордони. И еще он помнил свой сон, в котором ловкие руки невидимого человека схватили рукоять меча.

— Что вы пишете, Джеффри?

— Историю.

— Из вашей жизни?

— Нет. Поэты редко рассказывают истории из собственной жизни. Мы заимствуем и крадем у других.

— А эта, о чем она?

— Это история отмщения.

— Отмщения?

— Совершившегося спустя многие годы после нанесенного оскорбления.

Маргарет не сводила с него своих больших карих глаз. Ветер теребил кончики ее выбившихся из-под косынки седеющих волос. На Маргарет было красное платье.

— Это мужской сюжет, — произнесла она наконец.

— Будь у нас время, — сказал Джеффри, — мы могли бы порассуждать, какому полу более присуще стремление к мести. Вы согласны, что мужчины жаждут немедленной мести, тогда как женщины способны вынашивать ее глубоко в сердце долгое время?

— Думаю, что вы уже составили себе мнение, — ответила она.

— В истории, которая нынче складывается у меня в голове, фигурирует девочка-служанка, которая некогда работала в доме торговца, скажем, где-то в Суррее.[55]

— Почему в Суррее, а, к примеру, не в Кенте?[56]

— Место действия не имеет значения, так что пусть будет Кент, если вам это больше нравится. Торговец был состоятельным человеком. К нему приходили важные посетители. Некоторые надеялись снискать благосклонность…

— Благосклонность!

— Я имел в виду, что они хотели занять у него денег. Однажды в доме торговца появился некий посетитель, приехавший из этих краев, можно прямо сказать — из Аквитании. Это был настоящий дворянин, хотя и несколько стесненный в средствах. Он поселился в доме торговца, и ему приглянулась девочка-служанка. Молодой дворянин стал ее преследовать, хотя девочка не отвечала ему взаимностью. Но что она могла поделать, эта простая робкая девчушка? Короче говоря, он взял ее силой.

Чосер умолк и взглянул на Маргарет Лу. Выражение ее лица не изменилось, и трудно было сказать, что у нее на уме.

— В самый неподходящий момент их застает владелец дома. Он и сам не прочь был занять место юноши, так как давно был неравнодушен к девчонке.

— Неравнодушен по-отцовски, — поправила Маргарет Лу. — Ничего постыдного в его чувствах не было. Он не позволял себе непристойностей и даже рукой к девочке не прикасался.

— Я рад, что это было так, — отозвался на ее реплику Джеффри. — И все-таки, застигнув молодых людей за этим занятием врасплох, он приходит в ярость. Между ним и молодым дворянином из Аквитании происходит горячая ссора, и торговец наносит ему тяжкое оскорбление. В результате гасконец выхватывает кинжал и ударяет им обидчика.

— Тому, у кого не было оружия, кто был беззащитен! — В голосе Маргарет звучало все больше горечи. — Поступить так с безобидным, хорошим человеком! Один удар — и человека нет.

— Дворянину не удалось бы избежать правосудия, но у него нашлись влиятельные друзья, благодаря которым он остался на свободе. Он вернулся на родину, и в благодарность за спасение дал клятву в будущем вести праведную жизнь.

— Я ничего об этом не знала, — сказала женщина. — Все, что мне известно, так это то, что он убил невинного человека, который относился ко мне как к дочери.

— Спустя много лет, — продолжал Чосер, стараясь теперь говорить быстрее, поскольку приближался к концу истории, — эта девочка, к тому времени повзрослевшая, обзаведшаяся мужем и дочерью, оказалась на землях, которые принадлежали тому самому дворянину. Она ехала туда с легким сердцем, можно даже сказать, в счастливом предвкушении, чего я совершенно не понимаю. Эта деталь повествования еще требует своего объяснения. Разве ей не было ведомо, по чьей земле она путешествует и кому принадлежала та земля?

— Этому есть простое объяснение, — сказала Маргарет Лу. — В доме торговца этот дворянин по деликатным соображениям жил под другим именем. Девочка-служанка не знала, как его зовут на самом деле. Чего же ей было беспокоиться? Потом, она была в окружении мужчин, которые не дали бы ее в обиду. Оказавшись во владениях этого дворянина, женщина пережила едва ли не самое сильное потрясение в своей жизни. Он изменился, постарел, но не узнать его она не могла.

— И тогда женщина впервые подумала о мести.

— Вы пробовали когда-нибудь разжечь огонь, который почти погас, мастер Джеффри? Кажется, что жизнь ушла из него, но стоит разок подуть, и чу — затрепетал огонек, и вот уже дрова весело потрескивают, и от огня снова идет тепло.

— Таким образом, женщина приступает к планированию мести. Ей стало известно, что на следующий день ее обидчик собирается на охоту.

— Возможно, она также слышала, что он бесстрашный охотник, который способен в одиночку справиться со зверем, — прибавила Маргарет.

— Да, и она понимает, что судьба дает ей шанс поквитаться. Я не знаю точно, что она после этого сделала в первую очередь…

— Может быть, украла охотничий меч?

— Украла и спрятала. И никому не сказала?

— Никому, — твердо ответила Маргарет. — Это касалось ее одной.

— Я так и думал, — сказал Чосер. — Меня сбили с толку рассуждения ее мужа, который поделился со мной своими подозрениями на месте убийства. Теперь-то я вижу, что он ничего не подозревал о ее планах.

— Совершенно ничего не подозревал.

— Как правило, она носила свободную одежду, широкие юбки, в которых не трудно было спрятать оружие. В тот день она позаботилась надеть свой привычный красный наряд. Он отражал бушевавший у нее в груди огонь. Женщина была крепкой и выносливой, привыкшей к многочасовой ходьбе. События складывались для нее самым благоприятным образом. Вместе с другими она уходит в лес, где идет охота. Отрывается от спутников. Привлеченная шумом схватки, выходит на поляну в ту самую секунду, когда гасконский дворянин готовится нанести зверю смертельный удар. Все складывается так, будто само провидение направило женщину к этому месту и передало в ее руки жизнь врага. Может, провидение сделает за нее основную работу и дворянина убьет кабан?

— Одна ее часть хотела этого, — сказала Маргарет, — но другая надеялась, что он выйдет из схватки со зверем живым.

— И он действительно выжил, одержав победу над вепрем. Женщина присела в кустах на краю поляны. Теперь дворянин стал преследуемой жертвой. И она выждала, когда он подошел поближе, и выпрыгнула из укрытия…

— Потому что он напал на нее тем же способом за много лет до этого. И потом еще на хорошего, безобидного человека.

— Что она почувствовала, когда дело было сделано?

— Удовлетворение и отчаяние.

— Удовлетворение и отчаяние? Что, вот этим все кончилось?

— Нет, — пояснила Маргарет, — и вы знаете, что это не так. Хотя бы потому, что, избежав правосудия, этот благородный, как вы его называете, человек не избежал женского возмездия.

— Возможно, она подумала, что сбросила груз с души?

— Эта мысль ее тоже посещала.

— Человек погиб в счет некогда совершенного им случайного убийства. По сути, невинный.

— Не нужно прибегать к образу невинного, чтобы уколоть мою совесть, мастер Джеффри. С того рокового дня я ни разу не заснула крепким сном, — сказала Маргарет. — Я все время ждала, что меня разоблачат, раскроют. Когда едва живую Алису вытащили из реки, я подумала, что судьба начала мне мстить, только кара пала не на меня, а на дочку. Слава богу, все обошлось. Но кто знает, что сулит будущее? Кого еще небо накажет за мое преступление?

Все это время кроме них на баке никого не было. Чосер встал. Он и Маргарет Лу оказались лицом к лицу. Но она отвернулась, подставив свое лицо лучам заходящего солнца. Отвернулась, как будто случайно, привлеченная красивым видом. Полубак «Арверагуса», обвешенный по бортам боевыми щитами, напоминал башенку замка. Маргарет оперлась своими пышными бедрами о борт. В этот момент на бак со средней палубы поднялся Льюис Лу и окликнул ее. Маргарет с удивлением оглянулась. Потом резко повернулась к морю и покачнулась, словно теряя равновесие. И медленно, можно сказать осторожно, перевалившись через борт, кинулась в безмятежные океанские воды.

23

Итак, Маргарет Лу оставила этот мир. Но что стало с другими нашими героями, например, с Губертом, иначе Янусом? Так вот, этому джентльмену удалось-таки сбежать из подвалов аббатства в Бордо. В настоящее время он скитается по просторам Аквитании в надежде погреть руки на надвигающейся войне. Помолимся о том, чтобы он держался от всех нас подальше.

А что Ришар Фуа, сенешаль Гюйака? Ему доложили о несчастии в Либурне и смерти его людей, хотя справедливее было бы все же сказать, людей де Гюйака. Сенешаль распорядился остановить Чосера с товарищами только потому, что неправильно понял Флора, будто бы намекнувшего на жесткие действия. Ныне Флора и знать ничего об этом не желает. Фуа опасается, что дурная слава Гастона Флора перейдет и на него. Флора, вероятнее всего, после непродолжительного траура женится на Розамунде де Гюйак. Еще сенешаль боится, что в случае осложнений, которые — что весьма вероятно — им сулит расследование властями из Бордо, Флора с легкостью им пожертвует.

Что же касается Розамунды де Гюйак и Гастона Флора, то лучше обратиться к старинному роману. И хотя события в нем не совсем соответствует действительности, он все-таки достаточно правдоподобно описывает заключительную часть их любовной истории с того момента, когда они решили, когда придет время, пожениться. Дай бог жить им счастливо. В романе о Николетте и кастеляне описано немало событий — сражения, сны и споры, но заканчивается он так:

Как-то раз муж Николетты с кастеляном Домфрона отправились на охоту. Дама Николетта также сопровождала мужчин в этой забаве. Несмотря на то что оба любили Николетту, их страсть к охоте была ничуть не меньше. Они преследовали белоногого оленя. Собаки много раз теряли след, отчего приходилось возвращаться назад. В бесплодной погоне прошел целый день. Об этом олене давно говорили, но видеть никто не видел. Ориентируясь по собачьему лаю, участники охоты вышли на песчаный берег могучей реки. Оглядевшись по сторонам, охотники заметили белоногого оленя на противоположном берегу. Река была быстрой и глубокой, и мужчины поразились мужеству животного, которое рискнуло переплыть на другую сторону и теперь смотрело на своих преследователей печальными и нежными глазами. Ни одна собака не отважилась бы броситься в реку, и даже самый бесстрашный конь заартачился бы, попытайся хозяин принудить его к этому подвигу.

Без лишних слов оба мужчины слезли с коней. Ловчий убедительно советовал даже не пытаться переплывать эту реку, прекратить охоту и возвращаться домой. Он уверял, будто белоногий олень — не животное, но богиня, принявшая этот облик. Ни одному из смертных существ не удалось бы переплыть этот поток. Всех нас неизбежно постигнет расплата, если мы не прекратим преследовать этого оленя. К уговорам присоединилась сама Николетта. Но ни ее муж, ни кастелян не прислушались к мудрым советам своих людей и бросились в быструю реку.

Как ни сопротивлялись мужчины стремительному потоку изо всех сил, но течение отнесло их далеко от берега к острым скалам. Где-то на середине реки муж Николетты стал призывать кастеляна: «Помоги мне, мой друг, ибо я иначе утону — я ранен и больше не имею сил держаться на плаву!» У кастеляна же дела были не столь ужасны, как у его товарища, и он, вероятно, мог добраться до другого берега, так как к этому времени уплыл дальше. Однако он вернулся и спас друга от волн, отдав последние силы. Они вместе выкарабкались на берег, где их поджидал ловчий. Все это время белоногий олень продолжал наблюдать за людьми печальными и нежными глазами. Дождавшись, когда люди будут в безопасности, олень повернулся и исчез в темных лесных зарослях, и с тех пор никто его больше не видел.

Охотники возблагодарили Бога за спасение и воздали хвалу кастеляну Домфрона за самоотверженный поступок. Но не все было благополучно с мужем Николетты. На середине реки он ударился грудью об острую скалу. Удар пришелся в область сердца. Его положили на траву. Рана кровоточила, и жизненные силы покидали мужественного рыцаря. Жена взяла его руку в свою, но, не в силах от горя произнести слова утешения, она только плакала. Кастелян встал рядом с ним на колени и произнес: «Я не могу видеть, как вы страдаете. Вас нужно как можно скорее перенести домой». Но товарищ ответил: «Мне осталось недолго жить на этом свете, а потом меня понесут на похоронных носилках». Кастелян тоже не смог удержать слез, но товарищ приказал ему вытереть глаза и внимательно выслушать его последнюю волю: «Я давно знаю, что вы с моей женой любите друг друга. Не надо этого отрицать, если любовь честна и благородна. Мое же время истекло». Кастелян был вынужден признаться в своих чувствах. «Что касается моей дорогой Николетты, то я не знаю, как она себя поведет после моей смерти, — продолжил он. — Знаю только, что ни один человек так не достоин любви, как она. Если она захочет вновь выйти замуж, то я попрошу ее вспомнить про вас». С этими словами его душа отлетела к Богу.

Немало слез было пролито по смерти этого человека. Николетта была вне себя от горя, и кастелян Домфрона, видя ее душевные страдания, всерьез сожалел, что не погиб в водном потоке вместо ее мужа. Мертвое тело супруга отнесли на траурных носилках, как он и предсказывал. Траур по погибшему длился много дней. Покойному устроили самые роскошные похороны, когда-либо случавшиеся в этих краях. Но ничто человеческое не вечно под луной, даже такое горе. Почтив мужа, как полагается, трауром, Николетта вспомнила его предсмертные слова и доброжелательно приняла предложение кастеляна Домфрона и с одобрения советников вышла за него замуж. С тех пор Николетта и кастелян жили в ладу, не зная ни ревности, ни раздоров.

Наконец Джеффри Чосер с Аланом Одли и Недом Кэтоном вступили на родную землю. С актерами они распрощались еще в Дувре, где высадились с «Арверагуса».

После смерти жены Льюис Лу безутешно горевал, но его непреклонный характер все же победил, и он решил вновь отправиться в путь вместе с труппой, уменьшившейся теперь уже на два человека. Чосер отметил, сколь опечалило Неда Кэтона расставание с Алисой Лу. Некоторое время спустя она еще владела его сердцем. Но постепенно чувства остыли, как в свое время остыла его собственная любовь к Розамунде де Гюйак.

Джеффри никому не рассказывал о признаниях Маргарет. Он утверждал, что в тот день они обсуждали разные истории (что в общем и целом было правдой). Женщина подошла к борту, чтобы полюбоваться заходящим солнцем, но потеряла равновесие и упала за борт. Ее муж присутствовал при последних секундах и слышал всплеск воды. Они с Чосером бросились к борту, но спокойное синее море успело навсегда поглотить несчастную.

Все-таки Чосера мучила совесть. Он успокаивал себя тем, что Маргарет сама и давно выбрала «несчастный случай». Возможно, ей не давали покоя угрызения, или она думала, что если не покончит с собой вовремя, то ее найдут и привлекут к ответу? Все же лучше смерть в волнах, чем унизительная публичная казнь, а ее было не миновать, раскрой Чосер тайну, которую поведал ему Губерт. Впрочем, Чосер не собирался раскрывать тайны. Однако преступления долго не утаить…

Что же сам Чосер? Он закончил историю, которую начал придумывать для Одли и Кэтона по пути в Бордо и к которой один раз возвращался, когда их держали в караульном помещении замка Гюйак. Когда они втроем приближались к Кентербери, что-то заставило Неда вспомнить про нее и потребовать продолжения.

— Той истории? — удивился Чосер.

— Да, — почти в один голос сказали Нед и Алан. — Оставшуюся часть. Там, где женщина стояла на вершине утеса и видела, как утонул ее муж.

— Утонул… — Джеффри вспомнил дважды тонувшего в Дордони актера Бертрама, вспомнил о последних мгновениях жизни Маргарет Лу.

— Ах, ну да, та история, — задумчиво протянул Джеффри. — На чем бишь я остановился?

— На том, как молодой человек кого-то спас из морской пучины, — подсказал Алан.

— Или собирался спасти, — поправил его Джеффри. — Ты спрашивал меня, Алан, когда мы прибыли в Бордо, счастливо ли закончится эта история. Судите сами.

Перед тем, как начать рассказ, он сделал продолжительную паузу, собирая в уме воедино все нити повествования.

— Так на чем я остановился? А-а… леди Дориген выходит замуж за рыцаря Арверагуса, который затем отправляется воевать в Англию. Она ждет его возвращения, видит его корабль, но судно на ее глазах разбивается о скалы вблизи родного дома. Сквайр Аурелиус давно питал страстные чувства к Дориген. И вот теперь она вдова, и он открывается ей, уповая на милосердие. Примет ли она его любовь? Из чувства сострадания она дает согласие, но при условии, что юноша достанет тело ее мужа из моря, чтобы она могла его похоронить надлежащим образом. Разумеется, это задание невыполнимо. К тому времени кости Арверагуса, должно быть, рассеялись по всему дну. Уныние вновь завладевает Аурелиусом. Как-то раз он сидел на вершине утеса и увидел, что внизу терпит бедствие маленькое рыбацкое суденышко. Повторив судьбу корабля Арверагуса, судно разбивается о скалы. Не раздумывая, Аурелиус сбегает по тропинке к морю.

— На этом месте вы остановились в прошлый раз, — сказал Нед. — Трагический момент.

— Рассказывать истории — непростое дело, — заверил его Чосер с едва скрываемым удовлетворением. — Итак, Аурелиус погрузился в море. Он умел плавать, но не в таких местах. В тех прибрежных водах никто не мог долго удержаться на плаву. От холода и неистово бушующих волн он потерял дыхание. Не исключено, что, вконец измучившись, он стал подумывать о том, не лучше ли будет сдаться и умереть, чем пытаться спасти кого-то из выживших рыбаков. И все-таки воля к жизни — великая сила. У него не хватило самообладания сознательно отказаться от жизни и уйти навеки в небытие. И он боролся. Когда же до берега оставалось всего несколько футов, а сил совсем не осталось, кто-то или что-то стало подталкивать его в спину. Он подумал, что это мог быть обломок разбившегося судна или какой-то предмет, лежавший на палубе. Но это был человек, скорее всего утопленник. Его тело, обращенное лицом вниз, беспомощно качалось на волнах.

Не зная точно, жив этот человек или мертв, Аурелиус попробовал его поймать. Но волны отнесли тело прочь в тот момент, когда он, казалось, мог до него дотянуться. Аурелиус сделал еще одну попытку. И в этот раз схватить тело не получилось. С третьей попытки Аурелиус поймал-таки ускользавшее тело и, отчаянно работая ногами, поплыл с ним к берегу. При этом он старался держать тело таким образом, чтобы вода по возможности не попадала в рот и нос. Каких-то пять минут назад Аурелиусу было все равно — жить или умереть, а теперь он отчаянно пытался дотащить свою ношу до берега. При этом он до сих пор не знал, кого спасает, живого или мертвого!

Силы были на исходе, и прошла, казалось, целая вечность, пока Аурелиус в конце концов не почувствовал под ногами отлогое дно. Ступни скользили на камнях, не раз он падал под весом спасенного человека и погружался под воду. Ну вот он на берегу. Откатился подальше от чужого тела и лежал обессиленный, не обращая внимания на мелкие камешки, которые впивались в спину, на мокрую одежду. Рядом лежал спасенный, по-прежнему лицом вниз. К этому времени на берег прибежали другие люди, узнавшие о кораблекрушении. Все люди с побережья. Они перенесли Аурелиуса под кров, туда, где обычно хранили рыбацкие снасти. Высушили его одежду у ярко горящего очага. Прекрасная дева поднесла к его губам чашу с подогретым пряным вином.

Когда Аурелиус снова обрел рассудок — а это случилось довольно быстро, так как он был молод и в расцвете сил, несмотря на свою мрачную меланхолию, — то первым делом осмотрелся вокруг. Выяснилось, что он лежал на простой кровати под грубым одеялом. Спасенный им человек лежал на другой такой же кровати и тоже был накрыт одеялом с той лишь разницей, что теперь можно было рассмотреть его лицо. Заросшее густой бородой, все еще мокрое лицо, к которому местами прилипли кусочки водорослей. Его одежды сушились. Аурелиус подумал, что их и сушить не стоило — изношенные, жалкие даже для рыбака тряпки. Тут он заметил, что одеяло на груди этого человека слегка поднималось и опускалось. Он дышал! И девушка — дочь одного из тех, кто жил у моря, склонившись, потихоньку вливала ему в рот пряное вино. Человек залепетал нечто неразборчивое и открыл глаза.

Да-а, это было чудесное спасение из волн, как бы подытожил Чосер, вспоминая про себя о том, как избежал гибели в морских пучинах Анри де Гюйак. И о том, как они потеряли Маргарет Лу.

Однако надо было продолжать:

— Дверь в хижину открылась, и вошла леди Дориген. Она не видела крушения, но слышала от других, что кого-то спасли. Еще она слышала, что спасителем был Аурелиус. Наверное, она пришла похвалить юношу за самоотверженный поступок. Стоявшие в хижине люди при виде леди расступились.

Дориген смотрела на Аурелиуса, а он думал о том, что его единственной одеждой в этот момент было одеяло. Леди не произнесла ни слова. Но она ему улыбнулась. А так как прежде он никогда не видел ее улыбающейся, то ради этой улыбки был готов снова рискнуть жизнью и повторять это еще и еще. Потом она подошла к человеку, лежащему на другой убогой кровати. Тот опять погрузился в забытье. Наверное, и сам не ожидал, что останется в живых. По его бороде стекала струйка пряного вина.

Вдруг человек стал задыхаться. Аурелиус с удивлением взглянул на Дориген. Она побледнела и схватилась за один из столбов, поддерживающих крышу. Если бы она этого не сделала, то наверняка упала бы без чувств. Взгляд Дориген застыл на человеке. Она хотела что-то сказать, но от потрясения не смогла. Веки мужчины затрепетали, он открыл глаза и увидел перед собой Дориген. Мужчина попробовал приподняться, но у него не было сил, и он снова упал на спину. Из-под одеяла высунулась его оголенная рука и протянулась к Дориген. Он что-то произнес одними губами, но никто не расслышал.

Вы конечно же догадались, кто был этот человек. Это Арверагус, ее муж, восставший из мертвых. Позже, по возвращении в замок, когда Арверагус оправился после столь тяжкого испытания, а Аурелиуса должным образом вознаградили за самоотверженный подвиг, они восстановили события от начала до конца. Рыцаря не было на борту того злополучного судна с золотым львом на парусе, которое разбилось о скалы. На войне в Англии он был ранен. Ранения оказались настолько серьезными, что его товарищи потеряли надежду на его выздоровление. Он повелел им возвращаться домой без него и взял с них слово, что они ничего не станут рассказывать Дориген о его тяжелом состоянии. Им надлежало лишь намекнуть на легкий недуг и заверить супругу, что он возвратится, как только поправится. Он не рассчитывал на выздоровление, но думал, что так, по крайней мере, можно будет подготовить ее к худшему и не разбить сердце.

Тем не менее он выздоровел. Болел он долго, но в конце концов смог встать с кровати и двигаться. Без промедления Арверагус, по-прежнему ослабший, но полный мужества, накинул на себя одежду, какую сумел найти, и сел на первое же судно, которое шло в Бретань. Это был небольшой рыбацкий корабль. Когда утлое суденышко повернуло к родным скалам, поднялся ветер, море забурлило, и суденышко понесло прямо на черные камни. Арверагус ничего не слышал о судьбе своего превосходного корабля с золотым львом на парусе. В те дни новости распространялись не так быстро. Он понятия не имел, что много месяцев назад его соратники погибли на том же самом месте. А если бы знал, то, поразмыслив, пришел бы к выводу, что от судьбы не уйдешь. Один раз он избежал смерти, и вот она опять смотрит ему в лицо. И не только ему, а заодно и всей корабельной команде.

Так вот, рыбацкое суденышко, как вы слышали, разбилось о скалы, и Арверагуса вместе с остальными выбросило в море. Он боролся с волнами, но в его состоянии был беспомощен как ребенок. Когда волны накрыли его в третий раз, все его мысли были только о Дориген, о том, что та овдовеет. В следующий раз он пришел в сознание, когда кто-то пытался влить ему в рот теплую жидкость, и он пролепетал нечто бессвязное. Жар от близкого очага обжигал левую руку, и старая, полученная в Англии рана начала болеть. Потом он почувствовал, что перед ним кто-то стоит, и открыл глаза. Это была его жена. Дориген побледнела и схватилась за первую попавшуюся опору, чтобы не упасть. Она хотела что-то сказать, но не смогла издать ни звука. Она была настолько потрясена, что это невозможно передать словами.

После того как все выяснилось, все домочадцы вздохнули с облегчением. Великая радость охватила их сердца. Рыцарю дважды удалось вырваться из пасти смерти. Дориген уже мысленно навсегда простилась с мужем, но, несмотря ни на что, он снова оказался с ней, в ее объятьях и пообещал, что больше никогда не пойдет на войну, по крайней мере не сейчас.

Как сложилась судьба Аурелиуса? Разумеется, он был благодарен рыцарю за те почести, какие ему воздали как спасителю. Еще больше он был благодарен Дориген за улыбки и любезные слова, которыми она его щедро одарила. Но сколько бы она ни повторяла, что не сможет отблагодарить его в должной мере, он чувствовал в ее словах скрытую просьбу оставить их с мужем в покое, коль судьбе было угодно вернуть его ей. Аурелиус возвратился в свое скромное жилище. Ему самому удалось выжить лишь по счастливой случайности. Той ночью ему не спалось. Словно заноза, ему не давал покоя данный Дориген обет. Ведь она пообещала выйти за него замуж, если он достанет ее мужа со дна моря. Разве он не выполнил это условие? Какая разница, что Арверагус был жив, а не лежал костьми на морском дне? Если рассуждать логически, то Дориген ему, Аурелиусу, тем больше обязана. Аурелиус сделал даже больше, чем обещал. Теперь черед Дориген выполнять уговор. Ночь тянулась долго, сна все не было, и в своих рассуждениях Аурелиус дошел до праведного негодования. А помнит ли Дориген о данных ею обещаниях? Наверное, нет. Вероятнее всего она забудет про них — от вероломства ли или от радости, что спасся ее муж. Почему все счастливы, кроме него, Аурелиуса?

На рассвете он написал Дориген письмо. Несмотря на пожиравшую его горячку, он сумел изъясниться в самых изысканных выражениях. Он писал, что рад ее воссоединению с мужем и что благодарит небеса за то, что ему и ее мужу удалось выбраться живыми. При этом он напоминал ей об их разговоре в саду и об ее обещании. Теперь, мол, дело за ней. В конце концов, она леди и он не может ее понуждать. Но за всем этим пульсировала навязчивая мысль: почему все счастливы, кроме меня?

На следующий день Арверагус нашел жену в слезах. Перед ней лежало письмо, которое она при виде мужа поспешила спрятать. Арверагус стал настойчиво расспрашивать жену, в чем причина ее расстройства. Она попыталась притвориться, что слезы, мол, от переполняющей ее радости, что муж вернулся. Но Арверагус взял ее за плечи и снова спросил, почему она плачет. Потрясенная Дориген во всем призналась. О разговоре в саду, о данном ею обещании выйти замуж за Аурелиуса, если тот вернет ее мужа из моря, чтобы она смогла похоронить его останки, о том, что Аурелиус сдержал данное слово. Как ей теперь быть?

Арверагус посерьезнел. Горе омрачило его чело. Когда он в следующий раз взглянул на Дориген, его лицо излучало решимость. Он сказал ей, что данное слово нарушать нельзя. Ей надлежит пойти к Аурелиусу и выполнить свое обещание. Это вопрос чести. Но ради всего святого, напутствовал он жену, никому не рассказывай об этом ради нашего рода и доброго имени. И возьми слово с Аурелиуса, что он тоже будет хранить молчание. Видя, как она страдает, Арверагус еще раз крепко обнял жену и сказал: «Все будет хорошо, не бойся».

С тяжелым сердцем Дориген шла к дому Аурелиуса. Услышав стук в дверь, он был немало удивлен. В глубине души он не ждал такого поворота. Весь пламень ушел в письмо, и его страсть охладела. Увидев, какие муки испытывает несчастная женщина, он исполнился сострадания. Вы же знаете, как легко сострадание поражает сердца самых благородных, а сквайр Аурелиус, несмотря ни на что, был по-настоящему добросердечным человеком. Ему не надо было много времени, чтобы понять, чего стоило Дориген и Арверагусу пойти на такую жертву. Он и представить не мог, что Дориген посвятит мужа в тайну их соглашения. Рыцарь и леди продемонстрировали такое высокое понимание чести, что он был покорен. Подавленным голосом Дориген еще раз повторила свою просьбу: чтобы никто кроме них троих не узнал об этом соглашении.

Прежде чем Дориген смогла с трудом закончить говорить, сочувствие к этим благородным людям совершенно овладело Аурелиусом. От переполнявших его чувств он едва мог говорить. На его глазах выступили слезы. И тогда он сказал Дориген: «Леди, возвращайтесь к вашему мужу. Я освобождаю вас от данного вами слова и каких бы то ни было обязательств. Вы оба показали столь возвышенную верность слову чести, что только негодяй мог бы воспользоваться этим обстоятельством. Я себя таковым не считаю. Теперь идите и живите счастливо с вашим мужем. С меня же хватит и той славы, какую я заслужил, вырвав столь прекрасного джентльмена из мертвых объятий моря и вернув его благородной супруге». Она попыталась возразить, но он ее перебил: «Хватит, ни слова больше». С этими словами Аурелиус заключил Дориген в братские объятья и поцеловал. Это был первый и последний раз, когда они прикоснулись друг к другу.

Дориген покинула скромное жилище Аурелиуса и вернулась в Арверагусу. Ее сердце захлестывали чувства, и радость боролась с печалью и не могла ее победить. И Дориген рассказала мужу о том, как все вышло. Арверагус не поскупился на похвалы доброму сквайру, спасшему его от смерти, а жену от позора. Затем он успокоил Дориген, которая перенесла столько страданий в его отсутствие и после возвращения. Пожалуй, она перенесла их даже больше, чем он. С тех пор они жили, как подобает жить рыцарю и его леди, в мире и согласии.

Чосер прервал повествование. Надвигались сумерки. Внезапно налетевший ветер рассеял по дорожке опавшие листья. Вдалеке виднелись городские стены Кентербери. К ужину они будут в городе. А завтра утром он, как и обещал, пойдет поклониться святому Фоме и возблагодарит его за то, что они вернулись целыми и невредимыми. В недалеком будущем где-то там, за сотни миль отсюда, может разразиться война. Жителям Аквитании определенно не избежать боевых схваток и смертей. Но он себя участником этой войны не чувствовал. Вот и Джон Гонт сказал ему то же самое. Возвращайтесь домой и пишите стихи. Что ж, он с удовольствием последует совету. Возвратится домой. Начнет писать. Через день-два он уже войдет в ворота своего дома. Домой, к жене и детям. Вот-вот народится еще один. Какое имя ему дать? Чосер не сомневался, что это будет мальчик. Может, назвать его Льюисом…

У него еще не стерлись в памяти подробности путешествия по этой дороге несколькими месяцами ранее. Правда, тогда никто из них не подозревал, что по пятам за ними следует Губерт. Будь они повнимательнее, то догадались бы об этом еще в Доме Божьем в Дувре, где останавливались на ночлег. На вопрос Чосера о пареньке-конюхе Питере брат Джеймс ответил, что тот погиб, по-видимому упав с лестницы на конюшне. Смерть паренька в самом деле была похожа на несчастный случай. Но обнаруженное двумя днями позже тело одного из братьев — его звали Губерт — в принадлежавшей Дому рощице говорило об очевидном убийстве. Хотя до сего времени никто толком не мог понять, с какой целью. Возможно, Чосеру следовало бы сказать монахам, что человек, наиболее вероятно ответственный за обе смерти, посажен под замок во дворце принца в Бордо.

Но он промолчал из желания избежать каких-либо осложнений и проволочек. Вот, кстати, лишний повод вспомнить о Джоне Гонте. Гонт, наверное, десять раз подумал, прав ли был, оставив в живых столь опасного человека, как этот лжемонах.

Так или иначе, больше не было причин держать в тайне их поездку. Поэтому они могли позволить себе остановиться в одной из лучших гостиниц Кентербери — в «Фениксе». Чосер про себя улыбнулся, вспомнив о похождениях его молодых товарищей, перепутавших постели жены и дочери хозяина гостиницы. В тот раз он не обратил внимания на комическую сторону этого происшествия. В общем, мастер Сэмпсон получил по заслугам, и в будущем, может быть, из этого выйдет забавная история, если над ней соответствующим образом поработать и украсить некоторым деталями. И конечно, изменить имена и занятия героев. Владелец гостиницы Сэмпсон мог бы стать плотником… нет, лучше мельником. Уже стало притчей во языцех: что ни мельник — то плут. А двое молодых людей… студентами, самонадеянными и дерзкими, заслуживающими публичной порки, пусть и в форме литературного сарказма. Само собой разумеется, место действия нужно перенести подальше от Кентербери, куда-нибудь в Оксфорд или Кембридж…

— И это все? — ворвался в его ход мыслей Нед.

— Что, все?

— Мы о конце вашей истории. Что стало с Аурелиусом? — спросил Алан.

— Ах, Аурелиус, — задумчиво откликнулся Чосер, успевший поместить рассказ о Дориген и Арверагусе в свой мысленный архив и начавший думать о следующем.

— Вы не можете оставить его неудовлетворенным, — возмутился Нед.

— Но Аурелиус удовлетворен. Он проявил себя храбрым и великодушным. Он заслужил чистосердечную благодарность рыцаря и леди. Он показал, что способен на истинное сострадание. Чего еще хотеть… или чего вы хотите в его положении?

— Вы знаете, что мы имеем в виду, — сказал Алан.

— Так и быть, — примирительно произнес Чосер с наигранной усталостью, хотя ему было приятно, что молодые люди настаивают на продолжении. — Вы помните, что Аурелиуса, после того как он чуть было не утонул, спасая рыцаря, отнесли в хижину, чтобы отогреть. Его поила теплым пряным вином девушка — дочь прибрежных рыбаков. Она была красавицей, хотя Аурелиус в тот момент едва ли обратил на это внимание. Зато она обратила внимание на молодого человека и была восхищена его мужеством. Ей было очень жалко этого храброго и красивого юношу. Скажу без утайки, она влюбилась в него до беспамятства, хотя, естественно, ему в этом не призналась. Спустя полмесяца или больше они случайно встретились на вершине утеса. При их первой встрече он не успел ясно разглядеть девушку — тогда все его мысли были обращены к небу, которое он благодарил за то, что остался жив. Потом его отвлек приход Дориген и все последующие события. К моменту встречи с девушкой он смирился с тем, что придется жить без любви. Но Провидение смеется над нашими планами и заключениями и нередко переворачивает их как захочет. Прочтите Боэция.

— А как звали ту девушку? — поинтересовался Нед.

— Я не знаю, — признался Чосер. — Старые предания об этом молчат.

— Старые предания? Я думал, это вы придумали, — удивился Нед.

— Я ничего не выдумываю, — усмехнулся Чосер.

— В нашем конвое на обратном пути был корабль под названием «Агнесса», — сказал Алан. — Следуя нашему принципу давать героям имена кораблей, можно было бы назвать девушку Агнессой.

— Агнесса? Почему бы нет, — согласился Чосер, несколько удивившись слову «нашему». — Как бы то ни было, эта Агнесса горела желанием снова встретить Аурелиуса и подробно расспросить его о героическом спасении Арверагуса. И наш сквайр, несмотря на скромность, был счастлив поведать девушке все, что она захочет. «Как это мужественно», «как смело с вашей стороны», — без устали повторяла девушка. Скромный Аурелиус не раз опускал глаза, но всякий раз, когда поднимал снова, все больше поражался красоте Агнессы. К ее чести, девушка едва осмеливалась смотреть на юношу. Да ей это было и необязательно. Образ возлюбленного человека запечатлелся у нее в сердце, а его голос лился как музыка. На вершине утеса стало прохладно и ветрено, и они решили подыскать кров, где можно было бы продолжить беседу. А поскольку мы подъезжаем к городским стенам и очень скоро сами найдем уютный кров, то я поспешу закончить эту затянувшуюся историю. Конец у нее такой, каким и должен быть. Аурелиус и сам не заметил, как скоро воспылал любовью к Агнессе. Но его нынешняя любовь была не похожа на ту, иссушавшую сердце, пьянящую и клокочущую страсть, какую он годами питал к Дориген. Мы не можем отдаваться двум страстям сразу. Более сильная или новая вытесняет все прочие. А Дориген… ее словно и не было никогда.

— О, какой стыд, — возмутился Нед.

— Но это так, — ответил Чосер, которому было очень интересно узнать, подумал ли в эту секунду Нед об Алисе Лу. — Это так. Поэтому они влюбились друг в друга и в итоге обвенчались. Как те рыцарь и леди, они тоже зажили в мире и согласии. Вот и нашей истории подошел конец, и да почиет на всех нас Господне благословение.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Дордонь — река на юго-западе Франции. (Здесь и далее прим, перев.)

2

Гаронна — река во Франции и Испании; вместе с рекой Дордонь образует эстуарий Жиронда.

3

Пуатье — город во Франции, административный центр департамента Вьенна и главный город исторической области Пуату. В 1356 г. около Пуатье во время Столетней войны английские войска Черного принца разгромили французское рыцарское войско Иоанна II Доброго, который попал в плен.

4

Чаринг-Кросс — перекресток между Трафальгарской площадью и улицей Уайт-Холл в самом центре Лондона.

5

Джон Гонт, герцог Ланкастерский (1340–1399), — английский военачальник и государственный деятель, четвертый сын английского короля Эдуарда III и брат Эдуарда по прозвищу Черный принц. Джон Гонт сыграл важную роль в войнах Англии с Францией и Испанией. Правил Англией в последние годы жизни отца и в первые годы после восшествия на трон Ричарда II.

6

Уссе — плащ-накидка с разрезами по бокам, надевался через голову.

7

Аквитания — историческая область на юго-западе Франции. В 1154 г. Аквитания была присоединена к землям английской короны.

8

Чатем — городок в английском графстве Кент.

9

Бланка (Blanche), наследница герцога Ланкастерского, была кузиной Джона Гонта. Он женился на ней в 1359 г. В 1362 г. после смерти тестя Джон Гонт получил титул герцога и стал одним из богатейших магнатов Англии.

10

Город Кентербери в графстве Кент издавна был местом массового паломничества к гробнице святого Фомы Бекета. Путешественники, отправляющиеся ко гробу святого, изображены Джеффри Чосером в знаменитых «Кентерберийских рассказах».

11

Имеется в виду святой Фома (Томас) Бекет (1118–1170) — архиепископ, убитый по приказу короля Генриха II. В 1173 г. причислен к лику святых.

12

В действительности поэт был выкуплен королем за шестнадцать ливров. О том, насколько это была незначительная сумма, говорит следующий факт: в то же самое время за две королевские лошади было заплачено пятьдесят и семьдесят ливров.

13

Во времена Чосера город Кале, ныне французский, принадлежал Англии. Он был завоеван королем Эдуардом III в 1347 г. в ходе Столетней войны (1345–1360 гг.)

14

Река, на которой стоит город Дувр.

15

Дом Божий (фр.).

16

Карл V Мудрый (Ученый) (1338–1380) — французский король с 1364 г. Известен тем, что вывел страну из состояния социального и политического кризиса, в котором она находилась после поражений в Столетней войне. В 1369 г. возобновил военные действия против англичан.

17

Речь идет об английском короле Эдуарде III и его супруге, королеве Филиппе, дочери Вильгельма I, графа Аносского и Голландского.

18

Иона — один из двенадцати малых пророков. Во время шторма был выброшен моряками за борт и поглощен гигантской рыбой, в чреве которой пробыл три дня.

19

Иоанн II Добрый (Храбрый) (1319–1364) — французский король с 1350 г. из династии Валуа. В ходе Столетней войны 1337–1453 гг. был пленен в битве при Пуатье (1356) и увезен в Лондон. После подписания в Бретиньи мира с Англией (1360) отпущен в Париж. Вернулся в плен в 1364 г. из-за неуплаты англичанами выкупа и бегства от них заложника (сына Иоанна II).

20

Титул наследников королевского престола Франции с середины XIII в. до 1830 г.

21

Пока французский король в течение четырех лет оставался английским пленником, его старший сын, дофин Карл, пытался вывести страну из тяжелого кризиса. В январе 1358-го — марте 1359 г. король подписал Лондонские соглашения, которые предусматривали его возвращение во Францию в обмен на такие унизительные условия, что дофин отказался их принять, после чего Эдуард III стал называть себя «королем Англии и Франции».

22

Реймс — город на северо-востоке Франции. В кафедральном соборе города до вплоть до 1825 г. короновались французские короли.

23

Имеется в виду эпидемия бубонной чумы, охватившая Европу и страны Средиземноморья с 1347 по 1351 г.

24

Burly (англ.) означает «величавый, величественный».

25

Бомбарда — одно из первых артиллерийских орудий, применявшихся при осаде и обороне крепостей в ХIV-ХVI вв.

26

Ют — кормовая часть верхней палубы судна.

27

Бак — носовая надстройка судна.

28

Прекрасна ли я? Ах, прекрасна ли я? (фр.).

29

Буду ли я прекрасна? Ах, буду ли я прекрасна? (фр.).

30

Сквайр — первоначально так называли оруженосца, а позже — земельного собственника; йомены — свободные крестьяне в Англии (ХIV—ХVI вв.), которые вели самостоятельное хозяйство на наследственных земельных угодьях.

31

Компостела или Сантьяго-де-Компостела — город на северо-западе Испании, столица Галисии. Начиная с IX в. становится одним из центров религиозного паломничества в католическом мире благодаря тому, что недалеко от города были обнаружены останки апостола Иакова. Мощи апостола с XII в. хранятся в городском кафедральном соборе.

32

Карак — вооруженное купеческое судно, иногда совмещавшее парусное вооружение с весельной тягой.

33

Окситанский язык (occitan или langue d'Oc), известен также как лангедокский — язык, принадлежащий романской группе. В описываемое время на нем говорило около трети населения Франции. С XI по XV в. на окситанском языке были созданы выдающиеся памятники литературы, в частности поэмы трубадуров.

34

Подымная подать (фр.).

35

Здесь: игра слов. Loup (фр.) — легкая шелковая маска или карнавальная полумаска.

36

Здесь: управляющий замком.

37

Сенешаль — здесь.: управляющий замком.

38

Любезность, доброжелательство (фр.).

39

В английском театре конца Средневековья и начала эпохи Возрождения интерлюдиями называли короткие пьесы непременно религиозно-нравоучительного характера.

40

Бейлиф — помощник шерифа или судебный пристав.

41

Стюард в средневековой Англии — управляющий крупным хозяйством, эконом.

42

Перигор — в описываемое время графство во Франции.

43

И сын (фр.).

44

Средневековые стихотворные жанры.

45

Боэций. Утешение философией. Перевод В.И. Уколовой и М.Н. Цейтлина (М.: Наука, 1990). Книга вторая, 11.1.

46

Святой Генезий — католический святой (III–IV вв.), был «мимом» в римском театре, участвовал в комедиях, высмеивавших христиан. Как рассказывает предание, он внезапно получил божественное откровение и принялся деятельно проповедовать слово Христово. Во время гонений в 303 г. Генезий погиб мученической смертью, и его останки покоятся в церкви Святой Сабины в Риме. Он действительно самый настоящий «комедиант и мученик», поэтому его и считают небесным покровителем актеров.

47

Порок — шутовская фигура в моралите, то есть средневековом представлении нравоучительного характера с аллегорическими персонажами, олицетворяющими различные добродетели и пороки.

48

Лимузен — историческая область в Центральной Франции. Главный город — Лимож.

49

Периге — город на юго-западе Франции. В городском кафедральном соборе хранятся мощи святого Фрона.

50

Везле — город на территории бывшего герцогства Бургундии. Через город Везле когда-то проходил паломнический путь в Сантьяго-де-Компостелло, и пилигримы останавливались в этом городе на ночлег. В Везле находится знаменитая базилика Святой Магдалины, величественное средневековое строение, одно из наиболее известных в Европе.

51

Конке — город, знаменитый своим собором Святого Фуа, построенном в XII в. на отрогах гор Оверни. Собор считается одним из первых памятников романской архитектуры — первого собственного европейского художественного стиля.

52

Рокамадур — город в Центральной Франции.

53

Сэр Томас Элиот (1490?–1546) — ученый и дипломат, автор первого английского трактата об образовании, перевел на английский ряд древних произведений и составил первый латино-английский словарь.

54

Саутуорк — район Лондона. В 1284 г. король Эдуард I издал закон, запрещавший проституткам жить и работать в пределах городских стен Лондона. Тем самым он вынудил их переселиться на противоположную сторону Темзы. Новый район получил название Саутуорк.

55

Суррей — графство в Южной Англии.

56

Кент — графство в Англии, в бассейне Темзы.

Content

Морган Филиппа Чосер и чертог славы

Филиппа Морган «Чосер и чертог славы»

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ПРИМЕЧАНИЯ