ЧЕЛСИ КУИНН ЯРБРО

«КРОВАВЫЕ ИГРЫ»

Посвящается Майклу Муркоку с любовью и музыкой

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это – вымысел, хотя некоторые персонажи списаны с действительно существовавших людей. Впрочем, автор старался донести до читателя реалии Рима первого века с наименьшими искажениями.

События, описанные в романе, приведены в согласие с фундаментальными историческими работами и, насколько это возможно, со свидетельствами очевидцев. В тех случаях, когда источники о чем-то умалчивают или друг другу противоречат, повествование развивается скорее в угоду фабуле, чем академического толка доктринам.

Интерпретация же характеров персонажей целиком и полностью является плодом фантазии автора и не должна истолковываться как намерение снять слепок с неповторимых черт какой-либо ныне здравствующей или уже принадлежащей истории личности.

ЧАСТЬ 1.

ЭТТА ОЛИВИЯ КЛЕМЕНС, СУПРУГА СИЛИЯ

Письмо египетского аптекаря и торговца пряностями к Ракоци Сен-Жермену Франциску в Риме.

«Человеку, называющему себя Ракоци Сен-Жерменом Франциском, шлет свои приветствия слуга Имхотепа[1].

В ответ на твое повеление прислать пряности и лекарства сообщаю, что сделаю для этого все. Впрочем, добыть некоторые редкие ингредиенты стало непросто, ибо римляне тут так и кишат. Наберись терпения, мой господин. Два твоих заказа пойдут по Шелковому пути, на их продвижение уйдет более года. Ты уверил меня, что можешь ждать долго, но, полагаю, предупредить о задержке все-таки надо. Из осторожности не называю то, что ты заказал.

Другое дело - земля из Дакии. Мы можем доставить ее сколько угодно, хотя я удивляюсь, зачем это тебе. Правда, ты пишешь, что строишь виллу за стенами Рима, невдалеке от преторианского лагеря [2],что ж, хорошая земля там нужна. С этим письмом к тебе прибудут девять больших бочек; если надо, приищем и еще. Посылаем также, как часть одного из заказов, выбранные тобой плитки, хлопок и полотно. К осени мы соберем достаточное количество киновари, бирюзы, сердолика, яшмы, агата, сардоникса, гипса и незамедлительно отправим все это в твой адрес. С селенитом заминка, ибо лунный камень ищется нелегко. Я пошлю агентов в Парфию, в Индию. Ты пишешь, что рубинов с алмазами у тебя вдосталь, но, буде обнаружится в них нехватка, знай, я могу восполнить твою недостачу.

Мне искренне жаль, что на ближайшие годы у тебя нет планов посетить наши края. Все тут тебя любят и помнят. Мы теперь собираемся тайно, ничего не поделаешь: римляне с греками развратили страну и даже наши соотечественники нам не доверяют. Жрецы Имхотспа занимаются куплей-продажей, им заказано врачевать! С твоим приездом все бы могло измениться.

Прости за невольный выговор, господин. В нем повинно мое отчаяние, а не твое отсутствие. Хорошо, что ты в Риме, а не у нас. Александрия - наш позор, Луксор [3] предан забвению. Что делать? Уйти в пустыню? Но ты сказал, что там меня ждет не мирная смерть, а изнуряющее безумие. Нет, в пустыню я не пойду, хотя и считаю, что зажился на этом свете. Знай, что любое твое повеление будет исполнено нами. Не порицай меня за уныние.

Прими наш привет и передай его моему брату Аумтехотепу.

Сенистис, верховный жрец Имхогпепа.

ГЛАВА 1

Небо над Римом сделалось ярко-синим, знаменуя последнюю схватку уходящего дня с наступающей ночью. В теплом вечернем воздухе разливалось кислое дыхание великого города, однако в стилизованном под греческий атриуме [1] пахло корицей и ароматами, исходящими от курильниц. Рабы развешивали фонарики, расставляли низкие столики и кушетки для пира.

Петроний [2] прогуливался по атриуму, наблюдая за ходом приготовлений. Для римлянина он был довольно высок. Темные, аккуратно подстриженные и чуть тронутые сединой волосы очень ему шли. В свои тридцать четыре он ничуть не утратил телесной крепости, хотя его темно-голубые глаза под прямыми бровями, были, казалось, утомлены и пресыщены жизнью. Тога владельца дома напоминала накидку возницы, ошибочно скроенную из тонкого белого шелка, а не из грубого полотна. Остановившись возле фонтана, Петроний зачерпнул воду ладонью и понюхал ее. Она пахла жасмином. Он удовлетворенно кивнул.

С ветки цветущего персикового дерева свешивалась связка металлических колокольчиков, еле слышно позвякивавших от дуновений вечернего ветерка. Петроний встряхнул ветку, атриум огласился серебряным звоном. В этот момент перед ним вырос Артемидор.

– Господин, к тебе посетитель.

– Посетитель? Не гость? – Петроний нахмурился. Вопрос был излишним. Гости обычно запаздывают, а не являются часом раньше.- Кто?

Раб поклонился.

– Сенатор. Петроний вздохнул.

– Что ему нужно? – И этот вопрос был излишним. Всем что-то нужно от человека, приближенного к императору, но мало кто станет излагать свои нужды рабу.

– Он не сказал, господин. Отослать его? – Старый грек позволил себе улыбнуться.

– Нет, лучше не надо. Он вернется в другой раз, и с большей настырностью. Проводи его… но куда? Cкажем, в приемную. Объяви, что я скоро приду.

Просителя следовало бы потомить часок-другой в ожидании, однако скоро съедутся гости… Петроний вздохнул.

– Ты его знаешь?

Грек помолчал, потом сказал, неприязненно морщась:

– Да, знаю.

– Так,- фыркнул Петроний.- Говори, не молчи.

– Это Корнелий Юст Силий,- сказал старик с

отвращением.

– Чего от меня хочет этот старый хорек? – Римлянин вскинул брови.- Тогда сделаем вот что… веди его прямо сюда.

Увидев приготовления к пиршеству, сенатор, возможно, захочет набиться в число приглашенных. Будет большим удовольствием ему отказать. Кроме того, аудиенция в такой обстановке унижала просителя сама по себе. Петроний отослал Артемидора и повелел одному из рабов принести в атриум кресло.

– Только одно, господин? – спросил раб, протиравший столы цедрой лимона.

– Да, для сенатора,- уронил Петроний, удобно устраиваясь на ближайшей кушетке.

Ему не пришлось долго ждать.

Буквально через минуту в атриум вступил римский сенатор Корнелий Юст Силий, сопровождаемый старым рабом.

– Доброго тебе вечера, Юст,- произнес учтиво

Петроний, указывая на одиноко стоящее кресло.

Юст бросил взгляд на окружающую обстановку, привычно игнорируя наносимые ему мелкие оскорбления. В свои пятьдесят он был тертый калач и более четверти века благополучно сидел в Сенате, пережив три жестоких политических шторма. Слегка пожимая плечами, он сел и искательно улыбнулся.

– Вижу, ты ожидаешь гостей, я постараюсь быть кратким.

Петроний кивнул и слегка прищурил глаза.

– Я бы не беспокоил тебя, но последнее время мне редко приходится бывать при дворе, а ты хорошо знаком с последними…- Посетитель замялся.

– Слухами? Сплетнями? Сногсшибательными скандалами? – закончил Петроний.

– Императорскими пристрастиями,- выдохнул Юст.- Мне поручили организацию очередных игр, и я хотел бы внести в их программу те состязания, какие пришлись бы Нерону [1] по вкусу. Силий умеют быть благодарными, и хотя я не очень богат…

– Кого же тогда считать богачом? – прервал его Петроний с обезоруживающей улыбкой.- У тебя восемь поместий, и никто из твоих родственников не бедствует – разве не так?

Юст смущенно заерзал в кресле.

– Верно, кое-какой достаток, у нас, конечно же, есть, однако мои недостойный кузен сильно скомпрометировал наше доброе имя, вступив с Мессалиной в необдуманный брак… Божественный Клавдий предал смерти и ее, и его. Гай уронил репутацию рода… [2]- Он смотрел исподлобья, пытаясь определить, сочувствуют ли ему.

– - Это было давненько,- со скучающим видом заметил Петроний.- Нерон не слишком чтит память предшественника. Ты хочешь, чтобы я за тебя замолвил словечко?

– Не словечко, о, нет,- смущенно пробормотал Юст.- Я пекусь лишь о том, чтобы празднество удалось и снискало мне расположение императора.

– Зачем? Чтобы опять затеять какую-нибудь интригу? – Вопрос был шутливым, но нес в себе подводные камни.

– - Я? – Сенатор покачал головой.- Нет. Полагаю, наше семейство пресытилось этим. Мы знаем, к чему такое ведет.

– И тем не менее ты стараешься завоевать благосклонность Нерона,- лениво заметил Петроний.

– Это другое дело.

Юст смерил придворного изучающим взглядом. Он слышал, что Тит Петроний Нигер при всем своем праздно-скучающем облике весьма проницателен и очень умен. И то сказать, стишки, какие ему приписывают, глупец сочинит вряд ли. Сенатор решился сыграть в откровенность и, разводя сокрушенно руками, сказал:

– Я, конечно, живу потихоньку, занимаюсь своими поместьями, наведываюсь в Сенат. Все вроде бы хорошо, но это благополучие очень непрочно. Нерон в любой момент может вспомнить о винах нашей семьи. Что с того, что Гая уже нет? Его преступление перед Клавдием будет достаточным основанием для того, чтобы захватить мои земли, а самого меня бросить в тюрьму. Или не бросить, но сделать бесправным, нищим. Иное дело, если Нерон обласкает меня. У меня просто гора с плеч упадет. Я ведь недавно женился, а это не шутка. Мне надо упрочить свое положение – не для себя, разумеется, для Оливии: я стар, она молода Она – мое утешение, она примет последний мой вздох. Она переживет меня, я это знаю.

– Первым двум твоим женам это не удалось,- пожал плечами Петроний.

– - Коринна еще жива,- возразил Юст.- Мне пришлось развестись с ней – нельзя же жить с сумасшедшей. Боги не дали нам наследников, но ей все равно обеспечен хороший уход, и ухаживают за ней достойные люди.- Он хотел поскорее оставить скользкую тему.- Валентина? Та умерла молодой. О мертвых, конечно, плохо не говорят, но она сама была повинна во многих своих несчастьях. Мне жаль, я искренне чту ее память.

– - Надеюсь, теперь все несчастья обойдут твой дом стороной,- вежливо заметил Петроний. Нет, Корнелий Юст Силий определенно ему не нравился. ин сам загнал в гроб свою первую жену, лицемер. Да с Коринной дело было нечисто. Половина Рима сочувствовала двадцатилетней Этте Оливии Клеменс, фактически проданной старому негодяю своим аристократическим, но обнищавшим семейством.

– Благоденствие жен – счастье мужей,- ханжеским тоном откликнулся Юст.

– Да, безусловно,- согласился Петроний.- Но вернемся все-таки к играм. Как ты намереваешься все обустроить?

– Мне бы хотелось провести их в июне, пока нет особой жары. Я уже разговаривал с содержателями двух гладиаторских школ – дакийской и главной. Они готовы выставить хороших бойцов. Мне показали бой ретиария [3] с пешим германцем. Я остался доволен. Ретиарий прекрасно управляется с сетью и, даже утратив трезубец, сумел связать противника по рукам и ногам. В дакийской школе хорошо тренируют. Но германец порвал сеть руками. Я видел его без доспехов. Это гора мускулов, он рвется в бой. Необходимо взять его на заметку. Имечко у него, правда, варварское – Арнакс; впрочем, это всего лишь прозвище, а настоящие германские имена вообще невозможно выговорить без глотка чего-нибудь освежающего.

Юст выжидательно глянул на собеседника. Хороший хозяин мог бы понять намек, но Петроний не понял.

– Значит, ты делаешь ставку лишь на бойцов? – Юст, опешив, сморгнул, чем подтвердил справедливость упрека.- Нет, так не годится. Школ развлечений в Риме хватает, надо использовать их. Загляни к дрессировщикам, там есть на что посмотреть и с кем столковаться. Один малый из Лузитании обучил разным штукам свору медведей. Рим такого еще не видал. Кажется, его хозяин – Марк Секст Марко, но я могу и ошибаться.- Он знал наверняка, что Марк Секст уже продал кому-то этого дрессировщика, но ему доставляла удовольствие мысль, что эта рекомендация добавит Юсту хлопот.

– - Медведи? Думаю, для начала это неплохо.-Юст ерзал в кресле, ему хотелось вина,

– - Обратись также к этому чужестранцу – к Ракоци Сен-Жермену Франциску.- Петроний цедил слова снисходительно, со скучающей миной, словно оказывая посетителю огромное одолжение.- У него возницей – армянка, она правит упряжкой. Я видел эту женщину только раз, но был восхищен. Выясни, сможет ли он одолжить ее на какое-то время. Еще он может сыскать тебе каких угодно зверей, если, конечно, ты собираешься устроить охоту…

Юст никакой охоты устраивать не собирался, но покорно кивнул. Предложение показалось ему интересным.

– - Я не знаю этого человека. Ты говоришь – он не римлянин?

– - Нет. По всей вероятности, он из Дакии, но сам не дакиец. И раб у него – египтянин. Я удивлен, сенатор! Ракоци в Риме уже почти год, а ты говоришь, что не знаком с ним! – Петроний наслаждался замешательством Юста и решил подлить масла в огонь.- Сам император берет у него уроки игры на египетской арфе.

– Сам император? – Юст обомлел, но постарался не выказать этого и сказал нарочито небрежно: – Ему это скоро наскучит, и чужак останется на бобах.

– - Возможно. Но пока что он в силе.- Облокотившись на ложе, Петроний отвернулся от посетителя- Из-за колонны ему подавал знаки Артемидор. Скоро начнут собираться гости, а этот болван все не уходит. Боги, что за тоска!

Юст собирался по-умному возразить, но все его мысли словно заклинило от наглого поведения развалившегося перед ним сибарита. Больше всего на свете ему хотелось встать и, хлопнув дверью, уйти, однако он не мог это сделать. Все, что он мог, это опустить глаза и промямлить:

– Ты говоришь, он содержит животных?

– И один Бахус знает, откуда он их берет. Тигровые лошади, белые медведи, всевозможные тигры, индийские леопарды с густой шерстью, боевые верблюды, скифские гончие, широкорогие олени, огромные британские лоси – он может достать очень многое и еще сверх того. Он утверждает, что у него повсюду есть родичи, готовые ради него на все.- Петроний расхохотался.

Перечень был ошеломляющим. Сенатор, забыв о своих обидах, стал прикидывать выгоды предприятия.

– С такими зверями охота бы получилась,- произнес он раздумчиво.- Как мне его разыскать?

– Безусловно, кто-нибудь из приверженцев синих сведет тебя с ним. Синие, правда, не очень сейчас процветают,- елейно добавил он.

– Все потому, что Нерон – за зеленых,- вскинулся Юст.- Что ж тут удивительного? При Клавдии все было наоборот.- Он недовольно поджал губы.

– Разумеется,- согласился Петроний.- Я просто подумал, что это напоминание будет нелишним.- Он подождал ответа, и, не дождавшись, продолжил: – Если тебя по-прежнему влекут синие, держись с Нероном поосмотрительнее. Он искренне предан зеленым.

Юст громко фыркнул. – Пристрастие детских лет.

– - Он по-прежнему причесывается как возница,- ответил Петроний.- Впрочем, делай как знаешь- сибарит, не скрываясь, зевнул и принялся играть шелковой кисточкой, свисающей с его пояса.- У тебя есть ко мне что-то еще?

При Клавдии так держать себя с Юстом не осмелился бы ни один человек, но мир изменился.

– Нет, ничего срочного,- ответил сенатор.- Благодарю тебя за беседу. Я многое из нее почерпнул.

Петроний прекрасно знал эти уловки и не сомневался, что главную свою просьбу сенатор приберег на конец.

– Есть, правда, одна вещь…

– Я так и думал.- Римлянин подавил вздох.- Что ж, говори, только помни: времени у меня уже нет.

Словно бы подтверждая эти слова, в атриум торопливо вошел Артемидор.

– Господин, прости, но прибыли греческие актеры. Мимы. Ты хотел на них посмотреть.

– Отведи их в приемную. Я долго не задержусь. Если им надо подготовиться, пусть занимают террасу.- Он перевел взгляд на Юста.- Я слушаю, говори.

– Мимы? Клянусь седалищем Марса! – выдохнул Юст и виновато понурился.- Прости, я забылся и перестал следить за собой! – Он напряженно сжал громадными жилистыми руками расставленные колени.- Дело у меня деликатное, но мне шепнули, что ты можешь помочь.

– Постараюсь,- кивнул Петроний, все более раздражась. Льстивый и двоедушный Корнелий Юст Силий успел смертельно ему надоесть.

– Я уже не очень-то молод,- заговорил смущенно сенатор,- а жена моя молода.- Он многозначительно помолчал.- Она в самой поре, у нее неуемные аппетиты. Что тут поделаешь, молодежь всегда такова А моя энергия уже не та, что была, и поэтому мне бы хотелось…

Петроний вдруг ощутил прилив отвращения. Неужели же слухи, распускаемые об этом человеке, правдивы?

– Чего? Чтобы кто-то в твоем присутствии совокуплялся с твоей супругой? В таком случае ты обратился совсем не по адресу! Нам не о чем говорить.

Побагровевший Юст попытался выправить положение.

– Ты меня неправильно понял, любезный Петроний. Я и впрямь нуждаюсь в чем-то подобном, но… не совсем. И потом, мне сказали, что ты при дворе выполняешь различные деликатные поручения…

– Я назначен арбитром по вопросам изящных искусств. Согласись, эта область достаточно деликатна. Но подбор жеребцов для надругательств над Эттой Оливией Клеменс в нее, как ни странно, не входит. Обратись к гладиаторам, хотя бы к тому же германцу, о котором ты так красочно говорил. Он вполне подойдет для решения этой задачи.- Петроний мысленно выбранил себя за несдержанность.- Поверь,- сказал он совсем другим тоном, вставая,- я могу многое, но в отношения между супругами не мешаюсь. Это мое правило. Ты должен меня извинить.

Юст остался сидеть, как сидел.

– Ты меня неправильно понял,- мрачно пробормотал он.

– Возможно. Рим полнится лживыми слухами. Но все равно твой вопрос – не ко мне.- Он посмотрел на сенатора сверху вниз.- Мне и вправду пора идти, добрый Юст. Меня дожидаются мимы.

– Женоподобные греки с их гримом и развратными позами! Они лучше смотрелись бы в святилище Аттиса! [1] – Сенатор приосанился и скрестил на груди большие, мощные руки. Видно было, что он разозлен.

– Нерон восхищается греческой пантомимой почти в той же степени, что и возницами.- Слова Петрония прозвучали мягко, почти ласкаюше.

– Преходящее увлечение,- твердо вымолвил Юст-Ему еще нет и тридцати. Пройдет несколько

лет, и он позабудет об этих вещах.

– А если не позабудет? – Не дожидаясь ответа,

Петроний направился к выходу, но приостановился, чтобы добавить:

– Когда твои планы в отношении игр станут более четкими, загляни ко мне, и я уговорю нескольких презираемых тобой мимов выступить в перерывах между состязаниями. Многим из римлян они весьма нравятся. Публика буйствует, глядя на них.

Юст нехотя поднялся.

– В этом не будет необходимости.

– Если хочешь приглянуться Нерону, не будь столь упрям.- Советник императора тряхнул ветку персикового деревца, стоящего в деревянной кадке. Колокольчики вразнобой зазвенели.

– Намечаются ли на лето другие игры? – Юст через силу задал этот вопрос, но ему надо было знать, есть ли у него конкуренты.

– В июле, но не в Большом цирке. Действуй порасторопнее и, возможно, тебе удастся затмить игры Италика Фулциния Гракха.- Улыбка советника была пропитана ядом. Он явно сомневался в подобном исходе дела.- До встречи, сенатор. Желаю тебе удачи.- Петроний высокомерно кивнул и удалился.

Юст свирепо смотрел ему вслед. Глаза его хищно мерцали. С каким удовольствием он догнал бы этого щеголя и отстегал плетью, как самого последнего из рабов! Ничего, на то еще будет время. Когда Нерон перебесится и начнет внимать речам опытных и почтенных людей. Юст покосился на рабов, расставлявших в атриуме чаши для омовения. Плюнуть бы в эту воду. Он пообещал себе, что обязательно сделает это, когда император оценит его по достоинству, и с этой ободряющей мыслью зашагал к Артемидору, нетерпеливо переминавшемуся с ноги на ногу возле колонн.

Письмо греческого каменщика Мнастидоса к Нерону.

20 октября 816 года со дня основания Рима.

«Мой император!

Ты оказал мне великую честь, позволив обращаться к тебе прямо и поручив высказать свои мысли по поводу урона, нанесенного городу летним пожаром.

Развалины говорят, что разрушения просто ужасны. Лавки возле Большого цирка восстановлению не подлежат., ибо свирепый огонь бушевал там достаточно долго. Однако потеря эта ничтожна в сравнении с катастрофическим состоянием многих и многих величественных и составлявших славу Рима строений. Сокровища храма Минервы утрачены безвозвратно. Скорблю, сообщая об этом, ибо знаю, как ты их ценил. Сам храм уцелел, но стал опасен. Колонны еще стоят, но они ненадежны. Чтобы их доконать, достаточно бури или суровой зимы. Прикажи снести это святилище, пока еще можно спасти мрамор и использовать его для отделки твоего нового, недавно заложенного дворца.

упомянутые тобой военные ордена и эмблемы расплавилисъ, почернели от пламени, превратились а кусочки искореженного металла. То, что можно восстановить, я отправил чужестранцу Ракоци Сен-Франциску. Он уверил меня, что отреставрирует их, и на это можно надеяться, ибо три поврежденные алебастровые урны, посланные ему ранее, уже пришли в практически первозданное состояние.

Дополнительные скамейки, установленные в Большом цирке для игр Корнелия Юста Силия, обрушились. Было бы разумно восстановить их, ибо толпа желающих полюбоваться на состязания была этим летом весьма велика. Люди сидели даже в проходах, и нет основания думать, что в будущем число их уменьшится, подумай о том. Гигантские британские лоси, не убитые во время охоты, погибли в огне. Мне жаль этих великолепных животных. Силий успел показать их, но не успел ими распорядиться. За него это сделал пожар.

С твоего разрешения я приказал моим людям извлекать из развалин любой каменный материал, могущий пригодиться в дальнейшем. Пусть твои архитекторы отберут что им надо, остальное я пущу на ремонт цирка. Если пожелаешь ускорить работы, могу указать на две группы, отменных каменщиков. Одной владеет сенатор Марцелл Сикст Тредис, другой - твой генерал Гней Домиций Корбулон [1]. Разумеется, ни сенатор, ни генерал не откажутся одолжить их тебе.

Иудейские заключенные для такой работы, совсем непригодны. Они не разбираются в мраморе.

Отправь их в другое место, о император, а сюда направь греков, иначе понесешь большие потери. Мрамор требует нежного обращения, это самый ценный строительный материал.

Некоторые особняки горожан, считающиеся погибшими, я смог бы восстановить, при условии что в это дело будут вложены деньги. Я уже уведомил о том их владельцев и теперь ожидаю ответа. Стройка пойдет быстрее, если этим людям поможет городская казна.

Для меня великая честь обращаться к тебе, о мой император!

Отпущенный тобой на свободу, я сделался еще большим твоим рабом. Вокруг тебя так много людей, отмеченных и знатностью, и талантами, но ты выбрал меня, и не ошибся.

До последнего вздоха преданный тебе и в большом и в малом

твой вечный раби родосский каменщик Мнастидос.

(писано рукой Евгения,писца из храма Меркурия)».

ГЛАВА 2

Вонь под трибунами стояла невыносимая – казалось, ее можно резать ножом. Шум цирка заглушался толстой каменной кладкой, и непонятно было, кто громче ревет – возбужденная публика или разъяренные звери. Настенные факелы чадили и красноватыми отсветами озаряли углы помещения, заваленные всяческим хламом.

Некред, владелец циркового зверинца, стоял в центре каморки возле дородного палача-далматинца.

Он деловито ощупывал ремни, охватывавшие запястья молодой девушки и привязанные к свисавшему с потолка кольцу.

– Тут все вроде бы хорошо, но подтяни ее выше.

Палач повиновался, едва увернувшись от удара коленом в пах.

– Боги оберегают меня от армян,- проворчал он, наклоняясь чтобы связать жертве лодыжки.

– Отпусти меня, негодяй! – Девушка задыхалась от гнева.- Ты не имеешь права так обходиться со мной! У меня есть хозяин! – Она таки пнула палача под ребро прежде, чем он опутал ей ноги.

– Ты не повиновалась,- важно молвил Некред.- Пренебрегла приказом.

Глаза девушки побелели.

– Я восемь лет дрессирую своих лошадей. И ни за что не отправлю их на арену со львами.- Черные короткие волосы заметались. Девушка не оставляла попыток вырваться, она была очень сильна Но главное – в ней не было страха.

Некред досадливо хмыкнул.

– Ты исполнишь то, что тебе прикажут, рабыня.- Он подал знак ожидавшему палачу.- Двенадцать плетей.

Палач подошел к низкому столику. Он сдвинул в сторону всевозможные колотушки, крючья, ножи и скребки, обратившись к хлыстам. На этот раз ему приглянулась длинная плеть с проволокой, вплетенной в кожаные косички. Далматинец пару раз взмахнул ей, разогревая руку. Зловещий посвист пыточного орудия на миг заглушил крики беснующейся толпы. Удовлетворенно кивнув, палач приступил к работе.

Плеть свистнула, девушка подавила в себе крик. Плечи ее обожгло острой болью. Она задержала дыхание, готовясь ко второму удару. «Главное, соберись и не бойся»,- так говорил отец, обучая дочку искусству спрыгивать со скачущих лошадей. Но тут творилось другое. Второй удар пришелся поверх первого, и девушка задохнулась от волны тошнотворной слабости, заставившей обмякнуть ее напряженное тело. Спине сделалось горячо – это хлынула кровь; она окрасила ржавыми пятнами ткань короткой туники. «Боги, еще десять ударов!» – мелькнуло у нее в голове.

– Еще,- буркнул Некред, облизнув губы. Маленькие его глазки масляно засветились.

Палач вскинул руку, готовясь к мощному, нацеленному чуть ниже удару. На плечах его обозначились бугры мышц.

– Прекратите немедленно.

Прозвучавший голос был очень негромким, но властным. Мучители повернулись, близоруко щуря глаза.

В мерцающем пятне света, исходящего от факелов, стоял высокий подтянутый человек, чье одеяние выдавало в нем иностранца. О том говорили черная персидская мантия, расшитая красной нитью и серебром, и плотные черные шаровары, заправленные в красные скифские сапоги.

Некред замер.

– Франциск?

Незваный гость щелкнул пальцами, и из тени выступил еще один человек, горло которого охватывал янтарный ошейник раба. Он был одет как возница, под красным плащом его, переброшенным через руку, что-то угрожающе шевельнулось – возможно, кинжал.

– Это экзекуция! – быстро проговорил Некред и кивнул палачу.- Продолжай!

Далматинец коротко размахнулся.

– Я сказал – прекратите.

Чужеземец вытянул руку, и удар пришелся по ней. Раздавшийся звук был ужасающе громким. Палач побледнел, не чувствуя под собой ног. Он – жалкий раб – ударил свободного человека.

Тот, казалось, не обратил на это внимания.

– Кто отдал приказ?

– Он.

Далматинец указал на Некреда и привалился к стене. Он засек до смерти многих и не хотел, чтобы то же проделали с ним. Если незнакомец подаст жалобу, его ждет свинцовая плетка.

Сен-Жермен повернулся к хозяину бестиария.

– - Говори.

– - Она…- Некред остановился, чтобы откашляться.- Она отказалась повиноваться приказу распорядителя.

– - Какому приказу? – Сен-Жермен посмотрел на хлыст, отобранный у палача, и резким движением отшвырнул его в сторону.- Ну?

– - Приказу…- попытался объясниться Некред и умолк: у него пересохло в горле.

– - Неизвестно какому,- закончил за него Сен-Жермен.- Кто внушил тебе мысль, что ты можешь наказывать чужую рабыню? – Он подошел к Некреду вплотную.- Я жду, отвечай.

– - Как владелец этого бестиария… Сен-Жермен сузил глаза.

– - Эта девушка только моя. Ей надлежит исполнять лишь мои приказания.

Некред поежился.

– Как владелец этого бестиария…

– Ты не владелец. Ты мерзкая, наглая и вонючая крыса.- Сен-Жермен с отвращением отвернулся.- Разрежь веревки,- приказал он палачу и посмотрел на рабыню.- Ну как ты, Тиштри? – Вопрос прозвучал неожиданно ласково.

– Я…

Тиштри попробовала улыбнуться, но вдруг заплакала, жалобно и совершенно неожиданно для себя. Странно, ведь опасность уже миновала… Путы ослабли, и она с ужасом ощутила, что валится на пол.

Сильная рука подхватила ее.

– Кошрод. Подай ей плащ.

Раб огляделся и молча двинулся к стене, на которой висела одежда.

– Поосторожнее,- предостерег Сен-Жермен.- Она сильно изранена. Аумтехотеп должен ее осмотреть.- Он помог Кошроду закутать рабыню в плотную темно-синюю ткань.

Тиштри овладела собой и вскинула голову.

– Мои лошади?…- Янтарный ошейник на ее шее тускло блеснул.

– Кошрод о них позаботится. К вечеру их переправят на виллу.

Нимало не успокоенная, она вцепилась в хозяйскую руку и указала ему на Некреда.

– Когда я уйду, он… он прикажет выгнать их к львам.

– Сомневаюсь, что у него хватит на это отваги.

– Но он этого хочет! – Голос Тиштри возвысился, в нем звучала мольба.

– Даю тебе слово, Тиштри, что к вечеру твои лошади будут с тобой. Это тебя устроит?

Темные глаза чужеземца внезапно посуровели. Тиштри кивнула. Ей был знаком этот взгляд.

– Тогда ступайте. Аумтехотеп ждет в колеснице.- Сен-Жермен посмотрел на раба.- Вернись, когда убедишься, что она в безопасности.

Кошрод повел Тиштри к выходу, задев плечом палача. Тот пискнул и вжался всем телом в стену. Однако Некред с уходом раба-охранника неожиданно осмелел. Он вышел из тени и заговорил, приосанившись:

– Любезный Франциск, ты не римлянин…

– - Хвала всем богам.

– -…И многого, возможно, не понимаешь. Игры есть игры, и распорядитель тут главный. А он не давал указаний щадить армянку и лошадей. Ты не имеешь права вмешиваться в программу…

Хозяин бестиария вдруг запнулся и смолк. Он испытал странное чувство. Впервые в жизни на него смотрели с брезгливостью, как на последнего из побирушек.

– - Скольких же дуралеев ты поддел на этот крючок? – спросил Сен-Жермен тихо.- Или ты не знаком с законами Рима? Тогда позволь тебе кое-что прояснить.- Он поиграл бровями.- В случае гибели лошадей я подал бы на тебя в суд и ты заплатил бы мне не только за них, но и за годы, потраченные на их воспитание. Это не клячи, Некред. И Тиштри не простая рабыня. Ты бы и сейчас разорился, вздумай я действовать по законам, установленным божественным Юлием,

Сдаваться нельзя, подумал Некред. Он надменно повел щетинистым подбородком.

– - А тебе известно, как усмиряются бунты? Твоя Девка пыталась меня заколоть. Меня – римского гражданина! Если бы это ей удалась, и она, и каждый твой раб – каждый, Франциск,- был бы казнен, и, возможно, прямо на этой арене.- Ему удалось выдержать пронзительный взгляд чужеземца. Он раздул ноздри, уверенный в своей правоте.

– - Нет,- мягко поправил его Сен-Жермен.- Это произошло бы лишь в том в случае, если бы она убила меня. Если бы умер ты, я бы отделался штрафом.- Он засмеялся.- Некред, ничтожество, не суйся к моим рабам.

Наблюдая, как чужестранец уходит, Некред поклялся себе, что однажды это унижение будет оплачено. А пока на досуге он спокойно и тщательно спланирует месть. Его взгляд упал на стол с пыточным инструментом, а затем и на самого палача, заползшего в дальний угол каморки.

– Ты! – взорвался Некред.- Одно твое слово кому-нибудь, один шепоток о том, что здесь было,- и я тебя брошу на съедение львам!

Палач только кивнул, но из угла не вылез. Пока хозяин не успокоится, его лучше не злить.

Ракоци Сен-Жермен Франциск быстро шагал по широкому полутемному коридору. Ярость не позволяла ему отвечать на приветствия встречных. Впрочем, его неучтивость мало кого задевала. Все иностранцы немного чокнутые – Рим это знал.

В дальнем конце коридора стояли трое ливийцев со сворой степных рысей на поводках. Меднокожие полуголые дрессировщики что-то напевали животным, успокаивая их перед выходом на арену.

Сен-Жермен, подойдя ближе, обратился к одному из них на его родном языке.

– Что за охота ожидается, друг? Пораженный ливиец вскинул глаза, удивленный,

что наречие его родины так чисто звучит в устах этого странного чужестранца, и посмотрел на товарищей.

– Против них выставят кабанов из Галлии и Германии.- Ливиец покачал головой.- Нашим маленьким сестрам не поздоровится. Мы очень боимся, что их покалечат. Они ведь натасканы только на птиц и небольших антилоп.

Другой дрессировщик нервно потер щеку.

Мы пытались возражать, но…- Он обреченно пожал плечами, потом протянул руку и потрепал свою кошку. Рысь выгнулась и, прикрыв глаза, замурлыкала.

– Великолепные звери,- пробормотал Сен-Жермен и присел, не обращая внимания на испуганный окрик ливийца.- Ты хорошая девочка, ты просто потрясающая красотка,- тихо произнес он и почесал рыжее, увенчанное кисточкой ухо. Рысь наклонила голову, отдаваясь ласке, потом фыркнула и встряхнулась.

– Господин, это опасно. Наши звери не подпускают чужих.

– Возможно, я им не чужой,- предположил Сен-Жермен. Поглаживая густой мех, он почувствовал, что гнев понемногу отпускает его.

Дрессировщики обменялись быстрыми взглядами и стали подступать к чужаку. Один из них потянулся к кинжалу.

– В этом нет необходимости,- сказал Сен-Жермен, вставая.

Ближайший к нему ливиец нервно улыбнулся.

– Господин, нам не до шуток. Тебе лучше уйти. Сен-Жермен молча стоял и ждал. Его охватила апатия. Ливийцы переглянулись и сочли за лучшее удалиться. Изящные кошки, подергивая ушами, жались к их медным ногам.

– Бедняги,- произнес сочувственный голос. Сен-Жермен все стоял, провожая компанию взглядом.- Ты понравился кошкам, мой господин. Дрессировщики просто ревнуют.

– Да, мой Кошрод, ты, наверное, прав.

В следующий момент ему пришлось сдвинуться в сторону. По коридору шагал взвод греческих воинов с поднятыми копьями и прижатыми к торсам щитами. Их вел хмурый седой ветеран.

– Им предстоит сражаться с армянскими лучниками,- безразлично сказал Кошрод.

– Кто, по-твоему, победит?

– Грекам придется туго.- Молодой человек поразмыслил: – Если армяне начнут их обстреливать с дальних позиций. Главное, соблюдать осторожность и не подпускать копейщиков близко.

Сен-Жермен покачал головой.

– Что-то мне плохо верится в осторожность армян.

Шум на трибунах усилился и сделался возбужденным. Мужчины одновременно потянулись к одному из узких окошек, но оно было пыльным, к тому же над ним болталась какая-то тряпка и заслоняла обзор.

– Что там происходит?

Кошрод неохотно и с явным отвращением в голосе отозвался:

– Ослы покрывают приговоренных к смерти преступниц.

Вой толпы все нарастал, потом как по команде затих. В наступившей тишине прозвучали три душераздирающих вопля. Толпа вновь загомонила, но эти вопли, казалось, все еще продолжали висеть в зловонном воздухе коридора.

– Что ж,- сказал Сен-Жермен, отворачиваясь от окна,- все кончено.- Положив руку на плечо Кошрода, он повел его прочь.- Ты сегодня опять участвуешь в скачках?

– Да, И еще завтра. Красным на этих играх не очень везет, они делают на меня ставку.- Потухший взгляд молодого перса несколько оживился. Он провел в Риме семь лет, но так и не смог привыкнуть к царящим здесь нравам.

– Может, тебе вообще нет смысла за них выступать? Я не римлянин, в скаковые фракции меня не берут У тебя имеется выбор. Можешь примкнуть к синим, к зеленым, к белым…

– К пурпурным, к золотым,- добавил Кошрод.- Цвет не имеет значения. Скачки есть скачки, во что ни рядись.

– Тогда шел бы к зеленым. Император их любит, он щедро награждает возниц. Через лабиринты залов, лестниц и переходов они двигались к той части цирка, где располагались конюшни и колесницы.

– Когда они побеждают. Когда проигрывают, он столь же рьяно карает своих любимцев. Сегелиона из Гадеса [1] привязали к его же упряжке и хлестнули коней. Он умер.- Кошрод помолчал и взглянул на хозяина.- Возницы здесь долго не живут.

– Очередная жестокость,- задумчиво произнес Сен-Жермен.- А ведь всего несколько лет назад он сам наложил запрет на кровопролитие в цирках. Теперь же…- Лицо его помрачнело, он надолго умолк.

Когда вдалеке послышались голоса и ржание лошадей, Кошрод схватил хозяина за руку. Сен-Жермен остановился, вопросительно глядя на перса.

– Мой господин, я… мне надо… могу я задать вопрос?

Раб говорил шепотом и казался смущенным. Сен-Жермен помолчал, потом произнес:

– Говори.

– Ты… ты ляжешь спать с Тиштри? Сен-Жермен сам был когда-то рабом и не удивился вопросу. Он высвободился из хватки.

– Нет. Она ранена.

– Ты будешь один? – Кошрод зажмурился, ожидая удара.

– Один? – переспросил Сен-Жермен с едва уловимым оттенком иронии.

– Есть ли у тебя кто-то еще? – Раб знал, что зашел далеко, но готов был идти дальше.

В глазах Сен-Жермена мелькнула тень, и на какой-то миг его взгляд сделался отстраненным.

– Нет. Кроме Тиштри, у меня нет никого. Кошрод потупился, собирая всю свою храбрость в

кулак, потом, глядя в сторону, прошептал:

– Тогда… не захочешь ли ты взять меня?

Он понимал, что за дерзость его могут продать. Или сослать – в Тревири, в Диводур, в Петовион, но главное было сказано. Раб ждал приговора.

– Я очень стар, мальчик,- мягко произнес Сен-Жермен.

– Ты одинок,- пробормотал Кошрод.- Так же, как я. Мы оба…

Губы того, к кому он стремился, насмешливо искривились.

– Мы оба с тобой одиноки как отпрыски государей, потерявших корону? Не это ли ты хочешь сказать, принц Кошрод Кайван? – Молодой человек вздрогнул.- Да-да, я знаю, кто ты такой. Тебе повезло, что тебя продали в рабство. Другой узурпатор мог бы быть менее сердобольным.

– Он поджарил на вертеле моего отца! – вскричал Кошрод.

– Но пощадил его детей. И даже не оскопил мальчика. То есть тебя. Помни об этом. Нравы Персии улучшаются, это отрадно.

Один из пробегавших мимо конюших обернулся и прокричал:

– Эй, парень, поторопись! Я приготовил твою колесницу!

– Сейчас, Брик.- Глаза молодого перса стали печальны.- Ты продашь меня? Или сошлешь?

Сен-Жермен усмехнулся.

– Надо бы, но не стану. Я… тронут твоим… вниманием.- Он резко переменил тон: – Ступай. Желаю удачи.

Кошрод сделал последнюю попытку спасти положение.

– Тиштри однажды призналась, что… что ты ведешь себя не так, как другие.

– Очень возможно,- сухо сказал Сен-Жермен.

– Это бы не имело значения,- настаивал перс.

– Ты уверен?

Очередной долгий вопль, вырвавшийся из шестидесяти тысяч глоток, заглушил все посторонние звуки. Когда он затих, Сен-Жермен произнес:

– То, с чем ты можешь столкнуться, граничит со смертью.

От слов этих веяло холодом, но молодой человек рассмеялся:

– Смерть? А разве сейчас она далеко?

Он повернулся и, не взглянув больше на хозяина, направился к ожидавшей его колеснице.

Письмо к Нерону.

«Нерон, цезарь и повелитель мира, взываю к тебе!

Как гражданин Рима, пусть низкого звания, прошу тебя обратить свой августейший взор на моих братьев по вере, неправедно осужденных на жестокую смерть.

Ты говорил, что Рим будет терпим ко всякой религии, и в этом городе, без сомнения, довольно храмов, якобы подтверждающих эту терпимость, однако на деле она является иллюзорной, и тому подтверждением твои собственные поступки. Зачем ты обрушиваешься на тех, кто избрал смиренное поклонение истинному Спасителю единственной стезей для себя, зачем направляешь против них всю мощь римского государства?

Возможно, ты по-прежнему смешиваешь нас с непокорными иудеями, поднявшими мятеж против твоего правления на их земле? Верно, мы следуем учению человека, который был иудеем, но мы не подвергаем сомнению политику Рима. Мы всего лишь стараемся жить в соответствии с заветами Иисуса Христа, сына Иосифа, наши взгляды отличны от иудейских. У них существует, правда, великое множество сект, но в большинстве своем они сходятся на одном, веруя, что однажды в мир явится Божий посланник и укажет им путь к спасению. Мы же, называющие себя христианами, верим, что таковое уже свершилось с рождением Иисуса шестьдесят пять лет назад. Мы почитаем Иисуса сыном Господним и единственным Спасителем всего человечества, что иудеями отрицается, и отрицание это нас рознит.

Ты вознамерился преследовать нас - но за что? Ведь разница между нами и иудеями очевидна. Многие наши братья томятся в тюрьмах и на триремах [1] лишь потому, что ты и твои ставленники даже и не пытаются это себе уяснить.

умоляю, прислушайся к своему сердцу, о государь, обрати внимание на собственные законы и не причисляй к мятежникам неповинных. Ты без предубеждения позволяешь всем покоренным Римом народам почитать своих ложных богов. Почему же нам, способным указать тебе единственную дорогу к спасению, запрещено исповедовать нашу религию с той же открытостью и свободой, с какой сбившиеся с пути •римлянки посещают храмы Исиды? [2] Наверняка египетская Исида не менее чужда Риму, чем мы. Почему для тебя невозможно распространить ту же протекцию и на нас? Успокой свое сердце и прекрати неправедные гонения, иначе весь мир содрогнется, узнав, что хваленая римская справедливость есть ложь, а тебя возненавидят при жизни и низвергнут во тьму после смерти за пренебрежение к тем, кто нес тебе свет истины, почитая заповеди истинного Спасителя, благосклонного к каждому уверовавшему в него человеку.

Ты убиваешь мое тело, но я все же молюсь за тебя перед троном Господним.

Именем Христовым

Филип, гражданин Рима».

ГЛАВА 3

В дальнем углу роскошно убранной спальни, затолкав под голову собственную одежду, похрапывал голый Арнакс. Воздух спальни был душноватым, висячие лампы отбрасывали мягкий свет на скомканную постель, где взмокший от напряжения Корнелий Юст Силий пытался покрыть собственную супругу. Этта Оливия Клеменс закусила губу.

– Юст,- дернувшись, пробормотала она.

– Лежи смирно! – хрипло скомандовал он. Ей пришлось подчиниться.

Она уставилась в потолок, желая лишь одного: умереть и тем самым освободиться от ненавистного брака.

Немного погодя Юст слез с нее, недовольно ворча.

– Ты делала все неправильно,- пробурчал он, разглядывая свою вялую плоть.

Оливия, отвернув в сторону опухшее от побоев лицо, натянула на себя простыню.

– Я подчинялась ему,- устало сказала она.- Даже когда он стал меня бить. Ты хочешь, чтобы я умерла? Это тебя устроит?

Дурная слава Юсту была не нужна. О его третьей женитьбе и так слишком много болтали.

– Нет, твоей смерти я, конечно же, не хочу. Но, думаю, ты все же в состоянии найти то, что мне требуется.

– Но разве он не хорош? – Она брезгливо поморщилась и ткнула пальцем в Арнакса.- Ты говорил, что мужчина должен быть сильным. Ты видел его! Какая еще сила нужна тебе, Юст? – Женщина передернулась и умолкла.

– Грубая сила – это одно,- медленно произнес Юст, разглядывая спящего гладиатора,- но существуют и другие виды соитий. Думаю, тебе надо лучше искать. Среди мужчин, чьи вкусы… сомнительны.- Он позволил себе слегка улыбнуться.- Среди тех, кто получает удовольствие… скажем так… странными способами.

Оливия села.

– Насколько странными? – спросила она тонким, сорвавшимся голосом.

– Оставляю это на твое усмотрение, дорогая. Но предупреждаю: выбирай хорошенько. Я не хочу, чтобы новая ночь была столь же удручающей, как и эта.- Приподнявшись, он протянул руку за парфянским халатом, валявшимся на полу.

Оливия попыталась кивнуть и вдруг поняла, что не может пошевелиться. Ее тело одеревенело и, казалось, принадлежало не ей, а какому-то уродливому существу.

– Юст,- сказала она жалобно,- не надо больше этого, умоляю. Отошли меня – куда хочешь. Я уеду тихо, без упреков в любую глушь. Буду жить впроголодь, в бедности. И никогда не попрошу у тебя помощи. Отпусти меня. Ну пожалуйста, отпусти.

Он широко раскрыл свои маленькие глаза. В тусклом свете ламп они казались белесыми.

– Раз ты этого хочешь, Оливия, я, разумеется, тебя отошлю.- Говоря это, Юст надевал халат, стягивая широкие складки на поясе ярким шнуром.

– О, благодарю тебя.- Она молитвенно стиснула руки.- Когда мне можно уехать?

– Когда пожелаешь,- пробормотал он рассеянно.- Уверен, твой отец все поймет, когда его потянут в тюрьму.- Он искоса посмотрел на жену, упиваясь ее растерянностью.

– Но…- Она подыскивала слова, не замечая слез, струящихся по лицу.

– Я уже объяснял тебе это,- Юст снисходительно усмехнулся.- Пока ты со мной и подчиняешься мне, я не трону твоего отца, да и всех твоих родичей тоже. В конце концов, у меня с ними всего лишь финансовые разногласия. Моя добрая воля позволяет твоим братьям делать долги, а отцу твоему – содержать дом и поместье и к тому же предаваться некоторым безобидным страстишкам. Но в тот самый день, когда ты покинешь меня, моя обожаемая супруга, все обязательства твоего отца будут ему предъявлены, а твоим братьям придется искать приют в домах мужеи твоих милых сестричек.- Смехего прозвучал издевательски – впрочем, он этого и хотел.

– Нет! – выкрикнула она и задохнулась от страха, ибо гладиатор в углу заворочался.

Арнакс не проснулся.

– Тебе надлежит быть осторожной,- сказал Юст, предостерегающе поднимая палец.- Я не допущу никаких сплетен. Мужчины, тебя покрывающие, должны думать, что ты распутна. Иначе им расхочется тебя посещать.- Он протянул руку и взял ее за подбородок.- А я ведь люблю смотреть на все это. Но молись всем богам, чтобы о том никто не прознал. Весь Рим меня осмеет, и месть моя будет ужасной!

– Божественный Клавдий тоже любил такое,- возразила она.- Над ним никто не смеялся.

– Божественный Клавдий был цезарем! – Юст отвесил супруге затрещину.- Он сделал из своей женушки шлюху. И она оставалась такой, пока мой кузен не попробовал ее изменить. Гай повел себя глупо.- Юст тяжело задышал, глаза его затуманились. Оливия напряглась, ибо знала, что это означает.- Тот галльский солдат,- прошептал Юст.- Ты ведь хотела его? Ты сама его на себя завалила.

Все это уже обсуждалось тысячу раз, и Оливия устало напомнила мужу:

– Ты сам попросил меня помочь ему, Юст. Он был пьян, ему не хотелось. Ты велел мне расшевелить его, и я сделала это.- Она говорила спокойно. Она делала и не такое в течение этих кошмарных полутора лет.

– Ты помнишь его? – Юст придвинулся ближе.

– Я помню все, Юст,- выдохнула она. В ее окаймленных тенями глазах вспыхнула ненависть.

Он толкнул ее на подушки.

– Замышляешь месть, Оливия? – Юст распахнул халат.- Не забывай о своем отце. О братьях, о сестрах. Пока я доволен тобой, они в безопасности.- Он грубо развел ей колени.

В душе Оливии вспыхнула ярость. Она долго сопротивлялась напору, а когда он все же вошел в нее, принялась колотить кулачками по толстой спине, задыхаясь и извиваясь всем телом.

Получив свое, он распластался на ней и проворчал почти благодушно:

– Перестань меня злить, или я кликну мавританина из конюшен.

Оливия похолодела. Из всего, что ей пришлось вынести, это было самым ужасным. От уродливого огромного и безжалостного дикаря несло прогорклым маслом, навозом, мочой и еще чем-то приторно сладким, настолько мерзким, что она и сейчас ощутила приступ удушья.

– Что, не нравится? – спросил Юст, сползая с нее.- Раб из конюшен тебе не по вкусу? В борделе встречаются и не такие! Хочешь, чтобы я отправил тебя туда? – Он вновь начинал злиться.- учти, к этому все и придет, если ты не найдешь кого-нибудь позанятнее.- Лицо его вдруг расплылось в улыбке.- Интересно, пойдет ли тебе желтый парик?

– Их носят лишь шлюхи,- возмутилась она.- Я – честная женщина, а не девка- Гнев ее рос, заглушая страх.- Ты становишься просто невыносимым. Если бы не семья, я давно бы подала на развод, и, будь уверен, нас развели бы. Ты мой супруг, ты вправе творить со мной всякие мерзости, но только под этой крышей. Предупреждаю, если ты начнешь принуждать меня сходиться с мужчинами где-то еще, я тут же убью себя, предварительно объяснив всему свету, что меня на это толкнуло.- Она говорила тихо, чтобы не разбудить гладиатора, но именно эта сдержанность делала ее шепот зловещим, похожим на клятву.

Уверен, твой батюшка будет аплодировать тебе из тюрьмы. Если успеет узнать о твоем героизме.- Юст встал, зевнул и сказал будничным тоном: – Сейчас я пришлю Сибинуса, он выставит эту скотину. Гладиаторы мне надоели!

– Надоели? – переспросила Оливия, не веря своим ушам.

– Разумеется. Я устал от мужланов. Тебе надо найти любовника поизящнее.- Он сложил на груди массивные руки.- Я хочу видеть тебя изнывающей от сладострастия, а не покорной подстилкой.

Он пошел к выходу, Оливия не знала, плакать ей или смеяться. Одно хорошо – то, что гладиатор уйдет.

– Я учту твои пожелания, мой добрый супруг.- В тоне ее было нечто, заставившее его обернуться.

– Да уж, смотри не оплошай, дорогая. Признаюсь, твоя строптивость даже меня забавляет. Только не думай, что это дает тебе какую-то власть.- Он потеребил в пальцах тонкий льняной полог, окружавший постель.- Помни: судьба твоей семьи в твоих же руках. Делать меня врагом было бы неразумно.

– Ты и так мой враг,- вырвалось у нее.

– Ты полагаешь? Как ты наивна.- Юст хохотнул.- Не приведи тебе небо увидеть, как я расправляюсь с врагами.- Он наклонился и поцеловал ее в лоб.- Ну же, милая, не так уж все страшно. В твоем распоряжении все мое состояние, как и мое благородное имя. Не сделай я тебе предложение, твой отец бы с радостью отдал тебя за какого-нибудь заезжего офицера. Вряд ли тебе бы понравилось мерзнуть от стужи или умирать от жары на дальнем кордоне в окружении полудюжины голодных детишек и делить свое ложе с грубым солдатом, имея единственную надежду, что он все-таки выслужит крошечный хуторок прежде, чем погибнет в очередной пограничной стычке.

– Мне бы это понравилось, Юст.- Он недоверчиво поднял брови, и она поспешила добавить: – Если бы этот солдат вел себя благородно, я бы себя почитала счастливейшей женщиной на земле.

– У тебя извращенное представление о благородстве- заметил Юст, поворачиваясь, чтобы уйти.- Завтра я уезжаю на несколько дней. Надеюсь, к моему возвращению ты сыщешь достойного кандидата на место отставленного гладиатора.- Он пошел к выходу, длинный парфянский халат тащился за ним, как хвост. Приоткрыв дверь, Юст негромко хлопнул в ладоши.- Сибинус,- приказал он,- с этим малым покончено. Проследи, чтобы он поскорее отсюда убрался и был должным образом вознагражден.

В комнату проскользнул востроносый, как хорь, доверенный раб Юста. Оливия всегда чувствовала себя в его присутствии неуютно. Длинные тощие руки обирали тунику, узкие глазки быстро ощупывали то хозяина, то хозяйку.

– Наградить должным образом,- кланяясь, повторил он.

– Только не говори, что деньги мои. Представь все так, будто они от твоей госпожи.- Юст давал подобные инструкции много раз, и Сибинус, разумеется, знал, что ему делать, но Оливию всегда коробили эти слова, так почему бы не повторить их.

– Я заверну монеты во что-нибудь этакое.- Губы хорька растянулись в улыбке.

– Прекрасно. Поручаю тебе все уладить.- Засунув монету в рукав раба, Юст удалился.

Сибинус передвигался бочком, будто опасаясь подвоха. На мгновение он приостановился, чтобы взглянуть на Оливию, затем заспешил к обнаженному гладиатору. Склонившись над спящим, раб осторожно потряс его за плечо и что-то шепнул.

Арнакс заворочался и с бранью открыл глаза. Потом дико вскинулся, пытаясь нашарить оружие.

– Нет-нет, доблестный воин,- пробормотал Сибинус.- Не шуми так, или кто-нибудь доложит хозяину о том, что ты делал сегодня ночью с его женой.

Это слова возымели волшебное действие. Арнакс тут же притих и боязливо взглянул на постель, одарив Оливию робкой улыбкой.

– Не беспокойся, за свою удаль ты будешь вознагражден, только молчи обо всем и собирайся быстрее. Моя госпожа очень тобой довольна, однако время не терпит.

Востроносенький раб уже помог великану подняться и теперь держал наготове тунику и плащ, пока Арнакс второпях зашнуровывал обувь.

Наконец он был одет, и Сибинус, раболепно кланяясь, повел его к выходу, не преминув стянуть с комода шелковую салфетку.

Охваченная стыдом и отчаянием Оливия молча глядела на закрытую дверь. Она потакала гнусным желаниям Юста, чтобы защитить своих родичей от грозившей им нищеты, но с каждой такой ночью на душе ее делалось все горше и горше. Однажды она рассказала матери о том, как с ней поступает супруг. Та выслушала дочь с напряженным вниманием и посоветовала ей не принимать это близко к сердцу. «Почаще заглядывай в храм Венеры,- сказала участливо мать,- та может переменить его вкусы». С тех пор Оливия замкнулась в себе и старалась пореже видеться со своими. Зачем с ними видеться, если они пекутся лишь о собственном благополучии, если им дела нет до того, каково ей теперь?

На глаза молодой женщины навернулись слезы, она нетерпеливо смахнула их. Слезы тут не помогут.

Оливия поднялась и привернула лампы, затем, обернувшись простыней, подошла к окну.

Там стихала последняя зимняя буря. Ледяной ветер расчистил небо, и над спящим Римом висела луна, наполняя великий город мягким обманчивым светом, придавая величие даже оставшимся от пожара руинам и набрасывая на воды Тибра серебряный флер.

Рим был огромен. Сколько же в нем людей, спросила она себя и не нашла ответа. Множество, великое множество. И неужели же в этом множестве нет никого, кто мог бы посочувствовать ей? Она отошла от окна, гоня прочь глупые мысли. Муж приказал ей найти себе не утешителя, а любовника, причем… с сомнительными пристрастиями. Кожа ее вдруг покрылась пупырышками – это от холода, сказала она себе. Оливия вернулась в постель, внезапно охваченная приступом слабости. Точно так же ее трясло после выкидыша Юст уже в первые дни супружества стал делать ей странные предложения, однако ее беременность удерживала сластолюбца от конкретных шагов. Оливия не вполне его понимала, а когда поняла, утешилась мыслью, что материнство оградит ее от унижений. После боли и крови надежды рухнули. Греческий врач высказал мнение, что она никогда не сможет иметь детей. Юст страшно расстроился, но теперь ей казалось, что втайне он был доволен.

Она натянула одеяло до подбородка и брезгливо поморщилась. В ноздри ей ударил острый запах пота Арнакса. Раздраженная Оливия выбралась из постели и зашлепала к двери. Ее служанка рабыня Нестулия Должна была спать в коридорной нише, хотя сегодня Юст мог ее и отослать.

Ниша была пуста. Оливия вернулась в комнату, содрав с кровати все простыни и одеяла, она швырнула их в дальний угол спальни и только после этого улеглась, завернувшись в плотное персидское покрывало. Остатки ненавистного запаха вскоре перебил аромат жасмина, идущий от ламп.

Афиша Театра Марцелла.

(817-й год со дня основания Рима).

«Театр Марцелла спешит уведомить римлян о том, что 6 начале марта император Нерон изъявляет желание лично продекламировать эпическую поэму "НИОБА", аккомпанируя себе на греческой лире Шестеро греческих мимов будут сопровождать декламацию танцем.

Примечание:

В прошлом году император дважды одаривал Рим эпическими поэмами, посвятив первое выступление летнему катастрофическому пожару, а второе -падению Трои».

ГЛАВА 4

Теплый ветерок осенял площадку для выездки ароматом цветов. Весна была мягкой и многое обещала новенькой вилле, а заодно ее саду и виноградникам, убегающим вверх по холмам.

Тиштри тренировала большого сирийского мерина. Он шел легким галопом по кругу, а она летала над ним, как птица, гортанно выкрикивая команды и перескакивая с одного бока коня на другой.

Удовлетворившись, армянка перевела красавца на рысь, коленями направляя его к воротам.

Там ожидал ее Сен-Жермен, небрежно облокотившись на верхнюю перекладину невысокой ограды.

– Я вижу, тебе уже лучше?

– Похоже, что так,- с улыбкой ответила Тиштри- Ширдас потерял форму.

– Смотрелся он просто прекрасно,- возразил Сен-Жермен на чистом армянском, чересчур, правда, правильном, по мнению наездницы, росшей в деревне; впрочем, ни эта правильность, ни легкий акцент не мешали им хорошо понимать друг друга.

– Лишь потому, что я понуждала его.- Тиштри ловко спрыгнула с мерина и подступила к хозяину.- Я чувствую себя хорошо. Позволь мне вернуться к моим выступлениям. Скоро начнутся Нероновы игры, там можно взять куш.

– В обмен на немалый риск,- уронил он, откровенно любуясь черноволосой красавицей с резкими, чуть крупноватыми чертами лица.

– Риск есть во всем,- беспечно сказала Тиштри.- Верховая езда – моя жизнь. Я рождена для нее, как и мой отец, и отец моего отца.- Она собралась открыть ворота.- Мне надо почистить Ширдаса.

– Это может сделать любой из рабов,- заметил Сен-Жермен, помогая ей отвести в сторону тяжелую створку ворот.

– Я сама ухаживаю за своими лошадьми,- резко возразила наездница и покосилась на привязанного в отдалении хозяйского скакуна.- А ты гляди за своими, ладно?

Сен-Жермен усмехнулся и пошел через двор.

– Как тебе это чудо? – спросил он, указывая на вороного жеребца, стоящего у коновязи.

Это был великолепный скакун, массивный, мускулистый, с прямой шеей, широкой прямоугольной мордой и умными живыми глазами. Его очень красили роскошная грива, пышный хвост и густая опушка вокруг копыт. Почуяв хозяина, жеребец вскинулся и навострил чуткие уши.

– Нравится? – Сен-Жермен положил руку на гладкий бок скакуна.- Я приказал доставить его из бельгийской Галлии.

– Он просто великолепен. Но… что у него с копытами? Песок арены их не сотрет?

– Они потверже, чем у иберийских лошадок, но, конечно, помягче, чем у ливийских. Я думаю, его можно поставить в один ряд с сицилийскими скакунами, правда те порезвей.- Сен-Жермен отступил в сторону, чтобы армянка могла рассмотреть получше его новое приобретение.- Зато он вынослив и у него ровный нрав.

– Это заметно.- Тиштри опытными руками ощупала спокойно стоящего жеребца- Можешь гордиться. За такого коня я бы много дала. Но у меня, во-первых, нет таких денег, а во-вторых, ты ведь его не продашь.

В устах рабыни эти слова звучали вроде бы странно, но на деле в них не было ничего необычного. У часто выступавших на аренах римских цирков рабов деньги водились, и достаточно крупные. Сама Тиштри, например, владела десятью лошадьми, чего не могли себе позволить очень и очень многие вольные граждане Рима.

– Нет, не продам. Но подарю. Он – твой.- Сен-Жермен отвязал поводья и бросил их ошеломленной армянке.- Теперь твои кобылки смогут дать хороший приплод.

Тиштри изумленно моргала глазами.

– Ты не шутишь? Сен-Жермен улыбнулся.

– Нет, не шучу. Ты оправилась, и мне вдруг захотелось сделать тебе подарок.

Она все еще не могла опомниться.

– Он мой? Это правда? – Наездница обняла жеребца.- Это царский дар, господин.

Сен-Жермен не ответил. Он радовался ее восторгу, но несколько отстраненно. Мысли его были явно заняты чем-то другим.

– Что ж ты стоишь? Проверь ему зубы, копыта.

– Они отличные, я знаю, они просто отличные,- радостно прокричала она.

– Надеюсь,- с нарочитым сомнением в голосе пробормотал Сен-Жермен, хотя он уже осмотрел жеребца и знал, что с ним все в порядке.

Тиштри расхохоталась, она оценила шутку.

– Мне бы хотелось провести его по манежу, мой господин. Мне не терпится посмотреть, на что он способен.

– Он твой. Поступай как знаешь. Манеж сейчас мне не нужен. Я собираюсь прокатиться с возницами. Хочу взглянуть, как ведет себя этот британец – Глинт.

– Глинт не очень-то ловок,- скривилась Тиштри.- Я наблюдала за ним утром. У него странная стойка. В колесницах так не стоят.

– Он еще не привык,- сказал Сен-Жермен.- Ты когда-нибудь видела британские колесницы? Они тяжелые, как телеги.

– Но он все же неплохо управляется с лошадьми,- кивнула армянка.- Для варвара – очень неплохо.

– Для варвара? – переспросил Сен-Жермен, глядя сверху вниз на потную, припорошенную пылью манежа красотку в свободной рубахе и потертых штанах, увешанную медными кольцами и оберегами.

– Британия – край дикарей,- серьезно кивнула она.- Говорят, они разрисовывают себя красками.

– Понятно.- Он вскользь коснулся ее руки.- Нам надо бы поговорить. Тиштри вскинула голову.

– Что такое' Ты мной недоволен? – Неужели этот вороной жеребец – прощальный хозяйский дар. Она призадумалась и осторожно сказала; – Мы долго не виделись, но… я ведь была нездорова.

– Сейчас тебе лучше.- Он взглянул ей в глаза.- Ты хочешь вернуться?

Она пожала плечами.

– Ты мой господин. Рабам хорошо в господской постели.

– Разумно.- Он ожидал услышать нечто подобное, но все же был разочарован.- Ты бы хотела уйти к кому-то другому?

– В свое время,- ответила женщина, поразмыслив.- Мне нравятся твои ласки.

Он улыбнулся.

– Тогда до встречи. Приходи ближе к- вечеру. Аумтехотеп тебя впустит.

Тиштри нахмурилась. Мрачный египтянин казался ей высокомерным, холодным. Она знала, что именно благодаря его заботливому уходу ее силы восстановились так быстро, но ничего поделать с собой не могла,

– Что-то не так? – Сен-Жермен пристально вгляделся в нее.- Говори, не стесняйся.

– Нет, ничего. Я просто вспомнила о своих болячках.- Тиштри прищелкнула пальцами, словно бы отгоняя нечто дурное.- Но все уже позади. Через неделю я о них и думать забуду.

Забудешь, подумал Сен-Жермен, но шрамы останутся. Уродливые, ужасающие – и на всю твою жизнь.

Он, повинуясь порыву, погладил ее по лицу. Она приняла его ласку, но мыслями была с вороным. Сен-Жермен понял это и покачал головой.

– Тиштри, ты когда-нибудь задумываешься о том, что может с тобой статься?

Наездница вновь пожала плечами.

– Я не люблю много думать. Но о твоем предупреждении помню. Хотя мне все равно. Я, наверное, не верю тебе и поверю, когда все случится. А до тех пор- Она положила руку на холку коня.- Вот что реально. А гадать, что будет или чего не будет, я не хочу.

– Ладно, ступай.

Получив легкий шлепок, она рассмеялась и вскочила на вороного. Галл интересовал ее больше, чем что-то еще. Это одновременно и забавляло, и удручало.

Сен-Жермен повернулся на каблуках и двинулся к своему скакуну.

Возницы нуждаются в тренировках, решил он, возвращаясь на виллу. Британец и впрямь очень неловок. Он, правда, сумел управиться с четырьмя лошадьми, но ему не хватало опыта и артистизма. Остальные выглядели еще хуже, исключение составлял лишь Кошрод. Его стойка, столь восхищавшая праздных завсегдатаев скачек, была, как всегда, небрежно-изящной, и угадать в ней военную выучку мог лишь редкий знаток.

Теплые сумерки охватили округу, когда Сен-Жермен спешился во внутреннем дворике своего загородного имения. Сдернув седло со спины жеребца, он велел рабу унести его прочь. Другому рабу было отдано приказание как следует вычистишь притомившегося красавца.

У входа в дом его встретил Аумтехотеп.

– Бассейн наполнен, мой господин,- произнес он на своем родном языке.

Сен-Жермен ответил ему на том же наречии.

– Прекрасно. Это как раз то, что мне нужно.- Он стащил через голову пропыленную ездовую тунику и покосился на египтянина.

– Сегодня из Остии прибыли еще два ящика,- сообщил тот, принимая одежду и подавая халат.

– Камни? – Сен-Жермен снял шаровары уже под халатом, ибо полностью обнажаться ни перед кем не любил, хотя цивилизованные римляне рабов не стеснялись и зачастую разгуливали в своих домах нагишом.

– Да, и еще пара бочек земли из Дакии.- Голос Аумтехотепа был совершенно бесстрастным и походил на шелест тростника в плавнях Нила.

– От Сенистиса?

– Да.- Раб пристально посмотрел на хозяина.- Ему нездоровится, господин. Он считает, что скоро умрет.

Сен-Жермен прикрыл глаза ладонью. Бедный верный Сенистис, подумал он, и сказал:

– Я этого опасался.

– И я, господин.

Аумтехотеп внешне не проявлял своих чувств, но он служил своему господину уже многие годы, и тот понимал, как ему сейчас тяжело.

– Ты хочешь поехать к нему? – В темных глубоких глазах светилось искреннее сочувствие.- Только скажи, и я отправлю тебя. Если пожелаешь, можешь вернуться в Египет свободным. Я отпишу тебе одно из своих старых поместий.

Аумтехотеп смотрел в сторону.

– Это ничему не поможет. Если брату суждено умереть, тут ничего не исправишь. Египет стал мне чужим. Как Рим, а возможно, и хуже.

Ответа не находилось, да его никто и не ждал. Мужчины вошли в дом, Сен-Жермен хорошо знал это состояние отчужденности. На мгновение он прикрыл глаза, чтобы вернуть себе душевное равновесие.

– Тебе понадобится еще что-нибудь, господин? – спросил Аумтехотеп.

Сен-Жермен мысленно поблагодарил египтянина за тактичность.

– Не думаю… Нет, постой. Когда вернется Тиштри, пришли ее прямо сюда.- Он кивком указал на открытую дверь, за которой клубился душистый пар.

– Как пожелаешь.- Аумтехотеп удалился. Предоставленный себе Сен-Жермен вошел в

купальню, ощущая босыми ступнями прохладу мраморных, хорошо отшлифованных плит, местами инкрустированных мозаичными вставками. Вокруг бассейна, освещая поверхность воды красноватыми отблесками, висели настенные лампы, заправленные ароматизированными маслами. Он пригасил все светильники, кроме двух, и в помещении сделалось полутемно.

Солнце уже зашло, миром овладевала ночь. Сен-Жермен устало сел на деревянную резную скамью и с наслаждением пошевелил пальцами ног. Посидев так какое-то время, он сбросил халат и встал, после чего побрел вниз по ступеням. Теплая вода постепенно окутывала усталое тело, доставляя ему ни с чем не сравнимое удовольствие. А ведь некогда он шарахался даже от лужиц. Вода таила в себе угрозу, и даже крошечный ручеек становился для него неодолимым препятствием. Но он научился справляться с этой напастью, засыпая землю своей родины в подошвы сапог и окружая защитным слоем из той же земли стены ванн и бассейнов.

Откинувшись, он лег на спину и расслабился, чувствуя как напряжение дня покидает его.

Скрипнула дверь, послышались звуки несмелых шагов.

Сен-Жермен встал в воде вертикально.

– Тиштри? – тихо окликнул он.

– Я, господин,- прозвучало из мрака. Он улыбнулся.

– Иди сюда. Выкупайся со мной.- Он вскинул руку, вода заплескалась.

Она вышла из тени и остановилась, колеблясь.

– Ты этого хочешь?

– Да.- Он придвинулся ближе.- Не бойся, Тиштри.

– Я не боюсь,- грубовато ответила Тиштри.- Просто я еще никогда не купалась с мужчинами.- В сказанном не ощущалось ни тени кокетства. Развязав кушак, маленькая наездница быстро стянула через голову блузку, потом скинула сапоги и штаны. Каждое ее движение было аккуратным и четким.

– Тиштри.- Он пошел ей навстречу, потом взял, как ребенка, за руку и повел дальше, в ароматную мглу.

– Тут глубоко,- выдохнула она боязливо.

– Дальше еще глубже – в два моих роста.- Он отпустил ее руку.- Вот так. А теперь ложись на спину. Вода удержит тебя.

– Я не умею плавать,- призналась она, но попыталась проделать то, что сказали. И принялась в страхе барахтаться, почувствовав, как ступни ее отрываются от надежного дна.

Сен-Жермен подхватил Тиштри на руки и поддержал.

– Расслабься. Представь, что ты спишь. И ничего не бойся, я рядом.- Он вновь отодвинулся от нее, внимательно наблюдая.

На этот раз все получилось. Поначалу Тиштри робела, но постепенно ей стало нравиться непривычное ощущение невесомости, а царящий вокруг полумрак позволял пренебречь стыдливостью. Привольно раскинув руки и ноги, Тиштри нежилась в теплой воде. Так приятно было покачиваться в уютной тиши, что осторожное прикосновение вкрадчивых рук ничуть ее не смутило. Сен-Жермен словно бы и не ласкал ее, он действовал с водой заодно, то усиливая, то ослабляя нажимы.

Когда он осторожно подтянул ее ближе к себе, приятное возбуждение в ней переросло в обременительное томление. Теперь она сама подавалась навстречу его рукам, с каждым толчком все явственнее ощущая настоятельную потребность разрешиться от сладкого бремени. Потом на помощь рукам пришли губы.

Вода уже начинала заплескиваться на бортик бассейна, но исступленная схватка двух тел все продолжалась. Тиштри изнемогала от сладкой боли, отбросив всяческий стыд, однако желанное облегчение не приходило. Она вцепилась ногтями в мокрые мускулистые плечи и жалобно простонала: – Да сделай же что-нибудь…

– Именем всех забытых богов,- выдохнул он и утроил свой натиск.

Через какое-то время тишину одетой в мрамор купальни огласил прерывающийся ликующий крик.

Когда Сен-Жермен вынес ее из бассейна, она все еще пребывала в прострации и спокойно стояла, пока мужские сильные руки бережно заворачивали ее в новенький, пахнущий чем-то приятным халат.

Взяв Тиштри за руку, он отвел ее в смежную комнату и уложил на постель. Глядя на него снизу вверх, она улыбнулась.

– Я могла утонуть. Ты никогда не проникал так глубоко.

– Раньше ты этого не хотела.- Сен-Жермен присел рядом с ней.- Ты движешься к совершенству.

– А как же ты? – спросила она.

– Время у нас еще есть,- сказал он, раздвигая полы ее халата.

На этот раз Тиштри возбудилась от первого прикосновения, ибо жар недавнего выброса еще не остыл. Она извивалась всем телом и приникала к нему, пытаясь пробиться через присущую ему отстраненность. Когда сильные спазмы вновь сотрясли все ее существо, к ним примешался легкий укол в области горла, но это странное ощущение было мгновенным и бесследно прошло.

Письмо сенатору Корнелию Юсту Силию от Субрия Флава.

«Приветствую сенатора Силия!

Я и мои сподвижники имеем основание полагать, что ты, подобно многим и многим, не одобряешь то, что происходит в стране. Если решишь примкнуть к нам, милости просим. Если нет, заклинаем тебя хранить обо всем, что ты. узнаешь, молчание, ибо на карту поставлено нечто большее, чем наши жизни.

Положение в империи и впрямь отвратительное. То, что было создано Юлием [1] и Августом [2], теперь деятельно разрушает Луций Армиций Агенобарб, обрядившийся в порфиру и называющийся Нероном. Ты можешь возразить, что поначалу он обещал многое, но никто и не отрицает, что некогда он был очаровательным малым. Однако юношеские пороки его не исчезли, а разбились, что же до рассудительности и здравого смысла, то их нет и в помине. Пока он заслуживал уважения, я был одним из самых преданных его слуг. А теперь может ли любой римлянин -от высокородного патриция до последнего раба - испытывать к нему что-либо, кроме растущего омерзения? Он приказал убить своих родственников - отчима, мать, жену. Я возненавидел его уже за одно это, но жестокостям не видно конца. Просвещенный, воспитанный, благородный юноша на наших глазах превратился в алчного и распутного тирана, бездарного лицедея, влюбленного в греков, в зеваку, аплодирующего возницам, и поджигателя городов.

Этого человека надо отставить от власти, если мы хотим сохранить то, что дорого нам, и восстановить попранную добродетель. С нами философ Сенека [3], он воспитал Нерона, он лучше других, знает, как далек ныне его воспитанник от истинного пути, Учитель отрицает ученика! Это ли не знак, что император более не заслуживает любви и преданности народа?

С нами согласны и многие другие рассудительные римские граждане, готовые предоставить нам деньги и любую поддержку, дабы способствовать скорейшему воплощению нашего замысла в жизнь.

Теперь о преемнике. Он уже выбран. Это Гай Кальпурний Пизон. Конечно, в нем наблюдается некая легкомысленность. Нет нужды отрицать, что он играет в азартные игры и воображает себя певцом, но все это - дань моде, не больше. Народ его любит как за удачливость, так и за красивую внешность. Чернь гораздо охотнее прельщается формой, чем родовая знать. И это нам на руку, к тому же Кальпурний дал слово, что будет прислушиваться к нашим советам. Не сомневайся, он станет хорошим правителем, более скромным и менее своевольным, чем настоящий Нерон.

Скоро начнутся опрометчиво затеянные императором игры, и это даст нам возможность выступить против него. Рыбку легче ловить в мутной воде, к тому же большому скоплению народа проще продемонстрировать праведность наших намерений и устремлений.

Наш девиз – честь и порядок. Надеюсь, ты с нами, любезнейший Юст. Верно, что предприятие в чем-то опасно, но выигрышстоит риска. Ты находился в опале, теперь у тебя есть возможность войти в окружение нового императора. Как человек мудрый и рассудительный, ты, безусловно, не захочешь упустить этот шанс.

В ожидании твоего скорого и положительного ответа

с совершенным к тебе почтением

Субрий Флав».

ГЛАВА 5

Под навесом, увитым виноградной лозой расставлялись чаши для омовения, воздух теплого майского вечера освежали шесть специально сооруженных фонтанов.

Артемидор, одетый в греческом – любезном императору – стиле, в последний раз оглядел II-образно расставленные кушетки, образующие три пиршественные зоны, каждая на девять персон. Он хмурился, боясь упустить какую-нибудь мелочь. Его хозяин – советник Нерона по изящным искусствам – безостановочно и быстро чихал.

– Цыплят уже утопили? – спросил советник, задыхаясь, и вновь расчихался.- Мне кажется, я велел тебе срезать все розы.

– Их срезали еще утром, как ты приказал. Но у соседа цветут четыре куста,- с грустью сообщил раб.- Я говорил с Коррастом, но он уперся и не желает с ними расстаться. Ни за какие за деньги, мой господин.

Петроний вздохнул.

– Боги, тогда я пропал. Я прочихал весь вечер, это вряд ли понравится императору, а Тигеллин [1] не упустит случая раздуть его недовольство… Надо было заблаговременно послать кого-нибудь к Сен-Жермену. Как-то он приготовил мне зелье, унявшее эту напасть.

– Я пошлю курьера сейчас,- предложил Артемидор.

– Это было бы очень разумно.- Петроний еще раз вздохнул и промакнул слезящиеся глаза краем тоги- Да. Сделай так. Пошли к нему кого-нибудь попроворнее. Он сейчас в городе, гостит у греческого врача. Так что же цыплята?

– Тригес утопил их в красном лузитанском вине.

– Хорошо.- Лицо патриция сморщилось. – Розы – это сущее наказание! Ну ладно, давай прикинем, что у нас есть. Пироги с вином на меду, аспарагус, козленок в молочном соусе, галльская ветчина, приправленная мавританским гранатом, устрицы из Британии, овощи, свежие и маринованные, цыплята, миноги в соусе, красная икра со сливками,- он загибал пальцы,- сони, запеченные в тесте, телячья печень с грибами, гусь с чесноком и улитками, груши, яблоки, виноград… Как думаешь, этого хватит? Нерон клялся, что отказался от изысканных трапез, но уверенным в том быть нельзя.

В последнее время ни в чем нельзя было быть уверенным. Нерон капризничал, и чего он захочет в следующую минуту, не мог бы сказать никто. На днях он заявил, что чревоугодие отвратительно. Петроний взял это на заметку и распорядился приготовить скромный обед, но теперь он сомневался в правильности принятого решения. Да и сотрапезников Нерон выбрал себе очень странных. Корнелия Юста Силия, например. Вечер определенно мог провалиться, и для владельца дома при нынешних обстоятельствах это означало бы катастрофу. Петроний и так постепенно терял расположение императора. Ох, только бы индийские танцовщики не подвели! Впрочем, на Сен-Жермена можно вроде бы положиться…

– Господин,- вмешался в его мрачные размышления Артемидор.- Позволь мне отправить курьера.

– Да, безусловно. Я буду в своем кабинете. Пришли ко мне госпожу.- Петроний еще раз придирчиво осмотрел кушетки, фонтаны, навес и поспешил через сад к дому.

Он стоял за конторкой, проверяя счета, когда в дверь постучали.

– Входи, Мирта,

– Ты хотел меня видеть?

Вошедшая женщина была рослой, статной и, можно сказать, привлекательной, с темно-каштановыми незатейливо уложенными волосами и особенным, безмятежно-спокойным, выражением глаз.

– Я вне себя.- Как и всегда, он не стеснялся быть с ней откровенным.- Боюсь, этот прием принесет нам хлопот.

– Почему? – Она опустилась в кресло.- Что-то идет не так?

– Нет, но может пойти.- Петроний потер подбородок.- Нерон непредсказуем, и надо готовиться ко всему. Я хотел, чтобы ты это знала.

– Очень мило с твоей стороны.- Они обменялись взглядами, полными понимания и взаимной симпатии, но без какого-либо намека на большее. Их брак был заключен по расчету, и, уважая друг друга, супруги зажили обособленной жизнью. Мирту влекли философия и религия, Петрония – сочинительство и развлечения.

– Нерон теперь проповедует сдержанность. Я наметил ужин в саду. Скромный и без излишеств. Приглашены танцоры. Не греки, а нечто новенькое – индийцы.- Он покачал головой.

– Новое всегда притягательно,- сказала она,- Ты извлечешь из этого пользу. Даже если все пойдет вкривь и вкось.

– Надеюсь,- улыбка Петрония была бледной.- Если гости поднимутся раньше полуночи, знай, что праздник не удался.

Мирта внимательно оглядела свои ладони.

– Муж мой,- заговорила она – я знаю, ты все сделаешь правильно и глупостей не совершишь. Тем не менее, если что-то не сложится, мы всегда можем уехать на мой хуторок в Далматии, объяснив это моими недомоганиями. Я редко бываю на людях, никто в том не усомнится.- Она улыбнулась, лицо ее посветлело.- Там хорошо. Ты сможешь писать.

– Я подумаю,- пробормотал он, зная, что никуда не поедет.- А ты все-таки подготовься к отъезду, жена.

– Ты так внимателен,- вновь улыбнулась она, вовсе не собираясь хлопотать по-пустому.

– После раскрытия заговора Субрия Флава Нерон за каждым деревом видит врага.- Он повертел в руках стиль и отбросил.- И, в общем-то, прав. Он был на волосок от гибели, но его, хвала небу, предупредили…

Женщина искоса наблюдала за мужем.

– Так ли ужасно было бы его потерять? Ты сам говорил, что он уж не тот, что прежде.

– Да, говорил. Однако Гай Кальпурний Пизон, облаченный в порфиру, ничего бы хорошего нам не принес. Он стал бы марионеткой Субрия.- Петроний внезапно умолк.- Мне надо идти. Не могу представить, кто из богов мог бы быть ко мне благосклонен, но сделай все-таки подношение какому-нибудь.

Мирта засмеялась. Ей хотелось унять его страхи.

– Я поклонюсь греческому Дионису. Он любит развлечения и вино.

– И безумные выходки,- прибавил Петроний.- Ладно, Мирта, не беспокойся. Я, как всегда, сгущаю краски. Прости, что потревожил тебя.

Он потрепал жену по плечу и быстрым шагом вышел из кабинета. Что станется с ней и с детишками, если… Нет, оборвал он себя, ничего не случится. Думать об этом – значит кликать беду.

У садовой калитки его догнал Артемидор. Старый грек раскраснелся и запыхался.

– Господин. Раб, посланный к Сен-Жермену, вернулся.

Петроний замер как вкопанный.

– Ну?

Артемидор протянул ему маленький темный флакончик.

– Тебе надо смешать это с вином. Все как рукой снимет» на вечер.

Мелочь, но чувство облегчения было огромно. Петроний ухватился за склянку, как утопающий за соломинку. По крайней мере, ему теперь не придется чихать.

– Я уже послал за вином,- сказал Артемидор, бросая взгляд в сторону кухни.

– Превосходно.- Петроний внезапно развеселился. Впервые за несколько дней будущее перестало казаться ему ужасным.

Гости задерживались, но так было принято. Первым прибыл Секунд Марцелл и, увидев, что никого еще нет, надулся. Хозяину волей-неволей пришлось его развлекать. Впрочем, недолго, почти все приглашенные собрались в течение получаса. Одним из последних пришел Сен-Жермен. Сопровождали его две рабыни и три раба, завернутые во что-то цветное. Сам чужеземец был одет в длинную черную мантию персидского кроя, в складках которой поблескивал медальон, инкрустированный ониксом и янтарем.

– Благодарю тебя,- сказал с чувством Петроний.

– За что же, мой друг? Я обещал привести танцоров и просто-напросто выполнил обещание.

– За целебное снадобье. Оно очень мне помогло- Советник досадливо сморщился.- Мой насморк несносен. Глупейшее недомогание.

Сен-Жермен улыбнулся.

– Ничего страшного в нем нет. Посмотри вокруг. У каждого что-то свое. Адриана Туллия выворачивает от рыбы. Ты чихаешь от запаха роз. Я…- Он не стал говорить о себе и вошел с Петронием в сад.- О, да тут просто чудно! Сад, ночь, фонтаны и фонари. Это настраивает на возвышенный лад.

Петроний просиял.

– Мне хотелось обойтись без излишеств.

– Роскошь враждует с изяществом,- кивнул Сен-Жермен. Он посмотрел на навес, увитый лозой.- Совершенно в аркадском духе.

Петроний уловил в голосе гостя оттенок иронии и встревожился.

– Это тебе не по нраву?

– Нет-нет.- Сен-Жермен рассмеялся.- Я припомнил Аркадию. Трудно вообразить себе более пустынный и скучный кусочек земли. Однако молва создала этому краю славу. Совсем незаслуженную, уж ты мне поверь.

Начало беседы было приятным, но тут звучание труб возвестило о прибытии императора. Петроний, извинившись, поспешил навстречу августейшему гостю.

Нерон был приветлив и сдержан. Он одобрительно покивал, оглядевшись, и словно бы невзначай оправил свой простой ионийский хитон.

Три преторианских гвардейца молча прошли в сад и расположились там в точках, наиболее выгодных для наблюдения.

– Извини, мне приходится быть осторожным,- томно произнес император.

– Я понимаю,- кивнул Петроний. Он действительно все понимал. Преторианцев прислал Тигеллин, ибо хотел в подробностях знать, как будет принимать Нерона соперник. Сам он сопровождать императора по вполне понятным причинам не пожелал.

Император поглядел на гостей.

– Вижу, ты оказал мне услугу, пригласив Юста

Силия. Благодарю. Недавно он сослужил мне хорошую службу.

– Неоценимую, государь.- Петроний, не уставая кланяться, шел за Нероном. Где же музыка? Почему медлит Артемидор?

– А, вот и наш чужестранец из Дакии, но он не дакиец,- Нерон увидал Сен-Жермена. Тот поклонился на взмах августейшей руки.- Он познакомил меня с чертежами водяного органа. Мне захотелось установить его в цирке. Возьми себе на заметку этот вопрос.

Петроний пробубнил в ответ что-то невнятное. Он дивился тому, как постарел и обрюзг этот двадцатисемилетний, совсем еще молодой человек. Что сталось с румяным улыбчивым юношей? Отчего так выцвели его небесно-голубые глаза? И в какой момент они стали ему ненавистны?

– Боги, да это пастушья беседка! – в восторге воскликнул Нерон.- Ах, милый Петроний, ты не устаешь меня удивлять! В Риме, задыхающемся от роскоши, огромное наслаждение отыскать такой вот скромный и непритязательный уголок!

Еще бы! Рабы старались неделю, да и художникам пришлось хорошо заплатить. Непритязательность обходится дорого, но Нерону об этом незачем знать. Петроний был счастлив. Он знал, что слова императора непременно дойдут до Тигеллина, и уже не чувствовал неприязни к молчаливым гвардейцам, застывшим в тени едва освещаемых фонариками кустов, из которых о, наконец-то! – полилась тихая музыка.

Когда Нерон опустился на широкое ложе, установленное чуть выше других, все гости заторопились к своим местам – и только один человек направился к дому.

– Сен-Жермен? – удивленно окликнул Петроний.- Куда это ты?

– Я полагаю, следует взглянуть на танцоров. Это их первое выступление в Риме, да еще перед самим императором. Я хочу убедиться, что все пройдет хорошо.

Это действительно было нелишним. Петроний кивнул.

– Благодарю. Может быть, приказать послать тебе угощение?

– Я отужинаю попозже.

В темных властных глазах промелькнула усмешка.

– В таком случае выпей вина.

– Я сторонник трезвого образа жизни.

На это трудно было что-либо возразить. Петроний потупился.

– Как пожелаешь. Еще раз благодарю тебя, и возвращайся скорей.

Ответом ему был вежливый отстраненный кивок.

Сен-Жермен отсутствовал более часа. За это время гости насытились, а голоса их успели охрипнуть от нескончаемых разговоров и неразбавленного вина, щедро подливаемого в их чаши наемными красавцами-виночерпиями. Он занял место на крайнем ложе, отослав жестом руки приблизившегося к нему раба.

На возвышении, картинно откинувшись, возлежал подгулявший Нерон. По его обычно раздраженному лицу блуждала улыбка довольства. Прижав к животу небольшую лиру, император задумчиво пощипывал струны, пытаясь вторить напеву свирели, доносившемуся из кустов. Собравшиеся, уже несколько утомленные этим дуэтом, благоразумно молчали. Никто не осмеливался пошевелиться или что-то сказать.

Один Корнелий Юст Силий счел себя вправе сделать императору комплимент.

– О августейший, ты походишь на Аполлона! – воскликнул он восхищенно и потряс головой.

– На Аполлона? – переспросил Нерон, откладывая в сторону лиру.

– Да, на бога света и музыки! – проревел восторженно Юст.

– И медицины, милейший Юст,- глубокомысленно высказался Нерон.- Заметь, и медицины. Да это и неудивительно, ведь музыка исцеляет. Музыка – самое редчайшее и высочайшее из искусств.- Он снова притронулся толстыми пальцами к струнам.

Оливия попыталась одернуть мужа, не доверяя благодушию императора, но тот отмахнулся. Втершись каким-то способом в доверие к порфироносцу, Юст возгордился и сделался совершенно невыносимым. Дома он днями бранил супругу за то, что она никак не может найти себе любовника позанятнее. Сирийский купец – страшный зануда, маг из Британии – просто мошенник, рет-вольноотпущенник – свихнувшийся слезливый дурак… Оглядывая собравшихся, Оливия покусывала губу. Юст вновь стал поговаривать о мавританине из конюшен, он знал, что ее мутит при одной мысли о нем. Положение молодой женщины было просто отчаянным. «Уж не обольстить ли Петрония?» – подумала вдруг она.

Тот, изысканно-вежливый, томный и элегантный, как раз обращался к гостям:

В этой непритязательной обстановке, так ненавязчиво напоминающей нам о том, что все лучшее человеку дарит природа, уместно ли мне будет предложить вам новое развлечение, вполне отвечающее нашим сегодняшним ощущениям?

Нерон приподнялся на локте; в блеклых глазах его вспыхнули искорки интереса.

– Новое развлечение?

– Абсолютно,- уверил Петроний,- и в том порукой всем нам известный Ракоци Сен-Жермен Франциск.- Он жестом указал на ложе, где возлежал Сен-Жермен: – Этот достойнейший чужеземец еще осенью пообещал мне найти нечто такое, чего Рим еще не видал, а слова его, как известно, не расходятся с делом.

Петроний умолк, ожидая вопросов, и засмеялся, когда они посыпались на него.

– Нет-нет, о достойнейшие, это вовсе не греки, не фокусники и не укротители змей! Это,- он сделал эффектную паузу,- служители древнего индийского культа. Из тех, что не возносят молитв своим божествам и не делают им каких-либо подношений, а выражают свое к ним почтение по-иному. В несколько экцентричной и довольно затейливой форме…

– В какой же? – быстро спросил Нерон, чье любопытство все разгоралось.

– С помощью культовых телодвижений, отражающих в самых мельчайших подробностях все многообразие удивительных разновидностей плотской любви. Танцовщики практикуются в этой области с ранней юности и довели свое искусство до совершенства.

Петроний услышал, как Нерон скептически хмыкнул.

– Одно твое слово, и я прикажу им уйти, августейший.

– Нет-нет,- Нерон капризно поморщился.- Пусть танцуют… раз уж пришли.

Петроний придвинулся к императору – на случай, если тому понадобятся какие-нибудь пояснения, Сен-Жермен тем временем подошел к индийцам и обратился к ним на их родном языке:

– Сейчас вы будете исполнять все то, что проделываете в своих храмах. Человек, возлежащий на возвышении,- правитель многих земель. Если вы угодите ему, он хорошо наградит вас.

Невысокий худощавый мужчина влажно блеснул глазами.

– Тут ведь не храм, господин?

– Наверное, нет,- кивнул Сен-Жермен.- И все же танцуйте, как в храме: Смотрите, не разочаруйте его.

Миниатюрные индианки испуганно переглянулись.

– Он – большой человек? – выдохнула одна.

– Да,- уронил Сен-Жермен, отступая в тень.- Но все обойдется.

В ночи зазвучали барабанчик и флейта. Танцовщик и две танцовщицы, скинув одежды, скользнули в освещенный лампами круг. Их смуглая кожа блестела, как полированное железо, и первые откровенно чувственные движения сверкающих торсов и бедер повергли зрителей в шок.

Корнелий Юст Силий наклонился к жене.

– Смотри, Оливия, мне бы хотелось того же. Только ты должна двигаться побыстрей.

Оливия сглотнула подкативший к горлу комок. Три гибких тела сплетались и расплетались, то приникая друг к другу, то стремясь уклониться от натиска, образуя единую, туго закрученную спираль, пульсирующую в нескончаемых вариациях любовной игры. Она всегда считала соитие чем-то уродливым, и все, что проделывали танцовщики, какое-то время казалось ей попросту глупостью. Но, странно: в этой уродливой глупости вдруг стала проглядывать какая-то красота Оливия растерялась. В ней ворохнулось смутное подозрение, что вся эта красота существует на деле и что в возможности оценить ее по достоинству, скорее всего, отказано лишь ей одной.

Нерон млел, пожирая глазами танцовщиц. О, как они соблазнительны, эти дикарочки, как смелы, как бесстыдны! И вытворяют такое, что и не снилось его драгоценной Поппее. К тому же сейчас ее трогать нельзя. А почему, собственно? Да потому, что в ней зреет ребенок. Нерон стиснул зубы и застонал. Его грызла ревность. Ревность к собственному неродившемуся ребенку! Это было нечто ужасное, совсем уж ни с чем не сообразное. Император поморщился и потянулся к чаше с вином.

Петроний сиял довольством. Вечер явно удался. Танцовщики оказались на высоте. Он боялся, что их выступление сведется к разжигающим похоть ужимкам и скабрезным позам, но страхи развеялись. Гости следили за выступающими в молчаливом оцепенении, завороженные пластикой танца – исступленного, самозабвенного, страстного, восславляющего искусство плотской любви.

Сен-Жермен, отстранение наблюдавший за действом, первым ощутил, что оно подходит к концу, и, рассеянно улыбнувшись Петронию, выскользнул из беседки. Он знал, что вскоре пирующие захотят поразвлечься с танцорами, и ему представлялось необходимым их к этому подготовить. Пересекая лужайку, он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд и обернулся. Женщина опустила ресницы. Этта Оливия Клеменс, вспомнил он ее имя. Молодая жена Корнелия Юста Силия. Странно, но в синих огромных глазах высокомерной аристократки светилось, как ему показалось, отчаяние затравленного животного, а вовсе не любопытство или банальный призыв.

Когда барабанчик смолк и теплый ночной ветерок унес последний звук флейты, рабы убежали, а гости разразились восторженными восклицаниями. Петроний непринужденно принимал поздравления. Танцовщики эти теперь, несомненно, войдут в моду и продолжат свои выступления, но все будут помнить, что первым открыл их именно он.

– Нет, но каков у них арсенал! – воскликнул Нерон, перекрывая всеобщий гомон.- Тут есть чему поучиться, а я перепробовал всякое, скажу не хвалясь!

Собравшиеся поспешили с ним согласиться, причем совершенно искренне, ибо слухами о похождениях императора полнился Рим. Глаза гостей возбужденно поблескивали, движения их исполнились неги, мужчины поглядывали на женщин, женщины – на мужчин.

Оливия тоже ощутила в себе все возрастающее томление и в испуге отпрянула в темноту. Чувство было сладким и расслабляющим, но Юст его не должен заметить, иначе ей нынешней ночью несдобровать.

– На меня снизошло вдохновение! – заявил император, усаживаясь на ложе. Свет взошедшей луны посеребрил его белокурые волосы, лицо тирана казалось совсем молодым. Он встал, подхватив лиру.- Позвольте мне воздать дань тому, что мы только что с вами увидели. Искусство вознаграждает искусство, это лучшая из наград.

На этот раз реакция публики была менее бурной, хотя восторг не преминули выразить все. Музицировать император любил, и волей-неволей его приходилось слушать. За невнимание пришлось бы дорого заплатить.

Петроний нашел Сен-Жермена возле скамеек, где отдыхали танцовщики. Глянув через плечо в сторону беседки, откуда доносились звуки настраиваемой лиры, он произнес:

– Он жалок. Сен-Жермен ответил не сразу.

– Возможно, ты прав.

– Я не хочу сказать ничего обидного. У него есть некоторый талант. Он мог бы его развить, но… все впустую. Его портит власть.

– Власть убивает творческое начало,- кивнул Сен-Жермен. Он знал об этом не понаслышке, ибо однажды судьба поставила его много выше других. Заплаченная цена была огромной, и память об этом все еще жгла

Петроний отвел взгляд.

– Агриппина – она ведь была ему не только матерью, но и…

– Да, я знаю.

– Это она внушила ему, что для него ничего запретного нет. Нерон рос, ни в чем не зная отказа, и теперь попросту не способен ограничить себя. Возможно,- продолжил он, немного поколебавшись,- причина его великой любви к музыке заключается именно в том, что она одна остается ему неподвластной, хотя сама безраздельно властвует им.

– А он понимает это? – спросил Сен-Жермен, приподняв брови.

– Может быть. Не знаю. Сейчас о том трудно судить.- Петроний нахмурился, потом улыбнулся и заговорил другим тоном: – Ты принес мне успех.

– Пустяки,- Сен-Жермен усмехнулся и спросил, помолчав: – Прислать в беседку танцовщиков? Или это не очень разумно?

– Наверняка неразумно, но… непременно пришли.

Тишину ночи прорезали первые звуки греческой песни, исполняемой звучным надтреснутым баритоном.

– Он начал. Я должен вернуться и выказать полный восторг,- торопливо прошептал Петроний, нервно оглядываясь, как будто император мог его видеть.- Когда он умолкнет, пришли к нам танцовщиков. Их, я думаю, уже заждались.

– Как пожелаешь.

Какое-то время Сен-Жермен наблюдал, как Петроний впопыхах ломится через чернеющие в полумраке кусты, потом отвернулся. Лицо его было отстраненно-бесстрастным, но в темных глазах светились сочувствие и печаль.

Обращение архитекторов Севера и Целера [1] к гражданам вечного города. 24 августа 817 года со дня основания Рима.

«Досточтимые римляне!

Золотой дом Нерона строится на ваших глазах. По завершении стройки он станет самым роскошным и великолепным дворцом на земле. Вы это знаете, ибо его вестибюль и внутренние сады уже доступны для всеобщего обозрения.

Архитектурная часть проекта одобрена императором; что до убранства здания, то здесь мы. рассчитываем на вас. Стены его должны вобрать все наилучшее в Риме. Возможно, кому-то из вас известны какие-либо шедевры искусства, способные подобающим образом украсить дворец. Или кто-то из вас владеет затейливыми устройствами или оригинальными предметами быта. Мы поощрим любое желание нам содействовать и просим никого не смущаться малостью или внешней простоватостью предлагаемой вещи. Подлинное величие оттеняется мелким, стройку любого размаха красит завершающий штрих.

Император уверил нас, что любой горожанин, принявший участие в этом достойном деянии, завоюет его признательность и похвалу. А что, как не благосклонность порфироносца является высочайшей наградой в глазах истинных римлян? На любовь ответят любовью, на взаимность – взаимностью, на участие - опекой и всемерной поддержкой. Одушевившись единым порывом, мы сумеем сделать Золотой дом самым ярким свидетельством славы, могущества и размаха сердца нашей огромной империи - Рима, привольно раскинувшегося над неизбывными водами Тибра.

От себя и от тысяч других работников, воплощающих в жизнь грандиозный замысел нашего императора, шлем вам слова искреннего привета и призываем к плодотворному сотрудничеству.

Римские архитекторы Север и Целер».

ГЛАВА 6

Трибуны Большого цирка заполнялись в течение трех часов. На вершинах высоких мачт висели матросы, разворачивая над публикой огромный многоцветный навес, призванный уберечь ее от лучей палящего римского солнца. Сквозь плотную толпу проталкивались разносчики еды и питья, перекрывая своими криками немолчный гул людских голосов.

Наконец к нижним мраморным ложам, над многими из которых были установлены дополнительные навесы, стала стекаться и знать. Аристократы усаживались на специально приготовленные подушки, периодически поднося к своим лицам ароматические футлярчики и мешочки, призванные заглушить кисловатый запах более чем шестидесяти тысяч распаренных человеческих тел.

Толпа шумно приветствовала появление знати, ибо оно означало, что игры вот-вот начнутся. Время от времени кто-то из черни пытался задеть соленым словцом какого-нибудь чиновника или сенатора, но эти выкрики игнорировались. Подобное было чем-то вроде привычного ритуала и считалось в порядке вещей.

Через какое-то время взревели трубы, возвещая о прибытии императора Трубачей больше заботила громкость, нежели чистота звучания инструментов, что возымело действие: публика мигом утихла. Когда трубы смолкли, Нерон, одетый в сверкающую зеленую тогу, проследовал к своей ложе, и, как только он в ней появился, шестьдесят тысяч глоток исторгли приветственный рев:

– Слава! Слава! Слава!

Нерон улыбнулся, он выглядел по-мальчишески молодо, рев словно утроился, чернь обожала его. Когда император воздел обе руки в благодарящем актерском жесте, крик уплотнился и стал оглушающим, он стих лишь минут через пять.

Удовлетворенный Нерон сделал знак свите присоединиться к нему. Четыре раба внесли в ложу подушки разложили по креслам. Один из них подал порфироносцу очки из тонкого зеленого хрусталя. Нерон тут же надел их, ибо день был солнечным и он не хотел, чтобы у него устали глаза.

Удобно расположившись, император замер в скучающей позе. Кресла вокруг него заняли Тигеллин с военным трибуном и двое преторианских центурионов. Слева от Тигеллина сидел Вибий Крисп [1]. Он уплетал холодную куропатку, по-честному поделившись ею с Авлом Вителлием [2], отменно организовавшим Нероновы игры и заработавшим на том неплохой политический капитал. В правом углу ложи чинно посиживал Марк Кокцей Нерва [3], оказавший власти огромную помощь в раскрытии недавнего заговора. Молодой человек негромко переговаривался с Гнеем Домицием Корбулоном; впрочем, генералу эта беседа вскоре наскучила, и он, отвернувшись от Нервы, сказал что-то императору. Видимо, замечание имело успех, поскольку Нерон откинул назад голову и захохотал.

Дождавшись, когда Нерон отсмеется, Корбулон спросил:

– Я вижу военных тут много, а где же ценитель изящного?

Нерон скорчил гримасу.

– Петроний отказывается посещать игры, поскольку я снял запрет на кровопролитие в цирках.

Услышавший это Тигеллин ухмыльнулся.

– Вкусы римлян Петронию не по нутру. Нерон вдруг нахмурился.

– Мой славный преторианец, я тоже не жалую бойню. Я сам ее, собственно, некогда и запретил.

Не зная, что на это сказать, Тигеллин озадаченно выпрямился и замер, слегка изменившись в лице.

Новые завывания труб возвестили о прибытии группы весталок. Девственницы вошли в свою ложу. Чернь почтительными рукоплесканиями одобрила их появление и ударилась в свист. Весталки прибыли, император на месте – чего еще ждать?

И опять рявкнули трубы, затем водяной орган, встроенный в барьер ограждения, издал мощный рык, после чего разразился бравурным маршем. Врата жизни широко распахнулись, начался гала-парад.

Организатором этой серии игр был Вивиан Септим Корвино, ставший в свои двадцать девять сенатором и недавно унаследовавший титул и поместья отца. Он был полон решимости сделать карьеру, однако римская чернь всяким выскочкам не очень-то потакала, и молодого сенатора освистали, как только он выехал на арену, чтобы сделать по ней первый крут. Корвино смутился, к тому же он заметно побаивался двух львов, влекущих его колесницу, хотя за ними присматривали закованные в серебряные доспехи рабы. Улюлюканье все усиливалось и к тому времени, как сенатор доехал до подиума, достигло своего апогея. Красный от ярости Корвино взошел по ступеням и, плюхнувшись в кресло, свирепо уставился на императора. Испытанное унижение слегка помутило ему мозги.

Громкие нестройные завывания труб вновь слились с хриплым мычанием водяного органа, провозвещая явление публике всех участников состязаний, зная, чем ублажить римское население, распорядитель игр на сей раз отошел от традиции и пустил вперед колесницы, хотя игры открывались вовсе не гонками. Завидев три четверки упряжек, толпа бурно возликовала, ибо такое количество колесниц означало, что состоятся три заезда, вместо заявленных двух.

Кошрод уверенно правил своей упряжкой. Лошади нервничали, но он давно свыкся с их норовом и не обращал внимания на царящий вокруг шум. Рядом шла колесница синих. Перс изучающе взглянул на возницу, выискивая изъяны в его стойке, и натолкнулся на ненавидящий взгляд.

Следом за колесницами шли отряды бойцов. Мускулистые гладиаторы мирно соседствовали с вооруженными сетями и трезубцами ретиариями, хотя еще до захода солнца они должны были превратиться в смертельных врагов. За бойцами вышагивали охотники и звероловы, многие – со своими живыми трофеями. Два огромных нубийца вели страусов и от всех приотстали, чтобы их подопечные не затеяли драку. У гигантских птиц был скверный характер, с этим приходилось считаться.

Толпа подобрела, ее вопли становились все более благожелательными. Парад обещал хорошее зрелище, эти три дня не будут потеряны зря.

Когда мимо императорской ложи покатился отряд боевых колесниц с высокими передками, Корбу-лон подался вперед.

– Интересно? – усмехнулся Нерон.

– Очень,- последовал быстрый ответ.- В Армении мы могли бы использовать их против пехоты. Несколько подобных отрядов, и никакие персы нам были бы не страшны.

– Тебе бы хотелось вернуться в Армению? – вопрос звучал простодушно, но в нем таился подвох.

– Я воин, мой император. Мое место – рядом с моими солдатами, и если бы не безрассудство зятя, тебе не пришлось бы разлучать меня с ними. Но я не в обиде. Заго хорошая тактика, несмотря на то что особой надобности в ней нет.- умный ответ, однако он не помог генералу. Император вскипел.

– Твоему зятю надо было держаться подальше от заговорщиков, но тебе почему-то не пришло в голову урезонить его! Если бы у Юста Силия не достало отваги предупредить меня, ты бы сейчас восславлял Пизона! Не так ли, мой генерал?

– Вряд ли Юст Силий – единственная опора трона,- невозмутимо откликнулся Корбулон.- Народ слишком любит тебя, чтобы променять на кого-то другого.

Инцидент был исчерпан. Нерон успокоился. Корбулон обычно не льстил.

Парад подходил к концу; участники покидали арену. Толпу развлекали карлики, скакавшие на быках.

Сен-Жермен стоял возле конюшен.

– Как лошади? – спросил он, когда молодой перс подъехал к нему.

– Все, похоже, в порядке. Титан,- он кивнул на самого крупного из коней, задачей которого было удерживать остальных от падения на поворотах,- очень силен. Я много с ним занимался, это должно сказаться.- Сходя с колесницы, Кошрод бросил поводья одному из подбежавших рабов.

– Когда твой заезд?

– Достаточно скоро. Полдень – хорошее время. Жара не успеет набрать силу. А вот Иосту не повезло. Он скачет вечером, а к тому времени цирк раскалится как печка.- Перс шел за хозяином, уводившим его в сторону от остальных возниц.

Когда они отошли достаточно далеко, Сен-Жермен повернулся к Кошроду.

– Я переговорил Друзом Стелидой. До него дошли слухи, что синим дали команду добиться победы любой ценой.

Кошрод припомнил злобный взгляд соперника в синем плаще и кивнул.

– Я буду иметь это в виду.

– Белым не выиграть, они в сговоре с синими и собираются сбить с дорожки зеленых.- Сен-Жермен помолчал.- Тебе придется туго, Кошрод. Я не вхожу ни в одну фракцию, тебя некому защитить. Красные слабоваты.

Мимо прогрохотали галльские конники. Кошрод проводил их взглядом.

– Они будут драться с парфянами. У них хорошие шансы.

Сен-Жермен мельком глянул на удаляющийся отряд.

– Я бы отдал предпочтение кочевникам – у тех лошади поувертливее и доспехи полегче. Сомневаюсь, что галлы сумеют что-либо сделать. Их топоры коротки, а копья чересчур тяжелы.- Он вновь посмотрел на перса.- Я понимаю, что это против всех правил, и все же пристегни это к ноге.- Он наклонился и вытащил из сапога длинный нож с тонким и узким лезвием.- Надо же чем-то резать постромки. Помни, синие вооружились цепами. Не подпускай их к себе.

Кошрод взял нож.

– Благодарю за заботу, хозяин.

– За заботу? – язвительно переспросил Сен-Жермен.- Я забочусь лишь о себе. Ты обошелся мне слишком дорого, чтобы позволить всякому сброду.- Громкий рев труб заглушил конец его фразы, избавив Кошрода от необходимости отвечать. Вокруг поднялась лихорадочная суета. Заскрипели ремни, рабы потащили к выходу на арену огромные клетки.

– Похоже, они решили начать с охоты? Кошрод кивнул.

– Да. На белых медведей, волков и диких быков. Сенатор Силий выставляет дюжину гиперборейцев. Это охотники, каких поискать.

Лицо Сен-Жермена скривилось в брезгливой усмешке.

– Корнелий Юст Силий вошел в силу и полон решимости упрочить свое положение.

– А где же твои звери, хозяин? – спросил Кошрод, чтобы что-то спросить. Он уже думал о гонке.- Я их сегодня не видел.

– Их выход завтра. К вечеру они будут здесь.- К этим играм Сен-Жермен владел более чем пятьюдесятью бестиариями, и они приносили ему хороший доход. Как иностранец он мог гордиться столь обширным хозяйством.

Кошрод рассеянно мотнул головой.

– Мой господин, мне надо подготовиться к скачкам. Охота вот-вот начнется. После нее состоится первый заезд, потом на арену выйдут сорок пар гладиаторов, а дальше идем мы.- Подобно другим возницам, перс перед состязаниями основательно разминал руки и плечи.

– Удачи тебе на песке! – кивнул Сен-Жермен и, повернувшись, пошел прочь – под трибуны. Во-первых, так ему было легче добраться до места, а во-вторых, кровавые зрелища давно не прельщали его.

Когда он вошел в ложу трибуна Эгнация Бальба, многие из выпущенных на арену животных были истреблены. Охотникам тоже сильно досталось: продолжить действо могли только семеро. Им противостояли два белых медведя и бык.

– Ба, Сен-Жермен, я рад тебя видеть! – трибун указал жестом на кресло.- Какая жалость, что ты задержался! Тут творилось что-то невероятное! Волки загрызли трех бравых парней! – Он не сводил глаз с медведей, вставших на задние лапы и готовых накинуться на приближающихся врагов.

– Я занимался с возницой,- коротко пояснил Сен-Жермен.

Чаша цирка все раскалялась, запах бойни мешался с запахами толпы. Зловоние одуряло, ибо миазмы не улетучивались: их удерживал гигантский навес

Теперь в живых оставался лишь один белый медведь, но шатался и он. Бык и другой медведь пали, пронзенные копьями. Через широко распахнутые врата смерти на арену уже выбегали рабы с крючьями и веревками, чтобы утащить трупы людей и туши зверей.

Издав ужасный захлебывающийся рык, последний медведь рухнул, сердце его пробили два дротика, брошенные с разных сторон.

– Прекрасная работа! – воскликнул Эгнаций, но восклицание потерялось в реве толпы.

Миг – и опустевшее поле арены заполонили тележки с песком Рабы трудились на совесть, присыпая кровь и разравнивая площадку. Ездовые лошади заартачатся, если почуют присутствие смерти, а тот, кто сорвет состязания, поплатится головой.

– После обеда ожидается водная феерия. Египтяне будут охотиться на крокодилов и гиппопотамов с плотов. Кто-нибудь обязательно свалится в воду.- Лицо Эгнация порозовело.- Надеюсь, мы полюбуемся этим зрелищем вместе.

– Я тоже,- пробормотал Сен-Жермен. Позже он найдет вежливую причину уйти, а пока не стоит разочаровывать влиятельного знакомца.

Молодая жена Эгнация капризно надула губы.

– Говорят, Телкордес не будет сегодня драться. Он еще не оправился от полученных ран.

Трибун рассмеялся, похлопав жену по бедру, и доверительно сообщил:

– Селия без ума от этого увальня с Кипра. Спит и видит, как бы затащить эту скотину в постель.

Селия удрученно вздохнула.

– С ним уже спит супруга сенатора Силия. Правда-правда, все рабы об этот судачат.

Эгнаций презрительно хмыкнул.

– Обернись правдой хотя бы половина из того, что болтают рабы, все римляне были бы не здесь, а в постелях.

Песок арены уже разровняли. Ложа трибуна была расположена далеко от линии старта, и, когда выкатились колесницы, пришлось щуриться и напрягать глаза.

– У белых неплохая упряжка,- пробормотал Эгнаций.- Что ты о ней скажешь? Ты ведь знаешь толк в лошадях.

– Они очень эффектны,- откликнулся Сен-Жермен,- но слабоваты и не выдержат скачки.

Предсказание оправдалось. Уже на первом круге колесница белых стала приотставать. Лидером гонки стала упряжка синих, ее доставали зеленые. Б надежде выйти вперед возница красных направил свою колесницу к барьеру, чтобы получить преимущество на повороте, но ее левое колесо задело за ограничительный столбик. Колесница опасно накренилась, возница красных потерял равновесие. Еще секунда, и он должен был упасть под копыта нагоняющих лошадей.

Толпа завопила, но вопли сменились стонами разочарования: возница сумел устоять. Правда, он потерял скорость и в результате закончил гонку последним.

Нерон, напряженно следивший за состязаниями, довольно расхохотался. Зеленые победили, их колесница, завершив круг почета, остановилась напротив императорской ложи.

– Гиацинт! – когда чернь успокоилась, воскликнул Нерон.- Гиацинт, это твоя пятидесятая победа' – Реакция публики на эти слова была шумной, но разнородной. Кто-то восславлял победителя, кто-то, негодуя, свистел. Нерон поднял руку, призывая трибуны к молчанию.- В знак признательности я дарую тебе свободу. Отныне ты больше не раб, а полноправный римлянин!

Щедрый жест императора встретила буря восторга, шум не стихал, пока колесница не укатилась.

– Нерон знает людей,- заметил Эгнаций.- Сегодня к вечеру каждая римская шлюха будет божиться, что переспала с Гиацинтом и что именно потому он и победил.

– Я думала, хозяин Гиацинта – Крисп,- пробормотала озадаченно Селия.

Супруг отмахнулся.

– Он получит хорошую компенсацию. Если только уже ее не получил.

И опять рабы разровняли песок, разметанный колесами экипажей.

Трубы вызвали гладиаторов. Те не замедлили явиться на зов. Восемьдесят вооруженных мужчин выстроились у подиума, чтобы приветствовать императора и рукоплещущих им римлян.

– Ты ведь не держишь гладиаторов, друг мой? – спросил Эгнаций, когда сражение началось.

– Нет, они обходятся дорого. На обучение бойцов тратятся годы, а потерять их можно в считанные часы.- Сен-Жермен повернулся так, чтобы не видеть того, что творится внизу. Мечи у смертников были широкими, а щиты смехотворно маленькими, щеголеватые коринфские шлемы не держали удар.- Кроме того,- добавил он,- таким, как я, чиновники ставят палки в колеса. Чужестранцу незачем содержать вооруженный отряд.

– Перестраховщики,- рассеянно пробурчал Эгнаций, увлеченный кровавым зрелищем.

– Ах! – вскрикнула, хватая его за руку, Селия.- Посмотри-ка, там Плавд! Это он в прошлом месяце зарубил Муренса! А сейчас он рубит кого-то еще!

Схватка еще не утихла, а Плавд уже покидал поле боя, подцепленный крюком за ребро.

Когда арена вновь стала чистой и гладкой, у стартовой линии выстроилась вторая четверка упряжек. Синим досталась самая выгодная позиция – возле внутреннего барьера, Кошрод встал рядом. Он уже обвязался поводьями и теперь пробовал их натяжение.

– Эй, перс, твое место сзади,- сказал, усмехаясь, возница в зеленом.

– Только в том случае, если мы обменяемся лошадьми!

Судьи закончили совещаться, рявкнул орган, состязание началось. Первые два круга Кошрод выжидал и не торопил лошадей. Им предстояло пройти еще пять кругов, он не хотел, чтобы они растратили силы.

Красная колесница дважды прошла под ложей. Сен-Жермен внимательно за ней наблюдал. Перс держался превосходно, бестрепетно и на двух следующих этапах стал понемногу доставать синего лидера, идущего впритирку к барьеру.

– Твой возница очень хорош,- заметил Эгнаций.- Через круг он может выйти вперед.

– Не исключено,- согласился Сен-Жермен, когда со счетной тумбы сняли еще одного гипсового дельфина.

Колесницы опять ушли из поля зрения наблюдателей, скрывшись за дальней перегородкой. Публика, сидевшая на трибунах в той стороне, ахнула, зрительская масса заволновалась и разразилась громкими криками. Там что-то случилось, но что – Сен-Жермен видеть не мог. Ему, как и многим его соседям, оставалось лишь ждать, когда упряжки выскочат к повороту.

Ожидание, впрочем, было недолгим. Гонщики вскоре вынырнули из-за барьера. Первой неслась зеленая колесница, за ней, вихляясь, шла красная. Белая выкатилась в поле обзора только через какое-то время, а синяя так и не показалась, однако цирк этого не заметил. Все внимание публики переключилось на возницу в красном плаще. Кошрод пытался удержать лошадей на дорожке, хотя одно из колес его повозки почти соскочило с оси. Он сумел-таки войти в поворот, но колесо отлетело, и колесница упала.

Над трибунами повисла зловещая тишина, и дробный топот копыт заполонил чашу цирка Потом из десятков тысяч глоток вырвался дружный вопль. Упряжь лопнула, Кошрода выдернуло поводьями из повозки, и лошади потащили его за собой.

Сен-Жермен побледнел. Кошрод, влекомый к мраморным столбикам ограждения, отчаянно извивался, пытаясь вытащить спасительный нож.

На какое-то мгновение показалось, что ему это удастся, поскольку он подтянулся и сумел ухватить поводья одной рукой. Но скаковые лошади, демонстрируя отменную выучку, пошли вплотную к барьеру. Цирк вновь умолк, и глухой шлепок прозвучал в воцарившейся тишине неожиданно громко. Последовавщий за ним жуткий крик покалеченного возницы потерялся в вое толпы.

Сен-Жермен мгновенно вскочил с места и бросился вон из ложи. Он скатился по мраморной лестнице и лабиринтами переходов поспешил к месту трагедии, бесцеремонно расталкивая всех, кто не успевал убраться с дороги. Кошрод, несомненно, сильно расшибся, и каждая секунда была теперь на счету.

– Владелец? – лаконично осведомился хирург, бросая инструменты в котелок, подвешенный над жаровней.

– Да.

– Синего вынесут через другие врата- Хирург, как ветеран многих военных кампаний, держался невозмутимо, за свой век он успел повидать всякое и философски смотрел на жизнь и на смерть.

Сен-Жермен поглядел на арену. Рабы уже поймали испуганных лошадей, но те все еще бесновались, не подпуская их к опутанному ремнями Кошроду.

– У этих парней нелегкая работенка Очень многое зависит от случая. Что поделаешь? Судьба есть судьба.

Сен-Жермен отмахнулся и побежал к открытым вратам. Игнорируя лошадей и изумленные восклицания окружающих, он склонился над телом возницы.

Перс, к счастью, был без сознания. Досталось ему крепко. Сквозь искромсанную кожу плеча торчали осколки кости, правая, неестественно подвернутая нога, кровоточила.

Охваченный состраданием, Сен-Жермен вынул нож, пристегнутый к раненой голени, и одним взмахом перерезал поводья. Жестом отказавшись от помощи, предложенной топтавшимися в отдалении рабами, он легко, как ребенка, подхватил юношу на руки и понес на конюшенный двор.

– Надо иметь много сил, чтобы носить таких молодцов в одиночку,- заметил хирург, когда Сен-Жермен опускал свою ношу на соломенный мат, раскатанный под стеной.

Сен-Жермен растерялся, не зная, что на это сказать.

– Ему очень плохо.

– Вижу,- последовал раздраженный ответ.- Надо сходить за пилой, придется ампутировать руку.

– Нет! – вскинулся Сен-Жермен, хватая врача за тунику.- Этому не бывать. Я запрещаю!

Ветеран терпеливо вздохнул.

– Послушай, любезный. Дело ведь не в том, хотим мы этого или не хотим. Посмотри сам. Плечо сломано в трех местах. Рука эта двигаться больше не сможет. Если ее оставить как есть, она воспалится и он умрет. Ампутация даст ему шанс выжить.

– Я сказал – нет.

– У тебя нет выбора.- Хирург начинал злиться.- Я повидал множество переломов и…

Он осекся, увидев, что чужеземец вновь подхватывает возницу на руки, и сделал шаг, чтобы ему помешать.

– Прочь! – голос чужака был столь грозен, что ветеран отступил, но к нему неожиданно подоспела поддержка.

– Франциск, если ты заберешь раба, никто не будет в ответе за то, что с ним станется дальше.- Это сказал владелец местного бестиария и смотритель цирковых конюшен Некред, взиравший на своего недруга с плохо замаскированной неприязнью.

– Меня это устраивает,- Сен-Жермен поморщился, ему не хотелось терять время попусту.- Мы составим все документы на этот счет, но сначала я должен отправить раненого на виллу.

– Откуда мне знать, что ты не передумаешь? Нет уж, сначала давай все оформим.

– Тебе придется поверить мне на слово,- Сен-Жермен шагнул к аркам, ведущим на улицу.

Некред встал у него на пути.

– Ты, кажется, собираешься меня облапошить? Сбежишь, а потом, заявишь, что это я нанес увечье рабу! Или придумаешь что-нибудь хуже!

Темные глаза Сен-Жермена сверкнули.

– Я уже дал слово. Прочь с дороги, наглец! Назревал скандал – и нешуточный, но в дело вмешался случай. К хозяину бестиария подбежали.

– Некред, большой крокодил вырвался из загона! Нам без тебя с ним не справиться!

– Что?! – изумился Некред.

– Он уполз на второй нижний уровень. Мы ума не приложим, как его оттуда достать.

Сен-Жермена все это не волновало нимало. Главное, путь был свободен, и он поспешил уйти.

Возле арок сгрудились портшезы и паланкины. Тут же слонялись носильщики, ожидая клиентов. Время клонилось к обеду, и в играх вот-вот должен был наступить перерыв. Сен-Жермен выбрал самый удобный портшез с роскошными подушками и узорчатым покрывалом.

– Любезные! Чье это кресло?

Самый долговязый из носильщиков обернулся.

– Мое.

– Я беру его.- Сен-Жермен опустил юношу на сиденье.

– Эй, господин! Так не годится. Он истекает кровью и перемажет там все.

– Я оплачу весь урон.- Убедившись, что Кошрод удобно устроен, Сен-Жермен приложил к его ране маленькую подушку. Кровотечение уменьшилось, но не прекратилось.

– Я кликну стражу! – уперся носильщик. Сен-Жермен резко выпрямился и посмотрел нахалу в глаза.

– Я нанимаю тебя. Это мое законное право. Стража ничем тебе не сможет помочь.

Носильщик потупился, но не сдавался.

– Откуда нам знать, что господин платежеспособен?

Сен-Жермен собрал всю свою волю в кулак.

– Ты не кажешься дураком и должен видеть, чего стоят камни в моих перстнях. Кроме того, на ошейнике раба выгравировано мое имя. Стоимость вашей услуги за стенами Рима…

– За стенами? Господин не в своем уме?

– …Составляет два сестерция за тысячу шагов. Вы за пробег в три тысячи шагов получите восемнадцать сестерциев. Отнесите этого человека на виллу, расположенную возле преторианского лагеря, и скажите, что я приказал заплатить. Не беспокойтесь, вас не обманут.- Сен-Жермен извлек из своей поясной сумки четыре золотые монеты.- Это задаток. Поторопись.

Носильщик недоверчиво хмыкнул, но все же подал товарищам знак.

– Взяли, парни,- скомандовал он. Через какое-то время портшез пропал в клубах пыли, поднятой резвыми пятками тугодумов, внезапно сообразивших от какой выгодной работенки они чуть было не отказались.

Сен-Жермен облегченно вздохнул и, повернувшись, побрел к цирку. В лицо ему било яркое солнце, и он приостановился под арками, чтобы дать глазам отдохнуть. От ближайшей колонны отделилась какая-то тень.

– Сен-Жермен Франциск? – Тихий, немного дрожащий голос был, без сомнения, женским.

Он кивнул, близоруко щуря еще не привыкшие к мраку глаза. – Да.

– Я многое слышала о тебе.- Тень придвинулась ближе.- Почему бы нам не узнать друг друга получше?

– Получше? – Сен-Жермен был озадачен. Где же он видел этот испуганный, исполненный тайного отчаяния взгляд. Он напряг память и с изумлением узнал в незнакомке Оливию – жену Юста Силия. Вот так встреча! Интересно, что же ее сюда привело?

Она пояснила – что.

– Я хочу… я хочу, чтобы ты… навестил меня. Как-нибудь. Ближе к ночи.- Лицо женщины запылало, она явно смутилась и опустила глаза.

Представительниц прекрасного пола Сен-Жермен отнюдь не чурался, он охотно шел на контакты и умел поддерживать подобные разговоры, но сейчас все помыслы его были сосредоточены на Кошроде, и ответ его прозвучал много резче, чем диктовал амурный неписаный кодекс.

– Мне жаль, госпожа Чужестранцу вроде меня неблагоразумно принимать подобные предложения.- Он придал лицу жесткое выражение.- Я должен идти.

– Нет, нет.- Она задрожала,- Прошу, не отказывай мне. Если я буду отвергнута.- Губы ее искривились, глаза потускнели, и от всего облика аристократки вдруг пахнуло такой безнадежностью, что Сен-Жермену стало не по себе. Странно, ему назначали свидание, совсем не пытаясь его обольстить, в повадках бледного, растерянного существа, стоящего перед ним, не было и намека на чувственность. Сен-Жермен нахмурился и покачал головой. Он припомнил ходившие об этой женщине слухи, но то, что он видел воочию, совсем не вязалось с образом ненасытной распутницы, совратившей пол-Рима и помешанной на плотских утехах.

– Когда, госпожа? – услышал он собственный хриплый голос.

Она облегченно вздохнула.

– Через три дня. После полуночи. Дверь черного хода со стороны сада будет открыта. Тебя впустит раб.- уголки ее рта болезненно дрогнули.- Я буду в спальне.- Этта Оливия Клеменс, молодая супруга сенатора Силия, порывисто повернулась и побежала прочь, нервно взмахивая руками, словно пытаясь что-то от себя оттолкнуть.

С арены доносились деловитые стуки, там устанавливали бассейн. По разноголосице на трибунах можно было понять, что объявлен обеденный перерыв. Столбом стоящего господина задевали спешащие к цирку разносчики пищи. Но Сен-Жермен едва ли что-либо замечал – он провожал Оливию взглядом. В дальнем конце коридора худенькая фигурка пересекла пятно света, потом вновь нырнула во тьму, потом опять, как мотылек, мелькнула на светлом фоне. Ему вдруг показалось, что эта женщина пытается убежать от ужасов жестокого мира. В таком случае зачем ей усугублять свое положение, ловя в подворотнях мужчин? И что заставило его самого согласиться на встречу? Связь с ней опасна, она – знатная римлянка и жена влиятельного сенатора, а он, Сен-Жермен, не более чем не имеющий в Риме особенных прав чужестранец.

Вопросы накапливались, но вывод получался один: он не мог ей отказать, ибо его сочувствие было продиктовано жалостью к мечущемуся в поисках выхода человеку.

Письмо Нимфидия Сабина, второго префекта преторианской гвардии, к римскому генералу Гнею Домицию Корбулону.

«Привет тебе, досточтимый и прославленный Гней Домиций!

Коль скоро длань императора и фортуна поставили меня вместе с Офонием Тшеллином над доблестными преторианцами, полагаю, что эта честь заключает в себе и возможность коротко к тебе обратиться.

Наш император многое претерпел в этом году. Его не столь глубоко задел сам заговор Гая Кальпур-ния Пизона, как то, что среди заговорщиков оказались дорогие его сердцу люди. Сенека и Лукан [1] умертвили себя. Некоторым утешением может служить то, что они приняли свою участь с достоинством, присущим истинным римлянам.

Вторым жестоким ударом для августейшего явилась трагическая гибель его супруги Поппеи. Это случилось, когда она уже готовилась подарить Нерону ребенка. Император скорбит, обвиняя в ее кончине себя.

Ты не раз выражал настоятельное желание вернуться к своим легионам, мы сочувственно относились к тому. Однако наряду с этим сочувствием нам приходилось проявлять осмотрительность к человеку, чей зять замышлял убийство порфироносца, и тем не менее в последние месяцы многое переменилось. Теперь император не станет препятствовать твоему возвращению в строй.

Ты славен как талантливый полководец, завоевавший любовь солдат и превыше всего ставящий императора, сенат и отечество. Мы просим тебя найти время обсудить с нами возможность твоего участия в укреплении римских границ. Негоже бравому генералу попусту посиживать в Риме, когда империю окружают ревнивые и завистливые враги.

Позволь заверить тебя, что, буде мы придем к соглашению, Нерон не преминет упрочить твое положение и даст возможность навсегда смыть клеймо предательства, которым ныне отмечен твой дом.

Пришли мне ответ через гонца, который доставит тебе это письмо, и укажи в нем время и место встречи.

Уверенный в твоем неизбывном энтузиазме и почитающий себя твоим другом

Нимфидий Сабин,

префект преторианской гвардии,

совместно с Таем Офонием Тигсллином».

ГЛАВА 7

В северном атриуме виллы Ракоци горели огни, хотя было уже далеко за полночь. Эта часть здания включала в себя не только личные апартаменты хозяина, но и особые комнаты, куда допускался лишь сумрачный египтянин Аумтехотеп. Рабы, проживавшие в бараках, примыкавших к конюшням, часами гадали, что может там находиться.

Сейчас в одной из этих комнат стоял Сен-Жермен, склонившись над мертвенно-бледным телом

Кошрода Он с сумрачным видом осматривал его воспаленные раны.

– Ты уверен, что удалены все осколки костей?

– Все, что я смог найти,- ответствовал египтянин.

– Пойми, я вовсе тебя не корю. Ты и так практически сотворил чудо. Однако-.- Сен-Жермен безнадежно махнул рукой.- Дыхание поверхностное, пульс частый и слабый. И хотя кровотечение остановлено…

– Существует предел умению и искусству,- голос Аумтехотепа звучал ровно.- Господин это знает не хуже, чем я. Сейчас ему не помог бы и сам Сенистис.

В темных глазах вспыхнула боль.

– Как думаешь, сколько ему лет?

– Семнадцать, восемнадцать – наверняка не больше двадцати.- Аумтехотеп подошел к угловому шкафчику.- Может быть… достать инструменты?

– Такой молодой,- размышлял Сен-Жермен.- Не могу вспомнить свои семнадцать.- Он положил на лоб юноши маленькую ладонь.- Лихорадка усиливается.

– Она продлится недолго.- Аумтехотеп открыл шкафчик.- У нас есть и сердечные, и болеутоляющие средства.

– Они бы понадобились только в том случае, если бы нам вздумалось привести его в чувство.- Сен-Жермен выпрямился и потер глаза.- Незачем его мучить. Он умирает. Жаль.

– Да.- Голос Аумтехотепа ничего не выражал, но он старательно избегал взгляда хозяина.

– Ты полагаешь, нам нужно решиться на крайние меры? – спросил Сен-Жермен холодно.- Так или нет? Отвечай!

Повисла напряженная пауза Аумтехотеп изучал дверцу шкафчика, потом, не оборачиваясь, сказал;

– У него бы срослись кости. И он мог бы опять участвовать в скачках.

– О да! И как же потом это все объяснить? – Сен-Жермен в раздражении потряс головой.- Почему ты на меня не смотришь?

Аумтехотеп оставил второй вопрос без ответа.

– Мужчины переживают и не такое – и возвращаются к любимому делу.

– Только не возницы,- возразил Сен-Жермен.

– Возможно. Но, господин, ты говорил, что хирург осмотрел его вскользь. Никто ведь не знает, насколько тяжело он был ранен. Иногда легкие повреждения выглядят хуже смертельных.- Египтянин наконец закрыл дверцу шкафчика и посмотрел Сен-Жермену в глаза.- Он не готов к смерти.

– Никто не готов,- парировал Сен-Жермен, но в лице его что-то дрогнуло.- Да и примет ли он перемену?

Аумтехотеп шевельнулся.

– Примет, если узнает, кто за него все решил. Ты ведь не спрашивал того ассирийца…

Боль в глазах Сен-Жермена не вязалась с ледяным сарказмом его улыбки.

– Это было очень давно, и условия были другими.

– Возможно, но этот мальчик влюблен.- Сен-Жермен вздрогнул при этих словах.- В тебя. Он влюблен в человека с каменным сердцем.

Темные глаза помрачнели.

– Ты никогда ни о чем таком не просил. Что случилось сейчас?

– Господин одинок.

– Одинок? – Сен-Жермен попытался рассмеяться, но ему это не удалось.- Прекрасно, я одинок. И что же?

Аумтехотеп помолчал.

– Привязанность многое значит.

– Привязанность? – эхом откликнулся Сен-Жермен.- уж не полагаешь ли ты, что этот мальчик, узнав всю правду, испытает ко мне что-либо, кроме сильнейшего отвращения? – В его голосе было больше печали, чем гнева.- Этот молодой дуралей,- он указал на недвижное тело юноши,- предложил мне себя, не понимая, с кем его сводит случай.

– Когда в Луксоре случилась чума, господин забрал меня из храма Тога. Господин пожалел меня, и я выжил. Почему же сейчас в его сердце нет жалости?

– Аумтехотеп…

– Почему? – Египтянин не повышал голоса, но чувствовалось, что напряжение в нем достигло предела.

– Потому,- медленно и внятно произнес Сен-Жермен,- что я должен соблюдать осторожность. Эти славные и беспечные римляне терпят мои странности, ибо не сознают их природу. Они любят кровь и купаются в ней, но вряд ли одобрят мои… вкусы.

– Тем не менее господин не раз говорил, что одной крови для насыщения мало.- Раб скрестил на груди руки, не собираясь сдаваться.

– Разумеется, необходимы и какие-то чувства. Лучше – сильные, например такие, как ужас. Но достаточно и симпатии… как в случае с Тиштри. Мне с ней легко. Ей со мной, я думаю, тоже.- Под самоиронией скрывалась растерянность, но выказывать ее ему совсем не хотелось.- Завтра у меня свидание с одной римской аристократкой. Мне придется нагнать на нее жути, ибо взаимной приязни между нами, похоже что, нет.

– И господина устраивает все это? Сен-Жермен опустил глаза.

– Прекрати меня доставать.- Он поморщился и спросил будничным тоном; – Нет ли у нас персидской земли?

Аумтехотеп понял, что победил, в уголках его глаз залучились морщинки.

– Есть немного… в лаборатории. Господин собирался извлечь из нее какие-то элементы.

– Позже мы закажем еще.

Решение было принято, и Сен-Жермен обрел прежнюю властность.

– Набей этой землей тюфяк, приготовь постель и уложи его на нее. Мне понадобятся усыпляющие и сердечные средства, нюхательная соль, чистое полотно, паста, снимающая воспаление и настойка из мака. Прокипяти инструменты и найди два чистых хитона. Я не хочу предстать перед ним в крови. Кажется, все.- Он направился к двери.- Мне надо выкупаться. Ожидай меня через час. Не забудь про воду и мыло.

Аумтехотеп поклонился и принялся за работу. Хозяйское сердце вовсе не камень, и он это знал.

Ко времени возвращения Сен-Жермена все было готово. Рядом с постелью, на которой лежал юноша курилась ароматическая жаровня, на ней побулькивал котелок. Тут же стоял небольшой столик, на котором располагались необходимые инструменты, прикрытые сверху длинными полосами чистого полотна

– Одежда готова?

– Она в боковой комнате. Там два хитона – белый и черный. Ему будет привычнее увидеть вас в черном.- Аумтехотеп наклонился и сполоснул руки в ведре с мыльной водой.

– Разумеется,- кивнул Сен-Жермен и удалился в смежную комнату, чтобы переодеться.

– Может быть, привязать его? – крикнул раб.

– Нет, не стоит. Он очень ослаб.- Сен-Жермен накинул на себя белый хитон и вернулся к Кошро-ду.- Где прутья для прижигания?

– Я думал, будет достаточно полотна.

В темных глазах мелькнуло легкое раздражение.

– Если кровотечение усилится, раны придется прижечь. Он и так потерял много крови.

Пристыженный Аумтехотеп вернулся к шкафчику и достал из него три тонких железных прута.

– Я положу их на угли. Этого хватит

– Если не хватит, его уже ничто не спасет.- Сен-Жермен обошел тахту, прикидывая, все ли в порядке.- Здесь мало света. Установи еще несколько ламп. Ты давал ему что-нибудь усыпляющее?

– Да. Кувшинчик на полке. Там же стоят и другие снадобья.- Раб выждал с минуту, ожидая других вопросов, потом повернулся и побежал за светильниками.

Сен-Жермен поглядел на юношу и вздохнул, подавляя в себе внутренний трепет. Он так и не научился относиться к этой работе бесстрастно, хотя за двадцать столетий через его руки прошло немало израненных и искалеченных тел.

Он вправлял кости более часа, потом уступил место Аумтехотепу, а сам занялся ранами на бедре. Египтянин тщательно и плотно перебинтовал больное плечо юноши и чуть позже проделал то же с его ногой. Удовлетворенный, он выпрямился и посмотрел на хозяина.

– Думаю, все хорошо,- кивнул Сен-Жермен.- Через какое-то время он будет совершенно здоров… если согласится на перемену.

Аумтехотеп склонился к ведру. Вода окрасилась кровью.

– Вы дадите ему отдохнуть?

– С час, хотя надо бы больше. Однако ночь на исходе, а до следующей ему не дожить. Придется поторопиться.- Сен-Жермен оглядел себя.- Мне надо вымыться. Дай ему болеутоляющее, но только не мак – мак его одурманит. Возьми настой ивовой коры и смешай с отваром из анютиных глазок. Влей в него это прямо сейчас. Средство сильное, но воздействие оказывает не сразу.

– Хорошо, господин.- Аумтехотеп собрал окровавленные инструменты и опустил их в ведро.- Я займусь этим, как только прокипячу ножи и щипцы.

– Вот и прекрасно.- Сен-Жермен приостановился в дверях.- Скоро я отпущу тебя… поглядывай на бинты. У него все же может начаться кровотечение.

Египтянин кивнул и продолжил работу. Уверенность, с которой он ее выполнял говорила о многолетней практике. Поставив котелок на огонь и покидав окровавленные тампоны в ведро, Аумтехотеп подошел к полке со снадобьями. Повозившись там какое-то время, он, морщась, понюхал кувшинчик с полученным зельем, потом вернулся к Кошроду. Тот был мертвенно-бледен и часто дышал. Аумтехотеп наклонился и осторожно приподнял голову умирающего. Вялые губы раздвинулись неохотно, Кошрод закашлялся, и половина снадобья пролилась на бинты, но египтянина это ничуть не смутило. Выпитой порции было достаточно, чтобы унять боль на срок, необходимый для проведения основного обряда.

Молодой перс очнулся от резкого и жгучего запаха, бьющего в ноздри. Он пробовал отвернуться, но тяжелая голова не послушалась, и попытка оттолкнуть флакончик также не привела ни к чему. Руки отказывались подчиняться командам мозга. Кошрод застонал. Что-то ему говорило, что он покалечен и что все тело его жутко болит, но боль эта отстояла от него далеко и казалась чужой, нереальной. Он замигал, перед глазами завертелись круги.

– Кошрод.- Это был голос хозяина, правда непривычно сочувственный. Кошрод попытался ответить, но язык плохо повиновался ему. И все же одно слово вымолвить удалось:

– Скачки?

– Да, Ты сильно расшибся. Сен-Жермен закупорил флакон.

– Как это было?

И кто тут лежит? Неужели он сам, а не какая-нибудь огромная кукла? Правое плечо тупо ныло и казалось раздутым, будто в него накачали воздух.

– Одно из колес соскочило с оси. Тебя потащили лошади.

– Лошади? Меня? – Кошрод попытался напрячь память, но ничего в ней не нашарил.- Я шел вторым…- неуверенно пробормотал он.- На четвертом круге возница синих…- Что же сделал возница синих? Определенно он что-то сделал – но что?

Юношу охватило отчаяние. Сен-Жермен попытался его успокоить.

– Все позади. Не думай об этом.- Он много раз наблюдал подобное у людей, переживших шок. Память щадит сознание, отсекая ужасное.

– Где я?

– На вилле. В одной из тех комнат, о которых судачат рабы. Как видишь, тут нет ни пыточных приспособлений, ни прикованных к стенам девиц, ни магического инвентаря, ни оружейного арсенала- Кошрод смутился, ибо подобные предположения приходили на ум и ему.- Здесь просто хранятся некоторые из памятных мне вещей.- Он не стал уточнять, что это за вещи.

Кошрод кивнул, недоумевая, почему хозяин словно бы оправдывается перед ним.

– Я хочу, чтобы в отношениях между мной и тобой не было никаких недомолвок,- заговорил, помолчав, Сен-Жермен, но осекся и закончил более резко: – Безрассудство твоего отца привело к тому, что ты теперь раб, а не принц. Ты в Риме, а не в Персии, ты просто возница, а не полководец, и у тебя есть все основания не доверять никому, включая меня. И все же, Кошрод, отнесись очень внимательно к тому, что сейчас будет тебе сказано.

Мысли Кошрода и так-то путались, а от странной речи хозяина он и вовсе пришел в сильнейшее замешательство.

– Господин, объясни мне, в чем я виноват…

– Ни в чем, Кошрод. Тебе просто не повезло. Колесница опрокинулась, и тебя потащило к барьеру. Твое правое плечо переломано, на левом бедре рваные раны, а все остальное представляет собой один огромный ушиб. Два дня ты пролежал без сознания, а мы с Аменхотепом перепробовали все известные средства, пытаясь тебе помочь. Как мы ни бились, попытки не привели ни к чему, и спасти тебя теперь может только одна вещь, на которую я не могу пойти своевольно. Ты можешь выжить, но организм твой сильно изменится. Тебе надо решить, хочешь ты того или нет.

– Сказав нет, я умру? – уточнил юноша Странно, но мысль о смерти нисколько его не пугала. Впрочем, подумал он, страх этот, скорее всего, где-то прячется. Там же, где боль, глубоко-глубоко.

– Похоже на то,- Сен-Жермена обеспокоила невозмутимость Кошрода.

– Что ты собираешься сделать? – Юноша попытался пошевелиться, но тело не подчинилось, и он затих, превратившись в слух.

– Одну малость.- Сен-Жермен нервно побарабанил пальцами по колену.- Я… ммм… не совсем человек.

– Ты – мой господин,- сказал с чувством Кошрод, и его карие глаза потеплели.

Сен-Жермен сделал нетерпеливый жест.

– Я говорил тебе однажды, что нечто во мне граничит со смертью. Эта смерть одолима, за ней следует жизнь.

– Это причинит тебе вред? – быстро спросил Кошрод.

– Нет.- Сен-Жермен усмехнулся и вынул из рукава хитона крошечный ритуальный кинжал.- Ты напьешься моей крови, и даже не вдосталь, достаточно сделать глоток. Она, как и кровь мне подобных, обладает определенными свойствами. Испив ее, ты превратишься в такого, как я. Ты станешь практически неуязвимым для многих вещей и почти не будешь стареть. Силы в тебе прибудет безмерно. Однако тебе придется таиться от прочих людей и питаться лишь кровью. Кроме того, ты потеряешь способность брать женщин в привычной манере. Тебе придется привыкнуть ко многому, но главное – к одиночеству.- Он выжидательно смолк, поигрывая кинжалом.- Это не все, но основное все-таки сказано. Теперь выбирай.

– Ты сожалеешь о своей участи? – Глаза умирающего засияли.

– По временам. Мы все о чем-либо сожалеем.- На Сен-Жермена нахлынули воспоминания, но он отогнал их прочь.

– Ты предлагаешь мне это, потому что я могу умереть? – Сен-Жермен кивнул, и молодой перс произнес с расстановкой: – Если бы впереди у меня были жизнь и свобода, я все равно бы принял твой дар.

Сен-Жермен отвел глаза. Ох, дуралей! И все же как трогательны его выспренность и наивность! Быстрым движением обнажив свою грудь, он сделал на ней короткий надрез. Из небольшой ранки хлынула кровь, через мгновение оросившая губы раба

Письмо Тигеллина к Нерону.

«Приветствую тебя, августейший!

Многие поговаривают, что моя неусыпная бдительность превратила Рим в город глаз и ушей. Не скрою, я рад это слышать, ибо злодейству и лжи, таким образом, не остается возможности где-то укрыться от скорой и справедливой расправы, и они прячутся там, где их меньше всего ожидает встретить тот, кого им не терпится уязвить.

Великий Нерон, я говорю о тебе, ибо щедрость твоей натуры давно всем известна. Ты отказываешься верить в недобрые помышления людей, тебя окружающих, по мягкости своего душевного склада и доверяешься всем без разбору, против чего я не раз восставал. В данном случае ситуация осложняется тем, что эти недобрые замыслы лелеются человеком, который пользуется твоей благосклонностью – столь же огромной, сколь велика моя к нему неприязнь.

Мой император, ты многие годы благоволишь к Титу Петронию Нигеру, осчастливив его своим покровительством. Он обласкан тобой, он вхож к тебе во всякое время и даже имеет при дворе должность арбитра изящных искусств. Сердце любогодругого римлянина должно было бы переполниться благодарностью в ответ на эти великие милости, но наш арбитр не таков. Вместо того чтобы выказывать всемерную преданность твоим начинаниям, он без стеснения подвергает их критике и якшается с оппозицией, невзирая на то что вокруг великое множество лояльных и достойных людей. Мне досконально известно, что Петроний проявлял сочувствие к заговору Пизона, тот провалился, но арбитру неймется. Он рыщет по Риму, выискивая себе новых сообщников, способных сбиться в злобную стаю и при удобном случае тебя растерзать.

Сообщаю о том, не ища личных выгод, но единственно ради сохранности имперской порфиры и заклинаю тебя дать мне санкцию на арест этого человека. Доколе вершить ему свои плутни? Доколе глумиться над всем, что свято для сердца каждого римлянина? За его улыбками, любезностью и обходительными манерами прячется зло. Ты со своей прямодушностью не способен это постичь.

Учитывая твою склонность взвешивать каждый свой шаг, я приготовился к ожиданию, но, умоляю, реши его участь как можно скорее. Еще хочу подчеркнуть, что ссылка не явится приемлемым выходом из ситуации. Опальная личность такого ранга, вышедшая из-под контроля Рима, несомненно сплотит вокруг себя твоих недоброжелателей. В провинциях теперь неспокойно, и кто знает, чем обернется подобный пассаж.

Не хочу злоупотреблять твоим вниманием, августейший, но прими во внимание еще вот что. Мне представляется неразумным выходить с этим делом в сенат. У этого человека там слишком много друзей, способных предупредить его о грозящей опасности, что даст ему возможность сбежать.

Засим заверяю, о мой император, что я почитаю для себя главным неусыпно и неустанно блюсти твои интересы и оберегать твой покой.

Всегда и во всем тебе преданный

Офоний Тигеллин,

префект преторианской гвардии,

совместно с Нимфидием Сабином.

10 ноября 817 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 8

К дому Корнелия Юста Силия Сен-Жермен приближался с большой неохотой. Супруга сенатора Этта Оливия Клеменс в сердитом послании, порицавшем адресата за то, что тот не явился на условленное свидание, назначила ему новую встречу с настоятельной просьбой не обмануть ее ожидания. Он хотел было отправить назойливой римлянке свои извинения, но что-то в записке его взволновало. Сочувствие улетучилось, однако к ночи ему все же пришлось облачиться в тунику персидского шелка, и вот теперь он покачивался в колеснице, запряженной парой норовистых рысаков.

Садовая калитка была и впрямь приоткрыта, там ждал раб – тонкий как щепка и с крысиным лицом.

– Госпожа сгорает от нетерпения. Один из конюхов позаботится об упряжке. Не угодно ли господину пройти со мной'

Сен-Жермену не понравился раб, и он совсем не горел желанием отдать своих лошадей в чьи-то руки, однако пришлось сдержаться. Обстановка не располагала к скандалу, грозившему неприятностями нетолько ему одному.

– Хорошо. Но… эти лошадки стоят недешево. Раб снова кивнул и поднял лампу, чтобы осветить

тайному гостю путь.

Комната госпожи располагалась в северо-западном крыле дома, очевидно пристроенном к маточной части здания не так уж давно. О том говорили свеженастеленный пол из зеленого мрамора и резная новая дверь спальни. Стукнув в нее один раз, раб сделал знак Сен-Жермену войти.

Оливия приподнялась на локте, прижимая свободную руку к груди; глаза ее блестели от слез.

– Ты все же пришел?

– Не припомню, чтобы мне был оставлен какой-то выбор,- холодно откликнулся он.

Она вздрогнула и, чтобы скрыть смущение, принялась разглаживать покрывало.

– Да, конечно,- голос ее звучал еле слышно. Сен-Жермен огляделся. Настенная роспись выглядела довольно изящно, хотя и казалась несколько приторной. Марс с Венерой, Елена с Парисом, Юпитер с Семелой – парочки беззастенчиво обнимались, женщины были розовы, мужчины – смуглы.

Оливия снова заговорила.

– Поскольку ты не захотел меня навестить, пришлось проявить настойчивость.- Она бросила быстрый взгляд на потайную дверь, за которой прятался Юст.- Пришлось,- повторила она, не понимая, что происходит. Гость должен был проявить хоть какую-то инициативу, но он стоял и молчал.- Привлекательные мужчины сейчас так редки! – Нет, ей не удалось придать своему тону игривость. Она поняла это и закусила губу.

– Помыкать лучше рабами,- спокойно произнес Сен-Жермен.- Я не люблю, когда меня понуждают, любезная госпожа

Оливия подтянула к себе подушку и обхватила ее, чтобы унять дрожь в руках. Он слишком властен, она в нем ошиблась. Он, может быть, даже хуже, чем муж. Этот одетый в черное чужестранец вдруг показался ей пришельцем из какого-то страшного мира.

– Подойди ближе,- пробормотала она.

– Госпожа этого хочет? – Сен-Жермен ощущал ее страх, он мог им воспользоваться, но… осторожничал, ибо тоже не понимал, что происходит.

– Ты ведь пришел не для того, чтобы отвергнуть меня еще раз? – спросила она с тоской.

Что мне в ней? – спрашивал себя Сен-Жермен, не двигаясь с места. Красавица попыталась принять соблазнительную позу, однако тело ее казалось ему напряженным и смотрела она не на него, а мимо. Он знал римлянок, охотно идущих на мимолетные связи, многие были просто прелестны, но ни в одной из них не таилось загадки.

– Чего же именно хочет любезная госпожа?

– Разве это не ясно? – выдохнула Оливия. Почему же он медлит? Юст пригрозил, что в случае еще одной неудачи он пришлет сюда не только зловонного мавританина, но и огромного, недавно нанятого им беотийца, чтобы те вдвоем позабавились с ней. Дрожа от страха и унижения, она приподняла шелковый пеньюар.

– Гладиаторы и чужестранцы,- заговорил Сен-Жермен, делая шаг к ложу.- Мы надежны, ибо неприхотливы и умеем молчать, а если что-нибудь скажем, кто нам поверит? – Черное его одеяние зловеще шуршало, скифские полусапожки задевали подковками пол.- Зачем тебе я? – спрашивал он, приближаясь.- Зачем? Что – на аренах мало безмозглых рабов?

Она вздрогнула, задетая его грубостью.

– Я… они меня больше не интересуют.- О, как жесток и холоден этот презрительный взгляд! Ей вдруг отчаянно захотелось его отослать. Руки ее сделались ледяными, сердце учащенно забилось, мозг пронзила острая боль. Оливия вновь закусила губу, набираясь храбрости перед решительным жестом. Чужеземцу следует дать отставку, и не важно, что потом выкинет Юст.

– Я не люблю, когда меня используют, госпожа.

– Используют? Тебя? – она невесело рассмеялась.

Только что он был далеко, и вдруг оказался рядом. Губы впились в губы, глаза заглянули в глаза. Запустив пальцы в волосы странной римлянки, он рывком запрокинул ей голову, собираясь повторить поцелуй, и в удивлении замер. Тело, которое он обнимал, было равнодушно-безвольным. Озадаченный, Сен-Жермен оперся на локоть и посмотрел на женщину, лежащую рядом. Может быть, она ждет, что ее возьмут силой? Чтобы справиться с замешательством, он протянул руку с намерением прикрутить фитильки подвесных ламп.

Она встрепенулась.

– Нет.

– У тебя нет выбора, госпожа.- Одна лампа погасла, свет другой замигал и постепенно стал меркнуть.

– Нет.

Ее охватило отчаяние. Свет до сих пор не мешал ни одному из мужчин. Юст ничего не увидит, он придет в ярость. Тихо, почти беззвучно, Оливия прошептала'

– Мой муж…

– Может прийти? – тоже шепотом спросил он. Это было бы очень некстати. Юст Силий слыл человеком жестоким, а его влияние при дворе все возрастало. Ему ничего не стоило стереть в порошок какого-то чужестранца.

Она покачала головой.

Рука, протянутая к очередной лампе, застыла.

– Тогда что же? – Ее лицо запылало, и он вдруг все понял.- Подсматривает?

Маленькая женская ручка метнулась к его губам, призывая к молчанию. Она поспешно кивнула и отвернулась, страстно желая, чтобы ночь поглотила ее. Боги видят, она пыталась держаться, но это признание отняло у нее последние силы.

– Оливия? – Он прикоснулся рукой к щеке, мокрой от слез. Небо, сколько же вынесла эта бедняжка! Он знал гладиаторов, сама их профессия диктовала им грубость. Быть игрушкой в руках смертников ради ублажения прихотей развратного мужа – доля, хуже которой ничего и представить себе нельзя. Как она терпит все это? – Оливия!

Голос его был сочувственным, и она повернулась к нему и увидела в темных глазах жалость. Капля переполнила чашу, она уже давно не надеялась на чье-либо сострадание – ужас, унижение, стыд едва не убили ее. Оливия затряслась в беззвучных рыданиях, пытаясь вырваться из объятий. То, к чему понуждал ее Юст, предстало вдруг пред ней во всем своем отвратительном свете и сделалось невозможным. Она лучше умрет, чем даст к себе прикоснуться тому, кто ее пожалел.

Сен-Жермен понимал, что с ней творится, и терпеливо ждал, не размыкая рук. Потом еле слышно шепнул:

– Пусть смотрит.

На этот раз его поцелуй был вдумчивым и неторопливым.

– Нет. Не могу. Не надо,- выдохнула она.

– Надо.- Он целовал ее влажные веки, брови, виски.- Надо, Оливия.- Нежный и настойчивый, он был терпелив. Он позволил ей полежать спокойно рядышком с ним и почувствовать себя защищенной. Он перебирал пальцами звенья ее позвоночника, едва их касаясь и спускаясь все ниже и ниже. Он чувствовал, как содрогается плоть, обремененная жарким желанием, долгие годы не находившим себе разрешения. – Отдыхай, Оливия, отдыхай.

Она сделала последнюю нерешительную попытку его отстранить, потом свободно вздохнула и замерла в ожидании. Ей не хотелось больше сопротивляться. Ей хотелось лежать вот так и лежать. Если уж ей приходится потакать низменным склонностям собственного супруга, то почему бы не получить от этого что-нибудь для себя? Шелк одежд странного чужеземца приятно холодил ее кожу, его небольшие руки были ласковы и осторожны. Оливия изогнулась всем телом, потом повернулась и, повинуясь порыву, прижалась к нему.

Между ними внезапно вспыхнули понимание и приязнь, они оба такого не ожидали, и оба были потрясены. Столетия минули с тех пор, как Сен-Жермену довелось испытать нечто подобное; он растерялся, не зная, как быть. Только что жажда и вожделение влекли его к роскошному женскому телу, и в один миг все это схлынуло, вдруг не плоть Оливии, а сама Оливия сделалась средоточием всех его устремлений. Он встревожился, ибо стал уязвимым, и снял свою руку с ее бедра.

Глаза их встретились: в синих цвела робкая радость, темные словно бы опечалились.

– Что с тобой? – спросила Оливия, трогая узким пальчиком его губы. Ей нравится это лицо, решила она. Ей нравятся эти большие магнетические глаза, широкий лоб, темные брови, высокие скулы и классический, не совсем, правда, прямой, нос, ироничный рот и твердо очерченный подбородок. Хорошее лицо, сказала себе она, очень хорошее, замечательное, таких не бывает.

Он отдавался ее взгляду, ощущая, как внутри поднимается новое, неодолимое и давно не тревожившее его чувство зарождающейся любви. Охваченный щемящим смятением, он лежал оглушенный и обездвиженный, еле слышно повторяя лишь одно:

– Позволь, о позволь мне жить для тебя… Оливия не знала, что на это ответить. Она и сама

трепетала как в лихорадке, все теснее и теснее прижимаясь к мужскому сильному телу, такому крепкому, такому надежному, и томление, в ней разраставшееся, исторгло из уст ее жалобный стон. Он понял, он услышал призыв, и его руки с удвоенным пылом вернулись к прерванному занятию. Она разворачивалась навстречу изнуряющим ласкам, слабея от разгорающегося желания, и с каждым касанием в ней все туже и туже закручивалась огненная, неизвестно кем помещенная в ее ставшее невероятно податливым тело спираль.

Сен-Жермен умело вел ее к извержению и, когда оно состоялось, откинулся на подушки, наблюдая за ней. Оливия запрокинула голову, лицо ее, искаженное сладостной мукой, пылало, рот приоткрылся, тело обмякло, по нему пробегали волны мучительных содроганий. Он радовался тому, что ему так легко удалось пробудить в ней дремавшую чувственность, но сам далеко не был насыщен и не решался дать ей это понять.

Она, казалось, прочла его мысли.

– А ты? Ты ведь не…

– Нет. Мне этого мало.- Он гладил ее бедро, чувствуя, как оно напрягается и дрожит.- Но я не хочу причинять тебе боль.

Оливия прижалась к нему и беспечно пробормотала:

– Других это не стесняло. Не смущайся таким пустяком.

Ее слова больно задели Сен-Жермена

– В мои планы не входит пополнить ряды твоих истязателей,- ответил он сухо, ругая себя за несдержанность. Чувство к ней сделало его излишне ранимым.

Оливия растерянно заморгала Почему он так груб?

– Прости. Я не хотела…- Она обиженно смолкла, замкнувшись в себе.

Он испугался, он не хотел ее потерять.

– Я знаю, милая, но… послушай. Мое желание может… озадачить тебя и даже в каком-то смысле вызвать ко мне отвращение, а этого я никак не хочу. Поэтому пусть тебя не заботит то, без чего я свободно могу обойтись.

Не так уж свободно, но, в конце концов, у него есть для этого Тиштри. Он сам поразился, насколько пустой и никчемной показалась ему вдруг эта мысль.

Ее лицо смягчилось, она судорожно вздохнула и потерлась о его руку щекой.

– Никто никогда не был нежен со мной. Никто никогда не дарил мне такого восторга. Разве могу я быть неблагодарной? Делай что хочешь, я в твоей власти, я хочу лишь тебя.

На этот раз он разжег ее много быстрее и в пиковый миг приник к беззащитно-хрупкому горлу губами.

Расстались они через час с небольшим. Оливия проводила его до двери.

– Я тебя никогда не забуду,- шепнула она

– Я не дам тебе к этому повода,- усмехнулся он. Она покачала головой.

– Это не в нашей власти.

Ей вспомнился муж, мавританский конюх – все возвращалось на круги своя.

Брезгливость, мелькнувшая в ее взгляде, отозвалась в нем болью.

– Что-то не так? – встревожился Сен-Жермен.

– Нет. Просто мой муж…- Она прильнула к его груди, сожалея, что не может все ему высказать.

– Твой муж не имеет права так с тобой обращаться! – вскипел он.- Ты можешь обратиться в сенат.

Сенат заступится за Корнелия Юста Силия, и они оба знали о том.

Оливия только кивнула.

– Ему вряд ли понравилось то, что он видел.- Она разрыдалась бы, если бы ей позволила гордость.- Берегись, он может начать тебе мстить.

– Ничего у него не получится.- Он нежно поцеловал ее и исчез.

Через мгновение она уже медленно брела через комнату к мужу, и ее обнаженное тело поблескивало в мягком свете ароматических ламп.

Грубое лицо Юста, выскочившего из своего тайника, оскорбленно пылало.

– Что, во имя Приапа [1], тут было? – грозно вопросил он, вздымая жирную длань.

Она пошатнулась от хлесткой пощечины.

– Я получала свое.

– Как ты посмела? – Он схватил ее за плечи, пытаясь повалить на постель.

– Нет! – вскричала она. Это было уже слишком – попасть из объятий, возносивших ее к вершинам восторга, в ненавистные лапы, внушавшие отвращение и причинявшие боль.

– Не смей мне противиться! – прорычал Юст.- Еще один такой вечер, и твои родичи горько поплатятся, обещаю тебе! Ты тоже не уйдешь от расплаты! – Он подумал о беотийском охраннике. Возможно, придется его пригласить прямо сейчас.

– Я же не знала, что он такой,- попыталась оправдаться она и, оступившись, села на краешек ложа.

Он глянул вниз и вдруг ухмыльнулся. На подушках была кровь. Возможно, этот чужак – малый не промах. Похоже, он не очень-то нежничал с ней.

Оливия тоже заметила кровь и поспешно сказала:

– Я порезалась о застежку.- Ложь была убедительной, муж засопел.

– И это все? Почему ты его не разгорячила? – Он возвышался над ней, сжав кулаки.

– Но как – Она видела, что ему это тоже не ясно.- Я же не представляла, как все пройдет. Я думала, это вот-вот начнется.- Оливия отшатнулась и попыталась прикрыться скомканной простыней.

Юст отобрал у нее защитную тряпку.

– Тебе надо было отделаться от него.

– Ты хочешь сказать, что мне надо было затеять скандал?1 Созвать всех рабов на защиту хозяйки? Или вопить, призывая на помощь тебя? Я же не знала, как это будет, Юст. Я правда не знала! – Протесты звучали правдоподобно, и все же их надо было чем-нибудь подкрепить.- Вспомни, ты сам хотел чего-нибудь странного. Ты сам приказал мне его пригласить!

– Лгунья! – Он хлестнул ее тыльной стороной кисти, потом ладонью.

– Сам, сам! – закричала она, поднимая обе руки для защиты.- В доме Петрония, после того как вернулись танцоры. Петроний тогда расхваливал Сен-Жермена, и ты велел мне его обольстить. Ты сам мне велел! – Она знала, что ее могут услышать рабы, но продолжала кричать, всхлипывая и задыхаясь.

Юст помнил эту пирушку и помнил ужас в глазах жены, когда Нерон облапил маленькую плясунью. Да, он действительно тогда ей что-то такое сказал.

– С тех пор прошло несколько месяцев! – Ему не хотелось сдаваться.

– Он не явился на первое свидание, Юст! Ты был тогда очень разгневан! Нет, не надо, не бей меня,- молила она, протягивая к нему руки.

– У него… подозрительные повадки.- Поставив одно колено на ложе, сенатор принялся методически хлестать свою третью супругу по плечам, по лицу, по животу, по грудям.- Ложись,- проворчал он, насытившись, и распахнул халат.

Оливия отшатнулась от мужа, выставив вперед локти, но Юст был силен. Слишком скоро! – мелькнуло в ее мозгу. Слишком мала пауза между светом и мраком! Она все еще была окутана аурой пережитого счастья, и все это собирались теперь растоптать.

– Помни о своих родственниках, Оливия,- осклабился Юст, безжалостно подминая ее под себя. Возможно, подумал он, этот чужак не такая уж неудача. Оливия никогда так рьяно ему не противилась. Он торжествующе хмыкнул. В их отношениях появилась приятная новизна.

Оливия заставила себя покориться. Его запах был омерзительным. Ее чуть не вытошнило, ей пришлось стиснуть зубы и зажать ладонями рот. Всего четверть часа назад она лежала на этом же месте и таяла от наслаждения. А теперь на ней ворочался ненавистный супруг. С него стекала какая-то жижа, его толчки сопровождались омерзительным хлюпаньем. О, добрая матерь Исида, яви свою милость несчастной и закончи все это как можно скорее

Письмо от Ракоци Сен-Жермена Франциска, написанное на его родном языке и адресованное Аумтехотепу.

«ДружищеАумтехотеп!

Я все-таки еду в Кумы. Петроний очень обеспокоен и попросил о приезде повторно. Жаль покидать наше хозяйство, когда у нас столько хлопот.

Твоя мысль о постройке личных жилищ для выступающих на арене рабов просто великолепна. Я должен был сам додуматься до нее. Обязательно проследи, чтобы тем, кто водит зверей, достались двухкомнатные коттеджи, а Кошрода и Тиштри посели в отдельных домах. Чтобы не было разговоров, надели такими же обиталищами и кого-то еще. Впрочем, стройка закончится не раньше чем через месяц, а к тому времени я, наверное, вернусь.

Клетки для тигров будут доставлены дня через два. Смотрите, не вздумайте ставить их возле конюшен, иначе лошади будут нервничать, и это отразится на них. Я обещал Тиштри тигренка. Его надо ей передать в первые двенадцать часов после рождения, тогда он всю свою жизнь будет ручным.

По пути в Кумы я остановлюсь в Остии, чтобы договориться о новых поставках. Чертежи мозаик для галереи найдешь в библиотеке, и как только привезут камни, поставь Протия с его людьми на их обработку.

К письму прилагаю записку, которую необходимо доставить супруге сенатора Силия. Будь осмотрителен, ибо Юст Силий запретил ей под страхом побоев иметь со мной какие-либо сношения. Не доверяйся его рабам и попробуй с ней встретиться в цирке. Момент улучить несложно, ибо Юст обязательно пошлет ее к гладиаторам под трибуны.

Ожидай меня через три недели. Сомневаюсь, что управлюсь быстрее. Ходят слухи, что Нерон собирается выслать Пстрония, с ним следует достойным образом попрощаться, что я и собираюсь сделать, хотя бесконечно грущу.

Всегда благодарный тебе за преданность и заботу

Р. Сен-Жермен Франциск (печать в виде солнечного затмения)».

ГЛАВА 9

Вилла Петрония располагалась в прибрежных скалах и смотрелась просто великолепно. С одной стороны ее в море вдавался усыпанный кипарисами мыс, с другой вырубленная в камне тропа спускалась к песчаному пляжу. Длинная галерея с приземистой колоннадой выходила в сад, смыкавшийся с атриумом неправильной формы. Стены здания были выкрашены в бледно-коралловый цвет, но сейчас вечернее солнце делало их золотисто-червонными.

В окнах кабинета опального советника императора тяжело колыхался морской простор, сам Петро-ний сидел за рабочий столом, созерцая краски заката. В одной руке он держал стило, в другой – какой-то внушительный свиток с уже сломанной, но не утратившей зловещего вида печатью. Стук в дверь вывел его из забытья.

– Кто там?

– Это я, Сен-Жермен. Твой слуга сказал, что ты хочешь меня видеть.

– Входи же.- Петроний отвел взгляд от окна и встал, чтобы приветствовать гостя.- Садись. Ты, полагаю, все понял?

Отрицать не было смысла.

– Да, я видел, как они выходили. Трибун оставил шестерых солдат у подножия скалы, один занял пост на мысу. Они словно ждут чего-то.

Петроний вздохнул.

– Мне вручили указ.- Он встряхнул документ.- Меня ждет тюрьма, а потом смерть. И семью мою тоже. Тигеллин настроен решительно.- Он отложил стило в сторону и хлопнул ладонью по стопке бумаг.- Вот мое завещание. Я сделал для тебя копию на тот случай, если возникнут недоразумения.

Сен-Жермен покачал головой.

– Вряд ли они возникнут, Петроний.

– Могут. И потому копия должна храниться у достойного и, желательно, незаинтересованного лица В противном случае все будет отдано на милость нашего августейшего императора, а он, оказывается, не очень-то ко мне расположен.

Отвечать было нечего. Сен-Жермен взял бумаги.

– Что мне надлежит с ними сделать? Петроний взглянул на море. Солнце почти село, от

горизонта тянулась золотая полоска

– Какое-то время просто держи их при себе. Они датированы и скреплены моей личной печатью. Основное в них – вольные для моих некоторых рабов. Я хочу, чтобы ты проследил, дадут ли им ход, и, если понадобится, вмешался. Не в первый раз Нерон норовит заграбастать имущество своих, как он полагает, врагов.- Советник побарабанил пальцами по столу.- Я составил также записку для императора, но отправлю ее с трибуном. Хотелось бы мне видеть, как он будет ее читать.

– Это твое похвальное еловой – спросил Сен-Жермен, наслышанный о некоторых неписаных римских традициях. Согласно одной из них патрицию, обвиняемому в злоумышлениях против монарха, полагалось посылать тому покаянные вирши, восхваляющие порфироносца. Это делалось вовсе не из надежды смягчить свою участь, хотя вероятность подобного разрешения ситуации все же существовала.

– Мое похвальное слово, да.- Улыбка Петрония больше напоминала гримасу.- Боюсь, Нерон найдет в нем больше пчел, нежели меда [1]. Хочу совершить единственный честный поступок в жизни, мой друг.- Словно сраженный внезапной усталостью, советник тяжело опустился в кресло и кивнул гостю на длинную кушетку возле стены.- Прости, что обременяю тебя своим поручением, но здесь больше нет никого, кому я мог бы довериться. Все мои гости – римляне, а значит, так или иначе принадлежат к команде Нерона, Ни на одного из них нельзя положиться, поэтому я обращаюсь к тебе.

– Хорошо.- Сен-Жермен спокойно кивнул.- Не беспокойся, все будет в порядке. Если сочтешь нужным что-то добавить, сделай это в ближайшее время. Я хочу уехать еще до того, как им вздумается проявить служебное рвение. Солдаты могут потребовать у присутствующих отдать им все твое, и мы попадем в сложное положение.- Свернув бумаги, он аккуратно обвязал их протянутой ему лентой.- Когда едешь ты?

– Я не поеду,- довольно рассеянно ответил Петроний, поглядывая на сверток.- Потом спрячь это, чтобы их не дразнить.

– Не поедешь? – Сен-Жермен внимательно посмотрел на советника. В комнате становилось темно.

– Император хочет полюбоваться, как меня запорют бичами. Я не доставлю ему этого удовольствия.- Петроний поднялся и взял с полки огниво, чтобы зажечь ближайшую лампу.- Мне всегда нравилось одиночество, но никогда не хватало времени на него. Я привык думать, что оно еще меня ждет. Что я когда-нибудь удалюсь от людей и напишу что-нибудь стоящее.- Огниво чиркнуло, засветилась вторая лампа. Петроний вышел из-за стола.- Я обманулся!

– А как же гости? – тихо спросил Сен-Жермен.

– Гости гостями. Я обещал им хорошее развлечение, и оно у них будет. Мне самому надо развлечься. Я хочу насладиться пьесами греческих музыкантов и твоей игрой на египетской арфе, иначе зачем бы ты вез ее в эту даль. Танцовщики-сицилийцы нам спляшут, а модный римский поэт прочтет свои вирши. Право, это будет замечательная пирушка.- Теперь горели все шесть ламп, и римлянин потянулся, чтобы опустить ставни.- Ты ведь поиграешь мне, верно?

Сен-Жермен сидел совершенно недвижно.

– Да,- сказал он через мгновение.- Я буду играть.

– Спасибо.- Петроний повернулся, чтобы открыть стоящую на столе шкатулку.- Это моя печать.- Он протянул Сен-Жермену вычурное кольцо.- Хочу, чтобы ты сравнил гравировку на камне с отпечатками на бумагах, которые я тебе дал. Если сочтешь, что печать подлинная, сломай ее прямо при мне.

– Сломать? – Сен-Жермен встал. Ему была знакома эта печать, и он нимало не сомневался, что оттиски ей отвечают. Документы, свернутые неплотно, позволили удостовериться в том,- Печать безусловно подлинная. Почему ты хочешь ее уничтожить?

Петроний оглядел свои ногти и спокойно сказал:

– Мне хочется застраховаться от всяких сюрпризов. Печать эта может попасть к Нерону или к кому-то еще. А потом освобожденных мною рабов сошлют на галеры, у моих друзей найдут мои письма с призывами обезглавить империю, а мои земли окажутся заложенными под вздорные обязательства. Такое уже бывало с другими, и я свидетель тому.- Тон его был беспечен, но лицо оставалось серьезным. Темно-голубые глаза подернулись поволокой. Он словно бы что-то видел в никому не доступной дали. Он и впрямь сейчас видел внутренним взором десятилетней давности Рим, императорский двор и себя – молодого, уверенного, пользующегося искренними симпатиями юного императора.- А ведь это все было когда-то! – вырвалось вдруг у него.

– Что было? – эхом откликнулся Сен-Жермен, вопросительно вскинув брови.

– Ничего,- проронил Петроний.- Не было ничего. Не теряй времени, друг. Выполни мою просьбу.

Сен-Жермен оглядел печать и невольно залюбовался вырезанной из сардоникса фигуркой Дианы с оленем и луком в руке.

– Жаль,- выдохнул он, бросая кольцо на пол и дробя его ударами каблука.

– Отлично,- сказал Петроний, поддевая носком сандалии то, что осталось. Камень, разбитый в крошку, вылущился из оправы, само кольцо было смято и сломано.- Так-то надежнее. Осталось еще кое-что.

– Что ж, позволь мне уйти,- сказал Сен-Жермен и повернулся к двери.

– Нет.- Петроний поймал его за руку.- Нет, ты должен быть здесь. Останься, мне нужен свидетель.

Ответом ему было молчание. Через короткую паузу Петроний отвернулся к окну и сказал:

– Я поступаю вполне обдуманно. И доверяю тебе. Мне нечего больше добавить.

– Хорошо.- Сен-Жермен изучал римлянина, пытаясь представить себе, каким он мог бы стать лет через десять… или через двадцать. Ведь повернись все по-другому… Он отогнал от себя эту мысль. Подобные размышления лишены всякого смысла, и он это знал.- Делай что должен.

Петроний облегченно вздохнул.

– Я бесконечно тебе благодарен.- Подойдя к двери, он дважды хлопнул в ладоши и обратился к секретарю: – Скажи жене, что я готов встретиться с ней и детьми.

Секретарь – вышколенный и обученный многому раб, один из тех, кому была обещана вольная,- сдержанно поклонился.

– Да, господин.

– Что теперь? – спросил Сен-Жермен, ощущая усталость.

Петроний подошел к стоящему у стены комоду и, открывая его, проговорил:

– Небольшие предосторожности. Не хочу полагаться на волю случая.- Он взял в руки чашу из халцедона, ножка которого изображала Атласа, взвалившего на плечи небосвод, и с видимым удовольствием ее оглядел.- Ты помнишь, когда подарил мне эту ве-шицу?

– Да, помню.

Тогда Петроний принес ему свеженький экземпляр только что написанной книги стихов, весьма отличающихся от других его виршей – поверхностных и циничных. Это была лирика, тонкая, проникновенная, сравнимая лишь с поэзией Катулла [1] или гречанки Сапфо [2]. Сен-Жермен, глубоко тронутый этим знаком приязни, в свою очередь одарил его одной из своих лучших поделок.

– Я время от времени перечитываю твои стихи. Они просто великолепны.

– У тебя неплохой вкус,- усмехнулся Петроний. Он поставил чашу на стол, в пятно яркого света- Нерон жаждал заполучить ее. уж и не знаю, как удалось мне ему отказать.

Сен-Жермен кивнул.

– Ты не назвал имя мастера?

– Нет. Я не хотел, чтобы по настоянию Нерона ты изготовил другую. Думаю, ты меня понимаешь.- Он опять загляделся на чашу.- Она восхитительна. И уникальна – чему я очень рад.

– Я польщен.- Сен-Жермен сказал это без тени рисовки, он знал, что Петроний воспримет все правильно.

– Тогда, думаю, ты простишь мне то, к чему я ее назначил?

Из той же шкатулки, в которой хранилась печать, римлянин извлек маленькую стеклянную бутылочку с плотно закрытой пробкой, заполненную густой темной жидкостью. Осторожно откупорив бутылочку, он вылил ее содержимое в чашу, потом щедро разбавил его вином из старой греческой амфоры, стоящей на полке. Перебалтывая смесь в чаше, римлянин задумчиво произнес:

– Знаешь, были времена, когда Нерону показался бы мерзким его нынешний замысел, В те годы он ни за что не пошел бы на это. И вовсе не из любви ко мне,- советник невесело хохотнул,- а из отвращения к самой идее убийства Он переменился не так уж давно.

– Оружие просвещенных монархов – ссылка,- сказал Сен-Жермен, чтобы что-то сказать.

– Им он и оперировал, с огромным, надо отметить, рвением.- Удовлетворенный состоянием смеси, Петроний вернул чашу на стол.- Людей ссылали по поводу и без повода. Убийство, как превентивная мера – это что-то совсем новенькое в его арсенале.- Римлянин торопливым движением взъерошил свои мягкие каштановые волосы.- Да, конечно, он приказал казнить свою мать, но с ней дело другое. Ты ведь не знал Агриппину? А если бы знал, уверяю тебя, сам захотел бы ее задушить.

– Но… тебя ведь тоже могут сослать,- осторожно сказал Сен-Жермен.- Придворным, попавшим в немилость, голов не снимают.

– Обвинение этого не позволит,- с горечью произнес Петроний.- Тигеллин не дурак. Доносы его шпионов недвусмысленно говорят, что я причастен к заговору Пизона и сплетаю вокруг Нерона новую сеть. Я, по их мнению, слишком опасен, чтобы оставить мне жизнь. А Нерон с удовольствием этому верит. Он верит сейчас всякому вздору. Вот почему я и попросил тебя сломать родовую печать. Ее могли бы использовать для фабрикации новых наветов. Я не хочу, чтобы из-за меня пострадал кто-то еще. Хотя кое-кто все-таки пострадает.

Сен-Жермен ничего не ответил. Он окинул бесцельным взглядом ярко освещенную комнату, обставленную с большим вкусом, потом покосился на стопку бумаг, с которыми работал Петроний. Внимание его привлекла придавливающая их металлическая фигурка, изображающая фантастическое танцующее существо.

– Эта отливка…

– Эта? – Петроний взял в руки прессик.

– Да. Она этрусская, верно? – Отсвет лампы упал на фигурку, и маленькое существо ухмыльнулось.

– Думаю, да Я купил ее у одного центуриона, вернувшегося из похода. Он откопал ее в какой-то глуши. Весьма изящная безделушка, ты не находишь? -Римлянин протянул статуэтку гостю.

– О да! – Сен-Жермен взял статуэтку, и существо ухмыльнулось ему. Нечего ухмыляться, приятель, подумал он. Тебе, конечно, пять-шесть веков от роду, но я все же постарше тебя.

– Если она тебе нравится,- улыбнулся Петроний,- возьми ее. Мне это будет приятно.

Сен-Жермен вытянул руку, существо казалось живым. Оно словно прикидывало, можно ли спрыгнуть с ладони, его поддерживающей, или лучше не рисковать.

– Ты любишь изящное, ты коллекционируешь такие вещицы. У тебя останется обо мне какая-то память.- Римлянин описал рукой полукруг.- Нерон наверняка присвоит все это. Кровь уже перестала его смущать.

Послышался стук в дверь, мужчины вздрогнули.

– Это Мирта и дети,- буркнул смущенно Петроний.- Входите же, я вас жду!

Мирта оделась изысканно, как на вечерний прием. Ей очень шло зеленое одеяние из индийского шелка, перехваченное в талии пояском. Прозрачную и почти невидимую накидку, укрывавшую ее плечи, удерживала золотая застежка, она чуть подрагивала при ходьбе. Женщина держалась непринужденно и, подойдя к мужу, устремила на него спокойный полувопросительный взгляд.

Дети нервничали. Девочка лет девяти была очень бледна, она тут же схватила отца за руку. Шестилетний мальчик остался у двери и, когда отец поманил его, отвернулся, вытирая глаза кулачком.

Одной рукой прижимая к себе дочь, Петроний двинулся к сыну.

– Марцелл,- сказал он серьезно и ласково.- Страшное позади. Солдаты ушли. Они не заберут ни тебя, ни Фаусту. Мы с мамой тоже останемся здесь. Они хотят нас забрать, но мы их надуем.- Спазм, перехвативший горло, мешал ему говорить.- Сейчас я угощу вас вином. От него и тебе, и сестренке, и маме захочется спать, вы пойдете и ляжете… совсем ненадолго.- Почувствовав, как шевельнулась Фауста, он наклонился и поцеловал ее в теплый пробор.- Шесть лет это не так уж много, Марцелл, но я хочу, чтобы ты держался как взрослый.

Марцелл повернулся и, разрыдавшись, уткнулся лицом в отцовский живот. Фауста, исполненная решимости вести себя лучше, чем брат, попробовала усмехнуться, но по щекам ее заструились слезы, а нижняя губа предательски затряслась. Подошедшая Мирта встала возле нее и обхватила мужа за шею.

Сен-Жермен пожалел, что не решился уйти, поддавшись на уговоры. Чужаку не пристало быть соглядатаем горя близких людей. Он отвернулся, сосредоточенно разглядывая этрусскую статуэтку.

Первой опомнилась Мирта; лицо ее оставалось спокойным, хотя глаза увлажнились. Она обвела языком пересохшие губы и хрипло сказала;

– Что ж, муж мой, где же питье? Нет смысла затягивать это.

Петроний, двигаясь медленно, словно во сне, повернулся к конторке.

– Здесь…- собственный голос показался ему чужим, он кашлянул.- Тут немного, но каждому хватит.

Мирта взяла чашу.

– Это… связано с чем-нибудь неприятным?

– Что? – спросил Петроний, делая вид, что не понял вопроса.- Оно, кажется, немного горчит, но это проходит.

– Петроний,- она чуть возвысила голос.- Ответь.

Он произнес с большим напряжением:

– Меня уверяли, что это не больно и вскоре навеет сон. Ты и так достаточно натерпелась, чтобы я…- Советник осекся, наблюдая, как она пьет.- Мирта, мы жили вместе, но розно. Ты хотела покоя, я же его никогда не искал, но всегда ценил тебя и искренне сожалею. Мне тяжело видеть, что мое безумие довело тебя до…- Нет, не то хотел он сказать ей, совсем не то, но она, кажется, поняла недосказанное. Мирта передала мужу чашу и на мгновение прильнула к нему.

– Не имеет значения, дорогой. Рано или поздно смерть приходит ко всем. Я рада, что ты не оставил нас во власти тирана.- Она взглянула на притихших детей.- Ну же, Фауста, Марцелл, хлебните вина. Отец его сам для вас приготовил.

Мальчик взял чашу первым и быстро отпил из нее.

– Кислое,- сказал он, вытирая губы тыльной стороной кисти.

– Зато крепкое,- ласково произнесла Мирта.- Это хорошее вино.- Она положила ладонь на плечо сына.- Скоро я отведу тебя в спальню и посижу с тобой, пока ты не уснешь.

Фауста смотрела в чашу.

– Отец, там осталось совсем немного. Тебе может не хватить.

Петроний нежно провел ладонью по светлой, только-только начинавшей темнеть головке.

– Не волнуйся, родная. Я найду, чем утолить свою жажду.- Теперь и его охватило спокойствие. Пропасть между ним и семьей все разверзалась, и рке никакими силами нельзя было повернуть события вспять.- Я вас всегда любил и люблю,- сказал он, забирая у девочки чашу, потом опустился на колени и обнял детей. К тому времени, как придет его черед, тела их станут холодными и недвижными. Пути назад не было. Петрония кольнуло чувство вины. Ему отчаянно захотелось как-нибудь оправдаться, сказать им, например, что однажды они все поймут и… Он покраснел от смущения. До него вдруг дошла вся нелепость вскочившей в голову мысли. У них уже не будет времени, чтобы что-то понять. Медленно поднявшись с колен, Петроний поцеловал жену. Их губы встретились и разошлись – так они целовали друг друга на ночь. Они были просто товарищами, и никогда не испытывали от этого каких-либо неудобств.

– Нам пора, дорогой. Тебе еще многое надо сделать, и наше присутствие будет тебя стеснять.- Мирта слегка улыбнулась, потом повернулась к детям: – Идемте же, Фауста, Марцелл. Мы погуляем в саду, я расскажу вам сказку, а там придет время ложиться…- Она повела сына с дочерью к выходу, не взглянув больше на мужа.

Когда дверь закрылась, Петроний потер ладонью лицо и судорожно вздохнул. Потом, овладев собой, поднял чашу.

– Сен-Жермен,- сказал он, глядя на мускулистого Атласа,- прости мне это кощунство.- В следующее мгновение чаша ударилась о пол и превратилась во множество разлетевшихся по кабинету осколков.

Пока Петроний с ведомыми только ему одному целями копался в позолоченном шкафчике, Сен-Жермен оставался недвижен. Сердце его ныло, но говорить ничего не хотелось. Да и что тут можно было сказать? Гордый римлянин больше нуждался в молчаливой поддержке, чем в проявлениях никчемного сострадания. Скоро все кончится, но самое трудное было еще впереди.

– Ночью они умрут,- проронил Петроний совершенно обыденным тоном, вновь направляясь к двери. Происходящее казалось ему нереальным, словно вместо него действовал кто-то другой.- Это все равно случилось бы через день или два.- Он хлопнул в ладоши и приказал опечаленному рабу: – Позови Ксенофона.

Сен-Жермен кашлянул.

– Мне тоже пора. Если ты хочешь услышать мою игру, я должен настроить арфу.- В какой-либо сложной настройке великолепный египетский инструмент ничуть не нуждался, но ему хотелось побыть одному. Плакать он давно уже не умел, а горечь внутри все копилась, ей надо было дать какое-нибудь разрешение. Арфа может утешить, она – преданный друг.

– Еще одна вещь, и я отпущу тебя, Сен-Жермен.- Римлянин усмехнулся.- Не так уж давно в приемной моей толпились сенаторы и генералы. Я не отказывал никому. Где они все теперь? Никто за меня не вступился!

– Возможно, никто и не знает о твоем положении,- неуверенно предположил Сен-Жермен.

– Не говори чепухи. Я стал прокаженным. Все избегают меня, опасаясь заразы.- Он опустился в кресло – Через месяц сад будет в цвету. Я этого уже не увижу.

– М-да.- Сен-Жермен повертел в руках танцующую фигурку.- Я сохраню твой подарок, Петроний.

Тот равнодушно кивнул.

– Можешь хранить, можешь – нет. Все суета, все тщетно.

Послышался осторожный стук в дверь.

– Это Ксенофон, господин,- произнес старческий голос.

Римлянин не шевельнулся.

– Входи, Ксенофон.

Старый раб внес деревянный ящичек и маленький тазик с ворохом перевязочного материала. Подойдя к Петронию, он замер.

– Я готов, господин.

Секунду помедлив, Петроний выложил на стол обе руки.

– Тогда делай свое дело. И учти, вечер мне еще нужен. Я хочу хорошенько повеселиться.

Грек освободился от ноши и принялся аккуратно раскладывать ножи и бинты.

– Это древняя и почитаемая традиция,- вновь усмехнулся Петроний, покосившись на длинный нож.- Женщины предпочитают ванну, чтобы выглядеть поопрятнее.- Он поморщился, когда лезвие прикоснулось к запястью. Кровь забила толчками, стекая в таз. Грек, смазав рану каким-то составом, занялся перевязкой. Петроний прислушался к своим ощущениям. Боль перемещалась вверх по руке. На мгновение ему сделалось дурно, но он быстро справился с приступом тошноты.- Два моих предка умерли так же. И по той же причине.- Грек обратился ко второму запястью, но рука соскользнула, и кровь хлынула на пол. Плечи Петрония задрожали, однако через мгновение дрожь унялась.- Как долго это продлится?

– До утра, господин. Ослабишь бинты, все случится скорее. Снимешь повязки, умрешь через час.- Лицо грека ничего не выражало, но глаза его были большими и скорбными. Он бросил нож в тазик.- Я вымою пол.

– Оставь,- буркнул Петроний, вставая. Первая боль прошла, вместе с ней улетучились страхи. Голова его сделалась ясной, а тело стало удивительно легким. Выйдя из-за стола, римлянин подошел к Сен-Жермену.- Вот все и кончилось. Ты можешь идти. Не могу высказать, как я тебе благодарен. Эта благодарность теперь мало чего стоит, но тем не менее прими ее как мой последний дар.

Сен-Жермен приобнял его за плечи.

– Для меня она многое значит.- Он внутренне покривился. Любые слова сейчас были никчемны. Петрония уже уносило отливом в те дали, где все человеческое теряло свой смысл.

Римлянин пошевелился, освобождаясь, и отступил на пару шагов.

– Пустое.- Он кивком отпустил Ксенофона и покачал головой.- Ты и сам это знаешь.

Внутренне Сен-Жермен с ним согласился, но все же сказал:

– Мир появился из пустоты. Многие мудрецы утверждают, что в ней-то и заключается средоточие всех наших чаяний и устремлений.

В темно-голубых глазах Петрония мелькнули веселые искорки.

– Спасибо, дружище. Кто мы такие, чтобы игнорировать мнение мудрецов? – Он дернул щекой и сказал другим тоном; – Не будем произносить прощальные речи, ибо пафос в любой его форме всегда душе претил. Возьми эту безделушку, бумаги и вспоминай меня… хотя бы какое-то время.

– Мы ведь еще не прощаемся,- пробормотал Сен-Жермен.- Надо перенести в атриум арфу. Скажи, что бы тебе хотелось услышать? – Беспечный тон давался ему нелегко.

– Оставляю это на твое усмотрение. Возможно, я буду уже слишком пьян, чтобы что-то воспринимать.- Петроний нахмурился, глаза его помрачнели.- Нет,- резко сказал он,- планы меняются. Забудь о пирушке. Спрячь подальше бумаги и уходи. Сегодня, сейчас же. Или я разбинтую руки. Тебе не следует видеть, во что я этим вечером превращусь. Остальные пусть думают обо мне все, что угодно. Но только не ты. уходи.

– Хорошо, раз ты этого хочешь,- кивнул Сен-Жермен. Он смертельно устал, его очень устраивала такая развязка.

– Да, я так хочу. Твои вещи пришлют позже. Ты не вызовешь подозрений, если уйдешь налегке. Ступай же, именем охраняющего тебя божества! – Голос Петрония сделался хриплым, он тяжело и часто дышал.

Сен-Жермен отступил к двери. Он молчал, не в силах что-либо сказать.

– Прощай, чужеземец. Ты был моим другом. Ты больший римлянин, чем кто-то другой.- Петроний резко поворотился и пошел к письменному столу.

Дверь еле слышно скрипнула и закрылась. Оставшийся в одиночестве человек облегченно вздохнул и потянулся к бумагам. Час пиршества приближался. Самое время заняться приветствием для гостей.

Письмо трибуна Доната Эгнация Бальба к своему бывшему сослуживцу Луцинию Урсу Статиле.

«Урс, старый медведь!

Ходят слухи, что наш легион вскоре может отправиться в Грецию, ибо Нерону вздумалось поучаствовать в тамошней Олимпиаде. Хорошо, если так.

У нас новость. Петроний покончил с собой, закатив перед смертью банкет, каких не бывало. Один из моих родичей там был и унес с собой с десяток золотых чаш. Советник осыпал подарками всех. Он был весел и умер достойно. Его обвинили в заговоре против Нерона, что, разумеется, полная чушь. Ти-геллин высосал все это из пальца.

Он копает и под Корбулона, но наш командир еще крепок и рассчитывает на Грецию, а с ним и все наши офицеры. Императорская благосклонность более способствует служебному продвижению, чем войны. Ох, как высоко мы бы взлетели, если бы генералу в свое время не подгадил зятек!

Что еще? Император наш теперь льнет к Статилии Мессалине [1], бывшей супруге Вестина. Почему бы и нет, раз уж Вестин умерщвлен по глупому обвинению в связях с Сенекой? Кто запретит Статилии вновь выйти замуж (не помню, в четвертый иль ужев пятый раз)? Хотя зачем это ей – непонятно. Император и так от нее без ума. Но Статилии все приелось, ее манит власть. Она не подозревает, что движется по зыбкой дорожке. С кем, с кем, а с Нероном ни в чем уверенным быть нельзя.

Помнишь Задуккура, гладиатора-каппадокийца, в одночасье прикончившего девяносто семь человек? Он выкупился на свободу и теперь на паях со своим бывшим хозяином заведует гладиаторской школой. Это большая потеря для игр, а впрочем… как посмотреть… Ему уже двадцать пять - для гладиатора это старость, самое время передавать свой опыт другим. Нерон пришел в ярость, но что он может поделать? Задуккур ходит гоголем, весталки уже украсили его дубовым венком.

Золотой дом все строится и потрясает! Только для одного крыла его снесли три римских квартала. Сады, в нем возросшие, уже не сады, а леса – с лужайками, тропками и полянами, как в сельском краю. Стройка вобрала в себя озеро близ виа Сакра и двинулась дальше. Внутренние помещения набиты такими диковинами, что занимается дух! Расписывать стены и потолки поручили известному живописцу Фабуллу. Слов нет, работы его хороши, но ведет он себя просто несносно. Сварится со строителями, трудится мало, в день по паре часов, а деньги дерет как за полную смену. И никогда не снимает тогу! Экое щегольство!

Ожидай меня в конце мая. Я обещал отцу, что заеду его навестить, и не премину заскочить и к тебе. Аавненько мы не трепались о бабах!

Жди меня и будь здоров!

Донат Эгнаций Бальб,

трибун XIV легиона "Кошачья лапа".

19 апреля 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 10

В мягко освещенной парильне построенных еще Клавдием бань стоял приглушенный гомон мужских голосов. Общий большой бассейн был заполнен, но в глубине помещения имелись купальни поменьше. В одной из них восседал Гай Офоний Тигеллин, распаривая больные суставы. За спиной его на почтительном расстоянии возвышались два прокуратора преторианской гвардии – в плащах, кирасах и сандалиях с высокой шнуровкой; жара жутко мучила их.

В той же купальне сидел и Корнелий Юст Силий, потея скорее от волнения, чем от горячей воды. Он сосредоточенно вслушивался в слова префекта.

– Петроний обманул правосудие, но тут ничего не поделаешь. Возникают другие вопросы, которые нужно решать. Как тебе нравится это местечко?

Юсту местечко не нравилось, но вслух он осторожно сказал:

– В каком-то смысле тут можно уединиться.

– Весь Рим ходит в бани, а есть ли от них толк? Впрочем, мой врач наказал мне дважды в день принимать горячие ванны, а я не хочу терять время зря.- Он вздохнул и слегка пошевелился, взволновав поверхность воды. Кожа его казалась красной даже в приглушенном свете парильни.

– Надеюсь, это приносит тебе какое-то облегчение? – спросил заботливо Юст.

– Иногда. Но чаще кажется, что мне уж ничто не поможет. Что ж, все в руках Юпитера, нечего думать о том.- Голос префекта сделался твердым.- Ты намекал, что у тебя есть информация для меня. Какого она рода?

Юст покосился на двух охранников и прошептал, словно сообщая великую тайну: – Я очень обеспокоен.

– Как и все мы,- поморщился Тигеллин.

– Нет, досточтимый Офоний, тут дело другое.- Сенатор подался в вперед, ощущая, как у него под мышками весело заплескалась вода. Ну разве можно в такой обстановке говорить о чем-то серьезном? Можно или нельзя, а гнуть свое следует, одернул себя Юст.- Кое-какие вещи не дают мне покоя. Римские всадники недовольны Нероном. Еще немного, и новый заговор оплетет своей сетью весь Рим. Надвигается смута, неразбериха.

– Мне это известно,- со скучающим видом заметил префект.

– Да, досточтимый, но, может быть, ты не знаешь, что ко мне уже подступаются, уже ищут пути. Людям, что пока еще остаются в тени, нужен лидер для открытого бунта.

Это делалось интересным. Что ж, продолжай.

– Конкретные имена мне пока неизвестны, однако я хочу быть уверенным, что мои действия в этой области не навлекут на меня недовольство властей. Я могу пойти этим людям навстречу, и тогда мне откроется многое, но, защищая моего императора, я должен быть и сам защищен. Однажды я уже сослужил подобную службу.

– Честь тебе и хвала.- Осведомителей у Тигеллина хватало, но пренебрегать услугами Юста не стоило, хотя он, похоже, большой негодяй и дурак. Префект со стоном пошевелился. Купание не помогало ему.- Поскольку у тебя есть возможность войти к интриганам в доверие, я даю тебе полномочия на проникновение в их ряды без риска навлечь на себя подозрения.

– Благодарю тебя, досточтимый префект,- с жаром откликнулся Юст.- Сделать что-то для императора – величайшая честь для любого из римлян.

Его сладкоречие покоробило Тигеллина, и он не удержался от едкого замечания.

– Намного лучше, когда делается не что-то, а все.

Юст разозлился. Унизительно было обхаживать этого сицилийца, в прошлом рыботорговца, а потом коновода, достигшего власти благодаря умению объезжать лошадей.

– Ну, разумеется, я приложу все свои силы. Но, досточтимый префект…- Он не смог справиться с искушением поддеть Тигеллина и добавил с плохо скрываемой злобой: – Разоблаченных может оказаться гораздо больше, чем ты сейчас себе представляешь. Римская знать погрязла в интригах и косо поглядывает на Палатинский холм. А уж тем более на всех тех, кто селится ниже.

– Пусть тебя это не занимает,- пробормотал рассерженно Тигеллин, раздраженный намеком на свое низкое происхождение. Ему захотелось прогнать жирного индюка. Однако Юст мог держать за пазухой что-то еще, и потому поболтать с ним было не лишним.- Твоя супруга из рода Клеменсов, так?

– Да. Этта Оливия Клеменс. Печально наблюдать захирение столь известной семьи. Впрочем, Максим Тарквиний Клеменс позволяет мне иногда оказывать ему помощь.- Юст надулся от важности, затеянный разговор ему льстил.

Тигеллин кивнул. Все ясно, девушку ему отдали за какие-то крохи, падающие с его обеденного стола Впрочем, вряд ли и эти крохи достаются Клеменсам даром. Тигеллин вдруг подумал, что этот сенатор – последний из тех, к кому он пошел бы одалживаться в случае крайней нужды.

– Не сомневаюсь, что тесть твой весьма тебе благодарен,- произнес он почти благодушно, отчетливо понимая, что Тарквинию Клеменсу вряд ли удастся вывернуться из этих лап.

Беседа практически закончилась, Юст изнывал от жары. Пора перейти в соседнее помещение. Там, погрузившись в прохладную воду, можно хорошенько расслабиться, а заодно поглазеть на поджидающих клиентов девиц. Но…

– Меня беспокоит еще кое-что, любезный префект,- медленно произнес он.

– Что? – вопрос прозвучал уже недовольно.

– Тот чужестранец, что предъявил бумаги Петрония… Боюсь, он замышляет недоброе.- Юст глубокомысленно подвигал бровями.- Он странно себя ведет и держится обособленно…

– Ну, не совсем обособленно,- возразил Тигеллин.- Он бывал у Петрония, император к нему благосклонен.- Префект угадал в Юсте стремление свести личные счеты и не хотел этому потакать.- Он не содержит гладиаторов, что едва ли пристало человеку с политическими амбициями, а в конюшнях его менее четырехсот лошадей. Повышенный интерес к музыке, а также тяга к изящному еще не делают людей подозрительными, милейший мой Юст.

Интересно, чем же сумел насолить чужестранец этому толстому проходимцу?

– Весьма распространенное заблуждение,- парировал Юст, задетый равнодушием преторианца.- Петроний тоже тянулся к изящному, а что обнаружилось – Толстяк в своем рвении слишком поздно припомнил, что улики против Тита Петрония Нигера сфабриковал сам Тигеллин.

– Да,- сказал префект со скучающим видом – что там обнаружилось, мне досконально известно

Юст был смущен, но не хотел отступать.

– Возможно, внешне это и не заметно, но, уверяю, он очень опасен. Он всюду вхож, постоянно что-то вынюхивает, его принимают во многих домах,- По ночам, мелькнуло у него в голове, и с распростертыми объятиями.- Предупреждаю, Рим содрогнется, когда откроется истинное лицо этого чужака!

– Ну-ну,- пробормотал Тигеллин,- Рим удивить трудно. Впрочем, за ним можно понаблюдать. Он, кажется, живет возле преторианского лагеря. Страже, несущей охрану двух ближайших к его вилле ворот, будет приказано отмечать его приходы-уходы.

– А почему только там? Почему не оповестить другие посты? – Проявляя напористость, Юст стукнул по воде кулаком, чем поднял тучу брызг и превратил себя из защищающего интересы империи мужа в великовозрастного шалуна. Тигеллин усмехнулся.

– В стенах, окружающих Рим, семнадцать ворот, сенатор. Стража должна охранять порядок, а не следить за каждым прохожим.- Префект помотал головой, стряхивая с себя брызги, и погрузился в воду по шею.- Не могу не заметить, что твое рвение кажется мне излишним. Предъявишь что-то конкретное, будет другой разговор, а сейчас мы это оставим. Чужеземцы приносят немалый доход, Рим относится к ним терпимо. Возможно, он и знавал неподходящих людей, а с кем из нас этого не случалось?

Юст скрипнул зубами.

– Я намеревался предупредить об опасности, но вижу, что беспокоился зря.

Он встал, вода потекла с его тела ручьями. Выбравшись из купальни, сенатор свирепо уставился на двух прокураторов. Стоят, как будто префект под арестом, мелькнуло у него в голове. Мысль позабавила Юста. Спрятав в карман неприязнь, он учтиво сказал:

– Надеюсь, тебе станет лучше, любезный Офоний.

убедившись, что Юст ушел, Тигеллин сделал знак ближайшему из двух прокураторов.

– Антоний,- сказал он,- что ты знаешь о Корнелии Юсте Силии?

Прокуратор ответил не сразу.

– У него репутация хитрого человека. Однако он никогда не обвинялся ни в чем, хотя один из его родичей был любовником…

Тигеллин нетерпеливо вздохнул.

– Валерии Мессалины, жены Клавдия. Это старая песня. Нет ли чего поновей?

Антоний поджал губы.

– Поговаривают, что его жена спит с гладиаторами. Силий, похоже, не возражает. Одно время его недолюбливал Клавдий, и даже подверг неофициальной опале. Возможно, из-за кузена…

– Возможно, из прихоти.

Тигеллин снова вздохнул. Он привык полагаться на интуицию, а та ему говорила, что за Корнелием Юстом Силием что-то стоит. Но прямых оснований аля подозрений не было, и префект ограничился тем, что сказал:

– Люди, однажды лишенные императорских милостей, редко о том забывают. Этим, пожалуй, и объясняется его излишняя суетливость.

Прокуратор счел за лучшее промолчать.

– Тот, другой человек, чужестранец. Что ты знаешь о нем? – Тигеллин медленно повернулся в купальне, старясь найти удобное положение.

– Он разводит мулов и лошадей. В основном для арены, хотя воспитывает и боевых скакунов, и тяжеловозов. Армия покупает их у него, нареканий пока что не поступало. Виллу Ракоци Сен-Жермен Франциск выстроил себе необычную – с двумя атриумами и колоннадой в греческом стиле. Во второй атриум, как и в помещения, к нему примыкающие доступ кому-либо закрыт. Там бывают только сам Сен-Жермен и его раб-египтянин.- Антоний в нерешительности умолк.- А еще поговаривают, что он спит кое с кем из своего персонала.

– С мужчиной? – Тигеллину не доносили об этих наклонностях у поселившегося возле военного лагеря чужестранца Обычно такие люди любвеобильны и пытаются совратить солдат.

Антоний позволил себе улыбнуться.

– Нет. Это армянка-наездница. Ты, возможно, видел ее на арене.- Он вновь посерьезнел.- Мы можем попробовать с ней столковаться. Полагаю, куш, позволяющий ей выкупиться на свободу, привлечет ее больше, чем фаллос хозяина.

Тигеллин неторопливо кивнул.

– Действуйте, но… осторожно, чтобы его не спугнуть и не нажить себе неприятностей. Плати этой девчонке частями, так будет надежнее.- Он не чувствовал, что от чужеземца исходит угроза, но проверить все стоило… раз уж появился сигнал.

– Это… расследование? – спросил, помедлив, Антоний.

– Нет. Обычное проявление бдительности. Предупреди стражу в воротах, пусть кто-нибудь походит за ним. Из бездельников, каких у нас много. Работенка будет нехлопотной. Этот малый всегда одевается в черное и довольно высок, чтобы потеряться в толпе…

Рассеянно отдавая распоряжения, Тигеллин, уже мыслями был в своем кабинете. Утром пришли важные документы. Нимфидию Сабину с ними не разобраться, пора выбираться из горячей водички. С усилием вставая на ноги, префект вдруг подумал, что эти ванны, пожалуй, становятся его единственным развлечением. Он кинул взгляд в сторону общей купальни завидуя беззаботности плескавшихся там мужчин, впрочем, у него есть и еще одна вещь, приносящая острое и ни с чем не сравнимое удовольствие,- власть. Вспомнив о том, Тигеллин резко выпрямился и не терпящим возражений тоном велел:

– Прикажи подать мою колесницу.

Антоний кивнул, отсалютовал командиру и быстрым шагом ушел.

Тигеллин обратился к оставшемуся прокуратору:

– Я хочу, чтобы за Антонием наблюдали. Найди кого-нибудь, кто предложит ему за сходную цену раба, и позаботься о том, чтобы этот раб всегда был с ним рядом.

– Что? – изумился молодой прокуратор, растеряв на мгновение всю свою сдержанность.

– Антоний ведет тайную переписку с Гаем Юлием Виндексом [1]. На днях мы перехватили одно из его сообщений. Предъяви я его императору, Фулвий, и Антоний тут же спознается со свинцовым бичом.- Тигеллин уже вытерся простыней и протягивал руку к своей ржаво-красной преторианской тунике.

– Это ошибка,- выпалил прокуратор.

– Луций Антоний Сулпер ведет рискованную игру. Он и его сообщники поплатятся за легкомыслие.- Префект облачился в сияющую позолотой кирасу.- Я намерен любой ценой искоренить измену в рядах нашей гвардии.- Он недвижно стоял, пока Фулвий возился с застежками.- Мой плащ! – Прокуратор поспешно подал ему плащ, тоже красный, с простым капюшоном. Завернувшись в него, Тигеллин присел на скамью, чтобы натянуть форменные сапожки, потом пристегнул к поясу меч. Он был коротким. Даже преторианцам в пределах Рима не разрешалось носить длинные мечи, и Тигеллин о том сожалел, хотя и понимал всю мудрость такого указа. В просторном зале для отдыха шестеро молодых людей обучались борьбе под присмотром рослого, мускулистого вольноотпущенника непонятной национальности. В другой раз Тигеллин с удовольствием бы за ними понаблюдал, но сейчас у него на это не было времени. Усаживаясь в колесницу он уже смотрел на разговор с Юстом как на что-то незначащее. Куда важнее было решить, как поступить с прокуратором, спокойно удерживающим под уздцы упряжку норовистых лошадей.

Письмо Максима Тарквиния Клеменса к своему старшему сыну Понтию Виргинию Клеменсу, не дошедшее до адресата, ибо судно, идущее в Нарбон, затонуло во время шторма у берегов Сардинии.

«Возлюбленный сын!

Пишу с неохотой, ибо не могу сообщить тебе ничего ободряющего, и все же, имея обязательства по отношению к собственному семейству, решаюсь на это, уповая на помощь духов-хранителей домашнего очага.

Внутри нашей семьи циркулируют упорные слухи, что ты держишь сторону Тая Юлия Виндекса. Он прекрасный военачальник, но тебе, как отпрыску почтенного рода не следует так поступать, особенно если учесть всю шаткость нашего нынешнего положения.

Твои настроения не лишены резона, однако я должен напомнить, что у власти стоит Нерон, а не ты, и что бунт против него - серьезное и ужасное преступление, тем более что и мы теперь далеко не могущественны. Мне пришлось влезть в долги к Корнелию Юсту Силию, что само по себе неприятно, а ты собираешься навлечь на наш дом еще больший позор вкупе с немилостью порфироносца. Силий намекнул, что всех нас сошлют, если вдруг откроется, что ты впутан в какую-нибудь интригу. Я и так уже уронил имя Клеменсов достаточно низко, а ты, кажется, хочешь и вовсе втоптать его в грязь, умоляю, отстранись от участия в этом и, если мои слова тебе безразличны, прислушайся к мольбам твоих братьев, матери и даже, сестер, которые также могут поплатиться за твое легкомыслие. Силий говорит, что и Оливию может постичь печальная участь, ибо закон суров как к заговорщику, так и ко всему его роду. Вспомни о том, сколько она для нас сделала, и вернись с кривой тропки злоумышления на широкую стезю преданного служения императору и сыновней любви.

Если же ты намерен упорствовать в своих заблуждениях, мне не останется ничего другого, как публично и во всеуслышание проклясть тебя, чего я, конечно же, никак не хочу. Ты – мое любимое чадо, хотя и не надо бы в том признаваться. Я люблю тебя со всем пылом, на какой только способно сердце родителя. Для меня было бы смертной мукой навсегда потерять тебя, но я должен заботиться о твоих братъях, сестрах и матери. Не толкай же меня на столь горестное деяние.

Собственноручно

Максим Тарквиний Клеменс.

19 мая 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 11

Его походка была изысканно-грациозной, ее пластика нарабатывалась веками, пока не стала естественной для него, так же как.магия низкого голоса и магнетизм глубоко посаженных глаз. Сен-Жермен вошел в Рим с южной его стороны. Ему не хотелось, чтобы об этой прогулке узнали преторианцы. Из дополнительной предосторожности он надел длинный красный плащ и широкополую шляпу, чтобы сойти за греческого наемника. Он говорил с офицером-охранником на обиходной латыни и с сильным акцентом призывал в свидетели Ареса, что не замышляет недоброго, когда у него забирали на хранение меч.

В воздухе ощущалось дыхание лета, и римские улицы были еще людными, хотя солнце село около часа назад. Возле Большого цирка шли нарасхват вино с лотков и шлюхи с панели, вдали посверкивала огнями громада Золотого дома.

Сен-Жермен сбросил красный плащ и шляпу у входа в лавку, где продавались хлебцы с колбасками, зная, что это не привлечет внимания, ибо тут всегда толпилось много солдат. Потом он пошел вверх по Авентину, обходя храм Юноны и направляясь в сторону богатых кварталов, лепившихся к гребню холма. Теперь его темное персидское одеяние сливалось с ночной темнотой, а мягкая поступь была почти не слышна.

У дома Корнелия Юста Силия он взобрался на старое дерево, потом по длинной и прочной ветке перешел через высокую стену и замер в недвижности, прислушиваясь к разговору рабов. Они вычищали конюшни, и речь их представляла собой странную смесь обиходной латыни с диалектами римской Африки. суля по доносившимся звукам, конюхи понемногу прикладывались к кувшину с вином. Это занятие наконец так их разгорячило, что они затянули непристойную песенку – без склада и лада, зато очень громко и вразнобой.

Воспользовавшись ситуацией, Сен-Жермен спрыгнул с ветки и благополучно перебежал через двор. Он двигался быстро и вскоре обошел дом кругом, подобравшись к крылу, где находилась спальня Оливии.

Прижавшись на миг к стволу искривленной яблони, он стал оценивать обстановку. Слуха его коснулись тихие вскрики, идущие от окна. Эти звуки пронзили ему сердце: Сен-Жермен узнал голос Оливии. Потом в комнате завозились, что-то упало, раздался еще один вскрик, но его пресек голос Юста, до странности приглушенный.

– Не дергайся! Ну же! Или я прикажу ему высечь тебя!

Сен-Жермен рванулся к окну, но краем глаза заметил, что за кустом возле двери стоит крысовидный раб. Он прянул в тень, проклиная свое положение, не дававшее ему вступиться за женщину, которая с недавнего времени сделалась бесконечно ему дорога.

Ночь прорезали хриплые характерные вздохи, они перешли в гортанные взревывания и оборвались; потом Юст приказал:

– Пошел прочь! Теперь я с ней управлюсь!

В душе Сен-Жермена бушевал тихий ад. Только страх за Оливию заставлял его оставаться на месте. Но его попытка вмешаться в происходящее могла ей дорого обойтись.

Некоторое время спустя дверь распахнулась, на крыльцо вывалился толстобрюхий носатый детина.

Самодовольно отдуваясь, он сказал крысовидному часовому:

– О-о, теперь он не успокоится, пока не развалит ее надвое своей куцей морковкой.- Его хриплый смех был презрительным. Через мгновение носатый грек и крысовидный раб направились по садовой дорожке к конюшням.

Звуки в комнате еще не утихли, но Сен-Жермен уже стоял у стены. Цепляясь за выступы в каменной кладке, он стал подниматься к высокому сводчатому окну.

Юст наконец ушел. Оливия лежала не шевелясь. Яркие равнодушные лампы освещали скомканную постель. Боги, как все это ужасно… Она горестно сморщилась. Юст может быть доволен своим беотийцем, лоно ее ныло от его скотских толчков. Ей хотелось прикрыть ладонями груди, но они тоже болели, покрытые царапинами и синяками.

Легкий шум испугал ее, она встревоженно села. Что это? Юст? Неужели он не насытился? Она прикусила пальцы, чтобы не закричать, и решила, что лучше умрет, чем позволит ему повторить все это еще раз.

Но тайная дверца не шелохнулась. Зато ворохнулись занавески окна. На секунду ей показалось, что сама ночь спрыгнула с подоконника и направилась через комнату к ней.

Сен-Жермен!

Оливия протянула к нему руки, голова у нее пошла кругом. уж не призрак ли это? Почему он молчит? Но призрак заговорил.

– Оливия? – Имя прошелестело, как дуновение ветра.

– Сен-Жермен? – Ее голос был не слышнее. Это ты?

Он взял ее за руки.

– Да, дорогая. Утром я получил записку, и вот я здесь. Что стряслось? Он опять тебя мучил? – Вопрос ее нуждался в ответе.

Она прикрыла глаза

– Да, но… В этом нет ничего нового.- Она сжала ею пальцы.- Я просто устала. Я боюсь, Сен-Жермен… И не знаю, как быть.

– Но твоя семья? – быстро спросил он, вдруг подумав, что это действительно выход. У родичей больше прав и возможностей переменить ее положение, чем у какого-то чужестранца.

– Нет.- Она сглотнула ком, подступивший к горлу. Ей не к кому обратиться, ей некому больше довериться, и записку она написала в приступе жесточайшей депрессии, но теперь стало ясно, как все это глупо. Он тоже ничего не может поделать. Да, собственно говоря, и не будет. Кто она для него? Всего лишь женщина, доставляющая ему удовольствие.

Сен-Жермен понимал, что творится в ее душе, и все же попытался прояснить ситуацию.

– Они ведь тебе не враги. Почему же они не вступаются за тебя?

Она покраснела и вырвала руки.

– Они не могут помочь.

– Не могут, Оливия? Или не хотят? – Он придвинулся ближе.- Почему они это терпят? Ты говорила с отцом?

– Нет, не могу,- выдавила она из себя.

– Хочешь, я поговорю с ним? – Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Нет. Я запрещаю. Он… ни на что не способен. С ним никто не считается. И в первую очередь – Юст.- Она сдержала рыдание. Отец давно начал сдавать, но все хорохорился и учил сыновей философии стоиков, мать призывала дочек к смирению перед невзгодами жизни.

– Юст вел себя так всегда?

– Нет, не всегда, но… Он продает моих рабов! – воскликнула вдруг она.- Я с пятью рабами пришла к нему в дом, а теперь он продает их, заменяя своими.- Голос ее осекся и задрожал.- Он обещал отцу, что они будут со мной и больше года держал обещание. А теперь…- Негодование мешало ей говорить.- Они не его! Они мои! Муж не имеет права лишать жену собственности, даже если он разорится. Этот закон ввел еще Клавдий! Но ему плевать на закон! – Внезапно она поняла, что кричит, и умолкла.- Там кто-то есть?

Сен-Жермен замер, прислушиваясь, и закрыл ей ладонью рот. Они ждали в молчании, но все было тихо.

– Где он обычно прячется?

Она кивнула в сторону потайной дверцы.

– Ты ведь не думаешь, что он там? Он оставил вопрос без ответа.

– Встань и пойди туда, словно ему навстречу. И улыбайся, чтобы он не почуял неладного.- Сен-Жермен скользнул в тень прикроватного полога, когда Оливия поднялась.

Идя через комнату, которая вдруг стала громадной, Оливия вся тряслась, понимая, что сейчас может случиться. Тон Сен-Жермена не оставлял сомнений в участи, уготованной Юсту. Она молила небо, чтобы каморка оказалась пуста.

Боги вняли ее молитвам. В тайной клетушке Юста не оказалось, и наружная дверь была заперта. Из груди женщины вырвался вздох облегчения.

– Никого,- сообщила, вернувшись, она.

Сен-Жермен выскользнул из укрытия. Взгляд его был мрачным.

– Сколько времени все это длится?

– Более года. Поначалу это происходило не часто – поспешила она пояснить, словно это как-то оправдывало поведение Юста- Он умолял меня быть к нему снисходительным и время от времени указывал на мужчину, которого я должна была обольстить. Я делала это, но без всякой охоты.- Оливия смолкла и взглянула на Сен-Жермена, но ничего не смогла прочесть на его бесстрастном лице.- Я думала, это когда-нибудь прекратится или я сумею привыкнуть, но…- Она снова запнулась.- Сегодня ночью он впервые принял в этом участие. Он держал меня за руки… для беотийца- Лицо Оливии побледнело.

Сен-Жермен, протянул руку, чтобы прикрутить фитили ламп, и, когда свет их померк, сказал напряженно и глухо:

– Не в моих силах уничтожить последствия того, что эти животные вытворяли с тобой, но я попробую дать тебе то, что им недоступно. Иди же ко мне.

Три разделяющих их шага дались ей с огромным трудом. Он ждал не двигаясь – высокий, сильный, надежный. Она ощутила внезапную слабость и, пошатнувшись, припала к нему.

Сен-Жермен стоял, задыхаясь от неожиданной нежности. Ему вдруг показалось, что произошло невозможное, что его тело наконец обрело совершенство, соединившись с недостающей и самой важной своей частью, и что возникшее единение – главное, из-за чего стоит жить.

Он поцеловал ее, она задрожала, он поднял ей голову и заглянул в лицо.

– Ты рядом, Оливия,- шепнул он еле слышно.- л не могу в это поверить, но ты рядом со мной.

У нее не нашлось слов для ответа; впрочем, в нем никто не нуждался. Он подхватил ее на руки и, отшвырнув в сторону смятые покрывала, опустил на чистую простыню. Она закрыла глаза, отдаваясь его ласкам и ощущая себя маленькой девочкой, выбежавшей под освежающий дождь.

Он не знал, что чувствовала она, он прислушивался к себе. Вернее, к новому упоительному ощущению, растущему из глубин его сущности и по накалу сходному с религиозным восторгом. Правда, вспышки религиозности, со времен сравнительной молодости практически Сен-Жермена не посещавшие, никогда не имели четкого адреса, это же ощущение было направленным. Оно пробуждалось Оливией, оно устремлялось к Оливии и ожидало отклика лишь от нее. Каждое прикосновение к ее телу немедленно отзывалось в нем волной сладкого трепета, а сама она давно уже нежилась на гребне созвучной волны. Эта волна росла и росла, чтобы, внезапно обрушившись, поглотить мироздание, и, когда это случилось, Оливия разрыдалась от счастья и тут же уснула – прежде чем кто-то большой и настойчивый успел осушить поцелуями ее слезы.

Утолив первую жажду, он лежал, удивленный, счастливый, рассматривая сквозь мрак плафон потолка, Оливия спала, положив ему руку на грудь и уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Возможно, Аумтехотеп все-таки прав? Неужели в привязанности имеется что-то? Сен-Жермен крепче прижал к себе спящую и вновь задохнулся от острого, непривычного чувства единения с другим существом. Что в этой женщине так привлекает его? Почему ей с ее неуверенной улыбкой без всяких усилий удалось сокрушить его оборону? Сложись жизнь Оливии по-другому, выйди она замуж за достойного человека, где бы он был? Она бы и не взглянула в его сторону, она бы сочла все его притязания мерзкими… Оливия повернулась во сне, и он подвинулся, чтобы дать ей устроиться поудобнее. Он слушал ее дыхание, любуясь божественным блеском ее медно-золотистых волос.

Оливия потянулась и сонно зевнула.

– О-ох, ты не спишь?

«Он здесь,- подумалось ей сквозь дрему.- Хочу, чтобы так было всегда!»

– Спи, Оливия,- пробормотал он, целуя ее в затылок.- Спи.

Предложение было заманчивым, но в его голосе ей почудились печальные нотки, и она приподнялась на локте.

– Что-то не так?

– Нет, все в порядке.- Его руки шевельнулись в успокоительном жесте.- Молчи.

Она помолчала, потом сказала:

– Я вижу, что тебя что-то мучит. Я взрослая девочка и ничего не имею против того, что ты со мной делаешь. Успокойся и спи.- Она запустила руку ему в волосы, перебирая пальцами жесткие короткие завитки.

– Не все так просто, Оливия.- Он откинулся на подушки и уставился в потолок, не зная, с чего начать.- Большинство из тех, с кем я сближаюсь, взирают на меня либо с благоговением, либо со страхом. Эти чувства понятны и обоснованны. Некоторые, очень, впрочем, немногие, не испытывают ни того ни другого, а просто уступают мне из каких-то соображений.- Например, Тиштри, добавил мысленно Сен-Жермен. В глазах его промелькнула горечь. Тиштри довольно неплохо относилась к нему, но никогда не отрицала, что, будь у нее выбор, она бы предпочла более ординарные удовольствия,- Я привык к отношениям, замешанным на обожании, ужасе, или уступчивости. До сих пор это устраивало меня. А теперь не знаю. Не знаю.- Он закрыл глаза, но это не помогло. В голове его теснилась какая-то мешанина из фрагментов воспоминаний, в которой ничего нельзя было разобрать. Издав горлом странный звук, выражавший скорее печаль, чем досаду, он обнял Оливию и крепко сдавил ее плечи.

Оливия почти механически прижалась к нему. Ее не особенно тронула эта тирада. У нее хватало своих кошмаров, чтобы еще разбираться в том, чем мучится Сен-Жермен. Сейчас все хорошо – и ладно, а завтра… До завтра еще нужно дожить.

Он взял в ладони ее лицо.

– И все-таки по какой бы причине ты ни принимала меня, я тебе более чем благодарен. Обещаю, что не покину тебя и не предам нашу связь.

– И она есть – эта связь? – задумчиво спросила Оливия.- Ты ведь не берешь меня как мужчина.

Сен-Жермен усмехнулся.

– С существами моей породы ничего большее не возможно.

– Но должно быть возможно,- возразила она.- Иначе как же бы вам удавалось продолжить свой род?

Вопрос был щекотливым, ему не хотелось на него отвечать, однако рано или поздно все равно бы пришлось объясниться. Сен-Жермен вздохнул и сказал:

– Мы продолжаем свой род… посредством иного. Те, с кем мы сближаемся, если встречи становятся регулярными, в конце концов делаются такими, как мы.- Он говорил ровно, без выражения, стараясь не смотреть на нее.

– А я? Я тоже стану такой, как ты?

– Это возможно. Если мы будем встречаться и дальше.- Ему с трудом дались эти слова Оливия встрепенулась.- Наверное, мне надо было предупредить тебя, но… все случилось так скоро,- заволновался он.- Впрочем, сейчас с тобой все в порядке. Две встречи мало что значат. Ты можешь прогнать меня и успокоиться. Перерождение тебе не грозит.

Прогнать его? Одна эта мысль перевернула ей сердце, и она выдохнула беззвучно:

– Нет. Ни за что. Никогда.

Сен-Жермен неправильно понял ее, взгляд его омрачился.

– Не тревожься, прошу тебя, все пустяки. Опасности нет. Она станет реальной только через пять-шесть свиданий. Послушай, Оливия, не знаю, что творится со мной, но тебе вовсе не обязательно меня прогонять, я могу быть с тобой просто так, без всего остального. Я буду тебе другом, я буду тебя утешать, я придумаю что-нибудь, чтобы жизнь твоя стала полегче…

Его вдруг прорвало. Он говорил, говорил, говорил – безостановочно, страстно, бессвязно, мучаясь от того, что может ее потерять, и несказанно себе удивляясь. Разве у него прежде не было женщин? И даже более красивых, чем эта? Одни обожали его, другие боялись, третьи терпели, но навещал он их, только проголодавшись. И уходил, насытившись, нимало не сожалея. С этой, казалось, он был бы сыт одним тихим светом ее беспомощных глаз…

Маленькая ладошка закрыла ему рот. Сен-Жермен смолк, растерянный и смущенный.

– Все уже сказано. Ты – мой, я – твоя. Только не покидай меня,- прошептала Оливия тихо.

Она вновь прижалась к нему и шевельнула бедром, сама провоцируя его на дерзкую ласку. Ответ был немедленным – узкие сильные пальцы тут же пришли в движение, причиняя сладкую боль. Если вот это все, мелькнуло в ее голове, означает стать такой же, как он, она с радостью примет обещанное перерождение. Потом эта мысль пропала вместе с постелью, комнатой и всей вселенной, остались только его близость и окрыляющий душу восторг.

Они все не расплетали объятий, хотя холодок, потекший со стороны окна, явственно говорил о приближении утра.

– Еще чуть-чуть,- пробормотала Оливия, прихватывая его ухо зубами.

– Еще чуть-чуть,- он провел пальцем по соблазнительному изгибу ее шеи,- и встанут рабы.

Она неохотно отпустила его.

– Уходи же, иначе я опять потеряю голову. Сен-Жермен встал. Движения его были быстрыми и неслышными.

– Не томи меня долго, Оливия. Когда я снова увижу тебя? – Он уже вспрыгнул на подоконник и стоял в проеме окна.

– Скоро. Я дам тебе знать.- Без него постель тут же стала холодной, и простыня, которой она накрылась, не согревала ее.

– Каждый день на закате,- прошептал Сен-Жермен,- мимо твоего дома будет проходить разносчик фруктов. Спросишь у него ягод из Дакии и скажешь, когда их тебе доставить. В тот же вечер я появлюсь.- Он прощально махнул рукой, и окно опустело. Оливия осталась одна.

Сен-Жермен, никем не замеченный, пересек маленький сад и уже прикидывал, как взобраться на ветку, служившую своеобразным мостиком между улицей и двором, когда за спиной его раздался гортанный голос.

– Эй, малый, постой! – Обернувшись, Сен-Жермен увидел верзилу зловещего вида с грубой, обезображенной шрамами физиономией. Акцент выдавал в нем жителя римской Африки.- Кто ты и откуда ты взялся? И почему бродишь тут по ночам? – вопрошал Мавритании, поднимая большую дубинку.- Ну, что молчишь?

Сказать было нечего. Сен-Жермен мысленно обругал себя за беспечность. Дело принимало дурной оборот.

– Что – нынче даже вонючие персы шпионят за господами сенаторами? – взревел Мавритании. Дубинка его описала дугу. Удар, попади он в цель, разбил бы голову «вонючего перса», но тот был начеку.

Пригнувшись, Сен-Жермен подался в сторону и резко дернул раба за плечо.

Мавритании, споткнувшись, грянулся оземь, но неудача лишь разъярила его.

– Вероломный перс! – заорал он, вскочив на ноги, и вновь замахнулся дубинкой.

Крик мог разбудить рабов, и Сен-Жермен, высоко подпрыгнув, выбросил вперед обе ноги, стремясь поразить каблуками скифских сапожек плоский мускулистый живот мавританина. Конюх, согнувшийся пополам, упал на колени. Сен-Жермен схватил его за подбородок и отработанным резким рывком свернул ему шею. Мавритании тяжело опустился на землю, чтобы больше не встать.

К тому времени, как из хибарки выбежали охранники, Сен-Жермен был уже далеко. Он направлялся к Большому цирку, где утром намечалась охота, для которой ему было велено поставить зверей.

Скользнув в темный коридор под трибунами, ведущий к тому бестиарию, где содержались его подопечные, он услышал покашливание леопарда и сонные оханья шлюхи, ублажавшей то ли подгулявшего гладиатора, то ли ночного смотрителя, которому не спалось.

Письмо Нерона к Ракоци Сен-Жермену Франциску.

«Чужеземцу из Дакии, хотя сам он и не дакиец, шлет свои приветствия император Нерон!

Ты, конечно, слыхал о том, что царь Армении собирается меня навестить, и, без сомнения, понимаешь, насколько союз с Арменией важен для Рима.

Как мне кажется, среди твоих рабов есть армянка по имени Тиштри, она владеет упряжками дрессированных лошадей. Эта Тиштри на многих играх завоевала себе добрую славу. Ты окажешь мне большую любезность, если раба твоя выстутит с чем-нибудь новеньким перед Тиридатом, ибо поскольку она армянка, то любые воздаваемые ей почести будут рассматриваться как комплимент высокому гостю, что, несомненно, приятно ему польстит.

Есть и еще вещи, в которых ты, надеюсь, окажешь мне помощь. Я планирую большую охоту, а твой зверинец по-прежнему выше всяких похвал. У тебя сейчас там около полудюжины леопардов, я знаю, ты можешь достать и больше, займись этим прямо сейчас. Я возьму всех. Эти великолепные кошки наверняка порадуют своим видом наших армянских и персидских гостей. Хорошо бы также вывести на арену большерогих африканских оленей и густошерстных азиатских козлов. Озаботься отловом вепрей - они сильны, вспыльчивы и непредсказуемы - и подумай, нельзя ли найти где-нибудь ирбисов. Аео-парды, бесспорно, весьма замечательны, но ирбисы превосходят их в грации и красоте. Мне нужен и черно-белый медведь, которого ты вывез с Востока.

Моя настойчивость – лишь знак моего уважения к твоему опыту и способностям. Я мог бы озадачить всем этим и владельцев других бестиариев, но никто из них не в состоянии справиться с таким объемом поставок. Ты – дело другое. Аля тебя невозможного нет.

Времени мало, я понимаю, что затрудняю тебя, но полагаю, что ты войдешь в мое положение. Можно было бы обойтись и меньшим количеством перечисленных мною животных, однако те, с кем я поначалу имел дело, меня подвели. Гиппопотамы и носорог задерживаются в пути. Аьвов, правда, доставили, но их еще надо натаскать на людей. Жду хороших вестей, надеясь на твою расторопность.

Собственноручно

Нерон.

6 июня 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 12

Когда раб ушел, Юст повернулся к посетителю.

– Что ж, Друзилл, весьма жаль, что твоя сестра не может встретить тебя. Оливия уехала на денек – выкупаться в целебном источнике Фелия. Могу ли я помочь тебе вместо нее? Или, если хочешь, оставь ей записку.

Друзилл, легко в свои восемнадцать смущавшийся, переминался с ноги на ногу. Он понимал, что новоиспеченному трибуну Девятого легиона не пристало бы тушеваться, но ничего не мог с собою поделать и сильно робел в присутствии зятя, без чьей поддержки ему этой должности было бы не видать.

– Прошу прощения, любезный Юст, но я пришел с разговором к тебе.

Атриум в жилище сенатора был старомодным – квадратное отверстие в потолке почти не давало света.

– Если хочешь поговорить, нам лучше устроиться поудобнее.- Юст дважды хлопнул в ладоши.- Эй, рабы, подайте вино и пирожные в мой кабинет.

Следуя за хозяином, Друзилл удрученно покачивал головой. Дом Клеменсов и дом Силия были построены примерно в одно время, но если в первом настенная роспись потрескалась и потускнела, то во втором она ярко посверкивала, подновленная стараниями опытных мастеров. Новые двери сияли золотом ручек, а в богато обставленном кабинете вдоль стен тянулись стеллажи с книгами в дорогих кожаных переплетах, там же лежали и аккуратные стопки «Городских ведомостей» – ежедневной и весьма популярной римской газеты. Широкое, распахнутое настежь окно открывало вид на часть сада и флигель, пристроенный к зданию лет пять назад. Воздух в помещении был теплым и душным, как одеяло.

– Почему бы тебе не присесть? – предложил Юст, указывая на одно из двух кресел, стоящих возле окна.

Друзилл осторожно сел под звон и бряцанье своей новой кирасы.

– Я постараюсь быть кратким,- пообещал он. «Клюв орла тебе в печень!» – подумал Юст и ласково улыбнулся.

– Уж не принес ли ты новости о ночном соглядатае, убившем лучшего из моих рабов? – предположил он – Я разговаривал с Тигеллином, но толку от этого мало. Префект не уверен, что тут замешаны персы, хотя охранники в один голос клянутся, что мавританин назвал своего погубителя персом. Я хочу, чтобы этого негодяя поймали. И отрубили ему голову- добавил сенатор, скрестив на груди толстые руки.

– Нет, разговор не о том,- с несчастным видом промолвил Друзилл.- Этим занимается стража- Он постарался изобразить на лице извиняющуюся улыбку – Есть другие вопросы, которые надо бы обсудить.

– Прекрасно,- сказал Юст, начиная выказывать нетерпение,- говори. Уверен, что ты меня удивишь.

Робко поглядывая на Юста, Друзилл обнаружил, что решимость его улетучивается. Он потупился и принялся изучать шнуровку своих сандалий.

– Ты ведь знаком с моим братом Виргинием?

– С тем, что сейчас в Галлии? Я виделся с ним раз или два. А что? – Юст почуял запах жареного. В Галлии всегда все расплывчато, смутно, неясно, а рыбка хорошо ловится в мутной воде.

– Да, он там. В Нарбоне. Брат поручил мне сообщить тебе кое-что.- Молодой человек запнулся, впервые задаваясь вопросом: надежен ли Юст? Не побежит ли он после беседы с доносом к префекту? – Дело частного свойства,- счел нужным предупредить он.

– Ты хочешь сказать, тайное? – спросил Юст, внутренне возликовав. Вот еще один случай разоблачить предателей и заслужить благосклонность императора. Он глубокомысленно кивнул и подался вперед.- Вопрос касается Луция Домиция Агенобарба? – - Это имя Нерон носил до того времени, пока его не усыновил божественный Клавдий, и Юст таким образом давал дуралею, сидящему напротив, понять, что относится к порфироносцу не очень-то уважительно.- Со времени раскрытия заговора Винициана [1] прошло очень недолгое время.- Сенатор выжидающе смолк, посверкивая хитрыми глазками.

– Люди из окружения Пизона и Винициана вели себя слишком беспечно,- заявил молодой Клеменс, слегка задыхаясь от собственной смелости.- Риму не составляло труда добраться до них. Но Виндекс, по чьему поручению к тебе обращается мой брат, находится в Галлии, и за него будет стоять вся мощь его легионов.

Юст вновь напустил на себя глубокомысленный вид.

– Кровь неудачников еще не остыла. Да и потом, нужно подумать, так ли уж он мешает нам, этот Нерон. Он еще молод и необуздан и подвержен порочным наклонностям, однако можно надеяться, что со временем это пройдет. Многие в Риме думают так.- Он бросил взгляд на кипу газет.- «Ведомости» Виндекса хвалят. Значит, во-первых, они ни о чем еще не пронюхали, а во-вторых, это свидетельствует, что командир твоего брата – достойный кандидат на императорский трон.

Друзилл приободрился и решил пустить в ход аргументы, которые держал про запас.

– Да, Нерон еще молод, но я моложе его. Много моложе, и все же не потакаю себе и не считаю, что юность есть оправдание для буйства или распутства.- Бедность семейства Клеменсов не оставляла Друзиллу возможности вести себя по-другому, но юноша этого, похоже, не сознавал.- Нерон проводит ночи в разнузданных кутежах и строит дворец, обобрав пол-Рима. Зачем? Чтобы декламировать в нем греческие трагедии? Он пресмыкается перед армянским царем, вместо того чтобы послать легион Корбулона и прихлопнуть этого Тиридата как мышь! – Голос молодого трибуна возвысился, его щеки пылали.

– Нерон,- произнес Юст с мягкой усмешкой,- недолюбливает войну. Мир есть идеал, так он считает. В этом много греческой чепухи, хотя Сенека учил его истинно римскому отношению к жизни.

– От которого он отказался в угоду изнеженной греческой философии! – Друзилл порывисто встал, сжав кулаки.- Рим наводнен греками! Как будто завоеватели они, а не мы. Виндекс не носит порфиры, но сейчас в Галлии он выглядит большим императором, чем Нерон! – Голос юноши сорвался на мальчишеский дискант, и он в смущении забегал по кабинету.- Не понимаю, как это выносит сенат?

Юст по-отечески улыбнулся.

– Мы не сидим сложа руки и противостоим Нерону и его фаворитам.- Игра с ребенком в доспехах забавляла его.- Иначе Рим давно стал бы провинцией Греции из-за недомыслия тех, кто им правит.

– Недомыслия? – пылко переспросил Друзилл.- Скорее, безумия.

– Возможно,- елейно произнес Юст.- Не нам об этом судить. Нет,- он вскинул руку,- не поминай о безумии, мальчик. Ты не знал Гая Калигулу [1]. Тот был настоящий безумец. Нерон ничто в сравнении с ним. Меня до сих пор поражает, как сословие всадников смогло уцелеть после четырех лет кровавых расправах.

Сенатор нахмурился и посмотрел на юного заговорщика.

– Итак, чего же ты хочешь, Друзилл? Денег? Гарантий? Поддержки? Защиты? Чего?

Друзилл, облегченно вздохнув, плюхнулся в кресло и подался вперед.

– Мы хотим, чтобы ты был с нами. Мы хотим, чтобы ты вошел в элиту, возглавляющую наше движение. Мы – это те, кто хочет провозгласить Виндекса цезарем, свергнув размалеванного актеришку, глумящегося над всем, что свято для истинных римлян. Каков будет ответ?

– Я человек осторожный, Друзилл. Я выжил в те времена, когда падали люди покрепче. И все же твои слова ласкают мне слух. Ваше недовольство Нероном вполне резонно, и я разделяю его. Позволь мне согласиться на следующее: я окажу вам прямую поддержку, когда Виндекс пойдет походом на Рим. До тех пор проявлять активность с моей стороны будет не очень разумно, ибо это подвергнет опасности не только меня, но и весь твой дом: твоего отца, твоих братьев, сестер и твою мать. Если, не приведи Юпитер, ваши планы раскроются, я, оставшись ни в чем не замешанным, смогу их защитить.- Сенатор любовался собой. Восхитительный ход – убедить паренька в том, что лишь забота о его же семействе мешает ему присоединиться к безумной затее.- Я высоко ценю доверие, которое вы мне оказали, но ты должен понять, что на карту поставлено нечто большее, чем моя жизнь. Вступив в рискованную игру и бросив на произвол судьбы дорогих мне людей, смогу ли я называть себя истинным римлянином? – Он широко развел толстые руки.

– Да,- кивнул Друзилл, глубоко тронутый заботой Юста о своих близких.- Ответственность за тех, кто опирается на тебя, истинно римская добродетель.

Он хотел произнести еще что-нибудь высокопарно-внушительное, но не нашелся. До сих пор его робость перед сенатором подпитывалась сомнениями в благополучном исходе беседы, теперь все сомнения улетучились. Перед ним сидел пожилой мудрый римлянин, обремененный грузом добровольно взятых на себя обязательств и ни при каких обстоятельствах не собирающийся отказываться от них.

Боги, до чего же он легковерен, улыбнулся мысленно Юст, помянув в припадке восторга гениталии Марса. Он придал своим чертам строгое выражение и тяжело вздохнул.

– Я бы со всей душой подключился к вашему благородному делу, но обстоятельства предписывают поступить именно так. И все же мне хотелось бы быть в курсе событий.- Положив ладонь на ладонь и слегка ими прихлопнув, он переплел пальцы рук.

Друзилл поспешил утешить закручинившегося сенатора.

– Почту за счастье осведомлять тебя о наших делах. Счет ведь идет на месяцы, а не на годы.- Он встал с кресла, весьма довольный собой.

С ним даже и хитрить-то не надо, сокрушался Юст про себя. Друзилл столь же слеп, сколь горяч.

– Впрочем, у вас ведь есть и другие союзники,- произнес он, нарочито светлея лицом.- Я почему-то не думаю, что вы одиноки.

– О, разумеется,- усмехнулся Друзилл, небрежным взмахом руки показывая, что таких союзников много.

– Тогда… не позволишь ли ты мне узнать их имена, чтобы при случае я мог оказать им какую-то помощь? – Такая просьба, обращенная к более искушенному человеку, тут же пробудила бы подозрения но Друзилла она ничуть не смутила.

– Естественно, уважаемый Силий. Я сейчас же составлю список и перешлю его со своим личным рабом.

– Ты считаешь, ему можно довериться? – спросил Юст раздраженно. Если все люди Виндекса, столь же глупы, восстание обречено на провал, еще не начавшись.

– О да. Кинкадис абсолютно мне предан.- Этого сирийского мальчика греческого происхождения подарили Друзиллу еще в детстве, и с тех пор они росли вместе, как близнецы. Молодой Клеменс никогда не придавал значения неравенству в их положении и искренне изумился бы, открой ему кто-нибудь, что Кинкадис ненавидит его.

– И все же давай сделаем по-другому,- задумчиво произнес Юст.- Я, пожалуй, пришлю к тебе одного из рабов Оливии. Он, правда, тебе не знаком, мне пришлось в убыток себе заменить всю ее прежнюю разболтавшуюся прислугу. Хлопот было много, но чего не сделаешь для любимой жены.- Сенатор покивал головой.- Да, так мы и поступим, чтобы не вызывать подозрений. Сестры и братья частенько обмениваются записками, разве не так?

Друзилл кивнул, идея показалась ему очень разумной.

– Прекрасно, уважаемый Силий. В этом случае и впрямь все будет выглядеть безобидно.- Он распрямился, чешуйки его кирасы тоненько зазвенели.

– Надеюсь, что так,- нахмурился Юст. Он знал, что у Тигеллина много шпионов и что за армией ведется особая слежка. Нет сомнений, что взят на заметку и визит Друзилла к нему. Впрочем, брату не возбраняется посещать дом сестры, и обмен записками между родичами тоже вряд ли кому-то покажется чем-то серьезным.- Лишняя осторожность не помешает.

– Да.- Юноша важно кивнул.- Мне надо идти. Когда ты пришлешь раба?

– Примерно за час до захода солнца. Твои подчиненные в это время будут собираться на ужин, и этот визит не причинит тебе неудобств.- Юст встал и положил ладонь на плечо своего шурина.- Надо же, такое серьезное дело и доверяется таким молодым! – вырвалось вдруг у него.

– Люди и помоложе меня рушили государства,- ответил Друзилл, и его щеки вновь запылали.- Быть офицером в моем возрасте – вполне нормальная вещь.

– Верно,- согласился покладисто Юст, вспоминая, сколько таких зеленых юнцов уничтожил Калигула.- Ты рассчитываешь на быстрое продвижение?

– Не при Нероне,- надулся Друзилл.- Нерон не ведет войн, а Иудея набита солдатами. Если там и вспыхнет очередное восстание, то участвовать в его усмирении доведется не каждому.

– А тебе бы хотелось? – Вопрос был излишним, Юст попросту развлекался.

– Каждый воин мечтает себя проявить!

– Ну конечно,- примирительно вымолвил Юст, на мгновение пожалев солдат, служащих под началом этого дурака. Впрочем, судя по всему, ему недолго осталось ходить в командирах.- И тем не менее заговор не война. Тропки к власти скользки и тернисты. На них сложили головы люди познатнее и поизворотливее нас. Вспомни о Пизоне, о Винициане. Казалось, им улыбалась фортуна, и где же они теперь? Где мудрый Сенека, где весельчак Петроний? – Он тяжко вздохнул и по-отечески потрепал юношу по плечу.- Будь осторожен, Друзилл. Даже завоевание Персии представляется мне делом менее сложным.

– Все будет в порядке,- вздергивая подбородок, пообещал Друзилл. Чего-чего, а нотаций он не терпел, особенно если они исходили от штатских. С юношеской горячностью повернувшись на каблуках, молодой Клеменс вышел из кабинета, длинными шагами пересек атриум и вышел из дома, сопровождаемый поклонами носатого беотийца, охранявшего в этот час наружную дверь.

Юст опустился в кресло и долго сидел в недвижности, прижав толстый палец к нижней губе. Как поступить, спрашивал он себя, но ответа не находилось. Его искушало желание подождать и посмотреть, кто числится в списке Друзилла, но в этом случае его могли заподозрить в сочувствии заговорщикам. Как ни крути, а придется, пожалуй, без промедления известить обо всем Тигеллина. Это, конечно, насторожит преторианских ищеек, однако дает возможность выйти сухим из воды. Толстяк рассеянно оглядел комнату, и вдруг осознал, что ему не подали заказанных вина и пирожных. Он поднялся и, выйдя в атриум, резко хлопнул в ладоши.

– Господин? – Перед ним склонилась рабыня с толстой светло-русой косой.

– Я приказывал принести вина и пирожных. Где это все? – Голос его звучал ровно, бесстрастно, предвещая грозу.

– Сейчас принесут. Я видела, как Низон пошел вниз, повинуясь вашему повелению.- Девушка сжалась.

– Тогда где же он? – прозвучал новый вопрос.

– Еще не вернулся. Может быть, он дожидается управляющего. Теперь, по вашему же приказу, только управляющий отпускает вино.

Наглости Юст не терпел, он сильным ударом сшиб строптивицу с ног, а когда та упала, с силой двинул ее сапогом под ребро. Не успев даже вскрикнуть, нахалка потеряла сознание и скорчилась на мозаичном полу.

Трое других рабов, прибежавшие на хозяйский хлопок, замерли в страхе, тревожно поглядывая на лежащую без движения служанку, в уголке рта которой уже появилась кровь.

– Где пирожные и вино, которые я велел принести? – подступился к ним Юст.- Где Низон?

– На… на кухне…- торопливо ответил ближайший к хозяину малый.- Привести его, господин?

– Ну нет, дружок.- Юст начинал входить во вкус.- Не хочу, чтобы вы его предупредили. Заберите эту мерзавку,- он толкнул рабыню ногой,- и вытащите отсюда. Волоком, а не на руках. Бросьте ее во дворе, возле конюшен.- Рабы обменялись быстрыми взглядами, двое из них, ухватив девушку за ноги, поволокли ее к выходу. Третий остался стоять, как стоял.

Юст прогуливался по атриуму, ожидая Низона и время от времени поглядывая на оставшегося раба.

– Принеси-ка мне прут,- наконец процедил он сквозь зубы.- Тройной, оплетенный ремнем, ты его знаешь.

Раб побледнел и побрел к хозяйскому кабинету. Он двигался очень медленно, с видимой неохотой.

– Поторопись, или разделишь участь Низона.- "НД раба, затрусившего через атриум, доставил ему Удовольствие. Сложив за спиной руки в замок, Юст качнулся на каблуках и принялся насвистывать бодрый мотивчик.

Раб вернулся с орудием пытки, держа его в отдалении от себя.

– Предупреждаю, хозяин,- произнес он с отчаянным видом,- ты творишь противозаконные вещи Если ты изобьешь Низона, он обратится в суд. Если накажешь меня, я сделаю то же. Мы не проявляем непослушания и повинуемся всем приказам. Мы не воруем, не посягаем на благополучие членов твоей семьи, не извлекаем выгоду из твоих неудач и не подкупаем никого из живущих в стенах твоего дома.- Он зажмурился и сложил молитвенно руки, ожидая расправы.

Юст озадаченно уставился на наглеца, вызубрившего закон назубок. В нем закипела дикая ярость, ему захотелось спустить со спины ослушника мясо, а потом подвесить его за ребро на крюк, чтобы он сдох, истекая кровью. Невероятным усилием он удержался от глупых поступков, подозревая, что права свои теперь будут отстаивать и другие рабы. Им надо дать хороший урок… с помощью все того же закона.

– Ты хочешь избавиться от меня как от хозяина? – с издевкой спросил он, овладев даром речи.

– Да,- прозвучало в ответ. В голосе негодяя не было страха.

– Прекрасно. Не имею ни малейшей охоты держать в доме бездельников, которые не хотят или не могут делать то, что от них требуется. Значит, тебе нужен новый хозяин. Да будет так. Идем-ка со мной.- Резко повернувшись, он прошел в кабинет и, усевшись за стол, подтянул к себе чернильницу и чистый пергамент.

Итак этим дурням понадобился новый хозяин/ Что ж, они получат его. Он принялся быстро писать,

издевательски улыбаясь. Низон и… Как зовут этого? Вроде Фиделий. Да, Фиделий. Оба передаются в распоряжение. Жаль, что у него нет прав послать их на галеры, но существуют и другие виды работ. Например, в каменоломнях Тита Флавия Веспасиана [1]. Юст закончил письмо и поставил росчерк, потом нацарапал короткую сопроводительную записку. Поднявшись из-за стола он, не поворачиваясь, обратился к Фиделию.

– Я удовлетворил твою просьбу. Будет тебе новый хозяин. Через пять дней, когда в Египет отправится морской караван, вы с Низоном поедете с ним. Завтра стражники сопроводят вас на пункт пересылки.

Раб, раздавленный страхом, молчал.

– Там, под палящим солнцем, ворочая камни, вы не раз вспомните о своем прежнем хозяине и о доме, из которого захотели уйти.- Взглянув на Фиделия, он остался доволен.- Все, любезный, ступай.

Фиделий, спотыкаясь, вышел из комнаты, ощущая свинцовую тяжесть в ногах.

Юст понаблюдал за ним, потом снова уселся, чтобы написать донос Тигеллину. Он почти закончил его, когда в дверь проскользнул Сибинус и замер в углу.

– Ну, что? – Юст даже не поднял глаз, поглощенный работой.

– Я нашел для вашей жены гладиатора,- сказал раб с неприятным смешком

– Гладиатора? – спросил разочарованно Юст. Гладиаторов в доме перебывало достаточно, но жестокие и грубые на арене, в спальне жены они теряли все эти качества и становились робкими. Возможно, на них действовала непривычная обстановка.

– Думаю, этот – что надо. Полагаю, он тебя удивит.- Сибинус придвинулся ближе.- Возможно, ты слыхал о нем, господин? Говорят, эта штуковина у него доходит почти до колен.

– Да неужели? – поморщился Юст. Он знал цену подобным сказкам.

– Сам я не видел,- ответил Сибинус, и его крысиное лицо оживилось.- Я лишь знаю, что по длине она превосходит ступню. Это когда он спокоен. А когда неспокоен…- Он смолк, предоставляя хозяину возможность додумать все остальное.

– Это уже кое-что интересное,- признал Юст.- Продолжай.

– Я пытался потолковать о нем с тремя уличными девицами, но те от меня отмахнулись. Сказали только, что он слишком горяч. Больше удалось вызнать в борделе. Тамошним шлюхам он вовсе не нравится. Пульхерия говорит, что никогда с ним не ляжет, потому что после него она три дня не могла никого принимать, а он отказался ей оплатить время простоя.- Сибинус вопросительно посмотрел на хозяина.- Он придет вечером, если я дам ему знать. Говорит, что никогда не имел дела с патрицианками и хотел бы попробовать. Я думаю, он тебе угодит.

– Да уж пусть постарается,- пробормотал Юст.- Как зовут этого Геркулеса?

– Невозможно произнести. Он откуда-то из-за Дакии. Откликается на имя Маиус. Или Муаус. Что-то вроде того.

– Короче, варвар,- скривился Юст, презрительно пожимая плечами.- Им все трын-трава. Попыхтит и отвалится.

– Шлюхи такого не говорят,- осторожно напомнил Сибинус.- Он огромен, хозяин, и очень высок, с грудью шире сельской телеги. Ходят слухи, что он был у своих палачом, но вошел во вкус и от него решили избавиться. Ты ведь видел его на арене. Ты еще похвалил его и сказал, что этот дерется из удовольствия.

На мгновение Юсту припомнился звероподобный боец – с бревнами вместо ног и окороками ручищ. Он не стал добивать партнера мечом, а методично втоптал его в землю. Юст улыбнулся.

– Что ж, ты, возможно, прав. Прекрасно. Зови своего палача. Оливии после вод это должно будет понравиться.- Бросив взгляд на лежащее перед ним письмо, он сложил его и запечатал.- Сибинус!

– Да, господин?

– По пути к этому… Мааасу загляни в преторианский лагерь.- Это было не совсем по пути, а даже наоборот, но раб промолчал.- Вот письмо, отдашь его лично Офонию Тигеллину. Скажешь, дело весьма важное и секретное. Сделаешь что-то не так, сгниешь на строительстве Золотого дома- Он оглядел раба и строго предупредил: – Я написал, что печать нетронута. Если окажется по-другому, с тобой разделаются прямо на месте.

Сибинус засунул письмо под тунику.

– Все будет сделано, господин. Можешь на меня положиться.- Втянув голову в плечи, он деловито засеменил к двери.

Юст, оставшись один, решил скоротать время за чтением. Он выбрал книгу греческих мифов и, читая, воображал гладиатора Гераклом, а Оливию – Иолой, так что время и впрямь текло незаметно.

Письмо префекта преторианской гвардии Гая Офония Тигеллина к римскому гарнизону в Афинах.

«Легионеры Афин'.

Вам шлет привет преторианская гвардия и се префект Тигеллин'.

Император Нерон вознамерился посетить Грецию и, возможно, примет участие в Олимпиаде в знак особенного уважения к великой и древней стране. Вам оказывается высокая честь охранять императора во время его визита.

Нечасто Рим таким образом выражает благоволение подчиненным народам, но император Нерон давно известен своим миротворческим нравом, о чем неоспоримо свидетельствует его недавняя встреча с армянским царем, и мирное соглашение с Парфией.

Я хорошо понимаю, что армии необходимо сохранять воинственный дух, однако прошу принять во внимание следующее. В данном случае ваша мирная служба может принести вам выгоды гораздо большие, нежели самый кровавый конфликт, ибо Нерон выражает желание вознаградить всяческое усердие и осыплет ваши подразделения милостями, если его поездка в Грецию пройдет без каких-либо осложнений.

Знаю, многие из вас спрашивают себя: а надо ли уделять столько внимания культуре, когда опорой империи прежде всего является военная мощь? Со своей стороны смею заверить всех патриотов, что в окружении императора имеются люди, разделяющие подобное беспокойство и умеющие деликатно влиять на формирование политики Рима в этой связи. Вы можете по любым волнующим вас вопросам без промедления обращаться прямо ко мне или кмоим ближайшим помощникам. Истинно, наш правитель – человек многих талантов, страстно пекущийся о благе империи, но верно также и то, что его опыт в военной области мал.

Дй не усомнится никто из вас в том, что намечающееся мероприятие послужит укреплению Рима, и да воспримется мое обращение как предостережение ворчунам. Наш император Нерон оказался более проницательным, чем было принято считать, и заблуждающиеся на этот счет уже поплатились, недооценив его прозорливость и преданность близких ему людей. От всей души желая порфироносцу проявлять большую политическую жесткость в некоторых вопросах, мы приветствуем успехи его дипломатии, к чему призываем и вас.

Это послание отправлено с расчетам на то, чтобы дать вам время на подготовку к прибытию Нерона и свиты. Сейчас август, визит намечается на сентябрь. Не сомневаюсь, что вы окажете своему императору достойный прием.

Собственноручно

префект преторианской гвардии

Гай Офоний Тигеллин,

совместно с Нимфидием Сабином.

19 августа 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 13

Колесница и подскакавший к ней всадник держались бок о бок. Над тренировочной дорожкой, огибающей озеро и вьющейся в виноградниках, висели облака пыли, поднятой другими, умчавшимися вперед колесницами.

– Ну как они? – поинтересовался Сен-Жермен, хотя видел и сам, что гнедая рке притомилась.- Не туговато ярмо?

– Может быть.- Тиштри вздохнула.- Я работаю с ними неделю, а они все еще не готовы. Взять Канвона,- она кивком указала на крупного жеребца, не связанного общим ярмом с тремя молодыми кобылками,- он, разумеется, знает свое дело на внутренних поворотах, но я не могу заставить его разогнаться по внешней дуге. Это привычка. В Большом цирке он всегда льнет к барьеру, а сейчас крутится. Найти бы способ объяснить ему, что к чему.

Будто не одобрив ее слова, Канвон потянул в сторону. Тиштри схватилась за поводья, обмотанные вокруг ее талии.

– Видишь, что он вытворяет? – сказала она Сен-Жермену.- И так длится с тех пор, как я расшиблась в цирке Нерона. Думаю, он обалдел, не увидев барьера, потому и понес.

– Ты не хочешь больше там выступать? Я могу отказать всем заявителям.- Он склонился к ней с мягкого, набитого волосом седла без стремян.- У тебя все в порядке, Тиштри?

– В порядке? – повторила она, чуть вскинув широкие брови, но ее волевое угловатое, бронзовое от загара лицо по-прежнему было спокойным.- Думаю, да. Лошади мои кое-что постигают, я зарабатываю неплохо и сама понемногу учусь тому и сему.- Говоря это, она не сводила глаз с лошадей.

– И все? – Сен-Жермен чувствовал, что отдаляется от нее, но не был уверен, что ей это внятно. Поглядывая на крепко сбитую девушку, освещенную ослепительным солнечным светом, он вдруг подумал, что его привязанность к ней все же сильна

– Этого мне достаточно.- Она ощутила волну исходящего от него напряжения и сочла нужным кое-что пояснить.- Мне нравилось делить постель с господином, но господину хочется большего. Правильно это или неправильно, но того, что ему нужно, во мне нет. Это,- она притронулась к опоясывающим ее тело поводьям,- моя жизнь. Другая – что ж – довольно приятна, но она для других. Я не хочу никаких перемен. И мои чувства не изменились. Когда ты впервые взял меня, я сказала тебе о них. Если ты хочешь меня отослать, это твое право.- Она поднесла руку ко лбу, пытаясь вглядеться в его лицо, но солнце все равно било в глаза, и ей пришлось удовольствоваться лишь созерцанием размытого силуэта.

– Всегда ценил твою откровенность,- разочарованно пробормотал Сен-Жермен. Сравниться с Оливией Тиштри, конечно, никак не могла, да он никогда и не сравнивал их, и все же его самолюбие было задето. Ему было жаль, что за четыре года сожительства с Тиштри, ни одна из их чувственных встреч не пробудила в ней ничего мало-мальски похожего на взаимность. Он спрашивал себя, что она ощутит, когда восстанет из мертвых. Да ничего особенного, подумалось вдруг ему. Побежит к своим лошадям и будет счастлива с ними.

– Ты отошлешь меня? – В вопросе звучала опаска. Тиштри нравился Рим, она наслаждалась своей славой, но хозяин мог с этим и не посчитаться.

– Нет. Уйдешь, когда пожелаешь уйти, я не стану перечить.- Он выпрямился в седле.- Если я пришлю за тобой, ты придешь? – Он не видел Оливию много Аней, дом ее теперь походил на крепость, ибо Силий все еще опасался персидских шпионов.

– Ты – мой господин,- сказала Тиштри, слегка Дернув плечами.

– Это тебя огорчает?

Девушка посмотрела на холм, покрытый садами.

– Ты никогда не огорчаешь меня, господин, в том смысле, какой придаешь этому слову. Думаю, что скорее я огорчаю тебя, хотя мне бы этого не хотелось. Мы с тобой очень разные и потому плохо понимаем друг друга.- Она кивком указала на ногу Сен-Жермена.- Ты, например, всегда носишь скифские сапоги. Я хожу в сандалиях, видишь?

Сен-Жермен усмехнулся.

– Не в обуви дело,- он знал, что она говорила совсем о другом.- Принимаю твои условия, Тиштри. Не буду навязываться тебе. Благодарю тебя за то, что не отказываешься разделить со мной ложе, и за честность.

– Допустим, я отказалась бы' - спросила она, рассеянно отмечая, что он в лучах солнца походит на тень.- И что же? Ты мог бы мне приказать.

– Дя, мог бы,- устало сказал Сен-Жермен.- Это право хозяина. Но вспомни, воспользовался ли я этим правом хоть раз.- Годы рабства даром для него не прошли, и, хотя это было очень давно, он хорошо их помнил.

– Пока еще нет,- согласилась она- Господин, лошадки мои расслабились, мне надо бы их подбодрить.

Сен-Жермен придержал своего чалого и, когда удаляющуюся колесницу окутала пыль, стал спускаться по склону к своей вилле.

Она разрослась. К U-образной конюшне добавились две такие же и еще загон для хищных животных с массивным забором. Бараки и домики, где жили рабы, тянулись вдоль виноградников к восточной границе ее территории. Само здание виллы обрело законченный вид, в обширном саду между атриумами цвели экзотические растения, с ними соперничали красочные роскошные птицы, порхавшие в больших клетках. Три замысловатых фонтана, привносящие в воздух прохладу, мелодично журчали, от них каскадами через двор конюшни и далее вдоль бараков убегали два ручейка, вливаясь за стенкой загона в небольшое искусственное озерцо, на берегу которого валялись два тигра.

Подъехав к портику с колоннадой, Сен-Жермен соскользнул с седла и кликнул мальчишку-раба, чтобы тот отвел чалого на конюшню.

– Я позже приду его покормить,- сказал он, передавая поводья.- Не забудь сразу же положить седло на колодку. Иначе оно может испортиться.- Набитые волосом седла еще не были приняты Римом, и многие из пожилых конюхов относились с презрением к хозяйской причуде. Чтобы избежать недоразумений, Сен-Жермен специально купил двух молодых парфян, знавших, как обращаться с такими вещами, но для верности не забывал контролировать их.

Мальчик кивнул, поклонился и увел жеребца.

Сен-Жермен быстрым шагом пересек сад и через одну из застекленных дверей, которую можно было назвать и высоким продолговатым окном, вошел в главную столовую залу. Там раскинулись веером девять пиршественных кушеток – с низенькими столиками перед каждой из них, посверкивавшими золотом инкрустаций. Продолговатый, установленный на отдельном возвышении стол предназначался для представительниц прекрасного пола, поскольку на официальных приемах женщины не возлежали. Сен-Жермен придирчиво осмотрел залу, но недочетов не обнаружил. Все вроде в порядке, гости будут довольны. Успокоенный, он двинулся дальше и уже в дверях столкнулся с Аумтехотепом.

– Я искал тебя, господин.

– И нашел. Ну, в чем дело? – Сен-Жермен, не задерживаясь, пересек выложенный мозаичными плитками атриум, направляясь в гостиную. Аумтехотеп не отставал.

– Сегодня нас навестили два преторианца. С текущей инспекцией, как они сами изволили заявить.- Лицо раба было непроницаемым, но Сен-Жермен видел, что египтянин встревожен.

– Почему это тебя беспокоит? – спросил он, открывая отделанные золотом двери.

Гостиная была самым оригинальным помещением большого крыла виллы Ракоци, в котором напрочь отсутствовал римский стиль. Большие продолговатые окна пропускали в огромную комнату такое количество солнца, что самый воздух ее, казалось, сверкал. Глаз отдыхал на гладких, высоких, лишенных вычурной росписи стенах. Выкрашенные в приятный бледно-голубой цвет, они словно бы раздвигали пространство, а поднимающиеся к потолку серебряные пилястры выглядели форпостами уходящих в незримую глубину колоннад. Пол устилал дорогой персидский ковер, тонами расцветки перекликающийся с небесно-розовым потолочным плафоном, ему вторили кресла из розовой древесины, обтянутые голубыми шелками, прибывшими в Италию по Великому шелковому пути из той сказочной и богатой страны, в которой, как поговаривали рабы, все жители золотят себе кожу.

– Потому,- осторожно ответил Аумтехотеп,- что кое-кто, похоже, хочет попристальнее к тебе присмотреться.

– Неужели? – Сен-Жермен внимательно оглядел комнату.- Здесь не хватает белых цветов. Прикажи поставить их в три вазы из лазурита на стойки, покрытые розовым лаком.

– Да, господин,- поклонился Аумтехотеп, сделав на восковой дощечке пометку.- Сейчас я распоряжусь. Ты также сказал, что сегодня к вечеру тебе понадобится египетское черное платье и черные плотные шаровары.

– Шаровары, я думаю, ни к чему. Замени их чем-то свободным, воздушным. Добавь к этому серебряный пояс и рубиновый талисман. Никакой особой прически, никаких колец и перстней.

– А браслеты? – с надеждой спросил Аумтехотеп.

– Думаю, нет. Я и без них буду выглядеть достаточно экстравагантно. И,- добавил он с легкой усмешкой,- раз уж я у себя дома, почему бы мне не ходить босиком? – Сен-Жермен критически оглядел свою черную тунику с короткими рукавами и наконец смягчился.- Ну хорошо, хорошо. Так что же преторианцы?

– Они были вежливы, но решительны. Им, разумеется, захотелось осмотреть маленькое крыло, но я сказал им, что не имею полномочий допускать туда кого бы то ни было. Они с этим согласились, однако, клянусь пером Тота, озлились, хотя не подали вида. И сунули нос во все бараки, конюшни и загоны.- Египтянин на секунду умолк.- Держи мы парочку гладиаторов, это бы вышло нам боком.

– Да,- кивнул Сен-Жермен.- Вот почему я их и не держу. Возницы и звероводы, конечно, не вызвали у них подозрений.

– Не вызвали, и это, кажется, их очень взбесило, но все же они ушли.- Карие глаза египтянина дрогнули.- Они непременно вернутся. Кто-то в Риме желает тебе зла. Кто-то властный и неуемный. Сен-Жермен пожал плечами.

– Такое случалось и прежде.- Он поднял бровь.- Но ты все-таки прав. На всякий случай стоит подстраховаться.- Он повернулся на каблуках.- Пойдем-ка ко мне.

Аумтехотеп шел за хозяином, держа наготове табличку. Начертанные на ней письмена весьма озадачили бы каждого, кто захотел бы в них разобраться. Иероглифы восемнадцатой династии египетских фараонов [1] сбили бы с толку самых талантливых криптологов [2] Тигеллина.

– Устриц доставили? – спросил Сен-Жермен, пока они шли через сад.

– Целую бочку. Они в погребе, на льду и в древесных стружках.- Аумтехотеп покачал головой.- Только яиц ржанки не удалось раздобыть.

– Пошли кого-нибудь к Сциминдару на старый рынок. У него они точно есть. А что с вином?

– Отобрано лучшее из твоих галльских поместий. Красному двадцать лет. Я велел повару отведать его. Он сказал, что оно превосходно.

– Отлично. Пусть его подают неразбавленным. Что музыканты? И виночерпии?

Роскошный павлин, заметив людей, издал хриплый вопль и засеменил к стоявшему спокойно китайскому фазану.

– Они будут готовы через пару часов. Ты по-прежнему собираешься подарить виночерпиев тем, кому они будут прислуживать? – Аумтехотеп бросил взгляд на высокого стройного африканца, охранявшего подступы к северному крылу виллы. Тот прохаживался по боковой садовой дорожке и, казалось, не обращал внимания на идущих. Египтянин украдкой перевел дух.

– Конечно. Это традиция. Тут ничего поделать

нельзя.- Сен-Жермен повернулся, чтобы закрыть за собой дверь. Комнате, в которую они вошли, просторной и непритязательной по убранству, приписать какой-либо стиль было нельзя, ибо она отвечала лишь вкусам владельца. Высокие стены ее покрывали панели из кедра, натертые воском до блеска. Неподалеку от входа стоял высокий изящный шкаф, Сен-Жермен достал из него два до прозрачности тонких пергамента и маленькую чернильницу.

– Что господин собирается делать? – спросил Аумтехотеп, когда хозяин его присел к письменному столу.

– Принять меры предосторожности, мой старый друг. Кажется, в том назрела необходимость.- Сен-Жермен взял кисточку и, обмакнув ее кончик в чернила, принялся быстро писать мелким убористым почерком.- Запомни, документы, подтверждающие мои права на рабов, хранятся в библиотеке, в ассирийской укладке. В римской канцелярии имеются копии, но они могут исчезнуть, если я и впрямь себе нажил могущественных врагов.- Он замолчал и молчал до тех пор, пока не заполнил один из листов целиком, а второй – наполовину.- Ну вот. Надеюсь, этого будет достаточно.

– Достаточно? – Лицо египтянина дрогнуло. Он явно тревожился, но изо всех сил старался не выдать своих чувств.

Сен-Жермен проглядел написанное.

– Первый документ предписывает в случае моей высылки, казни, ареста по обвинению в политических преступлениях или исчезновения более чем на шестьдесят дней освободить всех принадлежащих мне рабов без каких-либо условий и наделить каждого из освобожденных участком земли в одном из моих поместий. Это не очень обрадует прислугу и звероводов, но они смогут сдать участки в аренду и, по крайней мере, хоть как-то кормиться, пока не найдут себе нанимателей.- Он поднялся и приложил к пергаменту маленькую аметистовую печатку.- Чтобы мое волеизъявление не показалось кому-то поддельным, я попрошу двух-трех гостей засвидетельствовать его. Знаю, что Корбулон согласится. Если подпишут еще двое, любой суд будет удовлетворен.

– Неужели до этого может дойти? – спросил Аумтехотеп, изучая спокойное лицо Сен-Жермена.

– Надеюсь, что нет. Но чего не бывает.- Он приложил печатку к другому пергаменту и отошел от стола.- Второй документ касается тебя, Кошрода и Тиштри. Вам оставляются более солидные средства к существованию вне пределов Римской империи в том случае, если она всерьез на меня ополчится. Они теперь – кровь от моей крови. А ты… сколько лет ты уже со мной, старый друг? – Египтянин пожал плечами и промолчал.- В свое время к нам примкнет и Оливия Клеменс.- В темных глазах мелькнула обеспокоенность.- Она в огромной опасности. Юст Силий сживет ее со свету, если прознает что-то о нас.

– Опасность грозит и тебе,- осторожно вымолвил раб.- Есть ли резон с ней встречаться?

Сен-Жермен поднял брови.

– Не ты ли упрекал меня в том, что я слишком замкнулся в себе? Я стал открываться, и что же< Ты

остерегаешь меня от того, за что сам же и ратовал. Как прикажешь тебя понимать? – в его голосе проскользнули веселые нотки.

Ответ египтянина был серьезен.

– Да, я приветствую то, что происходит с тобой.

Ты походишь на человека, выздоравливающего после долгой болезни. И все же эта привязанность идет рука об руку с риском. Для тебя, для нее и, возможно, для нас всех.

– Стоп,- прервал его Сен-Жермен.- Не всегда осторожность права Риск подчас бывает необходимым. Не мне тебе говорить, что за все в этой жизни надо платить.

Он сам толком не знал, надо или не надо. Аумтехотеп был прав в одном: в нем действительно что-то менялось. Но эта перемена не походила на поверхностное волнение водной глади, вызываемое свежим или даже штормовым ветерком. Оливия тянула его к себе с той силой, с какой луна вздымает океанские толщи. Он не мог противиться этому притяжению и уже дважды после последней их встречи пытался подобраться к дому Корнелия Юста Силия, правда безрезультатно. Несколько раз ему удавалось подстеречь Оливию в городе, но та незаметными жестами отсылала его прочь.

– Господин? – произнес Аумтехотеп. Сен-Жермен усилием воли выбросил из головы

лишние мысли.

– Вернемся к обеду.- Он пошел к двери.- Итак, что там у нас? Утки в меду? Прикажи подать их с финиками и рублеными грибами.

Письмо Корнелия Юста Силия к Сервию Сульпицию Гальбе, посланное в Толедо, но доставленное в конце концов в Таррагону.

«Приветствую тебя, досточтимый! В римском обществе, заполоненном ненавистью и страхом, лишь немногие подобны тебе и уж совсем, мало тех, что способны действовать с твоей осмотрительностью. Это говорю я – видевший крах семейства моей жены, в полной мере поплатившегося за недомыслие, толкнувшее Клеменсов на связь с недалекими честолюбцами. Ты, безусловно, знаешь, что Максим Тарквиний Клсменс был изобличен в попытке затеять государственный переворот, так же как и его сыновья Понтий Виргинии, Фортунат Дру-зилл, Кассий Саулт и Мартин Аиций. Все мои тщания как-то облегчить их участь не принесли результатов. Трое упорствовали, отрицая виновность и указывали лишь на двоих, но этому, естественно, никто не поверил. Можно приветствовать героизм этих людей, но уж никак не здравость поступков. Клеменсы утверждали, что их сгубило предательство. Жалкое и древнее как мир оправдание собственного плачевного безрассудства.

Меня информировали, что твои легионы полны решимости провозгласить тебя императором. Поскольку Нерон все еще собирается в Грецию, многие горячие головы полагают, что это путешествие, если оно все-таки состоится, откроет тебе возможность для похода на Рим. Однако человек твоей мудрости, доживший на государственной службе до благородных седин, должен бы понимать, что Римом правят не дураки и что отъезд императора всего лишь приманка для мыши. Призови на помощь свой опыт, он подскажет тебе, что лучше дождаться более благоприятного стечения обстоятельств. Нерон самодурствует, он может зайти за черту, и тогда сенат будет вынужден внять голосу разума. К кому же еще мы обратимся, как не к тебе? Подумай об этом. Не позволяй своим нетерпеливым привержениям вовлечь себя в безнадежную авантюру. Рим воодушевлен, он надеется на реформы, тут многие стоят за Нерона, который, несмотря на все свои выходки, обеспечил империи мир и стабильность, что укрепляет его популярность и власть.

Сейчас разумно одно: терпеливое наблюдение. Опрометчивость гибельна, что и подтверждает участь родственников моей дражайшей жены. А ведь оснований для их ареста имелось куда как немного. Я думаю, Тигеллин с большим аппетитом поглядывает на тебя. Не дай же ему насытиться твоей кровью.

Надеюсь, ты известишь меня о своих планах, когда наступит решительный час. Будь уверен в моей готовности послужить Римской империи.

Собственноручно

Корнелий Юст Силий.

24 октября 818 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 14

Со стороны врат жизни Сен-Жермен мог беспрепятственно наблюдать, как Большой цирк заполняется зрителями. Более семидесяти пяти тысяч римлян явились полюбоваться играми, устраиваемыми Нероном перед путешествием в Грецию.

Рабы уже соорудили из просмоленных корабельных балок огромный лоток, по которому вот-вот должна была хлынуть вода, чтобы превратить арену в гигантский бассейн, глубиной в два человеческих роста

– Грандиозно,- сказал старик-гладиатор, стоявший около Сен-Жермена- В свое время барьер был пониже. Но его нарастили, когда какого-то сенатора помял леопард.- Он потер шею.- Жаркий денек.

– Да,- согласился Сен-Жермен.

– Эта твоя армянка тоже сегодня здесь? Я всегда ей любуюсь. Жаль, что она не умеет сражаться.- Старик уважительно покачал головой.- Но она и так просто чудо.

– Благодарю,- сказал Сен-Жермен.- Я передам ей эти слова.

Вольноотпущенник фыркнул.

– Что ей слова старого Цодеса? Но все же спасибо.

Послышались властные крики распорядителей, стоящие у шлюзов рабы наклонились, чтобы повернуть латунные рукоятки. На секунду гомон толпы заглушил глухой рев воды, устремившейся на арену.

– Где знать? Где Нерон? – ворчал Цодес.- Неужели этот любитель покрасоваться допустит, чтобы игры начались без него? – Старый гладиатор сложил толстые руки на мощной груди, испещренной шрамами и рубцами.- Зритель мельчает, знатоков теперь нет. Они ни во что не вникают, они лишь глазеют. Не так давно для выхода на арену требовалось умение. Гладиаторы по праву считались лучшими бойцами империи. Теперь же…- он презрительно вскинул голову,- им нужна только кровь, ее они и получают. В прошлом месяце тут выступали греческие гоплиты [1]. Настоящие воины, но толпа их освистала.

Гоплиты дрались чересчур хорошо, и на песке почти не было крови.

– Ты дрался, когда барьер был ниже? – спросил Сен-Жермен, стремясь поменять тему беседы.

– Клянусь быком Митры! – Гладиатор чуть было не задохнулся от смеха.- Его подняли во времена Юлия или Августа. Мой дед, возможно, это и видел. Но он тогда не был рабом.

– Нерон тоже хочет надстроить цирк,- рассеянно откликнулся Сен-Жермен.- Чтобы увеличить количество мест. Все желающие в него не вмещаются. В утренней давке двоих затоптали.- Он вскинул глаза к многоцветному полю навеса.

Цодес проследил за его взглядом.

– Я дрался в тот день, когда публика осмеяла Калигулу. В ответ на это он приказал снять навес и перекрыть выходы. Жара тогда была ужасающей. Многие падали там, где сидели, а некоторые так и не встали.

Сквозь запах разогретой смолы до них долетел восхитительный аромат. Рабы щедро сдабривали воду настоем из роз. Петроний бы расчихался, подумал Сен-Жермен и погрустнел.

– Да,- продолжал Цодес, довольный вниманием слушателя. Бедняга так впечатлителен, что даже переменился в лице.- При Гае Калигуле никому не жилось сладко. Невозможно было предугадать, что он выкинет. Все трепетали, все боялись его. А Клавдий… что ж, мне никогда не нравился Клавдий. Видишь этот рубец? – Он указал на зазубренный шрам, тянувшийся от ключицы до бедра- Это его милостью. Я убил противника в честном бою, но, кажется, слишком быстро. Клавдий разгневался и приказал прикончить меня. Это было против всех правил. Я там бы и умер, если бы не толпа

Сен-Жермен, однажды встречавшийся с Клавдием, сочувственно покивал головой, хотя не поверил рассказу. Старик что-то путал, он был уже стар. Так мог поступить кто угодно, но только не Клавдий.

– Сегодня выступают два паренька,- бубнил безостановочно Цодес,- я их учил. Я заявил, что они еще не готовы. Никто не стал меня слушать, такие дела- Он сунул руки за кожаный пояс.- Ни в ком нет гордости, никого не радует мастерство. Арена стала чем-то вроде дешевого рынка.

Его слова поглотил внезапный рев труб, смешавшийся с низким гудением водяного органа. Над публикой на длинных веревках закружились розовощекие мальчики с бутафорскими крыльями за плечами. Они швыряли в толпу розы и золото, но не только. В руки некоторых счастливцев попадали и свитки, дающие их предъявителям право на императорские дары, среди которых значились, как свидетельствовали афиши: пара обширных поместий, пара диких кабанов, драгоценности, полностью оснащенная трирема, возница, полдюжины страусов, рулоны шелковых тканей, обед с Нероном на его прогулочной барке, тигр-людоед и многое прочее.

Как только руки мальчиков опустели, их снова подняли ввысь, и торжественные звуки фанфар возвестили о прибытии порфироносца. Все головы повернулись к императорской ложе, но та, как и многие ложи знати, была пуста. В толпе поднялся гомон, почти заглушивший приветственный гимн.

Внезапно в дальнем конце цирка разошлись в стороны обитые шелком щиты и по надушенной воде заскользили шесть барок, каждую из которых влекли пятьдесят пловцов.

На передней барке сидел сам Нерон – в серебряно-голубом одеянии и с причудливым венком из морских раковин, облегавшим царственное чело. Его окружала нарядная свита, но большая часть римской знати разместилась на четырех остальных легких посудинах, замыкающую же барку, щедро украшенную цветами, заполняли весталки.

Необычная флотилия под одобрительный гул публики сделала вдоль барьера два круга, потом барки встали. Рабы, одетые фавнами, принялись спускать с мраморных трибун покрытые золотой краской лесенки, по которым Нерон и патриции перебрались к своим ложам, купаясь в приветственных воплях толпы.

Нерон повернулся к публике, лицо его, заметно обрюзгшее и всегда недовольное, вдруг словно помолодело. Крики собравшихся достигли своего апогея. Нерон улыбнулся и поднял руки, потом уселся, подав распорядителям знак.

Молодые пловцы, двигаясь на удивление слаженно, повлекли барки к обтянутым шелком воротам, но вдруг сбились с ритма, напуганные воплями, волной прокатившимися по трибунам. Лидер пловцов, оглядевшись, отдал несколько кратких распоряжений, и барки вновь заскользили по водной глади.

Но теперь в толще бассейна обнаружились и другие тела Темные, продолговатые, похожие на ящериц существа с неумолимым проворством двигались к баркам. Это были огромные нильские крокодилы, и самые большие из них по длине втрое превосходили человеческий рост.

Пловцы поняли, что происходит нечто ужасное, и приостановились, озираясь по сторонам – в попытках высмотреть лучников или лодку с вооруженными гладиаторами. Наконец кто-то из них глянул вниз и пронзительно закричал.

Замешательство было кратким. Самый длинный из крокодилов первым разинул страшную пасть и утащил лидирующего пловца в глубину с такой стремительностью, что тот не успел даже вскрикнуть.

Трибуны, замершие в выжидательной тишине возбужденно завыли. Начиная с самых верхних рядов до роскошных сенаторских лож зрители с жадностью подались вперед, вглядываясь в быстро красневшую бурлящую воду, где метались тела людей и рептилий Вырвавшийся из этой мешанины пловец быстро поплыл к барьеру и уже уцепился за спасительный бортик, но ему была уготована участь стать жертвой сразу двух голодных чудовищ. Один крокодил схватил его за плечо, другой сдавил в страшных челюстях ноги несчастного, они потянули в разные стороны и с ужасающей легкостью разорвали беднягу на две неравные части.

Сен-Жермен в негодовании отвернулся от страшного зрелища.

– Эге, чужеземец,- произнес Цодес, сочувственно покачав головой.- Вы не такие, как римляне. Вид крови укрепляет наш дух.- Он вновь посмотрел на арену: двое пловцов были еще живы. Один переваливался через борт барки, второй безуспешно сражался с рептилией, зажавшей зубах его руку.- Мне самому все это не по душе,- непоследовательно добавил он.- В этом нет порядка и смысла.

– Что будет дальше? – спросил Сен-Жермен.

– Охота на крокодилов – с плотов, разумеется, затем бои ослепленных солдат. Публика это любит. Гладиатор кивнул, будто о чем-то вспомнив.- Мне надо проверить их снаряжение. Иногда им норовят всучить зазубренные клинки.- Цодес заторопился.- Полагаю, после этого выйдет армянка Она, как всегда, выступает одна?

– Да. Император просил ее повторить то, что она для царя Тиридата.- Сен-Жермен помрачнел. В упряжке Тиштри была одна новая лошадь, и как та себя поведет на арене, сказать было трудно.

– Большая честь для нее, – вымолвил вольноотпущенник и, тяжело ступая, пошел прочь.

С трибун послышались новые вопли, из-за декоративных ворот вывернулись плоты с рослыми нубийцами, вооруженными длинными копьями.

Сен-Жермен тоже решил покинуть трибуну и побрел по лестнице вниз.

В сумеречном мире сводов и коридоров его остановил чей-то голос:

– Франциск! Сен-Жермен повернулся.

– Что тебе нужно, Некред?

– Хочу напомнить, что я не забыл нашу ссору. – Хозяин зверинца придвинулся ближе. – Я видел, как ты смотрел на крокодилов. Тебе ведь они не понравились, верно?

– Я не люблю бойни, Некред. Жизнь человеческая слишком ценна, чтобы губить ее понапрасну. – Лицо его было абсолютно бесстрастным.

Некред опешил, потом свирепо уставился в глубину темных глаз, словно надеясь там что-то прочесть.

– Однажды я отомщу, Франциск. Я дождусь этого часа.

– Полагаю, ты не слишком расстроишься, если тебе придется ждать до конца своих дней? – спокойно спросил Сен-Жермен. – Ну хватит, я должен взглянуть, как там Тиштри.

– Да! – отозвался Некред. – Непокорная Тиштри сейчас фаворитка. Ты можешь завоевать благосклонность Нерона, если пошлешь ее к нему вечерком. Говорят, он любит дикарок.- С самодовольным блеском в глазах он ждал ответа

– Я не дерусь с ничтожествами,- сказал Сен-Жермен.- Я их просто сметаю с пути. Разумеется, в том случае, если они делаются назойливыми. Даже не помышляй затеять что-нибудь против меня. Или против моих рабов, что одно и то же. Иначе ты окажешься там,- он ткнул пальцем в сторону водного действа,- и даже не на плоту.

– Если только я не увижу тебя там первым! – прокричал ему вслед Некред.

Сен-Жермен не стал говорить Тиштри о стычке. Перед ответственным выступлением лишние волнения ни к чему.

– Я таки сомневаюсь в Шинзе,- сказала девушка, похлопывая по холке новую лошадь.- Жаль, что Иммит охромела. Придется делать все сальто на прямых отрезках пути, а повороты проходить с чем-нибудь легким.- В своей армянской тунике, подпоясанной двумя ремешками, и с медными браслетами на запястьях она была поразительно хороша.

– Ты только зря не рискуй, Тиштри. И убери из программы стойку вниз головой.- Сен-Жермен положил на плечо наездницы руку.- Я возьму всю ответственность на себя. Скажу императору, что сам внес все изменения в твое выступление и что у меня есть на то основания. Они ведь и вправду есть.- Его самого удивила собственная заботливость, но он быстро понял, где ее корни. Оливия далеко, Тиштри рядом, излишки нежности к первой проливаются на вторую. Он смущенно умолк.

– Не хочу разочаровывать императора,- произнесла девушка твердо.- Он мечтает увидеть то, что

видел однажды. Зачем же его огорчать? – Она легонько взмахнула коротким хлыстом, пристегнутым к ее узенькому запястью.- Я дважды проверила все снаряжение, оно не подведет.

– Упряжь новая? – спросил Сен-Жермен, бросил быстрый взгляд на широкие подпруги и облегченные хомуты, прикрепленные к укороченному ярму для скачек.

– Абсолютно. Я старила ее несколько месяцев, так что натирать не будет нигде. – Девушка посмотрела на колесницу. – Вот повозка, конечно, уже износилась.

– Сколько она у тебя? – Сен-Жермен опять ощутил укол невнятной тревоги.

– Немногим менее двух лет. Достаточный срок. – Она широко улыбнулась, глядя на него снизу вверх. – Хорошо бы следующую украсить орнаментом из резных завитков.

Сен-Жермен рассмеялся.

– Если при этом не нарушится балансировка и не изменится вес, то так и поступим. Скажешь, чего еще тебе хочется, и я завтра же обращусь к мастерам.

– Чудесно. – Ее глаза заплясали. – А роспись они сделают? Мне подошли бы кони, несущиеся сквозь облака.

– Все, что пожелаешь, – пообещал он, проводя пальцем по ее смуглой щеке. – Удачи тебе, Тиштри. Береги себя.

Теперь настал ее черед рассмеяться.

– Ты слишком добр ко мне, господин. – Подарив ему шаловливый взгляд, Тиштри прыгнула в колесницу и обмотала поводья вокруг талии. – Мне надо их разогреть. – Чтобы не показаться грубой, она добавила: – Ты в новой тунике. Она ведь не персидская, верно?

– Мне привезли ее из Индии. Она хороша тем что в ней прохладно.

– Если ты ищешь прохлады, то почему всегда ходишь в черном? – Она не ждала ответа, и его не последовало. Взмах руки – и лошади проворно снялись с места, еще взмах – и Тиштри скрылась из глаз свернув на тренировочную дорожку.

Покачав головой, Сен-Жермен вновь нырнул в недра огромной чаши цирка. Он миновал группу чернокожих карликов с метательными ножами и копьями, за ними в тесных, зловонных камерах томились пленники-иудеи – их собирались бросить на растерзание львам. Один из тоннелей привел его к центральному коридору, там перекусывали двое рабов в золотистых туниках и с позолоченными лавровыми венками на головах. Им предстояло вручать дары победителям, и до их выхода было довольно-таки далеко. Еще через пятьдесят шагов какой-то тощенький зверовод сердито кричал на белого носорога – тот не давал себя оседлать.

Наконец, Сен-Жермен отыскал нужную лестницу, и, щурясь, снова вступил в мир зрителей. Там стоял неумолчный гул, напоминавший гудение пчелиного роя, время от времени перебивавшийся криками и проклятиями. В мраморных ложах обедали, рабы подавали патрициям фрукты и приготовленную дома еду, чернь обслуживали разносчики, громко расхваливая свой товар. Воду уже спустили, и на подсыхавшем, ослепительно белом от солнца песке галльская кавалерия рубила маленький отряд храбрых дакийцев, пускавших в нападающих стрелы.

Сен-Жермен приблизился к своей ложе, там его ждал Аумтехотеп, в веселом сиянии жаркого дня смотревшийся особенно мрачно. Они уже обменялись кивками, как вдруг из тени высокой перегородки выступил очень красивый молодой человек, шею которого облегал золотой, инкрустированный драгоценными камнями ошейник.

– Нерон был бы счастлив с тобой повидаться,- сказал раб, облекая приказ цезаря в форму вежливой просьбы.

– Прямо сейчас? – спросил Сен-Жермен, чувствуя, как по спине его побежал холодок.

– Разумеется. Я покажу дорогу.

– Благодарю.- Сен-Жермен распрекрасно добрался бы до императорской ложи и сам, однако отказываться от услуг настойчивого раба было бессмыслено- Ты не позволишь мне объяснить моему человеку, куда я ухожу? – Он хотел дать понять юноше, что его отрывают от трапезы.

– Я сам чуть позже вернусь сюда и все ему объясню.- Юноша одарил бестолкового чужеземца улыбкой и пошел по проходу, примыкавшему к ложам знати.

Там толпились рабы с корзинами, набитыми снедью и прогуливались уже отобедавшие господа, но перед императорским рабом все расступались. Войдя в тщательно охраняемый коридорчик, заканчивающийся пятью крутыми ступеньками, юноша отступил в сторону и поклонился. Это был добрый знак, но Сен-Жермен все равно чувствовал себя неуютно.

Нерон слизывал с пальцев остатки фруктового соуса, возлежа за обеденным столиком. Его бледное лицо на мгновение исказилось, потом император узнал гостя и с улыбкой указал ему на кушетку возле себя.

– Ракоци Сен-Жермен Франциск,- с удовольствием произнес он, делая вид, что приятно ошеломлен.- Человек с весьма впечатляющим именем. На твоем языке оно означает «святость свободы», не так ли?

– Скорее «освобожденный богом»,- непринужденно ответствовал Сен-Жермен, оглядывая присутствующих.

– Позволь представить тебе мое окружение,- промолвил Нерон.- Ну, с Юстом Силием, а также с Адаменедесом, который войдет в судейский состав предстоящей Олимпиады, ты, полагаю, знаком, равно как и с моей драгоценной супругой. А вот Эней Савиниан – поэт, только что прибывший из Тревильо,- пожалуй, тебе не известен. Далее ты можешь лицезреть Плацида Реггиана – его компаньона, префекта преторианцев Нимфидия Сабина и трибуна Виридия Фонди. Все мы с нетерпением ожидаем, когда твоя изумительная армянка продемонстрирует свое мастерство. Тиридат был просто потрясен ее выступлением.

Сен-Жермен кланялся каждому из присутствующих, стараясь не выдать своего беспокойства. Зачем Нерон его пригласил? Ему нужно что-то от Тиштри? Или от него самого? Он знал, что Нерон имеет привычку заниматься своеобразным вымогательством, начиная неуемно расхваливать что-то и тем самым понуждая владельца заинтересовавшей его вещи делать ему подарок. Благосклонность порфироносца, конечно, многое значила, но Сен-Жермен счел за лучшее промолчать. Будь, что будет, но Тиштри останется с ним.

– Ты видел прошлые игры? – спросил Нерон, поворачиваясь к столу.- Угощайся. Особенно хорош гусь, языки жаворонков также неплохи.

– Благодарю тебя, но обычаи моего народа не поощряют публичные трапезы.- Сен-Жермен был рад, что его кушетка располагалась в тени, ибо скифские сапоги под палящими солнечными лучами могли доставить ему немало мучений.

Император расхохотался, его хохот сопроводило подобострастное хихиканье окружающих.

– Ох, чужеземцы, до чего же вы эксцентричны,- выдохнул он, утирая глаза краем тоги. Тушь, их оттенявшая, оставила на полотне грязные пятна.

– Ты говорил об играх,- рискнул напомнить ему Сен-Жермен, опираясь на локоть.

– Ах да, об одной восхитительной шутке. Весь цирк бушевал.- Нерон весело фыркнул.- Один ювелир долгое время занимался мошенничеством, изменяя достоинство попадавших в его руки монет. Воровство обнаружили, бедный дурень ожидал наказания. Его вытолкнули на арену, где уже стояла огромная клетка, со всех сторон закрытая полотном. Рабы привязали к дверце клетки веревку и убежали с другим концом ее за барьер.- Нерон потянулся к большому серебряному кубку, отделанному жемчугами, и жадно хлебнул из него.- Плут был уверен, что его сейчас растерзают, и едва стоял на ногах. Наконец распорядитель дал знак, веревку дернули, дверца открылась, все в ужасе замерли, ожидая, что на песок выскочит тигр. А из клетки вышел цыпленок. Преступник рухнул на землю, а распорядитель во всеуслышание напомнил ему, что одно мошенничество стоит другого.

Разразившийся вокруг хохот на этот раз был вполне искренним, Сен-Жермен также позволил себе рассмеяться.

– Весьма остроумно,- сказал он.

– И очень уместно,- согласился Нерон.- Но ты здесь не для того, чтобы выслушивать анекдоты. Я хочу удостоить награды твою рабыню, а заодно оказать почтение и тебе.

– Почтение? – поднял бровь Сен-Жермен, спрашивая себя, в чем тут ловушка.- Я не совершил ничего выдающегося.

– Позволь об этом судить мне,- отозвался Нерон и огляделся, ожидая поддержки. К его удивлению присутствующие молчали.

Юст откашлялся и, не глядя на Сен-Жермена, сказал:

– Позволь возразить тебе, цезарь! Не слишком патриотично отличать чужеземцев, в то время как многие достойные римляне остаются в тени. Все здесь собравшиеся вместе с тысячами других радетелей своей великой отчизны удручены твоим намерением отправиться в Грецию, не задевай же их чувств.

Сен-Жермен согласно кивнул.

– Сенатор прав, августейший. В мои намерения вовсе не входит лишать твоей благосклонности римлян, которые и так слишком добры, оказывая мне гостеприимство.

Нерон взмахом руки отмел возражения.

– Чепуха. Ты слишком скромен. Ты поставил зверей для нынешних игр и для визита царя Тиридата. Ты научил меня играть на египетской арфе. Ты содержишь и посылаешь на состязания великолепных возниц. Покажите мне римлянина, у которого больше заслуг! – Это был, безусловно, вызов, но принять его никто не осмелился.

– Но здесь римляне у себя, в родном доме, в том месте, где они справедливо могут рассчитывать на определенное положение и привилегии, недоступные чужакам.- Произнося эти слова, Сен-Жермен был совершенно искренен.

– Все сыновья,- буркнул Нерон, раздражаясь,- обязаны хранить верность отчему дому, не ожидая наград.- Он в припадке хмельного уныния уставился в кубок.- Моя мать была ужасной женщиной, просто ужасной, но она безусловно права в одном; тот, кто носит порфиру, всегда окружен предателями и лжецами, и глуп цезарь, доверяющий хотя бы кому-то из них.

В императорской ложе повисла напряженная тишина придворные сжались, стараясь не смотреть

друг на друга.

Первым решился нарушить молчание Сен-Жермен.

– Меня подозревают, о цезарь?

– Тебя? – Нерон покачал головой. – Нет, не тебя- Он протянул пустой кубок рабу. – С тобой мне надо поговорить о кое-каком проекте. Однако божественного Юлия убили друзья. Мне следует помнить об этом.

Внизу взвыли трубы. Толпа приветствовала очередного гладиатора-победителя, вздымавшего к небу окровавленный меч.

– Твоя рабыня – следующая, – напомнил Нерон.

– Уверен, она готова,

– Сен-Жермен, – император вдруг встрепенулся, – как думаешь, она сможет научить меня этому? Мне тоже хотелось бы стоять на руках, опираясь на спины двух скачущих лошадей.

– Нет, августейший, – быстро сказал Сен-Жермен, зная, что капризам Нерона нельзя потакать, особенно в отношении скачек. – Это не навык, это – наследственное. Тиштри – наездница в четвертом колене и села в седло, едва научившись ходить. И потом, – добавил он увещевающим тоном, – подобные трюки – удел циркачей. Великий государь обязан уметь управлять боевой колесницей и не обязан потешать на ней чернь.

– Ты, разумеется, прав, – согласился Нерон, поразмыслив. – Но что за блистательный трюк! – Он грозным взглядом обвел своих приближенных. – Что скажете, а? Вам бы небось хотелось, чтобы я занялся этим и погиб под копытами бешеных скакунов? Тогда вы оказались бы у власти без всех ваших заговоров и интриг. И очень скоро держали бы друг друга за горло, мечтая, чтобы Нерон возвратился к вам и сделал вас по-прежнему единодушными хотя бы в ненависти к нему.- Император вяло махнул рукой и перевел взгляд на сверкающую арену.

Врата жизни были распахнуты. Тиштри погнала упряжку галопом навстречу грому приветственных криков.

Нерон, подавшись вперед, неотступно следил за армянкой. Лицо его выражало восхищение и тоску.

Текст официальной депеши, посланной из Греции в Рим.

«Сенаторам, и воинам, а также народу Рима греческий гарнизон Афин шлет свой привет!

По приказу императора Нерона генерал Гней Домищш Корбулон по прибытии на Олимпийские игры лишил себя жизни. Герой сражений на восточных рубежах Римской империи, обвиняемый в политических преступлениях, вернул себе честь тем, что пал от собственного меча.

Его последним словом было: "Аxios!" Этим словом греки приветствуют победителей Олимпиад. Корбулон своим восклицанием признал власть императора над собой и умер достойно. Знайте, что те, кто начнет говорить вам другое, лжецы, пытающиеся очернить память доблестного и искренне раскаявшегося в своих заблуждениях воина, заслуги которого вместе со всеми римлянами признает и греческий гарнизон.

Тициан Сассий Бурс,

центурион афинского гарнизона.

14 мая 819 года со дня основания Рима»-

ГЛАВА 15

Когда Оливия вышла из закрытой двухколесной повозки, никто из рабов не кинулся к ней. Родительский дом казался совершенно заброшенным; у дверей – ворох сухих листьев, покосившиеся ставни на окнах. И все же это был ее дом, тот самый, в котором она родилась, построенный во времена республики братом ее прапрапрадеда и считавшийся еще при цезаре Августе одним из великолепнейших римских особняков. Теперь яркое весеннее солнце немилосердно освещало старинное здание, выявляя всю снедавшую его, как болезнь, нищету.

Оливия помедлила на пороге, удрученная зрелищем. Впервые после смерти отца и осуждения братьев Юст позволил ей навестить мать. У двери висела цепь колокольчика, и молодая женщина дернула за нее, чтобы вызвать привратника, подумав о том, что когда-то необходимости в таком колокольчике не было, поскольку у входа все время дежурил принаряженный раб. Она услыхала хриплый звон, эхом отозвавшийся в доме. Потом повернулась к вознице.

– Ты загораживаешь дорогу, Иоб. Отгони колесницу к конюшням. Поговорив с матерью, я приду прямо туда.

Иоб неохотно взял в руки поводья, но подумал, что хозяйка права Улица и впрямь узковата, людям с носилками, например, мимо уже не пройти.

Как только Иоб уехал, Оливия вновь дернула за цепочку, внезапно забеспокоившись. Она уже собралась толкнуть дверь сама, но тут услыхала шаги и скрежет отодвигаемого засова.

– О-о! Да это Оливия! – промолвил древний привратник и широко распахнул дверь, чтобы гостья ступила в дом с правой ноги,- он по-прежнему верил в приметы.

– Да, Этеокл, это я.- Оливия улыбнулась, чтобы скрыть изумление. Туника старого грека была сильно потертой, сандалии расползались.

Этеокл печально вздохнул.

– Да, моя госпожа, вот оно как обернулось. Пощадили лишь тех, кто принадлежал твоей матери Всех остальных осудили вместе с твоим отцом. Всех остальных. Всех.- Он закрыл дверь и закашлялся.

Оливии показалось, что она что-то не так поняла – Ты говоришь, что пощадили только рабов матери? – В таком случае в доме почти никого не осталось, подумалось ей.

– Они выкопали какой-то закон, госпожа. Требующий уничтожать все окружение подстрекателей к мятежу, и вот…

– Это республиканский закон, но к рабам он не относится.- Голос Оливии возмущенно возвысился.- Их можно лишь продавать, но не карать! – Она бросила взгляд в сторону библиотеки, где вечерами любил засиживаться отец. Дверь открыта, пол давно не метен, вместо четырех масляных ламп мигает тусклый светильник. У нее сжалось горло.- Это варварство – осуждать рабов за проступки хозяев! Или боги отняли у императора разум? – Она знала, что это не так, но знала также, что Нерон подвержен приступам страха, толкавшим его на любую жестокость.

– Я не ведаю, госпожа Мне известно лишь, что это случилось и что никто не захотел нам помочь.

Оливия помрачнела Юст с момента ареста родных удерживал ее дома. Ей нечего было сказать старику.

– Никто не винит тебя, госпожа,- ласково произнес Этеокл и побрел в глубину старинного здания. Оливия последовала за ним, не уставая дивиться произошедшим вокруг переменам.

Большая часть мебели исчезла из приемной вынесли все столы, которые ее прадед присылал из Египта, и резные шкафы, и красивые сосновые кресла Сохранились лишь сундуки, но тот, что побольше и поновее,- в котором отец хранил свитки с купчими и хозяйственными счетами – тоже пропал.

– Как все это…- У нее не находилось слов.- Когда это случилось, Этеокл?

– Через месяц после ареста старого господина.

Сначала они взяли немного, но потом приходили еще и еще. Госпожа Ромола не могла ничего с ними поделать. Твой дядюшка к нам теперь ни ногой, твоя тетушка по-прежнему в Галлии, твоим сестрам тоже стало не до нее. Госпожа пробовала писать твоему мужу, но он ей не ответил. Ни на одно письмо.- В голосе грека послышалась неприязнь.

– Юст сказал, что матери запрещено вести переписку. Иначе я бы давно…- Она стиснула руки. Юст попросту лгал.

Этеокл лишь пожал плечами и молча открыл высокую дверь.

В покоях матери все вещи вроде бы оставались на месте, но гнетущий дух бедности ощущался и здесь. Стоявшая у окна Деция Ромола Нол переставляла в вазе цветы. Ее волосы, сильно побитые сединой, были стянуты в узел. Поправив последнюю розу, вдова повернулась.

– Оливия,- выдохнула она и бросилась в раскрытые объятия дочери.

Обе они заплакали, стыдясь своих слез и не осмеливаясь взглянуть друг на друга Каждая пыталась взять себя в руки, но ни у одной, казалось, недоставало на это сил.

Ромола опомнилась первой. Она смахнула слезы ладонью и отступила назад, расправляя одежду и стараясь придать своему лицу выражение беззаботности.

– Приятно вновь увидеть тебя. Прощу прощения за беспорядок. Дрова у нас закончились, поэтому пол холодный и всюду сквозняк.- Мать указала дочери на одно из трех стоявших в комнате кресел – Мою мебель, правда, не тронули, но прочее унесли даже утварь из кухни. Мне по-прежнему стряпает Гедрика, однако она очень стара, и я не могу много с нее спрашивать. Надеюсь, ты не обидишься, если я не предложу тебе ничего, кроме хлеба и фруктового сока?- Она передернулась.- Они опустошили и погреб, иначе мы выпили бы вина.

Оливия подавила в себе взрыв возмущения. Нечего говорить о том, что ушло.

– У тебя будет все, матушка. И дрова, и вино. Юсту придется озаботиться этим.

– Нет! – воскликнула Ромола, изменившись в лице.- Мне ничего не нужно от этого человека!

– Что ты хочешь этим сказать? – изумилась Оливия.

– Ничего,- сдавленным голосом произнесла Ромола.- У меня, разумеется, нет доказательств…- Она осеклась.- Да садись же. Сейчас Этеокл что-нибудь нам принесет.

– Но я приехала сюда не ради закусок,- запротестовала Оливия.- Я приехала, чтобы повидаться с тобой.- Голос ее сорвался, она на мгновение смолкла.- Если бы Юст не продал моих рабов, я сделала бы это давно.

– Он продал твоих рабов? – переспросила Ромола, словно не веря своим ушам.- И по какому же праву? Почему ты разрешила ему?

– Разрешила? – встрепенулась Оливия.- Ты полагаешь, меня кто-то спросил? Он сказал, что лишит отца собственности, если я буду протестовать. Он предоставлял ему какие-то ссуды.

Ромола удрученно кивнула.

– Да это так. Тарквиний был слишком беспечен и не стеснялся одалживаться у твоего мужа. Он полагал что Юст не осмелится предъявить ему иск, как отпрыску древнего и благородного рода

– Правда, дочерней его ветви,- сказала Оливия, чтобы что-то сказать.

– Пусть дочерней. Но я нисколько не сомневалась, что твой дорогой муженек при удобном стечении обстоятельств не упустит случая нам навредить.

Ромола вызывающе вскинула голову. Морщин на ее лице явно прибавилось, но вместе с тем в нем появилась твердость и особенная величавая красота, уже не нуждавшаяся в косметических ухищрениях.

– Да,- сухо кивнула Оливия.- Подлость – его отличительная черта.

Послышался осторожный стук в дверь, и Ромола оглянулась.

– Это ты, Этеокл?

Это был действительно грек, он нес целый поднос угощений. Там теснились и финики, исходящие соком, и сладкие пирожные, и маленькие слоеные пирожки с мясной начинкой, и сдобные булочки с ветчиной, и рулеты из тонкого теста, обжаренные в кипящем масле и присыпанные орехами. В центре подноса возвышался стеклянный кувшин с горячим отваром из яблок, увенчанный облачком взбитых яичных белков.

– Но это же просто пир! – вскричала Оливия.- Немедленно все унеси.

– Гедрика заявила, что ты не уйдешь из своего дома, как вольноотпущенница, отведав лишь пшеничных лепешек.- Этеокл поставил поднос на стол и демонстративно скрестил руки.- Она говорит, что на кухне еще полно всякой всячины, а это все надо съесть.

Оливия, порозовев от смущения, быстро взглянула на мать.

– Передай Гедрике, что я соскучилась по ее стряпне и что ничто другое не могло бы меня порадовать больше.

Это были правильные слова, и Этеокл тут же смягчился.

– Обязательно передам, госпожа. Гедрика будет счастлива- Он вышел из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь.

– Что на кухне и впрямь довольно еды? – тихо спросила Оливия, глядя на угощение.

– Полагаю, нет.- Ромола вздохнула.- Мы всегда поджимаемся, у нас мало денег. Я даже подумываю о продаже одного из рабов, но они все пожилые, и много с этого не возьмешь. Кроме того, никому из них не хочется к новым хозяевам, ведь они столько лет жили со мной.

Оливия порывисто взяла мать за руку.

– Я позабочусь о том, чтобы ты ни в чем не нуждалась. Деньги? Ну что же, я их найду.

– У своего мужа? – резко спросила Ромола.- Я тронута твоей заботой, Оливия, но ничего от него не приму. Я сыта по горло его в нас участием.

– А если я попрошу их не у него? Если я найду деньги у кого-то другого? – Оливия вдруг подумала о Сен-Жермене. Они, правда, в последнее время не видятся, но он… так богат.

– У кого же? – спросила Ромола.

– У друга.- Оливия отвела взгляд.

– У любовника? – с осуждением произнесла мать.- Ты заводишь любовников еще до рождения первенца?

Ответом ей был громкий язвительный смех.

– У меня было столько любовников, мама,- Оливия дернула головой,- что всех и не упомнишь. Нет, неправда Я помню каждого, только не хочу вспоминать.

Ромола была потрясена

– И Юст о них знает? Возможно, именно потому он и ополчился на нас? – Гордая римлянка вперила в дочь гневный, испепеляющий взгляд.

– О да, он все знает. Он сам выбирает их для меня.- Голос гостьи сорвался, она с трудом удерживалась от слез.- И заставляет меня завлекать их. Самых ужасных, от которых бегут даже шлюхи. А потом следит за нами из тайника. Или выходит и помогает насильникам.

– Понятно.- Глаза патрицианки окаменели. Она сидела не шевелясь, с лицом, походящим на греческую трагедийную маску.- Как долго все это длится?

– Долго, мама. Практически, со дня свадьбы.- Оливию жег стыд, она не смела поднять веки.- Однажды я пыталась поговорить об этом с тобой.

– Покарай его, мать Исида! – вскричала Ромола, вновь наливаясь гневом.- Он погубил наш род!

Оливия только кивнула.

– Я пыталась его урезонить, но он пригрозил, что посадит отца в тюрьму. Он сказал, что купил меня, как рабыню, а рабы обязаны повиноваться своим господам.- Она потянула за край скатерти и принялась мять пальцами ткань.

Ромола выпрямилась и почти спокойно сказала:

– Когда обезглавливали твоего отца, Юст наблюдал за казнью. Он видел все.- Она взглянула на стол.- Еда остывает.

– Не думаю, что смогу сейчас есть.

– Ты должна. Иначе бедная Гедрикя не утешится. Выпей немного сока, пока он горячий. За разговором мы все понемногу съедим. У тебя ведь есть время верно? Тебе ведь не надо уезжать прямо сейчас?

– Нет, не надо.- Оливия приняла из рук матери стеклянную чашку и с немым вопросом уставилась на нее.

– Серебряные и золотые кубки мы продали, – пояснила Ромола.- И с тех пор у нас в обиходе стекло.

Оливия нехотя сделала пару глотков и отставила чашку.

– Сколько тебе нужно денег? – напрямик спросила она.

– Не знаю, дочка. Надо бы расспросить Этеокла, он постоянно что-то подсчитывает. Хотя что тут считать? Никакого хозяйства мы не ведем, и положение наше почти безнадежно.

– Выясни все обстоятельно и пошли мне записку. Деньги у тебя будут.

– Твоему любовнику я безразлична,- сказала Ромола, вглядываясь в лицо дочери.

– Зато ему небезразлична я! – Оливия сама удивилась собственному спокойствию, хотя эти слова автоматически переводили ее в разряд содержанки.- Он чужеземец и владеет прекрасной виллой…

– Предпочитаю не знать, кто он такой. Боюсь мне придется принять твой дар. Ничего другого не остается.- Ромолу охватила нервная дрожь.- Впрочем, я могу по утрам вместе с чернью получать даровое зерно. Говорят, сейчас этим кормится почти треть населения Рима. Почему бы и мне не примкнуть к этой трети?

Оливия вновь прихлебнула из чашки и взялась за пирожное. Вкуса она не чувствовала, но еда избавляла от необходимости что-либо отвечать. Она сделает все,чтобы мать не нуждалась, и будет с ней видеться чаще. Теперь Юст не сможет ей это запретить.

– Твой муж,- голос Ромолы сделался отстраненным был тем человеком, который предал нашу

семью. Я думала, ты это знаешь.

– Юст? – глупо переспросила Оливия, но, взглянув в лицо матери, поняла, что не ослышалась.- Кто тебе рассказал?

– Не важно. Его уже нет в живых, но он слышал это от самого Тигеллина. Когда допрашивали Друзилла, Тигеллин поставил ему Юста в пример, как человека, истинно преданного отчизне, сумевшего раскрыть власти глаза на поползновения алчных и низких людей.- Патрицианка встала и, подойдя к окну, принялась переставлять в вазе розы.

Оливия сидела недвижно, всерьез опасаясь, что стоит ей шевельнуться, и под ногами ее разверзнется бездна. Все, чего она сейчас жаждала, это всадить в жирную грудь Юста самый широкий и самый острый на свете кинжал. О негодяй! Он понуждал ее к скотским совокуплениям со всяким отребьем, и она ему подчинялась, ибо условием сделки было благополучие близких ей людей. Жертва оказалась напрасной! Оливия задыхалась от ярости. Нет, Юст недостоин легкой и быстрой смерти. Лучше связать ему сонному руки, а потом отворить жилы и наблюдать, как из его туши капля за каплей сочится черная кровь.

Мать отвлекла ее от мрачных видений.

– Выпей еще сока, дочурка! – Она говорила с ней как с маленькой девочкой.- И соизволь попробовать булочку с ветчиной

Обращение Нерона к сенату и жителям Рима.

«Сенат и народ!

Ваш император шлет вам из Греции свой августейший привет!

Уведомляю вас, что в Коринфе двадцать восьмого ноября 819 года со дня основания Рима я объявил Грецию свободной страной, ибо не подобает нам попирать пятою захватчика столь славную нацию, у которой мы многое переняли и намереваемся еще перенять.

Олимпийские гири уже завершились, они стали великим триумфом Рима, ибо римляне первенствовали во всем. Я сам принимал участие не только в Олимпийских, но также в Пифийских, Истмийских, Немейских и прочих играх и завоевал тысячу восемьсот восемь призов. Это ли не свидетельство могущества и славы империи? Гордый своими немалыми достижениями, я искренне рад вам о них сообщить.

Гелий забросал меня письмами, умоляя вернуться. Что ж, это совпадает и с моим настроением - я вернусь до конца февраля. Я горю желанием с новым благоговением прикоснуться к священной земле Рима и поглядеть, насколько продвинулось строительство Золотого дома.

Я снедаем нетерпением большим, чем любовник, жаждущий прижать предмет своей страсти к груди. Только бы не разыгрались зимние бури! Впрочем, меня не остановят даже они^1.

Любящий вас и ожидающий ответной любви

Нерон,

ваш цезарь и император.

3 февраля 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 16

Кошрод помедлил у входа в северное крыло виллы. С тех пор как хозяин вернул его к жизни, он бывал тут не более полудюжины раз. Подняв руку, молодой перс дважды постучал в дверь. Раб-охранник внимательно за ним наблюдал.

Кошрод внутренне передернулся и наткнулся на испытующий взгляд Аумтехотепа.

– Да?

– Мне надо видеть хозяина- Перс беспокойно переступил с ноги на ногу.- Это важно, Аумтехотеп. Впусти же меня.- Египтянин не спешил отозваться на просьбу.- Ну же. Я не стал бы беспокоить господина по пустякам.

– Входи, Кошрод,- приглашение прозвучало бесстрастно.

– Благодарю,- Кошрод перешагнул через высокий порог.- Где господин?

– В комнате времени. Это возле купальни. Тебя проводить? – В руках Аумтехотепа тускло блеснул стиль. Видимо, появление перса оторвало его от работы.

– Возле купальни? Не надо. Там комнат немного.- Кошрод повернулся и пошел по длинному коридору, оглашая его громким стуком подковок. Теперь вместо мягких сандалий ему приходилось носить скифские сапоги.

Сен-Жермен даже не посмотрел на вошедшего, занятый изучением древнего свитка, и молодому персу пришлось окликнуть его.

– А, это ты!

Откинувшись на спинку старинного деревянного кресла, Сен-Жермен с удовольствием потянулся. На правой руке его посверкивал серебряный перстень с печаткой. Он был в своей повседневной одежде – черной персидской тунике и черных штанах.

Кошрод в замешательстве оглядывал кабинет, заставленный разной величины механизмами, отмечающими ход времени и делящими сутки на равные доли. Одни из них работали под действием грузов, другие приводились в движение пружинами, третьи – струйками воды или песка. Многие колеса вертелись совершенно бесшумно, но некоторые поскрипывали и даже словно бы стрекотали.

– Ну что, Кошрод? – ласково произнес Сен-Жермен.

Юноша переключил внимание на хозяина,

– Я очень обеспокоен, и потому явился к тебе. Сен-Жермен осторожно свернул свиток и пожаловался:

– Эти древние пергамента чересчур хрупкие. Так и ждешь, что какой-нибудь рассыплется в пыль. Что же тебя беспокоит?

Кошрод дернул плечом.

– Слухи. Вернее, отсутствие их.

– Если ты имеешь в виду болтовню вокруг скорого возвращения императора, то я, вероятно, слыхал каждую сплетню раза по два, а то и по три.- Сен-Жермен спрятал свиток в ящик стола и встал.- Что, в воздухе пахнет заговором?

– И даже очень,- отозвался Кошрод.

– Ну разумеется. Нерон сильно сглупил. Если бы он уехал на месяц-другой, оппозиции не удалось бы сплотиться. А год отлучки дает его врагам шанс.- Сен-Жермен прошелся по комнате, продолжая вслух рассуждать: – И Корбулона ему убивать тоже не стоило, легионы любили своего генерала, а теперь в их рядах растет недовольство…

– Все много хуже,- перебил хозяина перс- Недовольство было всегда. Сколько я здесь живу, все судачат о необходимости перемен, о казнокрадстве, о неразумных законах. Каждый, если послушать, готов ополчиться на власть.- Его черные глаза засверкали

– Только сейчас все по-другому. Болтуны попримолкли. Всюду снуют какие-то люди – из легионов Галлии и Лузитании. Они приезжают и уезжают, а все их словно не замечают, все делают вид, что не знают, зачем они тут.- Он, насупясь, умолк, ожидая, что скажет хозяин.

– А ты наблюдателен,- улыбнулся ему Сен-Жермен. Протянув руку, он положил ее на плечо перса, смуглое от загара, но покрытое белыми нитками шрамов.- И все-таки беспокоиться рановато. Нет-нет, я согласен, что кое-что назревает. Весьма вероятно, что вскоре последует серия покушений на августейшую жизнь. Нерона попробуют уничтожить, потом по империи прокатится волна казней. Это достаточно известная схема. Но настоящей грозы не будет, пока в дело не вступит сенат. Только тогда, когда это произойдет, Рим и впрямь содрогнется…

– Ты говоришь так, будто только того и ждешь! – Кошрод сердито стряхнул с себя хозяйскую руку.- А знаешь ли ты, чем чреваты подобные бунты?

– Имею некоторое представление,- сухо произнес Сен-Жермен, отодвигаясь от перса.- Став… постарше, ты научишься не принимать все так близко к сердцу.- Он открыл сундук, битком набитый старинными свитками.- Эти пергамента и папирусы хранят информацию об аналогичных событиях – как тысячелетней давности, так и почти современных. Твою семью уничтожил переворот. Мой род тоже прошел через это. Троны шатки – так же как и государства

– Но только не Рим,- возразил Кошрод.- мощен, богат и правит половиной мира

– Не совсем половиной,- Сен-Жермен улыбнулся.- Богатство, изобилие, власть всегда ходят над бездной, которая время от времени разверзается. Рим вовсе не исключение и тоже падет. Но, полагаю, не завтра. Хотя через некоторые испытания ему все же пройти предстоит.- Он подошел к окну и распахнул ставни, впуская в полутемную комнату потоки золотистого весеннего света

– Разве ты не собираешься что-нибудь предпринять? – Перс подошел к своему господину и заглянул ему прямо в глаза

– К чему? Я ведь не римлянин. И не стремлюсь к власти.- Сен-Жермен отвернулся и погрузился в молчание, глядя на струи фонтана.

– Господин? – Кошрод не понимал, что происходит. Невозмутимость хозяина не только не успокаивала, но, наоборот, пугала его.

– Прости, мой друг. Я сегодня в дурном настроении.- Сен-Жермен повернулся к рабу.- Ты правильно сделал, что поделился со мной своими сомнениями. Я, конечно, приму все меры предосторожности, ибо тоже боюсь. О да,- сказал он, заметив, как расширились глаза перса- Ведь и мы уязвимы. Меч, обезглавивший Максима Тарквиния Клеменса, столь же смертоносен для нас. Разруби мой позвоночник, и я умру. Брось в огонь – и от меня ничего не останется. Нас можно давить с той же легкостью, что и других. Попробуй пройтись без сапожек по солнцу, и поджаришься, словно кусок мяса на сковородке. Ночь и земля – наши друзья, но они не спасают от истинной смерти. Чтобы от нее уберечься, нужна голова, ну и, конечно, немного везения, а все это, кажется, у нас с тобой есть.

– Хозяин, в Риме нельзя укрыться от римлян… Многие ненавидят тебя. Особенно после того, как Нерону вздумалось оказать тебе публичные почести! – Кошрод беспокойно переступил с ноги на ногу.- Опасность чересчур велика.

– Я это понимаю,- Сен-Жермен разглядывал

перса, выискивая в нем знаки свершившейся перемены. Их практически не было. Возница оставался возницей. Впрочем, прошло всего лишь два года – это, конечно, не срок. Он вздохнул.- Признаюсь, я подумывал об отъезде. У меня есть в других странах владения и дома Но,- его мысли обратились к Оливии,- я не могу это сделать. А ты… что ж… ты поезжай. Если хочешь, я дам тебе вольную и отправлю в одно из моих парфянских поместий. Или вернись в Персию, если сочтешь это стоящим делом.

– Уехать? – недоверчиво спросил Кошрод, сердито глядя на своего господина – Я ведь не трус.

– Я и не говорю, что ты трус,- кивнул Сен-Жермен, не зная, как перебросить мостик через столетия и передать свой опыт задиристому юнцу.- Но… послушай, меня. Ты полон доблести и отваги и готов к немедленным действиям, однако спешка чревата губительными последствиями, опрометчивость следует спрятать в карман. Тебе, вероятно, кажется, что хорошо бы связаться с какой-нибудь группировкой. И ты, естественно, полагаешь, что мы выберем ту, которая победит. Но даже в скачках многое зависит от случая, а политика – это не скачки.- Сен-Жермен вновь вздохнул и посмотрел на свои ногти.- Самое разумное в таких случаях – устраниться, уйти.

– Ты лишь советуешь, а сам никуда не едешь! – Это уже походило на дерзость, и Кошрод напрягся, ожидая удара, хотя хозяин всегда был мягок к рабам.

– Я не могу. И даже если бы мог, не уверен, что воспользовался бы возможностью. Рим держит меня.

– Женщин много, и все они одинаковы,- пожал плечами Кошрод.

– Ты так полагаешь? – спросил Сен-Жермен, ощутив некую грусть. Он и сам прежде так думал.

– Некоторые более притягательны,- признался Кошрод, помолчав.- Одни трепещут от страха, другие радостно оголяют груди и бедра, но все хотят одного.- В его словах слышалась конфузливая похвальба.- Разве у тебя по-другому?

Сен-Жермен едва заметно качнул головой.

– Не знаю, Кошрод. Я сейчас… несколько от всего этого отошел.

Кошрод поморщился и забегал по комнате, потом опять остановился.

– Так ты собираешься просто ждать? Ловушка может закрыться.

– Да, может,- спокойно кивнул Сен-Жермен.- Поэтому я и не удерживаю тебя. Ты волен уехать, когда пожелаешь. Но до лета, мне кажется, беспорядков не будет. Сенат пребывает в растерянности, а Нерон далеко не дурак.

Римские большие часы громко щелкнули, прозвучал маленький гонг.

Этот звук словно бы разрядил повисшее в комнате напряжение.

– Когда у тебя скачки? – спросил Сен-Жермен будничным тоном, словно Кошрод только что к нему заглянул.

– Через декаду. Я выступаю за синих. Эта фракция хочет меня купить.- Перс стряхнул с туники несуществующие пылинки и передернул плечами.- У них хороший манеж.

– Скажи им, что я тебя не продам. В остальном поступай как знаешь.

Кошрод внезапно заулыбался.

– Да хранит тебя Митра [1], хозяин. А я пойду искупаюсь. Поверь, все, что мною здесь сказано, говорилось с открытой душой.

– Знаю,- кивнул Сен-Жермен.- И ценю твою откровенность. Ступай, тебе и впрямь следует охладиться. А потом, если хочешь, снова поговорим. Только не о Нероне и Риме.

Кошрод хохотнул и вышел из кабинета. Удаляясь, он принялся бодро насвистывать, вторя цоканью своих каблуков.

Убедившись в том, что перс покинул пределы здания, Сен-Жермен выглянул в коридор и позвал:

– Аумтехотеп!

– Если верить Кошроду, положение осложняется,- сказал он, когда египтянин явился на зов.- Думаю, наша с тобой информация не очень точна

Его лицо сделалось озабоченным, в голосе появились тревожные нотки.

– В Риме ни о чем серьезном не слышно,- Аумтехотеп был смущен.- Горячие головы вроде бы попритихли.

– Но в дело вступили люди с холодным умом. Те, за которыми стоят легионы, настроенные довольно решительно.- Сен-Жермен опустился в кресло, потом резко встал.- Я хочу знать, о чем шепчутся эти люди. Я хочу знать, что творится в лагере преторианцев. Если ожидается бойня, нам следует подготовиться к ней.

Он взял со стола жезл, увенчанный фигуркой быка с крыльями, и, постукивая им по ладони, продолжил:

– Кошрод заметил в городе посланцев из Галлии и Лузитании, а легионы там очень сильны. Отбери несколько надежных рабов и уступи их по сходной цене офицерам, занимающим в армии ключевые посты. Потом мы опять выкупим их. Два секретаря, которых ты порекомендовал мне приобрести прошлой зимой, по-моему, очень толковы и расторопны. Есть также смышленый конюх из северных мест – наверняка он приглянется молодому трибуну. Если понадобится, к нему можно направить и Тиштри, она возражать, я полагаю, не будет. В общем, продумай, кого можно задействовать, и все как следует взвесь.

– Как скоро представить список? – сдержанно спросил Аумтехотеп.

– Как можно скорее! – Сен-Жермен швырнул жезл на стол- Боги, какие же они все идиоты!

Лицо Аумтехотепа не дрогнуло.

– В отличие от тебя, господин. Сен-Жермен поднял брови.

– О, я тоже глупец. У меня нет на свой счет ни малейших иллюзий.- Он покачал головой.- Но я хотя бы сознаю свою глупость.

– Как будет угодно хозяину.- Египтянин поджал губы.

– Сколько раз я давал себе слово не повторять прошлых ошибок! И вот Рим на грани гражданской войны, а я еще здесь. Ну? В чем же тут мудрость?

– Мудрость бывает разная, господин.

– Я говорю себе то же самое. Чтобы утешиться. Но не очень-то утешаюсь. Тебе хватит двух дней, чтобы продумать кандидатуры?

Аумтехотеп спросил в свою очередь:

– Мне посвятить в это Кошрода?

– Именем вечного Стикса [2], конечно же нет! – Сен-Жермен закатил в комическом испуге глаза- Он слишком бесхитростен и не в меру ретив. Скажи я ему, что мне срочно нужна информация, и он помчится опрашивать каждого раба на арене. Те, кто действительно что-то знает, будут шарахаться от него, и в результате к нему станут липнуть одни пустозвоны. Кроме того, когда каша заварится, кто-нибудь да припомнит, что Кошрод задавал много вопросов, а это может привлечь нежелательное внимание к нам. Нет, пусть уж лучше Кошрод себе думает, что я беспечен и слеп, так от него толку будет побольше. Если ему случайно откроется что-нибудь подозрительное, он все равно прибежит прямо ко мне.

– Да, господин.- Египтянин кивнул, коротко поклонился и вышел из кабинета.

Письмо префекта преторианской гвардии Нимфидия Сабина к сенатору Корнелию Юсту Силию.

«Привет тебе, благородный сенатор! Мой напарник Гай Офоний Тшеллин поручил мне известить тебя, что он по состоянию здоровья удалился от дел, чтобы вести спокойную жизнь на своей северной вилле. Все мы надеемся, что лечебные процедуры и мирная обстановка будут способствовать скорейшему восстановлению его прежней энергии, и глубоко скорбим, что ему пришлось нас покинуть в трудное время - как раз накануне реорганизации наших гвардейских подразделений, направленной на то, чтобы сделать их службу еще более эффективной, ибо долгое отсутствие императора поселило брожение в некоторых незрелых умах.

Тигеллин сообщил мне, что ты в прошлом оказывал ему определенного рода, услуги, я прошу тебя

распространить эту привилегию и на меня. Теперь, когда все бремя командования легло на мои плечи, я стал еще больше нуждаться в помощи истинных римлян, принимающих близко к сердцу интересы отчизны и не смущающихся волной новых предательств, подступившей к самым воротам Рима. Скрытые враги опаснее внешних, ибо их удары нацелены прямо сердце империи, но, слава небу, ее есть кому защитить.

До нас в последние два дня дошли сведения, что легионы Таррагона, Бсгпики, а возможно, также и Аузитании готовы провозгласить Сервия Сульпиция Тальбу императором и возвести его на римский престол. Гальбе, кажется, уж под семьдесят, ну возможно ли в таком возрасте затевать авантюры, однако факт налицо. Армия - увы! - недолюбливает Нерона за его политику в отношении Греции, каковая привела лишь к тому, что на наших границах сделалось неспокойно, но выливаться в измену подобное недовольство, конечно же, не должно.

По этой причине я хочу тебя попросить информировать меня обо всем, что покажется тебе подозрительным в указанной выше связи. Наглецам, вынашивающим платя свергнуть законного цезаря и поставить на его место другого, следует дать достойный отпор. Тигеллин уверял, что лояльность к властям - основное качество твоей благородной натуры. Надеюсь, наше сотрудничество укрепит меня в этой вере.

Собственноручно

Нимфидий Сабин,

префект преторианской гвардии.

10 апреля 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 17

По озеру подле Золотого дома плавали лодки с музыкантами и певцами, услаждавшими своими мелодиями и напевами слух прогуливавшейся по берегу знати. Вечер был теплым и тихим, напоенным ароматами трав и цветов, на небе загорались первые звезды. Небольшое стадо ручных оленей льнуло к гуляющим, те угощали животных фруктами, доставая их из специально расставленных закрытых корзин. Сам Нерон с лирой в руках знакомил почтительно внимающих ему слушателей с новыми, разученными им в длительном путешествии по Греции песнями, сопровождая их обширными комментариями.

– Да, греки намного одухотвореннее нас,- томно вздыхая, говорил он.- Их речи философичны, в их залах потрясающая акустика, их изваяния полны жизни. Вы тут себе даже не представляете, насколько глубока их культура.

– Кому же, как не тебе, донести до нас ее красоту, государь? – быстро проговорил Корнелий Юст Силий.- Ты для того наделен всеми мыслимыми талантами.

– Ах, если бы не бремя моего положения,- вздохнул вновь Нерон, пощипывая струны большой лиры.- По временам мне кажется, что я с удовольствием променял бы свою порфиру на рубище беднейшего греческого пастуха, изливающего себя в незатейливых мелодиях флейты.

– Ты изливаешь себя по-другому, о августейший,- поспешил уверить его Нимфидий Сабин.- Этот грандиозный дворец с его угодьями и садами дарует волшебное ощущение, что все мы сейчас находимся в деревенской глуши, а вовсе не в центре могущественнейшего города мира.

Еще один гость императора Константин Модестин Дат, недавно прибывший из Галлии Белгики, озадаченным тоном прибавил:

– Ив самом деле, государь, я был наслышан об этом дворце, но совершенно не ожидал увидеть такое… великолепие.

Нерон широко улыбнулся.

– Это моя дань империи,- вымолвил он, извлекая из лиры глубокий аккорд.

Модестин покачал головой.

– Только весьма богатой империи под силу содержать столь роскошный дворец.

– А как тебе моя статуя? – с жаром спросил Нерон.- Разве она не впечатляет? Многие видят в ней Аполлона.- Он хохотнул, притворно показывая, что похвала чрезмерна- Впрочем, это мне льстит, ведь Аполлон – бог музыки, которой я всецело предан.

– Тут нет противоречия,- заявил Юст.- Ты – первый в этом виде искусства.

Нерон взглянул на человека, стоящего чуть поодаль.

– А ты, Сен-Жермен? Что скажешь об этом ты?

– Твоя преданность музыке – вещь редкая для властителя,- ровным голосом отвечал Сен-Жермен.- И это можно только приветствовать. Но будь ты просто певцом, а не императором, тебе пришлось бы удесятерить усилия на стезе стремления к совершенству.- Говорить так с порфироносцем было рискованно, но кривить душой ему не хотелось. Авось пронесет, подумалось Сен-Жермену, и расчет оправдался.

– Вот вам, друзья мои, по настоящему искренний человек,- в восторге воскликнул Нерон.- Мои многочисленные призы, полученные на конкурсах, говорят о том, что он слишком строг, но строгость есть камертон для истинного таланта

– Призы,- произнес Юст менторским тоном,- не присуждаются за одно мастерство. Главное, тот огонь, что горит в исполнителе и производит на публику впечатление.

Дискуссии подобного рода никогда Сен-Жермена не привлекали, и он, небрежно пожав плечами, сказал:

– Я не слышал государя на конкурсах, и в этой

области у меня суждения нет.

Юст бросил на него сердитый взгляд и вновь обратился к Нерону:

– Твоя статуя – просто чудо. Золота в ее отделке довольно, чтобы заполнить сокровищницы трех-четырех королей.

Или, подумал про себя Сен-Жермен, обеспечить едой лет на пять лет всех римских вдов, сирот и калек. Он повернулся к примолкшему Модестину.

– Как развлекается Галлия? Я слышал, у вас там имеются неплохие арены. Достаточно ли они велики?

– Для нас – да, но не для Рима,- отвечал Модестин, довольный, что разговор свернул со скользкой дорожки.- В часе езды от нашего гарнизона имеется даже театр. Правда, постановщик в нем очень неважный, да и актеры дрянные. Настроение поднимают лишь заезжие фокусники и акробаты, но они навещают нас редко. А люди искусства вообще обходят Галлию Белгику стороной. И незаслуженно, надо сказать, ибо солдаты – народ благодарный.

– Полагаю,- встрепенулся Нерон,- что вскоре мы это исправим. Я собираюсь в Галлию с инспекционной поездкой и с удовольствием дам там несколько выступлений. Помню, однажды я даже написал для легионеров какой-то военный марш.

– Солдаты до сих пор его распевают,- сказал Модестин.

Нерон закраснелся.

– Правда? Как это мило с их стороны.

– Он очень их ободряет во время длительных переходов.- Модестин не стал говорить императору, что солдаты несколько изменили в его песне слова.

– Приятно узнать, что твой труд не пропал втуне! – Воодушевленный Нерон взялся за лиру и громким голосом завел первый куплет:

Рим над землею парит, как орел!

Юг покорил он и север обрел.

Чу! Слышен топот победных колонн!

Грозный стремится вперед легион!

Твердь сотрясается, ворог дрожит.

И посрамленный в испуге бежит!

Модестин имел неосторожность подпеть императору, и Нерон, весьма тем обрадованный, тут же предложил спеть все пятнадцать куплетов.

– Боюсь, моя память не столь хороша, как твоя, государь,- быстро проговорил Модестин.- Стихи в ней не держатся, и то, что я кое-что все-таки помню, свидетельствует о многом.

Нерон был слишком счастлив, чтобы сердиться.

– Что ж, спасибо на том. Мы еще потолкуем о ваших нуждах. Думаю, наши позиции в Галлии следует всячески укреплять.- Он повернулся к Сен-Жермену.- Я давно собираюсь обратиться к тебе с просьбой.

Ответ прозвучал кратко:

– Тиштри не продается, о цезарь.

– Великолепно! – Нерон рассмеялся, откинув назад голову; темно-русые его волосы взвихрились вокруг серебряного венка и вновь опали.- Нет-нет, разговор пойдет не о твоей драгоценной рабыне, хотя, если надумаешь сбыть ее с рук, учти, что я первым подал заявку.

– Если такое произойдет, августейший, она достанется только тебе, ибо вряд ли претендовать на нее осмелится кто-то еще.

Если Нерон и уловил оттенок язвительности в словах собеседника, то ничем этого не показал.

– Благодарю. Не сочти за назойливость, если я время от времени буду напоминать тебе о твоем обещании.- Он мечтательно улыбнулся.- Боги, что за прелесть эта армянка! Я объездил всю Грецию, но равных ей не встречал.- Император вновь тряхнул головой, и тон его переменился.- У меня есть некоторая задумка, и, мне кажется, ты единственный, кто может претворить ее в жизнь.

Сен-Жермен поклонился.

– Это великая честь, государь. Хотя, признаюсь, я удивлен, что ты не хочешь привлечь к своим замыслам римлян. Вокруг тебя всегда много весьма достойных людей.

– Но ты один разбираешься и в музыке, и в металлах,- возразил резонно Нерон.- Речь пойдет о водяном органе в Большом цирке. Там что-то разладилось, и он в последнее время немилосердно хрипит. Трубы его должны издавать колокольные звоны, а не вопить, как стадо ослов.- Последняя фраза явно была заготовленной и рассчитанной на реакцию публики.

Юст не разочаровал Нерона:

– Крепко сказано, августейший. Меткости твоих выражений можно лишь позавидовать.

Нерон широко развел руками.

– Мощь Рима не только в золоте и легионах, но и в богатстве его языка. Для меня…- Он вдруг осекся и указал жестом на группу рабов, несущих высокий крест, к которому был кто-то привязан.- Ага! Вот вам и иудеи!

– Иудеи? – переспросил Модестин.

– О, я уверен, ты слышал о них. Они не дают житья нашему гарнизону в Иерусалиме. Упрямые и беспокойные как никто. Те, что сейчас здесь, обратились с петицией к распорядителю игр, умоляя избавить их от унижения умирать вместе с иудеями, придерживающимися иной веры. Но казнить-то их все равно нужно, вот я и приказал распять их на крестах, поскольку именно так был когда-то казнен основатель их секты.- Лицо Нерона возбужденно подергивалось, он с нескрываемым интересом следил, как рабы заводят конец столба в специально приготовленную для того яму.

– Но… во что же одет приговоренный? – спросил откровенно ошарашенный Модестин.

– В тунику, пропитанную дегтем,- с готовностью пояснил Нерон.- Преступников несколько дюжин. Когда они загорятся, в саду станет светло. В глотки их приказано забить кляпы, чтобы ужасные вопли не резали слух и не мешали нам наслаждаться вечерней прогулкой.

Глазки Юста масляно засветились.

– Великий цезарь, твое остроумие под стать твоей гениальности.

Нерон машинально кивнул.

– Сначала я хотел им позволить свободно бегать по саду, но быстро простился с этой идеей. Кому-нибудь из них может прийти в голову накинуться на кого-то из гуляющих. Так будет спокойнее.- Нерон притворно вздохнул.- Не задевай они наш гарнизон, ничего бы подобного не случилось. Я много раз повторял им, что в Римской империи любой волен молить-я каким угодно богам, однако они на то отвечают, что существует единственный Бог и что всех прочих следует уничтожить.- Нерон рассмеялся.- Наши боги мешают им жить, наш гарнизон задевает их религиозные чувства. Что можно поделать с таким народом? Мне бы хотелось быть милосердным, но они сами нарываются на жестокость. Все мои предложения отвергаются, у них на уме только бунт.

Варвар пытается оправдать свое варварство. За свою жизнь Сен-Жермен слышал такое не раз. Но привыкнуть к этому так и не смог.

– Ты не думаешь, что эти казни лишь подвигнут их к новому мятежу? – осторожно спросил он.

– Я думаю, они подвигнут их к здравому смыслу,- тотчас отозвался Нерон.

– Они сочтут тебя чудовищем, цезарь.- Голос Сен-Жермена был ровен и тих.

– Чудовищем? – повторил Нерон, прислушиваясь к звучанию слова.- И распрекрасно. Иначе как им понять, насколько крепка моя власть?

– Есть люди, способные уважать самоограничение власти,- спокойно произнес Сен-Жермен, сознавая, что движется по скользкой дорожке.- Возможно, иудеи именно таковы.

Нерон взглянул на него искоса.

– Откуда им знать, ограничиваю я себя или нет? Все познается в сравнении. Я ведь могу приказать разрушить Иерусалим, однако не делаю этого. На фоне такой возможности все остальные меры являются мягкими, разве не так? – Император не выказывал раздражения, он дискутировал – и довольно неплохо. Нерон был доволен собой.

– Имея под рукой все могущество Рима,- влез опять Юст,- ты ведешь себя слишком уж мягко. Нанести удар по столице мятежного царства – весьма здравая мысль.

Модестин брезгливо скривился.

– Кое-кому здесь видимо хочется окружить Рим пустынями?

– Не суйтесь хоть вы-то, горячая голова,- прошептал Сен-Жермен и громко сказал: – История полна легенд о великих завоеваниях, но больше в ней все-таки почитается умение мирными способами улаживать государственные дела. Вот почему Греция, отдавая должное воинственным и храбрым спартанцам, выше их ставила мудрых и добродетельных афинян.- Это было не совсем верно, однако Нерону такой аргумент мог прийтись и по вкусу.

Сен-Жермен просчитался: Нерон закусил удила.

– Если бы не спартанцы у Фермопил, Дарий вошел бы в Афины.

Все легионы Рима – вовсе не кучка отважных спартанцев, а иудейские бунтари – никак не полчища персов, но заострять вопрос на этом не стоило. Сен-Жермен примиряюще кивнул головой.

– У спартанцев не было времени на размышления, но у тебя оно есть. Разве эта война так уж нужна Риму?

– Риму необходимо наказать бунтарей. Если не сделать этого, другие тоже начнут бунтовать. Уже и так поговаривают, что легионы хотят в цезари Гальбу. Начни я миндальничать с иудеями, на нас тут же ополчатся парфяне, и вот тогда-то разразится тяжелейшая в истории Рима война- Император стал раздражатся.- Тебе этого не понять, Сен-Жермен. Ты в Риме недавно и не знаешь наших обычаев, как и того, на чем зиждется безопасность империи.

– Наверное, ты прав,- Сен-Жермен понял, что пора отступать.- Но я все-таки отдаю предпочтение миру- Он вздохнул и пожал плечами.- В конце концов, это только мое мнение, а оно не так уж и важно. Гость не должен учить хозяина, как поступать.

– И все же твое неравнодушие к политике Рима делает тебе честь,- великодушно бросил Нерон, довольный тем, что последнее слово осталось за ним. Он приосанился и натолкнулся на взгляд Модестина.

– Если все эти люди – враги государства, то, безусловно, их надо казнить, но разве нельзя это сделать достойно?

– Достойно? – поморщился Юст.- С чего бы? Они продолжают сопротивляться и потому теряют право на какое-либо достойное к ним отношение.

Нерон открыл было рот для ответа, но тут к нему подбежал взволнованный раб.

– Ну, в чем дело? – скривился Нерон.

– Государь, ты нам нужен. Мы не понимаем, с кого начинать… факельщики ссорятся, каждый хочет быть первым

Нерон в притворном негодовании помотал головой.

– Боюсь, мне самому придется во всем разобраться. Я вынужден вас покинуть, друзья,- сказал он своим спутникам.- Продолжим дискуссию после еды.

– А разве предполагается и угощение? – спросил Модестин.

– Ну разумеется. В саду расставлены столики и кушетки, сигналом к ужину будет гонг.- Нерон хохотнул.- Я приказал все устроить на воздухе по многим причинам, но самая важная – продемонстрировать Риму, что со мной все хорошо. Прошлое пиршество, проходившее в помещении, наделало шуму. Началась гроза, и в мой стол ударила молния. Если Ьогам захочется повторить эту шутку, им предоставлена такая возможность. Я от воли неба не прячусь.__

Он кивнул мужчинам и пошел за рабом.

– Удивительный человек,- сказал задумчиво Модестин.- Эти сады, этот дворец… все это просто неописуемо и грандиозно.- Он неуверенно глянул на Сен-Жермена, словно ища поддержки.- И все же кое-что мне тут совсем не по вкусу. Мятежников, безусловно, следует строго наказывать, но…

– Ты слишком долго отсутствовал,- заметил Юст.- В том-то и закавыка. Вы в своих Галлиях, Сириях и Египтах забываете Рим. Вы перестаете отделять его нужды от нужд провинций. Но император в первую голову обязан учитывать интересы метрополии, и великое благо, что у нас есть Нерон, самозабвенно пекущийся о процветании государства.

– Братья твоей жены не думали так,- возразил Модестин.- Я говорил с Виргинием, его доводы были резонны.- Он кивком указал на фигуру, висящую на кресте.- Мятежник этот человек или нет, он не заслуживает такой страшной участи.

– Ты предпочел бы увидеть, как его на арене разрывают на части? – спросил Сен-Жермен. Они как раз подходили к развилке тропы. Не дожидаясь ответа, он кивнул на прощание римлянам и свернул на боковую дорожку, уводящую в глубину лавровой рощи. Какое-то время разговор Юста и Модестина продолжал долетать до его ушей. Сенатор втолковывал офицеру, что доверять чужеземцам нельзя. Звуки беседы делались глуше и глуше и, наконец, совершенно затихли, зато все слышнее становилось журчание ручейка.

Архитекторы Золотого дома подключились к ближнему водопроводу и, не жалея ни средств ни усилий, построили над якобы бьющим из почвы источником весьма живописный грот. Подойдя к нему, Сен-Жермен сошел с тропки и, укрывшись в тени деревьев, принялся ждать.

Резкая вспышка в дальней точке огромного сада сказала ему, что загорелся первый из живых факелов. Он закрыл глаза, проклиная людскую жестокость, а когда открыл, обнаружил, что пылают уже два креста

Посторонние звуки заставили его прижаться к прохладному камню. На полянку вышла молоденькая олениха, вытягивая грациозную шею и поворачивая чуткие уши. Очевидно, ее привлекло сюда ласковое журчанье воды. Осторожными шажками она подобралась к вытекающему из грота ручью и опустила голову, чтобы напиться. Вдруг изменчивый ветерок донес до нее жуткий запах горящего дегтя, и олениха вскинула морду. Миг – и она большими скачками скрылась в ближайших кустах.

Потом зазвучали шаги. Они замерли, потом послышались вновь, их продвижение к гроту было не очень уверенным. Сен-Жермен оставался на месте, не сводя с тропы темных глаз.

Вышедшая к источнику женщина дышала прерывисто и тяжело. Кое-как запудренный багровый кровоподтек в области подбородка только подчеркивал бледность ее исхудавшего от ежедневных страданий лица, обрамленного потускневшими волосами. Выбрав невысокий валун, патрицианка села и замерла

Сен-Жермен вышел из тени и встал у нее за спиной.

Она испуганно отшатнулась и задрожала, защищая ладонью лицо.

– Оливия? – выдохнул он, удрученный увиденным.

Из груди женщины вырвался вздох. – Ты? Ты все же пришел?

Он помог ей встать, бесконечно радуясь уже одному тому, что его помощь не отвергают.

– Я скучал по тебе.

Их губы на мгновение встретились.

– Я боялась, что ты не придешь. Я видела вас с Юстом и подумала, вдруг он что-то подозревает,- Шепот ее был тороплив.

– Он слишком себялюбив, чтобы что-то подозревать,- сказал Сен-Жермен, увлекая ее в глубь лавровой рощи.- Здесь будет неплохо. Вряд ли нас потревожат. Все любуются факелами.

– Это не факелы, это люди! – скривилась она- Меня мутит от их жестоких забав.

– Однако ты ходишь на игры,- напомнил он без какого-либо упрека.- Не все ли равно?

– Нет.- Она положила голову ему на плечо.- Тут все по-другому.

– Да, по-другому.- Сен-Жермен поцеловал ее в бровь.- Откуда синяк? – Голос его дрогнул.

– Я не давалась каппадокийцу. Юст разозлился и выскочил из укрытия. Солдат, как только все понял, тут же ушел.- Она прикусила губу.- Мы продолжали бороться. Юст пришел в ярость, но удовольствия не получил.

– Он бил тебя? – Ему захотелось подвесить Юста к одному из еще не зажженных крестов!

– Он делал это и раньше.- Оливия ощутила усталость.- Я хочу с ним развестись. У меня есть на то все основания. Если бы не мать и сестры…- Она поймала длинную прядь своих волос и принялась накручивать их на палец.- Он угрожает расправиться с ними. Он уже предал братьев, отца…

Сен-Жермен замер.

– Он донес на твоих братьев? Ты уверена в том, что говоришь?

– Так считает моя мать, она очень неглупая женщина- Оливия прижалась к нему.- Давай не будем об этом. Мы видимся так редко, что…

Он вздрогнул, ощутив растущее в ней вожделение, попробовал отстраниться. Глупо потворствоватьэтимпорывам, ведь в парке полно народу. Сен-Жермен оглянулся. Лечь было негде: деревья стояли тесно.

– Прислонись-ка к стволу.

Она с готовностью ухватилась за ствол и чуть расставила ноги. Он расстегнул застежку, ткань одеяния с легким шуршанием соскользнула с ее плеч. Она осталась лишь в нижней рубашке тонкого хлопка, перехваченной кушаком, который был тут же развязан.

Тихий стон то ли призыва, то ли протеста сорвался с ее губ. Оливия воспламенилась мгновенно.

Прижавшись к ее обнаженному телу, он изумился, ощутив, что оно сотрясается в судорогах экстаза, и приник губами к нежному горлу, чтобы не дать ей уйти от него на гребне волны. Ветви лавра, дернувшись, затрепетали.

По темной глади вечернего озера побежала световая дорожка. Это вспыхнул последний из Нероновых факелов.

Письмо капитана Статилия Дракона в комиссию, распределяющую зерно.

«Привет всем чиновникам, пекущимся о довольстве малоимущих жителей Рима!

Обращаюсь к вам по вопросу, который, надеюсь, вы сумеете разрешить.

Мое судно "Надежда" должно быть вам известно, ибо оно много раз использовалось для перевозок египетского зерна в Рим. У нас, правда, всего один ряд весел, зато весьма поместительный трюм. Мы. ходим небыстро, но возим много и даром, как вы пони-е, свой хлеб не едим.

Речь пойдет о нашей последней загрузке в Александрии, где мы обычно берем зерно, но его нам не дали, а взамен велели взять на борт песок для арены Большого г^ирка. Мы и раньше возили песок, но в меньших количествах, основной наш груз всегда составляла пшеница. Однако нас уверили, что перевозка проводится по приказанию самого проконсула Африки Тита Флавия Веспасиана, и мы потихоньку пошли в Остию, ни о чем более не заботясь.

Вскоре после прибытия в порт я отправился в Рим, чтобы проследить за надлежащей доставкой груза. Там я с изумлением обнаружил, что бедняки ожидают зерна, которое им не поставляют уже почти месяц. Знай я об этом в Александрии, тамошние чиновники не сумели бы сбить меня с толку, я уж, конечно, постарался бы загрузиться столь ожидаемым в Риме товаром, а не никому, в общем-то, не нужным песком.

Взвесив все обстоятельства, я решил, что произошла какая-то путаница, потому что египетская пшеница поставляется в Рим много лет. Если бы Веспасиану было известно о недостаче, он, без сомнения, предпринял бы скорейшие меры для улучшения ситуации.

Я видел отчаянные глаза голодающих и посему отдаю свое судно в ваше распоряжение. Мы готовы порожняком и в убыток себе вернуться в Египет за полновесным грузом зерна, ибо сложившееся положение представляется нам позорным.

Ожидая соответствующих полномочий,

Статилий Аракон,

капитан и владелец судна "Надежда,

стоящего в доках Остии.

2 мая 820 года со дня основания Рима»-

ГЛАВА 18

На западе собирались темные тучи, в небе звучали первые громовые раскаты, напоминавшие топот армейской колонны. День выдался жарким и душным, лишь изредка освежаемый порывами ветерка – отголоска штормов, бушующих в отдалении.

Большой цирк отдыхал, игр тут в ближайшую неделю не намечалось.

– И распрекрасно,- сказал управляющий.- В такую погоду и при нынешнем положении дел на трибунах не утихали бы потасовки.- Он внимательно оглядел пустые ряды, потом перевел взгляд на арену. Там сонный раб пытался поднять на дыбы лениво отрыкивавшихся медведей.

Сен-Жермен, возившийся с водяным органом, кивнул.

– В воздухе сейчас носится нечто похуже молний.- Он был в военном египетском платье из плиссированного черного полотна и красных скифских сапожках.

– Зерновой паек снова урезан, позавчера прекратили распределение масла.- Управляющий произнес это нарочито спокойно, словно не придавая этим фактамзначения.

– А что же предпринимает Нерон?

– Он говорит, что перебои в доставке зерна спровоцированы Веспасианом.- Управляющий перегнулся через перила, чтобы крикнуть рабу: – Заставь их бегать, болван! Если не подбодришь этих ленивцев, я спущу на тебя тигров!

Раб ответил на окрик дикарским воплем. Медведи, встав на задние лапы, неуклюже заковыляли вокруг по песку.

– Ну, что там с органом? – спросил управляющий, поворачиваясь.- Будет он получше звучать, или нет?

– Думаю, будет,- пробормотал Сен-Жермен.- Трубы старые и неправильной формы. Полагаю, я смогу это исправить. Разумеется, мне понадобится какое-то время. Латунь плохо поддается литью.

Управляющий – пожилой грек-вольноотпущенник – со вздохом сложил руки на объемистом животе.

– Что ж, хорошо. Орган давно нуждается в переборке, но ни у кого не хватало духу к нему подступиться.

– Мы уже подступились,- сказал Сен-Жермен, спускаясь к арене.- Я все осмотрел. Сделаю дома расчеты, а потом вернусь, чтобы провести более точные измерения. Ты ведь, наверное, хочешь знать, когда начнется основная работа?

– Да,- кивнул управляющий, следуя за чужеземцем.- Мне надо будет спланировать репетиции так, чтобы вокруг тебя никто не крутился.

– Да, лишние советчики мне ни к чему. Я прикину, что выходит по срокам, и пришлю тебе сообщение с моим личным рабом. Ты ведь его знаешь?

Управляющий усмехнулся.

– Кто не знает твоего египтянина. Кстати, где он сейчас?

– Присматривает за недавно купленной колесницей. Скифской конструкции, с прорезями в полу. Для сапог вроде моих,- Сен-Жермен указал на свою обувь.- Каблуки работают как распорки, и вознице легче стоять. Кошрод уже опробовал новшество и остался доволен.

Они шли по подземному переходу, наполненному запахами животных и крови.

– Это твой перс?

– Да,- кивнул Сен-Жермен.- После того несчастного случая он не утратил отвагу, но стал просить повозку покрепче и поустойчивее. И я его понимаю.

– Я тоже,- нахмурился в ответ управляющий.- Должен заметить, что твоему персу с хозяином повезло. Остальным плевать на возниц, лишь бы те брали призы. А если малый получит увечье или погибнет, то сам в том и виноват. Никто не скажет, что дело в плохой повозке.

Неожиданная горячность грека растрогала Сен-Жермена. Кто бы мог заподозрить в этаком толстяке – вечно всем недовольном и хмуром – сочувствие к участи каких-то возниц.

– Если конструкция покажет себя, ей смогут воспользоваться все, кто пожелает.

Воздух туннеля сделался невыносимо спертым. Где-то закашлялся леопард, в ответ взвыли собаки.

– Я извещу возниц, но вряд ли что-то изменится. Все привыкли жить по старинке. Новшеств не любит никто.- Толстяк остановился у коридора, уходящего под трибуны.- Тут мы, пожалуй, расстанемся. Меня ждут другие дела. Но я доволен, что наконец-таки нашелся смельчак, способный вернуть голос старинному механизму. Он давно выводит меня из себя.- Грек дважды мотнул головой и заспешил прочь, в своих пышных одеждах похожий на расфуфыренную гигантскую птицу.

Сен-Жермену ничего не осталось, как поглядеть ему вслед и свернуть к цирковым конюшням. Мысли его были заняты проблемами, связанными с переустройством органа, и он не сразу обратил внимание На низкий рокочущий звук, схожий с раскатами грома Он остановился, прислушиваясь. Звук был привычен, так обычно на играх гудела толпа Что это? Вдруг оживился пустой амфитеатр? Или…

Аумтехотеп стоял около новенькой колесницы, показывая рабу-конюху, как запрягать лошадей в облегченного вида ярмо, уменьшающее давление хомутов на конские шеи. Конюх его не слушал, испуганно косясь на ворота, шум за которыми становился все громче. Он был молод, почти мальчик, и ошейник раба свободно лежал на его полудетских ключицах.

– Этот ремень,- говорил Аумтехотеп,- тоже весьма важен, ибо соединяет ярмо с подпругой и не дает хомуту двигаться вверх. Благодаря ему лошади смогут дышать полной грудью.

Мальчик явно не видел ремня. Страх помутил ему разум.

– Я объясню еще раз,- терпеливо сказал Аумтехотеп.

Раб жалобно вскрикнул и побежал со двора, ища убежища в гигантских конюшнях. Египтянин грозно нахмурился, собираясь броситься за беглецом.

– Оставь его.- Сен-Жермену пришлось кричать. Гул толпы уже походил на рев урагана.

Аумтехотеп вскинул глаза. Вид у него был суровый.

– Засовы тут прочные, а дело есть дело.

– Это ребенок,- сказал Сен-Жермен.- Императорский раб. Римская чернь жестока к таким. Пусть спрячется – может, убережется.

Большие деревянные ворота вдруг затряслись под градом ударов.

– Ты думаешь, они могут вломиться сюда, господин? – Вопрос прозвучал абсолютно спокойно.

– Вполне вероятно, ведь они хотят овладеть запасами продовольствия, которые хранятся здесь

для животных. – Сен-Жермен оглядел опустевший двор. – Думаю, такова их цель, если она у них вообще есть.

Как бы в подтверждение этого предположения удары по воротам усилились, и огромные брусья начали понемногу покрякивать. Толпа дико взвыла, словно сказочное чудовище, завидевшее свою жертву.

Послышался сильный треск, одна из мощных петель выломилась из бруса. Чернь разразилась криками одобрения, удваивая напор.

– В повозку, быстро! – скомандовал Сен-Жермен и вскочил в легкую спортивную колесницу, слегка поджимаясь, чтобы хватило места и для раба.

Лошади забеспокоились, вскидывая головы и подаваясь вправо, насколько позволяла им упряжь. Когда треснула вторая балка, большой гнедой конь, основным назначением которого было сдерживать упряжку на крутых поворотах, резко заржал и рванулся вперед, потянув за собой остальных лошадей и едва не перевернув колесницу.

Со стороны ворот послышались скрип, треск и уханье – ворота упали. Обезумев от успеха, чернь вкатилась во двор.

Сен-Жермен, пустив в ход всю свою силу, развернул лошадей мордами к бегущей орде и стал направлять их в людскую массу.

Животные устремились вперед, роняя с губ пену и сверкая белками глаз, их шкуры быстро темнели от пота. Сен-Жермен уверенно сдерживал всю четверку, даже когда колесница стала покачиваться от резких толчков. Бегущие натыкались на лошадей, хватались за колеса и упряжь.

Какой-то молодчик в рваной тунике попытался забраться на спину гнедого, но тот встал на дыбы, рассекая копытами воздух. Три остальные кобылки натянули поводья, готовые понести.

Сен-Жермен схватил длинный хлыст и быстрым, ловким движением стегнул нападавшего по рукам. Оборванец вскрикнул и, отпустив ярмо, упал в толпу, которая тут же сомкнулась.

Казалось, идут не минуты, а годы. Сен-Жермен продолжал удерживать лошадей, хотя продвижение шло на дюймы. Людской напор все усиливался, толпа становилась плотнее, колесница подпрыгивала и качалась. Вокруг то и дело мелькали руки с дубинками, камнями, железными прутьями. Окружающий гвалт сделался таким оглушающим, что перестал восприниматься как шум Сен-Жермен быстро глянул вперед. То же творилось и за воротами. Тысячеликой и тысячерукой людской массе, казалось, не будет конца.

Вдруг Аумтехотеп вскрикнул и ухватился за щеку.

– Держись за борт! – приказал Сен-Жермен, не спуская глаз с лошадей.- Ты ранен?

– В меня кинули камень.- Египтянин ухватился за передок колесницы. Его пальцы были в крови.

В толпе образовался просвет, Сен-Жермен бросил упряжку туда, заботясь только о том, чтобы не дать лошадям закусить удила и наскочить на толпу.

Они почти продвинулись сквозь ворота, и шум, казавшийся внутри цирка бессмысленным ревом, обрел периодичность и смысл. «Хлеба! Хлеба! Хлеба! Хлеба!» – кричала чернь, этот крик был и пульсом толпы, и ее побуждающим ритмом.

Когда колесница выкатывалась на улицу, ее чуть не перевернула группа юнцов, вооруженных дубинками и цепями. Сен-Жермен подобрался и, увернувшись от первых попыток его поразить, сшиб главаря банды с ног мощным ударом в висок, для чего ему пришлось наклониться и ослабить поводья. Это был риск, лошади могли понести.

Уличная толчея не доставила им свободы. Толпы черни, казалось, стекались сюда со всех концов Рима, образуя своеобразные водовороты и завихрения перед узким входом в конюшенный двор. Тут было немало обезумевших женщин с вопящими младенцами на руках и дюжих здоровяков, горящих желанием поскорее добраться до знаменитых хлебных подвалов Большого цирка. Некоторые из них бросались и к колеснице, но отступали, опасаясь копыт и хлыста, но пуще того – глаз возницы, гневных, бездонных и беспощадных.

– Хозяин,- закричал Аумтехотеп. Его голос почти терялся в оглушительном шуме.- Их становится все больше!

Сен-Жермен только кивнул. Он и сам видел, что людская масса, штурмующая огромный амфитеатр, делается плотнее. Глупо сопротивляться приливу, но оставаться на месте тоже было нельзя. На принятие рискованного решения ушло драгоценное время. Толпа продолжала сгущаться, еще минута-другая, и колесница завязнет в ней навсегда.

– Крепче держись! – крикнул Сен-Жермен Аумтехотепу, а сам стал медленно и осторожно разворачивать колесницу – ставя ее бортом к людскому потоку.

Лошади задрожали, а гнедой едва не сел на задние ноги, прижав уши и скаля зубы, когда на него навалилась толпа. Сен-Жермен почувствовал через поводья напряжение нервничающих животных, но продолжал неуклонно разворачивать их.

Казалось, хрупкое сооружение вот-вот разлетится на части, ибо его конструкция не предполагала подобных нагрузок. Все, что требовалось от скакового и сильно облегченного экипажа, это выдержать семь стадий неистовой гонки вокруг цирковой арены. От нажима толпы корпус повозки бешено сотрясался, одно из больших колес едва не соскочило с оси. Но Сен-Жермен был начеку, и упряжка, мало-помалу одолев поворот, стала двигаться вместе с людским потоком. Еще немного – и ее опять увлекло бы к конюшенному двору.

Однако в последний момент Сен-Жермен успел придержать лошадей, чтобы направить их в узкую улочку, пролегавшую под высокими стенами цирка Здесь толпа была реже и никуда особенно не спешила, поэтому он ослабил поводья и позволил упряжке перейти на трусцу. На мостовой, неровной и вышербленной, колесница шаталась как пьяная, по мере того как животные ускоряли разбег.

Вокруг них сновала та часть черни, которую мало интересовало продовольствие цирка, ибо жизненные устремления этих людей ограничивались пределами темного мира, в котором они обитали. Это были шулеры, мошенники, шлюхи, ублажавшие гладиаторов, а также маньяки, находящие низменное удовольствие в том, чтобы забавляться с женщиной, мужчиной или ребенком, пока на арене рекой хлещет кровь. Тут же толклись старые, бесполезные и впавшие в детство борцы, бездомные попрошайки, пьяницы, бражничающие с приговоренными и калеками, опустившиеся торговцы, подкупающие слуг и рабов, с тем чтобы облапошить и разорить их хозяев. Этот причудливый сброд – бесправный и развращенный – намеревался присоединиться к общему безумию позже и взять от него то, что получится взять.

Упряжка Сен-Жермена вновь уперлась в людскую лавину, пересекшую ей дорогу, и сумела-таки протолкнуться через нее, хотя нервы благородных животных были уже на пределе. Этим лошадкам, воспитанным только для бега и приученным к скорости, близость толпы внушала панический ужас. Взмыленные бока их вздымались тяжко и часто, но бежали они дружно и резво, благодарные Сен-Жермену за то, что тот перестал удерживать их.

Долгий раскат грома прокатился по небу, и лошади сбились с темпа. Сен-Жермен пронзительно гикнул и схватился за хлыст. Он ощущал невероятную усталость, но последним усилием сумел повернуть гнедого, а вместе с ним и трех кобылок на боковую улицу, где было совсем тихо и где хозяин винной лавки, стоя на пороге своего заведения, лениво почесывал грудь, проклиная дурацкий бунт, отвлекающий римлян от более достойных занятий, приносящих ему ежевечерний и хороший доход.

Следующий раскат грома прозвучал совсем устрашающе, заглушив отдаленные крики толпы. Надвигающиеся с запада темные тучи постепенно закрыли полнеба. В нескольких кварталах от цирка Сен-Жермен придержал лошадей и пустил их медленным шагом. Взяв поводья в одну руку, он повернулся к Аумтехотепу и только тут понял, что тот еле держится на ногах. Лоб египтянина рассекала глубокая рана, кровь, словно красный лак, покрывала его лицо, и оно походило на погребальную маску.

– Аумтехотеп! – Сен-Жермен протянул свободную руку, чтобы потрепать раба по плечу.

Египтянин что-то пробормотал на языке, вряд ли когда оглашавшем берега Тибра, и опустился на пол повозки.

Сен-Жермен взглянул на дрожащих, дымящихся лошадей. Они тяжело дышали, но были еще бодры и вполне могли доскакать до виллы. Его, правда, беспокоили их копыта Булыжная мостовая – совсем не песок или грунт.

Аумтехотеп застонал. Это решило дело. Сен-Жермен выхватил хлыст и взмахнул им над головами коней. Египтянин был терпелив. Однажды ему в руку вонзилась стрела. Он лишь поморщился, вырывая ее из раны.

Когда конец плетки скользнул по широкому крупу, гнедой обиженно дернулся, потом подобрался и пошел вперед размашистой рысью, увлекая с собой трех других лошадей. Этот темп был хорош тем, что подходил кобылкам и не давал им возможности сорваться в галоп.

Он уже подъезжал к холму Виминал, когда в конце улицы Патрициев послышался размеренный грохот – так движется армия, но не толпа. Сен-Жермен подал упряжку в сторону и застыл в ожидании.

Через несколько минут вдали показалась преторианцы. Гвардейцы шагали по четверо в ряд. Когда они приблизились к колеснице, центурион отдал приказ, и вся центурия, перестроившись по трое, потекла мимо повозки.

– Привет тебе, чужеземец. Ты едешь от цирка?

– Да. Мы выбрались, когда чернь сломала ворота и ворвалась в конюшенный двор.- Сен-Жермен говорил отрывисто и несколько высокомерно.

– Мы? – переспросил преторианец.

– Да. Мой раб лежит на дне колесницы, он ранен в лицо. Впрочем, все могло быть и хуже.- Сен-Жермен шевельнул бровью, давая понять, что спешит.

Центурион сделал вид, что не замечает его нетерпения.

– Это ведь скаковая упряжка? Она мало пригодна для прогулок по улицам Рима, хотя законом не возбраняется использовать ее в этих целях.

– Я выехал не на прогулку,- заметил язвительно Сен-Жермен.

– Говорят, это самый крупный бунт за последнее время,- продолжал преторианец.- Сколько их там' Двадцать тысяч? Тридцать? Или семьдесят пять? Я бы поставил на тридцать.- Он скорчил гримасу.- А можно ли их винить? Им не дают зерна почти месяц, и масла тоже. Они голодны.- Центурион хлопнул рукой по поручням колесницы так, что она покачнулась.- Ладно, раз уж твой раб ранен, не буду задерживать вас. Но знаешь,- прибавил гвардеец, словно желая высказать только что пришедшую в голову мысль,- когда цезарем станет Гальба, он быстро восполнит недостачу зерна. – Махнув рукой, центурион слился с замыкающим маршевую колонну отрядом солдат.

Письмо трибуна Марка Антония Девы в римский сенат.

«Привет вам, августейшие и досточтимые сенаторы. Рима!

Говорят, что бронза бород Агенобарбов под стать свинцу их сердец, хотя к Луцию Аомицию Агенобарбу, повелевавшему всеми нами под именем Нерона Клавдия Цезаря Аруза Германика, это, возможно, и не относится. Однако смертью своей он все-таки доказал, что в нем больше римского, чем женоподобного греческого.

Битва при Везонгшоне и особенно гибель Виндекса весьма порадовали его; впрочем, именно эти собы-и внушили ему мысль, что ситуация оченьсерьезна. Он ведь рассчитывал поправить свои дела путешествием в Галлию и, может быть, Аузипганию, он полагал очаровать своим пением легионы. Однако солдаты Нового Карфагена уже провозгласили своим императором пальбу, и многие из сенаторов оказали открытую поддержку тому.

Тигеллин приболел, Нимфидий Сабин колебался, и преторианцы склонились на сторону оппозиции, в ночь на восьмое июня покинув свои посты и даже прихватив с собой императорскую шкатулку с ядами. Вольноотпущенник Нерона Фаон предложил своему господину укрыться в его загородном поместье, но сам с ним не пошел и послал ему две записки - в одной уверяя его, что все будет прекрасно, а в другой сообщая о намерении сената содрать с него кожу и забить тяжелыми палками.

В доме Фаона с Нероном были Эпафродит и Спор [1]. Нерон, решив лишить себя жизни, приказал вырыть себе могилу. У него не хватило смелости броситься в реку, хотя хватило отваги отпустить шутку по поводу холодной воды - что, мол, она вредна для здоровья. Он исполнил несколько греческих песен, упрекал себя в трусости и в нерешительности и особенно сокрушался о том, что Рим более не сможет наслаждаться его искусством. Он был уверен, что, если бы не перебои с зерном, все могло бы еще наладиться.

Только топот приближающихся лошадей побудил его прибегнуть к кинжалу - так, во всяком случае, говорит Спор.

Я скакал туда верхом с четырьмя другими преторианцами, чтобы, повинуясь вашему постановлению, арестовать Нерона и предать немедленной смерти. Мы ехали очень быстро, боясь, что он скроется, но все-таки опоздали.

Когда я нашел его, он, уже умирая, с величайшим презрением, произнес: "Прощай, преториане!" - и сопроводил свои слова непристойным жестом. Мы арестовали тех, кто там был. Они уже дали показания, можете сравнить их с моими.

Рекомендую удовлетворить прошение прежней любовницы Нерона Акты и отдать ей тело ее возлюбленного, с тем чтобы она надлежащим образом похоронила его. Народ захочет отдать ему последние почести. Не бросать же императора в реку, как нищего. Черни это может совсем не понравиться. Нерон лежит уже два дня, решите с ним что-нибудь.

Теперь говорят, что у Фаона хитростью выведали, где прячется его господин. Не знаю, можно ли тому верить. Фаон всегда был себе на уме. Ходят также слухи, что он пытался разыскать какого-нибудь решительного офицера, который увез бы Нерона подальше от Рима, туда, где тот мог бы собрать сторонников и впоследствии вернуть себе власть. Глупо так думать. Где бы Фаон нашел подобного дуралея? Любой офицер, озадаченный таким предложением, тут же отправился бы к преторианцам или в сенат. Как бы там ни было, я получил всю нужную информацию от Нимфидия Сабина и нашел Нерона ровно в том месте, которое мне указали.

Да славится Галъба!

Собственноручно

Марк Антоний Дева,

трибун преторианской гвардии.

11 июня 820 года со дня основания Рима».

ГЛАВА 19

В тиши кабинета Юста у окна застыл человек лет тридцати пяти в немыслимом парике. У него были глубоко посаженные глаза, минный нос и недовольный рот.

– Допускаю, сенатор, что осторожность твоя объяснима. Слухи из Германии и впрямь удручают, Авл Вителлий действительно амбициозен, а Гальба – стар. Но я-то не стар. Он уверил меня, что я буду назначен его преемником.

– Но этого еще не произошло,- заметил Юст. Он беседовал с Марком Сальвием Огоном [2] уже добрую половину часа и все-таки колебался, не зная, как поступить.

– уж поверьте мне на слово,- мрачно произнес Сальвий.

Юст не мог удержаться от провоцирующего вопроса.

– А если все будет не так? Что, если Гальба назначит другого преемника;'

На этот раз озадачился Сальвий. Он свирепо глянул на Юста.

– Если Гальба назначит другого преемника, он пожалеет о том.

– Это еще почему? – спросил Юст, впервые заинтересовавшись.

– Потому что, если он не выполнит наше соглашение, я выступлю против него. Уже не один цезарь был свергнут за нарушение данного слова За мной большая часть армии, она будет сражаться, если дело дойдет до того.- Сальвий встал и забегал по кабинету.

– Вам это точно известно? Вы в них уверены? – Всепоглощающее себялюбие собеседника не внушало Юсту доверия. Дурацкий парик, вычурные доспехи и невероятное количество украшений казались ему недостойными римлянина, хотя притязания Сальвия он уважал.

– Да,- кивнул Сальвий после минутного колебания.- Было время, когда Нерон объявил Гальбу врагом и захватывал его собственность и поместья. Тогда мы со стариком и договорились, что я, в случае чего, продолжу его дело. Чего ж вам еще' Все легионы об этом знают.- Для убедительности он постучал пальцем по своей кирасе, где над Марсом, похищающим Рею Сильвию [1], парили дятел и гриф.

– Можно ли делать на это ставку? Гальба еще силен.

– Гальба стар! – заорал Сальвий.- Ему семьдесят! А мне – тридцать шесть! Я непременно дождусь своей очереди. Но мне нужна поддержка сената, чтобы все прошло как по маслу.- Он покосился на низкое кресло с мягкой подушкой и сел.- Выслушай же меня. Сейчас самое время ковать будущее. Гальба видит во мне союзника и будет поощрять всех, кто стоит за меня, а я, в свою очередь, осыплю милостями тех, у кого хватит ума открыто меня поддержать.

– При условии, что ты и вправду преемник, что дела в Германии не ухудшатся и что Веспасиан не задержит поставки египетского зерна. Кража воды сейчас сделалась обыденным делом, водопровод Клавдия на треть выдаивается бесплатно. Задолженность казны легионам растет.- Юст загибал пальцы.- Ситуация в Риме далека от стабильной.

– Но все скоро изменится,- настаивал Сальвий.

– Эго всего лишь слова,- осторожно напомнил Юст.- Тебя не было в Риме в последние годы. О, я вполне понимаю, тебе грозили крупные неприятности. Союз с Поппеей, затем отказ от нее для Нерона – ты просто не мог оставаться подле него. Но мыто здесь жили! И научились бояться собственной тени. Мой тесть был казнен, его сыновья умерли на арене. И все потому, что сделали неправильный выбор.- Он удрученно покачал головой.- Их участь весьма впечатлила меня. Род Клеменсов – шутка ли? Старинный и почитаемый род… Тут волей-неволей начнешь проявлять осмотрительность.

Сальвий кивнул.

– Прости, я упустил это из виду. Действительно, у тебя есть резоны держаться настороже.- Он протянул Юсту свернутый в трубку пергамент.- Найди время ознакомиться с этим. Гальба затевает реформы. Если появятся какие-то замечания, записывай их. Твое мнение для нас очень важно, и мы еще не раз к тебе обратимся.

– Буду рад помочь чем могу и польщен высоким доверием.- Юст встал, поправляя тогу и кланяясь.- Благодарю за визит. Сожалею, что не могу дать тебе четкий ответ на поставленные вопросы, но привычка все взвешивать сильнее меня.- Возвышаясь над Саль-вием, он тем не менее искательно ему улыбнулся.

Сальвий медленно поднялся на ноги.

– Ценю твою позицию, Юст. Могу я сказать императору, что ты, по крайней мере, останешься лояльным к нему?

– Ну разумеется,- сердечно вымолвил Юст и счел возможным панибратски похлопать Сальвия по спине.- Вижу, ты рьяно блюдешь интересы нового императора.

– Да, ибо мне небезразличны мои.- Сальвий усмехнулся.- Полагаю, твое будущее решение окажется для нас скорее приятным сюрпризом, чем головной болью.

Юст подобострастно хихикнул, находя особое удовольствие в том, что ему удалось обвести вокруг пальца надутого дурака. Кланяясь, он проводил гостя до двери.

– Раб укажет тебе дорогу к выходу, Сальвий. Мне же не терпится погрузиться в работу.- Он с многозначительным видом потряс свитком.- Хороший знак, что новый властитель в отличие от предыдущего намерен считаться с пожеланиями сената,

Сальвий самодовольно кивнул.

– Будь уверен, что и его преемник не разочарует тебя.

Он повернулся и зашагал через атриум, не подозревая, что его хорошее настроение вмиг улетучилось бы, если бы ему дано было видеть, каким взглядом проводил его Юст.

Лицо сенатора сделалось жестким, любезная улыбка превратилась в презрительную гримасу. Небрежно постучав свернутым в трубку пергаментом по ноге, он вернулся к столу и звоном серебряного колокольчика вызвал секретаря.

– Моностадес, центурион из Германии все ее ждет?

– Да,- лаконично ответствовал Моностадес.

– Зови.

– Хозяин примет его здесь или где-то еще?

– Здесь будет удобнее. Позаботься, чтобы нас не тревожили.

Юст жестом отпустил секретаря и откинулся в кресле.

Итак, Марк Сальвий Огон мысленно примеряет порфиру, рассчитывая на смерть престарелого Галь-бы! Но вот вопрос, передаст ли тот ему власть? Это неведомо, и в том слабость позиции Сальвия. Кроме того, и сам Гальба не очень силен. После молодого, расточительного и необузданного Нерона суровый, прижимистый и осмотрительный старец может разочаровать жителей Рима, больше опирающихся на эмоции, чем на разум. Сальвий – другое дело, он тоже тщеславен и тянется к роскоши, однако контакта с римлянами у него пока еще нет. Возможно, со временем все переменится. Но Юст не был уверен, что это время у Сальвия есть.

Его мысли были прерваны прибытием нового посетителя.

– Господин,- объявил Моностадес,- к тебе Кай Туллер – первый центурион генерала Авла Цецины Алиена.

В кабинет, тяжело ступая, вошел бравый служака – мощный и явно привыкший к плащу и кирасе больше, чем к тоге, сейчас облегавшей его. Бороду вошедший стриг коротко – по моде северных гарнизонов, зато его волосы были длиннее, чем требовал римский вкус.

– Скажи-ка,- заговорил Юст, поднимаясь навстречу гостю и улыбаясь ему как старинному другу,- твой генерал все так же берет в походы супругу, а та по-прежнему носит длинный огненно-рыжий плащ?

Лицо центуриона смягчилось.

– Да, И сам Цецина по-прежнему питает пристрастие ко всему яркому.

Юст снисходительно усмехнулся.

– Мы не виделись с ним много лет, но я хорошо помню его речи. Он прирожденный оратор, твой генерал.

– Это верно,- кивнул в ответ Туллер. Его несколько смущала непривычная обстановка и роскошь, в которой утопал сенаторский кабинет. Он взглянул на хозяина, словно ища поддержки, и Юст указал ему на кресло, в котором несколько минут тому назад сидел кандидат в императоры Рима.

– Как я понимаю, тебе поручено что-то мне сообщить? – Юст усадил гостя и сел сам, изобразив на лице внимание.

– Цецина встревожен тем, что творится в столице. Ему нравится Гальба, но он сомневается, по плечу ли ему императорская порфира.- Туллер огладил огромной ручищей бородку и счел нужным прибавить: – Не могу сказать, что не разделяю его сомнений.

– Ага,- вкрадчиво произнес Юст.- Но Гальба, похоже, намерен назначить своим преемником Марка Сальвия Огона.- Он выжидающе смолк.

– Огона? – Центурион растерялся.- Огон будет преемником Гальбы? Об этом никто нам не объявлял.

– Скоро объявят. Это осложняет вашу задачу?

– Пожалуй.- Центурион нахмурился, потом энергично кивнул.- Но я все же выскажу то, с чем пришел.- Офицер набрал в лешие побольше воздуха, словно намереваясь на едином дыхании произнести заранее затверженный текст.- Всем известно, какой кризис пережила в последние годы имперская власть. Рим пошатнулся, и, чтобы вернуть ему былое величие, нам нужен лидер, способный завоевать любовь простых горожан и снискать уважение патрициев и сената. Цецина считает, что, несмотря на многие достоинства Гальбы, он не тот человек. Более подходящей кандидатурой генералу представляется Авл Вителлин, являющийся в настоящее время губернатором всей Германии и префектом стоящих в ней легионов, которые также единодушны во мнении, что провозглашение его императором послужит на благо Рима.

– А сам Цецина в таком случае сможет участвовать в управлении государством, ничем особенным не рискуя? – По тревожным искрам, промелькнувшим в глазах собеседника, Юст понял, что догадка верна.- Понимаю. Скольких сенаторов тебе велено посетить?

Туллер с несчастным видом уставился в пол.

– В списке пятнадцать имен. Я повидал шестерых.

– Отлично. Отлично. Когда повидаешь всех, дай мне знать.- Он встал, показывая, что беседа завершена.

– Разве нам ничего не следует обсудить? – спросил Туллер глубоко обиженным тоном.

– Не сейчас. Раз уж ты обходишь сенаторов, то за тобой наверняка кто-то следит. Преторианцы не дремлют. Чем меньшей информацией я буду владеть, тем меньше ее им удастся из меня вытряхнуть, если они вздумают заявиться сюда.

– Преторианцы? – мрачно повторил Туллер.- Вот уж не думал, что они станут следить за братьями по оружию.

– Преторианцы легионерам не братья, Кай Туллер. Это стая обученных, хорошо натасканных псов, соблюдающих лишь свои интересы. Они пекут императоров легче, чем пекарь хлебы.- Юст уже открывал дверь кабинета.- Мы встретимся в более подходящих условиях. Когда и где – я сообщу несколько позже.

Центурион сообразил, что пора уходить. Впрочем, он с пониманием отнесся к осторожности Юста

– Благодарю за предупреждение. Теперь я буду поглядывать по сторонам. Мне только странно, что остальные сенаторы даже не намекнули мне о возможности слежки.

– В Риме это само собой разумеется, и мы не очень-то любим распространяться о подобных вещах,- сухо ответствовал Юст.- Где тебя можно найти?

– В «Танцующем медвежонке». Это у старого форума. Можешь послать мне записку. Я умею читать.

– Прекрасно. Жди моей весточки дня через три.- Юст посторонился и словно бы в знак ободрения и особой приязни хлопнул протиснувшегося мимо него здоровяка по плечу. Затем он вернулся к столу и, взяв из аккуратной стопки чистых пергаментов приятно лоснящийся лист, принялся составлять послание Титу Флавию Веспасиану, губернатору и префекту Египта.

Сенатор почти покончил с письмом, когда за спиной его скрипнула дверь.

– Чего тебе, Моностадес? – спросил он, не оборачиваясь.

– Это не Моностадес.

– Оливия? – воскликнул Юст удивленно.- Давненько ты здесь не бывала! Ты хочешь что-нибудь у меня попросить? Говори, не стесняйся! – Он продолжал писать, но его светло-карие глазки зажглись в предвкушении пикантного развлечения.

– Не скажешь ли ты, что сталось с моей матерью?

– Твоей матерью? – Он помедлил, чтобы поставить подпись, потом свернул пергамент в трубку и потянулся за личной печаткой.

– Ты должен помнить ее,- произнесла Оливия саркастически, хотя голос ее дрожал и срывался.- Это жена человека, которого ты предал! И мать сыновей, по твоей милости оказавшихся на арене! Ее зовут Ромола, Ну, вспоминай.- Она стояла у двери, не желая приближаться к супругу.- Что ты с ней сделал? Юст, не молчи.

Юст повернулся к жене, всем своим видом показывая, что ему непонятны причины ее беспокойства.

– Она так часто выражала желание уехать из Рима, что я решил пойти ей навстречу. Ее перевезли в мое поместье близ Брикселла – на реке Пад. Ты вряд ли помнишь его. Оно не из лучших.

– Скорее всего – самое худшее. Я помню его. Однажды ты пробовал сбыть его с рук за пару упряжек скаковых лошадей, но тебе давали одну, и сделка не состоялась.

– И хорошо, что не состоялась, как видишь.- Он неотрывно смотрел на нее.- Зачем тебе мать, дорогая?

– Зачем? Она – единственное, что у меня осталось. Я хочу навещать ее, я хочу быть рядом с ней…- Ее голос осекся, Оливия смолкла, справляясь с собой.- Мне безразлично, куда ты ее загнал. Я поеду в любую глушь, в захолустье. Отпусти меня к ней.

– И чем ей тут плохо жилось? – продолжал вслух размышлять Юст, словно не слыша ее слов.- Я хотел отремонтировать дом Клеменсов – я, в сущности, уже послал туда мастеров, но она отказалась впустить их.- Он поиграл пером, зажатым в руках.

– Отошли меня, Юст. Я хочу ее видеть. Я хочу уехать из Рима Я хочу уйти от тебя.- Голос Оливии зазвенел. Ярость, клокотавшая в ней, была столь велика, что, окажись в ее руках сейчас меч, она, не колеблясь, пронзила бы им толстую тушу супруга, чтобы вернуть негодяю хотя бы частицу той боли, которую он ей причинил.

– Но… если ты отправишься в путешествие, как же ты сможешь встретиться с новым солдатом, которого я разыскал для тебя? У него репутация неутомимого кавалера. Подумай, чего ты лишишься, Оливия, не упускай свой шанс! – Юст отложил перо и ухмыльнулся.- Ты опять восстаешь против меня.Тогда позволь мне напомнить, что твоя мать все еще находится в пределах моей досягаемости, как и твои сестры вкупе с их сопливыми отпрысками и дураками-мужьями.- Он медленно встал и направился к ней.

Оливия испугалась. Вся ее решимость настоять на своем улетучилась, она инстинктивно съежилась и вскинула локоть, чтобы отразить возможный удар.

– Отошли меня к ней.

Юст положил руки на плечи супруги, с удовольствием ощутив, что они мелко дрожат.

– Я уже не раз тебе говорил, что это – увы! – невозможно. Да, конечно, ты можешь подать на развод, но мать твоя в тот же день окажется под забором. А твоя сестричка из более-менее цивилизованной Галлии поедет в варварскую Армению. А ты после судебного разбирательства получишь такую славу, что потеряешь всяческую надежду устроить свою судьбу. Подумай, кому захочется взять в жены развратницу, ублажавшую самых последних из гладиаторов, от которых бегут даже шлюхи? Многие подтвердят, как низко ты пала, включая и тех, с кем ты развлекалась.- Он наслаждался ее ненавистью.- Впрочем, делай как знаешь. Если предпочитаешь обесчестить себя и своих близких – иди.

– Однажды это случится, Юст. И день этот не за горами. Когда он придет – берегись!

Оливия внезапно сделалась совершенно спокойной. Голос ее зазвучал твердо, уверенно. На Юста вдруг повеяло холодом. Толстяк замер, не понимая причины такой перемены, меж тем как секрет был прост. Оливия вспомнила о Сен-Жермене и о той выдержке, с какой он относился к коллизиям жизни. Почему бы и ей не попробовать перенять у него эту черту? Тогда он словно бы все время будет при ней, ведь они видятся так редко. Прошло уже несколько месяцев, с тех пор как умер Нерон. Смерть императора так напугала Юста, что Сен-Жермен, воспользовавшись всеобщей сумятицей, сумел проникнуть в покои возлюбленной и оставался с ней до утра. Потом все вернулось на круги своя, но губы ее продолжали помнить жар его поцелуев…

– Нет, вот такой ты мне явно больше нравишься, дорогая,- Юст деланно рассмеялся.- Но смотри не переусердствуй. Сейчас твой гонор меня забавляет, однако в другой раз все может выйти иначе.- Пальцы его, как железные крючья, впились в женские плечи.

Боль была жуткой, но Оливия даже не шевельнулась.

– Ты отвратителен,- усмехнулась она.- И настолько, что даже ненависти не стоишь. Тебя можно лишь презирать.

Одним проворным движением вывернувшись из рук изумленного Юста, Оливия выскользнула за дверь со словами:

– Меня может стошнить. Извини.

Обращение императора Гальбы к народу Рима.

«Приветствую всех истинных римлян, включая вольноотпущенников и нобилитет!

Приближаются Сатурналии [1]- время даров, удовольствий и искренней радости. Я тоже возрадуюсь вместе со всеми, ибо при мне в эти праздники будет находиться и мой преемник, который разделит со мной нелегкое бремя забот о процветании нашей империи, а потом, в урочный час, примет мою порфиру.

Это Лициниан Пизон [2],и я знаю, что все вы одобрите мой выбор, ибо он молод, благороден, предан Риму и римлянам и имеет хороший нрав.

Позвольте также напомнить вам, что на пороге нового года перед всеми нами стоят задачи залатать прорехи прошедших лет. В этой связи предостерегаю вас от брожений и смуты, в которые часто ввергают Рим отдельные слухи и неурядицы. Неурядицы преодолимы честным трудом, а слухам, особенно тем, что доходят до нас из Германии, не следует верить. Я старый солдат и отлично знаю им цену. Не дайте себя обмануть и вы. Все политические перебороты и битвы уже позади. Великий урон, нанесенный империи властью Нерона, будет восполнен возвратом к тем добродетелям, что всегда питали и будут питать несгибаемый римский дух.

Следующий год станет 821-м в истории Рима. Приложим же все усилия, чтобы с него начался новый виток расцвета нашего государства.

Сербии Сульпиций Гальба, цезарь.

19 ноября 820 года со дня основания Рима».

Перевод с английского И. Иванченко.

Издательсво “Домино”, 2003

ООО “Издательство “Эскмо”. Оформление, 2003

Scaned by www.dark-powers.narod.ru

1 Имхотеп – прославленный древнеегипетский ученый, архитектор, вряч, со временем обожествленный. Жил в царствование фяраона III династии Джосера (ок. 2780-2760 гг. до н. э.)

2 Преторианский лагерь – военное поселение преторианцев под стенами Рима, Преторианцы, будучи поначалу охранниками полководцев, превратились впоследствии в имперскую вардию, сильно влиявшую на политическую жизнь империи и Деятельно участвовавшую во многих дворцовых переворотах, -формированная на рубеже новой эры 'грозная гвардия была упразднена в начале IV века императором Константином.

Луксор (Фивы) – град пирамид, долгое время являвшийся столицей Египта и в 332 году до н. э. по повелению Александра Великого уступивший это звание Александрии.

3 Луксор (Фивы) – град пирамид, долгое время являвшийся столицей Египта и в 332 году до н. э. по повелению Александра Великого уступивший это звание Александрии.

1 Атриум – внутренняя часть древнеримского дома.

2 Петроний (Петроний Арбитр) (I в. н. э.) – придворный римского императора Нерона, завоевавший его любовь своей экстравагантностью, тонким вкусом и склонностью к праздному времяпрепровождению. Некоторые источники видят в нем автора «Сатирикона» – хроник весьма непристойного содержания.

1 Нерон Клавдий Цезарь (37-68 гг.) – с 54 года римский император, прославившийся жестокостью, сумасбродством и ксуальной распущенностью, что в конце концов восстанови-° против него многие слои римского общества

2 Имеется в виду римский аристократ Силий Гай, воспылавший страстью к Валерии Мессалине – третьей жене императора Клавдия (предшественника Нерона) – и склонивший ее обвенчаться с ним при здравствующем супруге, что, когда все открылось, кончилось для обоих плачевно (в 48 г. н. э.).

3 Ретиарий – гладиатор, вооруженный трезубцем и сетью.

1 Аттис – греческий бог плодородия, фригийского происхождения.

1 Корбулон Гней Домиций – римский полководец, во времена Клавдия и Нерона отстоявший римские владения в Германии и на Востоке.

1 Ныне испанский Кадис.

1 Трирема – гребное судно с тремя рядами весел.

2 Исида – в египетской мифологии богиня плодородия, аы ветра, мореплавания. Символ женственности и супружеской верности.

1 Имеется в виду Гай Юлий Цезарь (100-44 гг. до н. э.), выдающийся римский политический деятель, сосредоточивший в своих руках абсолютную власть и фактически подмявший республику под себя. Убит в результате заговора республиканцев.

2 Август Гай Октавиан (63 г. до н. э.-14 г. н. э.) – внучатый племянник Юлия Цезаря, усыновленный им в завещании. Первый император Рима, основоположник Римской империи.

3 Сенека (Младший) Луций Анней (ок. 4 г. до н. э. – «г. н. э.) – римский философ-стоик, писатель, политический Деятель. Воспитатель и советник Нерона.

1 Тигеллин Гай Офоний – префект, преторианской гвардии, приближенный Нерона.

1 Целер и Север (I в. н. э.) – два архитектора, которым Нерон поручил восстановить Рим после пожара 64 года. Они вновь застроили большую часть опустошенного города и возвели для императора новый роскошный Дворец, получивший название «Золотой дом».

1 Вибий Крисп Квинт (ок. 10-90 гг.) – оратор, пользовавшийся дружеским расположением Нерона.

2 Вителлин Авл (15-69 гг.) – римлянин из окружения Нерона, авантюрист и политик, провозглашенный императором Рима на очень короткий срок – с апреля по сентябрь 69 года.

3 Нерва Марк Кокцей (30-98 гг.) – при Нероне юрист, в дальнейшем консул, сделавшийся в 96 году императором Рима.

1 Лукан Марк Анней (39-65 гг.) – римский поэт и писатель, пользовавшийся расположением Нерона и в то же время своими талантами вызывавший его тайную зависть.

1 Приап – в античной мифологии божество производительных сил природы (изначально собственно фаллос).

1 В своем последнем письме, отправленном Нерону, Петроний описал все оргии и любовные похождения императора

1 Катулл Гай Валерий (I в. до н. э.) – непревзойденный в своей самобытности римский поэт, прославившийся яркими, непосредственными стихами, удивительно живо воспринимающимися и ныне.

2 Сапфо (Сафо, VII-VI вв. до н. э.) – греческая поэтесса, воспевавшая красоту интимных человеческих отношений. Сапфо жила в окружении учениц на острове Лесбос, почитающемся прародиной так называемой лесбийской любви.

1 Мессалина Статилия (I в. н. э.) – жена консула Вестина Аттика, после его казни, ставшая супругой Нерона и римской императрицей (66 г. н. э.)

1 Виндекс Гай Юлий – один из галльских правителей, чье противостояние Нерону имело определяющее значение в его -вержении с императорского престола.

1 Винициан Анний (I в. н. э.) – зять генерала Домиция Корбулона. Погиб в 66 году после неудачной попытки заговора против Нерона.

1 Калигула (Гай Юлий Цезарь Германик) (12-41 гг.) – император Рима с 37 по 41 год, снискавший себе мрачную славу разорительными для римской казны сумасбродствами и превосходящей все мыслимые пределы жестокостью. Убит возмущенными его выходками преторианцами.

1 Веспасиан Тит Флавий (9-79 гг.) – римский император (69-79 гг.), до того полководец Нерона, подавивший восстание в Иудее (в 67 г.).

1 XVIII династия фараонов правила Египтом с 1550 по 1307 год до нашей эры. К этой династии принадлежал, например, и знаменитый Тутанхамон.

2 Криптолог – знаток тайнописи.

1 Гоплит – тяжеловооруженный пехотинец.

1 Митра – древнеиранский бог солнца.

2 Стикс – в греческой мифологии река подземного мира

1 Спор – любовник Нерона, весьма походивший на его супругу Поппею. Упоминаемые Эпафродит и Фаон также были близки Нерону и занимали высокие должности при дворе.

2 Огон Марк Сальвий (32-69 гг.) – приближенный Нерона и впоследствии римский император (с 15 января по 16 апреля 69 г.).

1 Рея Сильвия – мать легендарных основателей Рима Ромула и Рема, родившая их от Марса,.

1 Сатурналии – самые древние и веселые римские празднества в честь бога времени Сатурна, проводились во второй половине декабря, начиная с 17-го числа. В дни этих празднеств отменялись многие запреты и даже рабам даровалась своеобразная «вольная».

2 Пизон Лициниан – усыновленный преемник императора Гальбы, убитый вместе с ним преторианцами 15 января 69 года

Content

ЧЕЛСИ КУИНН ЯРБРО
«КРОВАВЫЕ ИГРЫ»

ПРЕДИСЛОВИЕ

ЧАСТЬ 1. ЭТТА ОЛИВИЯ КЛЕМЕНС, СУПРУГА СИЛИЯ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19