Завражный Юрий Юрьевич (Юрий РОСС)

Забыть адмирала!

Доброй памяти моего друга Кена Хортона,

Великобритания

Вилючинск

2001 - 2005

вместо предисловия

Здравствуй, Читатель!

Добро пожаловать на борт. Как настроение? Ты, кажется, собрался с пользой провести свободное время? Вот и отлично - лучшего способа не сыскать.

Я предлагаю тебе прокатиться на этой парусной яхте вон там, по широкой глади Авачинской губы - смотри! - почти со всех сторон окружённой обрывистыми и поросшими буйным бархатом зелени берегами, за которыми острыми шипами высятся камчатские сопки и вулканы.

Я предлагаю тебе пройти прямо от Петропавловского порта до выхода в океан. Там есть на что посмотреть, поверь. Не владея языком Мелвилла и Конецкого, сложно описать впечатления, ожидающие неофита, впервые оказавшегося посреди этого довольно узкого, но уютного прохода, соединяющего бухту с Великой Пасификой. Они просто бесподобны - впрочем, как и многое на Камчатке - эти скалы, молчаливо торчащие из воды, ровная зыбь которой то поднимается, то опускается - это великое дыхание, мощный и спокойный пульс Океана. Они сотни лет глядят на уходящие из губы корабли и на их прощающиеся с землей экипажи. Они видели их всех до одного, и птицы с вылизанных суровым ветром вершин кричали им вослед. Они видели корабли капитана Кука, провожали в последний поход "Boussol" и "L'Astrolabe"[1] Жана-Франсуа де Галло де Ла Перуза. Они смотрели, как тает в тумане длинная чёрная рубка подводной лодки К-129, смотрели торжественно-печально, словно зная, что она больше никогда не вернётся. Время идёт. Корабли уходят. А Три Брата и Бабушкин Камень терпеливо ждут и ждут... Я покажу тебе всё это, это - и не только...

Садись удобнее - и приоткрой себя. Ибо всё здесь увиденное и услышанное, всё, что ты вдохнешь с ветром, достойно пожизненной памяти.

Что? Почему "Авачинская"? Ну... об этом спорят и по сей день. Версий несколько, а самая верная гласит, что "авача" - это то же, что и "чавыча", знаменитая король-рыба из семейства лососёвых, один из предметов гордости Камчатки наряду с медведями, вулканами и гейзерами.

У высокого и отвесного мыса Маячного мы повернём на шестнадцать румбов и так же, между угрюмых коричневых скал, пойдём обратно - этим путём идут в нашу бухту корабли, возвращающиеся из дальнего плавания. Идут усталые рыбаки и моряки торгового флота, идут матросы и капитаны первого ранга, спешащие доложить о выполнении задания и поскорее обнять плачущих от радости жён и детей. Идут наши гости под разными флагами, и мы всегда радушно примем каждого, кто хочет, кто жаждет прикоснуться к нашему удивительному краю и оставить в своём сердце трепетное воспоминание о нём...

Мы оставим по правому борту крутые обрывистые берега полуострова Завойко, и если это название ещё ни о чем тебе не говорит, то это всего лишь вопрос недалекого будущего - пожелай, и ты узнаешь, кем был этот человек, и почему в его честь назван не только этот полуостров.

А обойдя с веста Раковую отмель и не заходя в уютную Петропавловскую гавань, мы почти вплотную приблизимся к мысу Сигнальному, который уже больше четверти тысячелетия встречает всех моряков, чьи корабли заходят в Петропавловск.

Видишь - низкий перешеек и старая батарея в пять чёрных орудийных стволов, глядящих в простор бухты? Мы поравняемся с ними и уберём паруса. Мы ляжем в дрейф. Мы глянем на батарею в бинокль и улыбнёмся счастливой паре новобрачных, которые в компании друзей весело стреляют шампанским и фотографируются возле исторических пушек на нашем, между прочим, фоне.

Про эти орудия и связанные с ними события, мы знаем, кажется, всё. Ну да - героическая оборона Петропавловска-Камчатского от атаки англо-французского десанта, закончившаяся бесславным поражением незадачливых союзников, а ещё через год - и вовсе конфузом на весь белый свет...

Но - всё ли? Даже в географии XXI века есть белые пятна, а уж историю без них и представить себе невозможно.

Ты хочешь остановиться здесь? Правильно. Мы отдаём якорь прямо тут, благо есть время, и погода позволяет. Хороший выбор - ты только что открыл эту книгу, ты уже на полпути к тайне, остающейся неразрешённой вот уже полтора века. Разгадай её - кто же, если не ты?

И - перенесись на сто пятьдесят лет назад. Оглянись! Современная действительность тает, словно в туманной дымке, исчезают стоящие на рейде сейнеры, траулеры и сторожевики, в густой дикой зелени пропадают дома и... смотри! Повторяя наш с тобой сегодняшний путь, медленно и неотвратимо, хищно ощерившись голодными жерлами бортовых пушек, со стороны Трёх Братьев, мимо Бабушкиного Камня, к нам подходят чёрные корабли под взятыми на гитовы нижними парусами.

Под чужими парусами...

Часть I. Крымская война вдалеке от Крыма.

Слабость сильного в том, что он

хочет победить более слабого.

Сила слабого в том, что он

хочет победить более сильного.

Ле-цзы, VI-V вв. до н. э.

Итак, сейчас мы стоим почти на том самом месте, откуда сто пятьдесят лет назад в ожидании лёгкой победы готовились грести к берегу шлюпки англо-французского десанта. До берега рукой подать - пара кабельтовых[2], может, чуть больше. Точно так же светило солнце и кричали чайки. Точно так же глядели с рейда на негостеприимный берег два контр-адмирала - англичанин Дэвид Пауэлл Прайс и француз Феврье Де Пуант[3]. Крымская война была в самом разгаре, и здесь, на самом краешке планеты, пересеклись интересы трёх могущественных государств: владычицы морей Англии, "славной матушки" Франции, как называла её Жанна д'Арк, и крепнущей России. Причём, первые две - союзники. "Как тяжко живётся на свете, когда никто не воюет с Россией!" - горестно вздохнул как-то известный английский парламентарий, истеричный русофоб лорд Палмерстоун.

Это была первая мировая война. Самая первая - в буквальном смысле этого слова. Великобритания, Франция и Турция набросились на Россию со всех сторон. Плюс Сардинское королевство, да ещё Швеция, но та всё больше пребывала в раздумьях. И ещё Персия... Нападение на Колу и Соловки в Студёном море, блокирование русского флота на Балтике, ожесточённые боевые действия на Черноморском театре, из-за которых, собственно, война и получила название Крымской[4], героическая первая оборона Севастополя, позорно проигранная бездарным царским правительством...

В середине XIX века Россия стремительно осваивала новые земли на юге и востоке, затрагивая тем самым интересы целой коалиции государств во главе с Великобританией. Главный конфликт завязался на Ближнем Востоке и на Балканах; Великобритания прицеливалась на Северо-Кавказское побережье, а для этого ей нужно было как-то выдавить Россию с Чёрного моря.

Но Россия была сильна не только на Чёрном море. Чтобы одержать над ней верх, нужно было вести войну ещё и на Балтике, а также на Белом море. У Англии, естественно, были свои интересы и там, и там. А если говорить о мировом масштабе, то Россия уже тогда занимала почти шестую часть света, выходя своими границами к Тихому океану и распространяясь владениями аж в Русскую Америку. Британии до зарезу хотелось хозяйничать и на Дальнем Востоке - Сахалин, Амур, Курильские острова, Камчатка, Аляска... сплошные лакомые куски.

Дарить с трудом занятые территории Россия не собиралась. Тогда Англия, недолго думая, подтолкнула Турцию к военным действиям и помогала ей, чем хотела - оружием, амуницией, военными советниками. А одновременно вербовала будущих союзников.

Недальновидной Турции пришлось дорого заплатить за чересчур поспешное решение об участии в войне - она лишилась основных сил своего военно-морского флота. Боевые корабли Османской империи были утоплены, сожжены и захвачены эскадрой адмирала П. С. Нахимова в Синопском бою. Сам Осман-паша попал в русский плен. Турецкая трагедия 18 ноября 1853 года глубоко взволновала правительство Лондона: как же так, "воинствующая Россия ущемляет интересы маленькой Турции", а вскоре Англия, Франция и Сардиния объявили России войну, к которой готовились давно и исподволь.

Несмотря на терзавшие Россию коллизии, невзирая на завидную тупость высших российских чиновников, союзники преуспели только в Крыму. В соседней Одессе всё получилось значительно сложнее. Балтика вообще оказалась для них орешком не по зубам. Знаменитый английский адмирал Чарлз Напье был вынужден признать свою неспособность взять Кронштадт, а потому убрался со своей эскадрой восвояси. Соловецкие монахи в Белом море со своими допотопными пушками, осенив их знамением и не снимая ряс, дали неравный бой аж двум фрегатам, также вынудив их к ретираде. И даже маленькую Колу британцы взять не сумели. Простые русские люди, лишённые чиновничьей косности мышления, грудью вставали на защиту своей родной земли и выгоняли озадаченного агрессора не солоно хлебавши. Кто с мечом к нам войдёт... Так было в той части России, которую принято называть европейской.

Но ещё была и далёкая Камчатка. Овладение русским форпостом на севере Великого Тихого океана сулило союзникам просто несметные богатства. Именно за этим бороздили далёкие моря великие Кук и Лаперуз, хотя и вошли в историю капитанами-гуманистами. Географические открытия нужны были учёным, а государствам нужны были колонии - драгоценности, сырьё, рабочая сила и всё остальное, о чём в своё время доходчиво писали Маркс и Энгельс, и чему трудно возражать. На карте XIX века почти всё окрашено в зелёный и сиреневый цвет - всё английское и французское. Испания с Португалией к тому времени уже основательно ослабели. Справедливости ради отметим, что укрепление России на Дальнем Востоке тоже следует назвать колонизацией, поскольку речь шла о прямом присвоении богатств этого удивительного края, и без притеснений местного населения (подчас весьма кровавых), увы, не обходилось. Другое дело, что русские никогда не опускались до рабства и везде старались жить с аборигенами мирно. Но справедливость распределения колоний между державами вызывала в Британии сомнение. Им срочно нужен был передел.

Именно поэтому дважды, в 1826 и в 1827 году, в бухту Авачи заходил английский шлюп "Blossom" (расцвет - англ.). Знаменитый путешественник, храбрый капитан Фредерик Уильям Бичи, искавший Северо-Западный Проход со стороны Тихого океана, зашёл в Петропавловск, но не просто зашёл, а впервые составил по-настоящему подробную карту всей бухты, тщательно промерив глубины, зарисовав все тонкости береговой черты и направления течений, детально ознакомившись с условиями жизни на Камчатке и лично убедившись в несметных богатствах полуострова. Ещё был француз, будущий адмирал Дюпти-Туар, на фрегате "La Venus" (Венера - франц.); своей официальной миссией он назвал предложение начальнику Камчатки Шахову установить памятник Лаперузу, словно не было для этого другого способа, кроме как совершить с этой целью пол-кругосветки. Да и где это видано - решать подобные вопросы на уровне губернатора далёкого края, минуя соответствующий государственный департамент... Дюпти-Туар даже вручил Шахову эскиз, попросил о совместной прогулке - мол, присмотреть подходящее место - а заодно зарисовал план города, посчитал запасы и промерил глубины перед входом в Ниакину губу (так в XVIII веке называлась Петропавловская гавань). Шахов был не на шутку встревожен учтивой наглостью Дюпти-Туара, да так, что вообще позабыл про злополучный памятник, и когда по напоминанию французского правительства через Санкт-Петербург его всё же поставили[5], то все расходы отнесли на счёт незадачливого начальника Камчатки, которого нашли дослуживающим свой срок совсем в другом месте, и который был искренне тому изумлен. Но это уже другая, хоть в чём-то и анекдотичная, история... Зато Шахов, вообще-то не ахти как много сделавший для Камчатки, умудрился попасть на все иностранные морские карты: отныне мыс Сигнальный, на котором традиционно устраивался наблюдательный пост, на них именовался Schackoff's Point - мыс Шахова.

В остальное время Петропавловск всё больше посещали американские китобои, хотя разномастные торговые корабли также не оставляли Камчатку стороной - слухи о её богатствах ширились. А когда Крымская война уже кипела вовсю, в самом начале 1854 года, едва разогнало лёд, заявился в Авачинскую губу английский вооружённый купеческий корабль под американским флагом; естественно, вышел скандал, и обозлённый капитан Торнтон был вынужден поспешно убраться восвояси. Тут нелишне будет сказать, что вешать чужие флаги на свои гафели в целях маскировки для воинствующей Англии было делом привычным, и камчадалы имели возможность убедиться в этом аж трижды.

* * *

О том, что война уже объявлена, на Тихоокеанском театре военных действий узнали, как и полагается, в последнюю очередь. Союзная эскадра - точнее, главные её силы - стояла в перуанском порту Кальяо, где оба адмирала коротали время за обсуждением тактики предстоящих боевых операций. Странно, но главнокомандующий объединённой эскадрой Дэвид Прайс настаивал на завоевании господства на море, для чего предлагал грабить и топить все русские суда подряд, хотя с самых юных лет (мы ещё увидим позже) считался и являлся большим специалистом по взятию береговых укреплений. Мастер же линейного морского боя француз Де Пуант, напротив, предлагал брать подряд все русские форпосты на Тихом океане один за другим. При этом оба чувствовали близость войны, но официального уведомления ещё пока не имели. Весь союзный флот насчитывал свыше 50 вымпелов (считая не только боевые корабли) - это и так много на весь Тихий океан, а если их противопоставить всего лишь двум русским боевым кораблям, то перевес получался более чем ощутимым. Неудивительно, что союзники облизывались в предвкушении лёгкой добычи, и дух офицерской кают-компании на любом корабле эскадры был наполнен разговорами о предстоящей увеселительной прогулке по российским берегам.

Два русских корабля - это видавший виды фрегат "Паллада" под флагом адмирала Евфимия Путятина и небольшой (но скоростной) корвет "Оливуца". Остальные суда Дальневосточной эскадры - паровая шхуна "Восток", четыре небольших военных транспорта и пара ботов - были, конечно, не в счёт. Поэтому обеспокоенное русское Адмиралтейство в 1853 году решило послать на Тихий океан два современных фрегата. Выбор пал на 50-пушечную "Диану" (командир капитан-лейтенант С. Лесовский) и 44-пушечную "Аврору" под командованием капитан-лейтенанта Ивана Николаевича Изыльметьева, моряка опытного и смелого, прекрасного командира и офицера, который своей прямотой и жёсткой логикой суждений в Санкт-Петербурге (как оно обычно и бывает) пришёлся не ко двору. Для кабинетных моряков российского военно-морского ведомства сие назначение представлялось ссылкой, для Изыльметьева же - отличным шансом вновь оказаться в плавании, проверить себя, команду и новый корабль, да ещё не где-нибудь, а на Тихом океане, на Дальнем Востоке, подальше от плесени дубовых столов и лизоблюдства паркетных залов.

Маршрут "Дианы" предполагал оставить слева Европу и Африку, пересечь Индийский океан, а по достижении Тихого действовать в соответствии с указаниями адмирала Путятина.

"Аврора" же, покинув Кронштадт в компании корвета "Наварин", в Северном море попала в жестокий шторм. Корвет не сумел выдержать напора стихии[6], поэтому оба корабля встали на ремонт в норвежском порту Кристианссунн, а затем и в Портсмуте, одном из самых больших портов Англии, уже насквозь пропитанным духом предстоящей войны. Не обошлось, разумеется, без скандала, спровоцированного англичанами, но командир фрегата с честью вышел из сложного положения, направив течение переговоров в нужное ему русло и сумев увести "Аврору" прямо из-под носа британцев, уже нацелившихся начать войну с захвата новехонького русского корабля. В Рио-де-Жанейро экипаж с радостью узнал о Синопском сражении и салютовал эскадре Нахимова из пушек. Обогнув мыс Горн, фрегат повернул на норд и пошёл вдоль чилийского побережья, а спустя 63 дня после выхода из Рио, изрядно потрёпанный штормами, 3 апреля прибыл в Кальяо.

* * *

Первый же визит вежливости на флагманский британский фрегат "President"[7] подтвердил самые худшие опасения Изыльметьева. Война была вопросом уже не месяцев, а дней. Он не мог знать (конечно же - откуда?), что она на самом деле была уже объявлена, и союзные адмиралы с нетерпением ждали только официального подтверждения, которое вот-вот должен был доставить из Панамы английский пароходо-фрегат "Virago"[8].

Дабы усыпить бдительность Прайса и Де Пуанта, командир "Авроры" пригласил их с ответным визитом, во время которого те осмотрели корабль и успокоились, видя полную неспособность фрегата выйти в море. Работы действительно было невпроворот, но Изыльметьев приказал заниматься ремонтом рангоута и такелажа по ночам, а днём лишь изображать ленивую видимость каких-то действий. Кроме того, "Аврора" предусмотрительно постаралась встать на самом выходе из гавани, вызывая тем самым у союзников постоянный зуд. Выдумав несуществующие причины, союзники сменили места своих якорных стоянок и постарались окружить "Аврору" со всех сторон. На салингах их фрегатов постоянно торчали наблюдатели, высматривающие, не предпримет ли русский командир какую-нибудь хитрость. Адмиралы даже повторили свой "визит вежливости" на "Аврору", и Изыльметьев, согласно правилам морской вежливости, должен был ответить тем же.

Переоснастка ещё не была завершена, когда Изыльметьев шестым чувством понял, что завтра уже будет поздно. У него не было никаких источников информации, но, уловив какие-то незаметные изменения в поведении французов и англичан, он всё же верно угадал нужный момент - именно назавтра союзники собрались неожиданно атаковать "Аврору". Во время вечернего визита во вторник 13 апреля на флагманский британский фрегат за вежливыми разговорами, чаем и виски командир "Авроры" усвоил главное: участь русского фрегата союзниками уже решена. Поэтому среди ночи были проведены все необходимые приготовления и спущены шлюпки, а туманным ранним утром следующего дня, при полном штиле, Изыльметьев бесшумно проверповал[9] фрегат от места якорной стоянки союзной эскадры - из зоны безветрия на выход в океан, где хоть чуточку дуло. С большим опозданием маневр был замечен на эскадре, союзники задёргались, замелькали сигнальные флаги, но адмиралам оставалось лишь кусать локти - момент был упущен. "Аврора" уже поставила паруса, обогнула остров Сан-Лоренцо и скрылась.

Таким образом, "Аврора" от рук союзников ускользнула. Где находятся остальные русские боевые корабли, "Паллада" и "Диана", было также неизвестно. Впрочем, "Диану" не так давно видели совсем недалеко от Кальяо, в Вальпараисо[10]. Ну и что? На общую картину эти отрывочные сведения света не проливали. Адмиралы злились - на русского командира, который обвёл их вокруг пальца, друг на друга и Бог весть на что ещё. В порыве бессильной ярости Прайс приказал взять в плен небольшую прогулочную яхту русского князя Любимова-Ростовского, стоявшую на якоре неподалёку. Этот несколько странный "военный подвиг", совершенный ещё до прихода "Virago", а стало быть, до известия об официальном объявлении войны, вызвал удивление и непонимание даже у союзников-французов.

Сложно сказать, что руководило действиями обоих адмиралов, которые при первом же ветре не бросились в погоню. Перехватив "Аврору", они существенно облегчили бы свою задачу. Но вместо этого они продолжали напряжённо спорить относительно тактики предстоящих действий, поскольку точных инструкций от Адмиралтейства не было. И - о, эта идущая из глубины веков плохо скрытая вражда англичан и французов, их нежелание понять друг друга и хоть в чём-то уступить! Она то выплескивается в Тридцатилетнюю войну, то прячется на самое дно, как накануне Крымской, но её отголоски легко увидеть даже в наши дни... Увы, не отличалась взаимопониманием союзная эскадра, хоть и хвасталась таковым в прессе. Французов коробил факт, что главнокомандующим является британец, а английская часть эскадры в адрес французов постоянно по этому поводу злословила. Противостояние по принципу "сам дурак" усиливалось ещё и беспокойством за государственную принадлежность будущих завоёванных колоний, и пару раз дело даже доходило до матросских потасовок на берегу. Офицеры были, понятно, сдержаннее (особенно, адмиралы), но взаимное неприятие глубоко в закоулки душ не зарывалось.

Интересно, что покинувшая Кальяо "Аврора" разошлась правыми бортами со спешившей из Панамы "Virago" на весьма небольшом расстоянии. У британского капитана даже возникла шальная мысль стрельнуть по русскому фрегату (он-то уже знал об объявленной войне), но всё же он передумал и счёл за благо прежде всего доставить своему адмиралу секретную депешу. Никуда, мол, "Аврора" не денется. И правильно сделал, иначе (с учётом разницы в пушках) объединённой эскадре пришлось бы начать боевые действия с поисков для себя нового парохода. И об объявлении войны они бы узнали ещё не скоро.

Полторы недели спустя адмиралы пришли-таки к консенсусу, ибо бездеятельность пахла отсутствием понимания со стороны правительств обеих стран. Здесь не лишним будет напомнить, что чётких задач поставлено не было - ни англичанам, ни французам, ни союзной эскадре в целом. Сведений о противнике также не было. Эскадра вышла в море, уверенная, что против них со стороны России будет действовать флот в составе трёх фрегатов, трёх пароходов, корвета и двух бригов, которые находятся невесть где в огромном Тихом океане. Де Пуант всё же отстоял свою идею поразбойничать на побережье. Общий план предусматривал нападение на Петропавловск, затем на берега Охотского моря, а с наступающими холодами необходимо было захватить всё, что можно, в устье Амура и спокойно идти зимовать в Китай. Кампания не обещала быть особо тяжкой: огромный Китай был завоёван всего-то пятью тысячами человек, а тут - несколько городишек, и в каждом по полторы пушки. В достоверности разведданных адмиралы были уверены абсолютно, ибо последние сведения имели одно-двухгодовую давность, а за прошедший срок усилить гарнизоны русским было бы просто неоткуда, учитывая отдалённость Дальнего Востока от центра России. Так что союзники шли наверняка и вполне обоснованно потирали руки.

Побывав на Нукухиве, 17 июля эскадра в составе трёх британских и четырёх французских боевых кораблей достигла Гавайских островов. В то время их называли Сэндвичевыми - с лёгкой руки капитана Кука, некогда увековечившего на карте имя первого лорда Британского Адмиралтейства[11]. Известие о том, что "Аврора" уже ушла отсюда две недели назад, повергла обоих адмиралов в уныние. Изыльметьев явно переигрывал союзников по всем статьям.

Мнения адмиралов снова разделились - было непонятно, куда конкретно ушёл русский фрегат. То ли к устью Амура, то ли в Охотское море, то ли на Камчатку... а может, и не пошёл никуда, а крейсирует в океане и собирается атаковать одинокие корабли союзников? В глазах командующих эскадрой Изыльметьев неожиданно превратился в опасного противника - опытного, расчётливого, хитрого и хладнокровного. К тому же, было совершенно неизвестно местонахождение "Дианы". В итоге был потерян почти месяц в спорах, считая с Кальяо, а источники информации противоречили один другому. На Сэндвичевых островах к эскадре присоединился британский 44-пушечный фрегат "Pique" (задетое самолюбие, вспыхнувшая злость, гордость, чванство - англ., правильно читать - "Пик"), крейсировавший до этого в открытом океане.

"Аврора" же в это время заканчивала непростой переход с Гавайев до Петропавловска. Как-никак, амурские форты худо-бедно защищены хотя бы тремя боевыми кораблями, а вот Камчатка остаётся совершенно без прикрытия. Изыльметьев чётко выполнял предписанные инструкции, но не забывал и о разумной инициативе. Переход от Кальяо до Камчатки был выполнен в рекордные сроки - на 9000 миль "Аврора" потратила всего 66 суток, включая краткую стоянку на Гавайях. Во время перехода с Гавайев фрегат в тумане разошёлся бортами с английским корветом "Trincomalee"[12]. Корабли не успели даже понять, что произошло, как потеряли друг друга в густой пелене тумана. Английский корвет ещё не имел никаких указаний относительно русских судов (как и Изыльметьев насчёт английских), к тому же бой с заведомо более сильной "Авророй" не сулил ему ничего хорошего.

* * *

Петропавловск, выросший из когда-то одинокого стойбища Анкомп на Озерновской косе до солидного провинциального городка, раскинулся по восточному берегу маленькой Ниакиной губы и у её северного края, за которым начиналось обрамлённое болотцами Култушное озеро. Охватывающий губу мыс Сигнальный[13] был прекрасной защитой горожанам и от непогоды, когда западные ветра гнали с Авачинской губы крутые высокие волны, и от возможного нападения неприятеля, ибо исключали прямой орудийный огонь по городу. Сам мыс, как и в наши дни, состоял из сопки Сигнальной и сопки Никольской, соединённых узеньким низким перешейком. Как раз на нём и был установлен первый памятник Лаперузу в виде деревянной колонны с соответствующей надписью, а потому перешеек был прозван Лаперузовым. С него открывается волшебный ландшафт - почти вся Авачинская губа, как на ладони; что ж удивительного в том, что именно это место было выбрано для воскресных прогулок горожан и ставших традицией небольших, но дружных весёлых пикников? Склоны сопок со стороны бухты весьма крутые и практически неприступные. На них очень трудно взобраться; время же показало, что спускаться с них под ружейным огнём ничуть не проще. Природная крепость - ни дать, ни взять. Северный и восточный склоны Никольской сопки (а попросту - Николки) менее круты и сбегают прямо к городу.

Не так давно называвшееся Верхним, а теперь Култушное (или Култучное) озеро отделено от бухты неширокой косой, где ныне красивая городская набережная и место проведения массовых гуляний по праздникам; из озера в бухту вытекала протока, которая сейчас выглядит хиленьким ручейком. С востока же Петропавловск прикрывают от северо-восточных ветров весьма высокие склоны Петровской сопки, а вот для юго-восточных и южных гавань практически открыта. Но и тут природа сделала удивительный подарок, по достоинству оценённый основателями Петропавловска. Вход в гавань из Авачинской губы закрыт почти перпендикулярной берегу очень тонкой косой, которая образовалась невесть когда и непонятно как. Только узенький проход позволяет судам при известной осторожности войти в губу с тем, чтобы бросить якорь на её малых глубинах. Зато от волны будущий город-порт защищён вполне надёжно. А на косе, любовно прозванной горожанами Кошкою, обычно стояло несколько деревянных домиков-складов со всевозможным подручным имуществом.

Конечно же, город был деревянным. На его обустройство пошло почти всё дерево из росшей в округе каменной берёзы (берёза Эрмана, Betula Ermanii), а потому на заготовку новых брёвен и дров горожане ездили всё дальше и дальше, вплоть до лежащей на другой, западной стороне Авачинской губы Тарьинской бухте (ныне бухта Крашенинникова). Отсюда же возили в Петропавловск и свежеизготовленные кирпичи для кладки печей, поскольку на западном берегу озера Ближнего обнаружился выход на поверхность прекрасной глины, довольно редкой в этих местах, и там был построен маленький кирпичный заводик - ныне это заброшенное село Крыловка. Кирпичи везли на плотах к восточному берегу озера, тащили по суше к бухте, а уже оттуда на плашкоуте - в Петропавловск, через всю Авачинскую губу.

В Петропавловске было две небольших церкви - старая и новая, дома губернатора и горожан, аптека, магазин, школа, а также различные казармы, склады и прочие подсобные строения, непременно положенные маленькому городу-порту, пусть и стоящему на отшибе. На Озерновской косе, почти под самым склоном Никольской сопки, был устроен Рыбный склад, заодно выполнявший функции большой общей коптильни, ибо всяк знает, как вкусна копчёная чавыча. До прихода русских ительмены заготавливали рыбу весьма оригинальным способом, складывая её в ямы и засыпая сверху; ближе к зиме тухлую рыбу, превратившуюся в вонючую слизь, понемногу вынимали и пускали в пищу - как себе, так и собакам; этот способ потихоньку уходил в прошлое. Кроме того, лосося также вялили, подвешивая на полочках-жердях. Копчёный лосось пришёлся трудолюбивым аборигенам очень по вкусу.

Город лежал весьма компактно и уютно; сопки утопали в зелени берёз, ивняка, ольшаника и шиповника. Густые заросли шеломайника (Filipendula camtschatica) и борщевика-пучки (Heracleum lanatum) стеной окружали его, на сопках переходя в кедровый стланик и ольшаник - почти, как в наши дни.

От Петропавловска в обе стороны по берегу тянулось несколько наезженных просёлочных дорог - к Сероглазке и устью реки Авачи, и в сторону бухты Раковой, что извилисто врезалась в берег к юго-востоку от города. Множество горных ручьев сбегало в бухту с густо поросших ольшаником крутых склонов, а один из них образовывал маленькую топкую дельту, справедливо названную Поганкой, за ней - Красный Яр (ныне Красная Сопка). Над Поганкой располагалось городское кладбище, куда везли отживших своё горожан. В самом же городе было всего две могилы: английского капитана Чарлза Кларка[14] и француза Делиля де Ла Круайе - соратника Беринга и Чирикова, первого иностранца, похороненного в Петропавловске (правда, бывшего на русской службе). И, конечно же, памятник основателю Петропавловска, великому русскому мореплавателю, датчанину Витусу Йонанссену Берингу.

В ту пору вулканы Авачинской группы были куда более активны, чем в наши дни; незадолго до описываемых событий произошло довольно сильное извержение Авачи, и поэтому по всей округе были целые поляны, засыпанные вулканическим пеплом, или, как его называли горожане, дресвою.

Вход в Раковую бухту и подход к порту для мореплавателя непрост, ибо большая мель лежит там. В ту пору современных четырёх буёв, конечно же, не было; корабли огибали мель на глазок или с помощью лоцмана из местных. С юга Раковая бухта закрыта от выхода в океан большим полуостровом, что ныне носит имя адмирала Завойко, а напротив неё около мыса Углового торчит из воды огромная скала с почти плоской вершиной - Бабушкин Камень, потому что мыс Угловой раньше назывался Бабушка. Бабушкин Камень - так обозначен и на русских картах, и на иноземных.

И вот - выход в Авачинский залив. Довольно узкий и глубокий, по сравнению с небольшими глубинами Авачинской губы, канал, ведущий прямо к дышащему вечной зыбью Великому Тихому океану. Почти вертикальными стенами обрывается к бушующему в рифах прибою мыс Маячный, первый форпост и наблюдательный пункт Петропавловска уже много-много лет. А неподалёку от него - знаменитые скалы Три Брата, визитная карточка Петропавловска и всей Камчатки.

Всё это - за сотни и тысячи вёрст от столицы России, где решается её, Камчатки, судьба.

И в то же время здесь во многом вершилась и по сей день вершится судьба России, небольшая, но немаловажная её часть.

* * *

Генерал-губернатором Камчатки в то время был Василий Степанович Завойко (1809-1898). Назначенный сюда с поста начальника порта Аян, он был умным и волевым человеком с превосходным послужным списком. Во флоте с двенадцати лет, был гардемарином, затем под началом П. С. Нахимова мичманом участвовал в Наваринском сражении, вместе с ним же служил на корвете "Наварин". Дважды обошёл вокруг света, написал интереснейшую книгу "Впечатления моряка". А в порту Аян оказался в 1839 году, когда поступил на службу в Российско-Американскую компанию. В короткий срок он сумел превратить маленькое поселение в небольшой город-порт, что не ускользнуло от внимания приезжавшего туда генерал-губернатора Сибири. Такой умелый организатор требовался на Камчатке, почему и новое назначение не заставило себя долго ждать.

Будет нелишне заметить, что всегда и везде вместе с Завойко была и его многодетная семья - жена Юлия Владимировна (кстати, племянница знаменитого полярного исследователя Ф. П. Врангеля) и девятеро детей. Супруга во всём поддерживала Завойко и была ему подмогой во всех начинаниях. А сделать, как и в Аяне, нужно было очень много. Под руководством Завойко, бывшего одновременно губернатором и начальником порта, была налажена планомерная, а главное - справедливая торговля с охотниками-камчадалами, поднялось на новый уровень сельское хозяйство, в порту сооружена пристань, верфь, литейные и другие мастерские, построены новые казармы. Стоит сказать, что в денежных средствах Завойко был более чем стеснён. Тем не менее, он умудрился не только поднять статус города-порта (и подпереть его материально), но ещё устроил лечебницы на горячих минеральных источниках в Паратунке и Малках. Ко всему сказанному следует добавить и кирпичный заводик. Таким образом, у Камчатки в ту пору был надёжный и заботливый хозяин.

Слухи о грядущей войне до Камчатки уже успели докатиться, но подтверждения всё еще не было. А посему население продолжало жить своей обыденной жизнью - ловить и заготавливать рыбу, бить зверя, строить дома, сажать картошку, дружно отдыхать, гуляя по Лаперузову перешейку, да молиться за царя, за Отечество, за себя... Все главные новости долгими месяцами ехали из Санкт-Петербурга через всю Россию на перекладных, так что значительную часть вестей о политической расстановке сил в мире губернатор получал от заходящих в гавань кораблей. В основном, это были бороздившие Берингово море американские китобои, но были также и купеческие корабли, а в 1854 году горожане с нетерпением ожидали прибытия "Авроры", поскольку всё чаще иноземные капитаны, раскуривая трубку за стопочкой в гостях у Завойко, задумчиво говорили о предстоящей войне. Петропавловск же ко вполне вероятному вторжению неприятеля был готов весьма слабо, а сказать точнее - вообще не был.

Между тем, правительством Великобритании и Франции война уже была официально объявлена - 28 марта.

Чем располагал генерал-губернатор, начальник Камчатки, появись вдруг на зеркале Авачинской губы чужие паруса? А почти ничем. Чуть менее трёхсот человек, вооружённых кто чем, воевать не обученных, без нарезного оружия. Три наблюдательных поста - на Дальнем маяке (ныне мыс Маячный), у Бабушкиного Камня (на нынешнем Угловом мысу) и на мысу Северном, что на выступе теперешнего полуострова Завойко. В самом Петропавловске также существовала наблюдательная площадка - прямо на мысу Сигнальном, над маленькой батареей, состоявшей из нескольких пушек. Кстати, именно там Завойко организовал свой командный пункт, поскольку с мыса очень хорошо просматривались все подходы к гавани (включая также рейд Озерновской косы). Всего же было тринадцать или четырнадцать орудий (часть из которых доставил сюда Крузенштерн на "Надежде"), из которых пять являлись более-менее современными, хоть и небольшого калибра, а шесть были и вовсе старыми медными. Вход в Петропавловский порт, так же, как и проход в город со всех сторон по суше, был практически свободен, и любой небольшой военный корабль - скажем, корвет или бриг - уже представлял для города серьезную угрозу. Союзники знали об этом прекрасно, поскольку навели дополнительные справки на Гавайях у американских китобоев; на это и уповали.

А вот и первая ласточка - уже упомянутый вооружённый английский купец, для пущей маскировки вывесивший американский флаг. Вопрос "с чего бы это он?" у Завойко даже не возник. Наконец, в начале июля в гавань зашёл американский китобоец, бриг "Noble" (величавый, благородный, знатный - англ.), который привёз самые свежие известия с Гавайских островов.

Гавайский король Камеамеа III[15] относился к русским с большой симпатией, а следом за ним - и весь гавайский народ. Сэндвичевы острова уже были на полдороги к тому, чтобы однажды стать очередным американским штатом, туда заходило множество кораблей - в том числе "Диана" и "Аврора", а теперь вот и союзная эскадра. Именно об этом, о факте объявления войны, а также о вероятной атаке Петропавловска, Его Величество Камеамеа III счёл долгом предупредить Завойко через капитана брига "Noble", который встал в Петропавловской гавани на разгрузку-погрузку, а также для проведения ремонта, в коем всегда нуждается любой парусник, пересекший половину Тихого океана. Приход брига был радостно встречен, в частности, девятью американцами, которые за год до событий дезертировали с другого американского китобоя, сбежав от палочной дисциплины и совершенно невозможной кормёжки (а может, и по какой иной причине). Капитан брига согласился взять их в команду и в итоге доставить на родину, а пока назначил на ремонтные работы - отправил в бухту Тарьинскую на заготовку досок и дров.

Тем временем в Петропавловске ускоренными темпами началась подготовка к возможной встрече союзной эскадры. Сил и средств для строительства укреплений было катастрофически мало, работа шла очень медленно. А сделать нужно было очень много.

Как известно, подготовка к любому военному действию (а Петропавловск, всё-таки, был прежде всего гарнизоном) складывается из трёх главных составных частей, неотделимых одна от другой. В первую очередь - это организационные мероприятия. Нужно было чётко определить задачу, стоящую перед гарнизоном, тактику его действий, а также персональную задачу каждого потенциального защитника города - от генерал-губернатора до солдата и матроса, всем вместе и по одному. Затем - мероприятия технические. Монтаж укреплений, рытьё окопов и артиллерийских погребов, установка и пристрелка батарей, сооружение редутов и бонов, подготовка оружия, боезапаса, медикаментов... быстро перечислить всё необходимое может только опытный военный. И уж только потом - необходимые тренировки и учения, в том числе и с практической стрельбой, действия по вводным, попытки продумать-проиграть вживую все возможные варианты изменения обстановки, которые в решающий час могут застать маленький гарнизон врасплох...

Подобная подготовка требует уйму времени, людей и средств. Ничего этого у генерал-губернатора Завойко не было.

Экипажи американского китобойца "Noble" и зашедшего чуть позже в Петропавловск купеческого шлюпа "St. Magdalene"[16] из Гамбурга только сочувственно качали головами. Им было очевидно, что как только союзная эскадра войдёт в Авачинскую губу, переход Камчатки в число европейских колоний будет вопросом не дней, а часов. Но и они принимали участие в подготовке обороны - кто сознательно, кто не очень - строили батареи и таскали орудия; а некоторые даже побывали в последующей битве[17].

20 июня в гавани Петропавловска бросил якорь корвет "Оливуца". Его командир капитан-лейтенант Назимов доставил распоряжение генерал-губернатора Восточной Сибири Н. Н. Муравьёва-Амурского о срочной подготовке города-порта к обороне. При всём уважении к Его Превосходительству, Завойко разозлился - будто это не он сам уже сколько времени твердит тому о недостаточности сил и средств для обороны Петропавловска, а все его донесения и прошения - как в дыру какую-то! В принципе, так оно и было: именно в дыру, то есть в соответствующие министерства и ведомства российской столицы. Там всё больше беспокоились положением дел в Крыму - Камчатку-то из Санкт-Петербурга не видать, и из тех чиновников мало кто её себе вообще представлял. Так что сибирский генерал-губернатор, в общем-то, был не при чём. Наоборот, он сам постоянно ратовал за всяческое укрепление позиций России на Дальнем Востоке, да что толку! Завойко прекрасно знал о сложившемся печальном положении дел, а потому ему не оставалось ничего, кроме как использовать то, что есть. И он обратился к горожанам.

- Я надеюсь, - сказал Завойко, - что не только офицеры, солдаты и матросы, но и жители в случае нападения неприятеля не будут оставаться праздными зрителями боя и будут готовы с бодростью, не щадя жизни, противостоять неприятелю и наносить ему возможный вред. Я пребываю в твёрдой решимости, что, как бы ни многочислен был враг, мы сделаем для защиты порта и чести русского оружия всё, что в силах человеческих возможно, и будем драться до последней капли крови; убеждён, что флаг Петропавловского порта, во всяком случае, будет свидетелем и подвигов, и русской доблести... вон, Наполеона в 1812-м не только что мужики - и бабы били чем попало!

Под горожанами нам должно понимать не только служивых - русских казаков, солдат 47-го флотского экипажа, отставных матросов, нескольких офицеров, мелких чиновников и купцов. В Петропавловске жило много ительменов - рыболовов и охотников - прекрасно знавших и любивших свой край, отлично ладивших с русскими и весьма скептически относившихся к вероятной смене власти. Всё больше это были крепкие люди, легко переносящие капризы камчатской погоды, закалённые ветром и солёной водой. Отменные стрелки, бившие зверя в глаз, дабы не портить шкуру, давно уж освоили огнестрельное охотничье оружие, но традиционных луков, дротиков и ножей также не забывали.

Большие надежды гарнизон связывал с боевыми кораблями, но "Аврора" была неизвестно где (да и не было уверенности, что она придёт защищать именно Петропавловск), корвет же "Оливуца", согласно предписаниям, ушёл в сторону Сахалина. А ещё Завойко был абсолютно уверен, что, даже несмотря на вопиющую инертность столичных чиновников, помощь всё равно придёт - лишь бы успела. Он искренне надеялся на Муравьёва-Амурского и на то, что провидение даст ему достаточно времени (хотя куда там - уж середина лета!), а также на помощь Свыше. Но, заметим, Силы Небесные, когда дело касается справедливости, помогают только тем, кто очень старается - на грани своих возможностей. Завойко и это знал отлично - имел возможность убедиться на предыдущих местах своей службы.

* * *

Между тем, уже на Гавайях, два контр-адмирала всё продолжали свои споры и препирательства, не ускользнувшие ни от кого, в том числе и от американских чиновников. Уже после ухода эскадры некто Дэвид Л. Грэгг из американского представительства на Гавайских островах так и написал 26 июля некоему мистеру Марси об "отсутствии на союзной эскадре великой гармонии чувств", и вообще тон письма выглядит насмешливым.

25 июля эскадра из восьми кораблей взяла курс на Камчатку, хорошо отдохнув и запасшись свежим продовольствием. На каждом корабле в специальных стойлах мычали по пять молодых бычков - чтоб экипажам не сидеть на одной солонине, а на флагманском фрегате "President" их было даже шесть. Едва отойдя от Гонолулу, контр-адмирал Прайс объявил о своём намерении идти на Ситку, но команды на смену курса почему-то так и не дал. 30 июля 32-пушечный английский шлюп "Amphitrite" (Амфитрита - владычица морей) и 30-пушечный французский корвет "L'Artemise" (Артемида), по обоюдному согласию адмиралов, отделились от эскадры, направившись к Русской Америке - к Ситке и в сторону Сан-Франциско. Исходя из направления, поставленная им задача вполне понятна. Остальные шесть кораблей продолжили свой путь к Петропавловску и 14 августа вошли в зону густого тумана, характерного для этого района океана летом; периодически обмениваясь сигнальными выстрелами из пушек, эскадра уверенно шла на норд-норд-вест, обоснованно ожидая быстрой и лёгкой победы. "Virago" еле поспевала за эскадрой, и Прайс приказал "Pique" взять её на буксир. Потом отстал французский корвет "L'Eurydice" (Эвридика); затем вдруг начало штормить, шквал следовал за шквалом... но это было уже потом.

Здесь имеет смысл немного остановиться и договориться насчёт исчисления дат. Дело в том, что принятый в те времена в России юлианский календарь (для нас привычней - "старый стиль") к XIX веку имел разницу с принятым в Европе и Америке григорианским уже в 12 дней. А, начиная с того момента, как союзная эскадра пересекла тихоокеанскую границу между западным и восточным полушарием - линию смены дат[18] - к датам, указанным в официальных документах английских и французских кораблей, нужно прибавлять ещё один день. Договоримся так, и с этого момента далее будем указывать все даты по современному летоисчислению, ибо так будет проще.

А пока объединённая эскадра только покидает Гавайские острова, вернёмся на Камчатку. С Дальнего Маяка через сигнальный пост у Бабушкиного Камня в Петропавловск передали: "Вижу военный корабль, идущий к Авачинской губе". Город переполошился, и стало непонятно - почему ж только один? Но это была "Аврора". Её переход на Камчатку был непростым: в пути постоянно штормило, оснастка фрегата в Кальяо была отремонтирована наспех и причинила множество хлопот. Кроме того, экипаж, толком не отдохнувший в Перу и не успевший восполнить потери в витаминах, подвергся жестокой атаке цинги, свалившей командира, многих матросов, некоторых офицеров и гардемаринов. Но талант Ивана Изыльметьева как моряка, навигатора и командира в этом переходе проявился наиболее ярко; пройдёт совсем немного времени, и все узнают его ещё и как мудрого организатора береговой обороны, как хладнокровного бойца и надёжного товарища, к тому же добродушного, остроумного и скромного...

Триста человек экипажа "Авроры" и её сорок четыре пушки резко подняли шансы Завойко и всех защитников города. Люди радовались, от нахлынувшей было тени уныния не осталось и следа. Заболевших моряков тут же разобрали по домам - камчатская черемша (лук охотский, Allium ochotense) изгоняет цингу быстро и без следа. Завойко же с Изыльметьевым, посовещавшись, решили, что взять Петропавловск союзникам теперь будет куда сложнее. Экипаж "Авроры" о решении командира остаться на Камчатке ещё не знал, а потому поговаривал о скорейшем уходе из этого захолустья на оперативный простор - не терпелось атаковать[19] купеческие суда неприятеля, а в перерывах отдыхать где-нибудь в Маниле (о том, что Петропавловск подвергнется штурму целой объединённой эскадрой, никто и не помышлял).

А пятого июля - подарок защитникам города от генерал-губернатора Восточной Сибири. В гавань Петропавловска вошёл военный транспорт "Двина", а на нём - триста пятьдесят солдат Сибирского Линейного батальона под командованием капитана 1 ранга А. П. Арбузова, да две двухпудовые бомбические[20] пушки, да 14 орудий 36-фунтовых[21], а ещё прибыл военный инженер Константин Мровинский с задачей возглавить строительство береговых укреплений по самому последнему слову тогдашней техники. Таким образом, к исходу июля гарнизон Петропавловска составляли 41 офицер, 476 солдат, 349 матросов, 18 русских добровольцев и 36 камчадалов. Вместе с остальным населением, а в стороне не захотел оставаться никто, вышло 1013 (по другим данным - 1018) человек.

Тактику обороны в большой степени определили особенности ландшафта. "Аврору" и "Двину" поставили на якорь внутри гавани левыми бортами к внутреннему берегу Кошки, а орудия правого борта свезли на берег. Узкий проход между оконечностью Кошки и мысом Сигнальным закрыли деревянными бонами-сваями на цепях. Поставили несколько батарей - на Сигнальном мысу, на Кошке, на склоне сопки Красный Яр, над портом, на Лаперузовом перешейке, у подножия Никольской сопки и на Озерновской косе у Рыбного склада. Каждая батарея имела свою строгую задачу.

Батарея номер один на Сигнальном мысу (командир батареи лейтенант Гаврилов) имела три 36-фунтовых пушки и две двухпудовых бомбических. Её задача - прикрытие подходов к гавани с юга. Над батареей нависала скала, поэтому для защиты от осколков камней над ней был растянут старый парус. Кроме бруствера, никакой защиты она не имела.

Батарея номер два на Кошке (командир батареи лейтенант князь Дмитрий Максутов 3-й[22]) имела десять 36-фунтовок и одну 24-фунтовую. Задача - непосредственная оборона входа в гавань. Это была единственная батарея, укреплённая по всем правилам - для неё успели даже сделать перекрытие сверху.

Батарея номер три на Лаперузовом перешейке (командир лейтенант князь Александр Максутов 2-й) имела пять 24-фунтовых орудий с "Авроры" и прикрывала Петропавловск с запада. Её задача была не подпустить неприятельские корабли к берегу для высадки десанта. Эту батарею не успели толком укрепить, и она осталась совершенно не защищённой от ядер неприятеля, почему её и прозвали "Смертельной" ещё задолго до боя.

Батарея номер четыре на Красном Яру (командир батареи мичман Попов) имела три 24-фунтовых орудия. Она должна была совместно с батареей N 1 прикрывать подходы к порту с юга, а также не допустить высадки десанта на участке берега от Кошки до Красного Яра; она также не имела верхнего перекрытия, а только импровизированный бруствер. Её мрачно называли Кладбищенской, но только потому, что она находилась за городским кладбищем, что на Поганке.

Батарея номер семь у Рыбного склада (командир - старший артиллерийский офицер Петропавловска капитан-лейтенант Кораллов) включала пять пушек 24-фунтового калибра. Её задачей было предотвратить высадку десанта на Озерновскую косу. Батарея также не была доведена до ума - её орудия даже не имели платформ - и могла вести огонь только в очень узком секторе, поскольку амбразуры двух орудий доделать не успели.

В случае гибели батареи номер семь и прорыва неприятеля к северному подножию Никольской сопки в действие должна была вступить батарея N 6 (командир поручик Гезехус) из четырёх 18-фунтовых и шести 6-фунтовых пушек. Она прикрывала дефиле, ведущее к городу от Култушного озера. Батарея не имела даже бруствера, и была просто обложена мешками с мукой, которую привезла "St. Magdalene".

Батарея номер пять на склоне сопки над Петропавловском состояла из шести допотопных медных пушек малого калибра, которые, по большому счёту, не столь были опасны для неприятеля, сколь для орудийной прислуги. Её задачами были общее прикрытие города и озера, ведение огня по сумевшему прорваться врагу, так сказать, "последний шанс". Эта батарея в бой так и не вступила - не понадобилось.

Двадцать два орудия левого борта "Авроры" и пять небольших 18-фунтовых пушек "Двины" выполняли ту же роль, что и батарея номер два. Командовал этой импровизированной, но самой мощной батареей командир "Авроры", сам капитан-лейтенант Изыльметьев. Пушки "Двины" также участия в бою не приняли по причине малой дальности стрельбы.

Предполагалось, что 2-я и 3-я батареи будут стрелять, кроме обычных, ещё и раскалёнными ядрами, для чего были сделаны специальные печи и щипцы. Однако обучить орудийные расчёты рискованной работе с раскалёнными ядрами так и не успели.

Ещё одна маленькая медная полевая пушка-трёхфунтовка была водружена на телегу, запряжённую парой лошадей, и играла роль передвижной огневой точки, этакая крупнокалиберная тачанка образца XIX века. Командиром тачанки был титулярный советник Зарудный, а пушкарём-кучером - казак, поручик Карандашев, добродушный здоровяк, запросто раскалывавший кулаком камни. И, наконец, небольшое орудие на Дальнем Маяке под командованием унтер-офицера Яблокова. Погоды в обороне Петропавловска оно не делало, ибо больше выполняло функцию сигнального, но несколько выстрелов по неприятелю всё же произвело, давая понять, что лёгкой победы не будет.

На каждую пушку приходилось всего по 37 зарядов[23] - больше не было ядер. Пороху было достаточно, а главный пороховой склад устроили на восточном склоне Никольской сопки, как раз там, где сейчас стоит часовня-мемориал с братскими могилами.

Все оставшиеся после укомплектования батарей и стрелковых подразделений защитники города (167 человек) были сведены в три мобильных отряда под командованием мичмана Михайлова с "Авроры", полицейского поручика Губарева и поручика Кошелева. Каждому отряду была поставлена своя особая задача и указан ответственный сектор на местности. Кроме того, на отряд номер три возлагалась задача тушения пожаров в городе. Находящийся на "Авроре" резерв матросов, гардемаринов и младших офицеров мог быть быстро переформирован в дополнительные отряды для усиления обороны в любом её месте. Таким образом, получилась довольно гибкая и действенная схема - даже при дефиците сил и средств Завойко с Изыльметьевым сумели максимально использовать всё, чем располагали.

Солдаты Сибирского Линейного полка, хотя и были в большинстве своём молодыми необстрелянными рекрутами, но успели маленько обучиться действиям в составе отделений. Арбузов потратил немало времени ещё до прибытия на Камчатку, зная, что именно такая тактика даст выигрыш в условиях гористой и лесистой местности. А чтобы солдатам было не так скучно, он придумал гоняться по лесам за девушками окрестных деревень, превратив учения и тренировки в занимательную игру - приятное с полезным. Прибыв в Петропавловск, солдаты быстро распространили передовой опыт среди будущих защитников города, а что касается ополченцев-камчадалов, то иного способа ведения боевых действий они и не знали[24].

План Завойко и Изыльметьева был несложен - прицельным огнём держать неприятеля на дистанции, тщательно сберегая заряды, не допустить высадки десанта. Если же десант всё-таки будет высажен, то вступить в огневой контакт, при необходимости дать штыковой бой. В случае если враг сумеет прорваться в гавань, сжечь "Аврору" и "Двину", а всем оставшимся в живых биться до последнего, флага ни при каких условиях не сдавать. Вот и вся стратегия.

Работы по сооружению батарей велись круглосуточно, но закончены так и не были - не хватило времени. В десять утра 29 августа с Дальнего Маяка через Бабушкин Камень передали: "Вижу в море эскадру из шести судов".

Не заблудившись в густом тумане, не потеряв ни одного корабля, англо-французская эскадра достигла Петропавловска точно в расчётный срок.

* * *

Какое-то время эскадра крейсировала в нескольких милях к зюйд-осту от входа в Авачинскую губу. Расчёт маяка, состоявший из авроровцев, быстро распознал старых знакомых по Кальяо. Потом от группы кораблей отделился пароходо-фрегат "Virago" и пошёл к Трём Братьям. На его гафеле развевался американский флаг - интересно, что англичане, частенько прибегавшие к этой уловке с целью сбить неприятеля с толку, всегда возмущались, если такой же приём применялся против них самих.

Пушка на Дальнем Маяке молчала: стрелять по флагу державы, с коей не находишься в состоянии войны, у русских не принято. Пароход проследовал мимо Бабушкиного Камня и вошёл в Авачинскую губу. На его палубе не было почти ни души. Он шёл прямо к Сигнальному мысу, постоянно проверяя глубину под собой ручным лотом.

С берега за передвижением "Virago" внимательно следили, справедливо возмущаясь таким бесстыжим способом маскировки, а более всего осерчал экипаж американского брига "Noble" вместе со своим шкипером. Затем Завойко приказал послать навстречу ему гребную шлюпку под началом штурманского офицера прапорщика Самохвалова. Едва шлюпка вышла из гавани и обогнула мыс Сигнальный, пароход круто вильнул влево, уклоняясь от встречи с ней, а на его палубу высыпало много людей. Дымя трубой, "Virago" быстро пошла на выход из бухты. Шлюпка повернула назад в порт.

Из этой рекогносцировки контр-адмирал Прайс (а именно он был на борту парохода) вернулся весьма озадаченный. Дело обстояло несколько не так, как они с Де Пуантом себе представляли. В подзорную трубу он хорошо разглядел и четыре видимые батареи, и "Аврору" с "Двиной", ощерившиеся пушками. Прайс не был дилетантом в подавлении сопротивления береговых укреплений и сразу понял, насколько всё это серьёзно - а всему виной их долгие споры с Де Пуантом и ощутимый проигрыш во времени, которое защитники Петропавловска использовали с максимальной пользой для себя. Всё равно надо было что-то делать, и вечером Прайс отправился на флагманский французский фрегат - на совет к Де Пуанту. Эскадра оставалась лежать в дрейфе в Авачинском заливе.

В составе эскадры были: британские - флагманский 52-пушечный фрегат "President" (кэптен Ричард Барридж), 44-пушечный фрегат "Pique" (кэптен Фредерик Николсон), 6-пушечный пароходо-фрегат "Virago" (коммандер Эдуард Маршалл); французские - 60-пушечный фрегат "La Forte" (сила, мощь - франц.) под флагом контр-адмирала Де Пуанта, 18-пушечный бриг "L'Obligado" (обязательство - франц., капитан де Розенкурт) и 30-пушечный корвет "L'Eurydice" (капитан де Ла Грандье). Корабли выглядели весьма зловеще - традиционные белые полосы на бортах, как и сами борта, ещё на Гавайях были закрашены в чёрный цвет. Из открытых пушечных портов голодно торчали стволы. 210 пушек против 74... даже если не учитывать разницу в калибрах, где превосходство также за союзниками. 2200 человек против 1018. Нарезные штуцера против гладкоствольных ружей, на заряжание которых уходило не меньше минуты, и которые били всего на 300 шагов. Конгревовы ракеты[25] и ручные гранаты, которых нет у защитников Петропавловска. Всё-таки надежда на победу есть, и немалая (тут мы сделаем вид, будто Прайс в точности знал силы защитников, хотя этого, понятно, быть не могло). Но - естественный рельеф местности, вполне соответствующее ему грамотное расположение батарей... В итоге предварительный военный совет затянулся далеко за полночь.

30 августа эскадра, используя проснувшийся после обеда восточный ветерок, потянулась на вход в бухту. Первой шла "Virago", за ней под марселями и брамселями - "L'Obligado", "President", "Pique", "La Forte" и "L'Eurydice". Корабли шли в сторону Озерновской косы, поравнявшись с Сигнальным мысом на дальности пушечного выстрела, и далее вдоль Лаперузова перешейка. С батареи номер 3 дали первый выстрел, и сразу попали в "Virago"; эскадра ответила. Подключились батареи номер 1, 2 и 4, были отмечены попадания и в другие корабли, но эскадра повернула влево и вышла из зоны поражения, встав на якорь по диспозиции. Впоследствии в европейской печати появится и такая версия развития событий: мол, истрёпанная штормами, мирная эскадра союзников случайно заплыла в Авачинскую губу по причине нехватки воды, а эти коварные русские нещадно обстреляли её из всех калибров...

Обмен первыми выстрелами позволил сторонам разглядеть друг друга и прикинуть возможные варианты будущего сражения. Калибры союзников оказались (как и ожидалось) куда крупнее - 86-фунтовые, а бомбы весили явно больше двух пудов. Вреда защитникам города пока не было нанесено никакого, за исключением осколков скалы, поранивших некоторых батарейцев на Сигнальном мысу; тогда-то и растянули над ней старый парус. От корабля к кораблю изредка сновали шлюпки, в остальном рейд Авачинской губы выглядел вполне мирно. В городе также воцарилось спокойствие, обе стороны без излишней суматохи готовились к бою - для военных людей дело привычное. В кают-компаниях кораблей союзной эскадры вечер прошёл за разговорами о предстоящей победе, которую планировалось ознаменовать фейерверком, а на торжественный банкет непременно пригласить сдавшегося русского губернатора. Однако факт первого обстрела уже дал понять, что русские пока сдаваться не собираются. Ну что ж, бой так бой. Тем хуже для защитников города.

Дабы сохранить женщин, детей и стариков, Завойко организовал их эвакуацию за Сероглазку, в устье Авачи, подальше от ядер, пуль и пожаров - у него самого была многодетная семья, так что Юлия Завойко с другими женщинами и детьми наблюдали за ходом сражения издалека. Но некоторые всё же отказались уйти из города, вызвавшись готовить пищу для защитников, перевязывать раненых, таскать воду, а понадобится - и взять в руки оружие, встать к пушкам.

* * *

Ранним утром 31 августа, едва сыграли побудку на союзной эскадре, пароход снялся с якоря и, четырежды стрельнув бомбами в сторону батареи номер 4, пошёл на выход из Авачинской губы. Сначала было непонятно - зачем? Чуть позже стало ясно, что адмиралы просто опасаются неожиданного подхода русской эскадры. Запри она узкий выход в океан во время атаки города хотя бы одним-двумя кораблями - и расклад сил изменится моментально. Остаться в чужой бухте на зиму означало верную гибель эскадры. Но горизонт был чист: подозрительные паруса оказались просто фонтанами китов.

Зато подала голос пушка на Дальнем маяке. Состоялся обмен семью безуспешными выстрелами: маячная пушка стояла слишком высоко на скале, и ядра пролетали над мачтами "Virago". Английские канониры также не продемонстрировали особого мастерства. Пароход вернулся в бухту, ибо ему ещё предстояло потрудиться.

Дело в том, что в августе Авачинская губа частенько балует по утрам полным безветрием. Без помощи парохода громоздким фрегатам свои боевые позиции не занять никак; опять же - Раковая мель под боком, а может, и не она одна. С учётом приливно-отливных течений, пусть и слабых, предприятие могло закончиться весьма бесславно. Поэтому прямо с рассветом три шлюпки отправились на промер глубин к северной стороне Раковой отмели и Красному Яру. Несколько русских ядер, посланных в них, шлёпнулись в воду с большим недолётом, но зато теперь у Завойко с Изыльметьевым были веские причины предполагать, что атака начнётся именно с этой стороны, если только всё это не делается для отвода глаз. Всем уже было известно, что уж в чём противник преуспел, так это в военных хитростях - видимо, памятуя заслуженный успех "Авроры" в Кальяо и желая его превзойти.

От фрегата "President" отвалил вельбот с адмиральским флажком и пошёл к французскому флагману - по какой-то причине главнокомандующий предпочитал все военные советы проводить на борту "La Forte". Думается, объяснение здесь очень простое: колючая и прохладная атмосфера британской кают-компании, годами формировавшаяся заносчивыми и высокомерными офицерами, не позволяла Прайсу - благовоспитанному джентльмену, взращённому на духе эпохи наполеоновских войн - пригласить в гости столь же благовоспитанного Де Пуанта. Французы же в целом относились к британцам не столь агрессивно, а лично Прайса просто уважали, поскольку было за что. Вскоре вельбот вернулся, и английский адмирал поднялся к себе на борт. Затем начались окончательные приготовления к бою, во время которых "Pique" произвёл по Петропавловску несколько пушечных выстрелов - как написано в вахтенном журнале корабля, "для уточнения дальности обстрела ядрами и бомбами". Одно ядро упало в городе, бомба разорвалась почти над самой батареей номер 1.

Пароход, который всё это время не гасил пары, деловито снялся с якоря, встал лагом[26] к фрегату "President" и вместе с ним начал было движение к "Pique" с тем, чтобы взять на буксир и его. Тот уже начал съёмку с якоря. На остальных кораблях открывались пушечные порты, выдвигались орудия, убирались лишние снасти и паруса, которые могут помешать в бою, готовились шлюпки; на верхних палубах строились группы вооружённых людей... как вдруг всё неожиданно прекратилось, словно по сигналу невидимого дирижёра. Пароход отвалил от фрегата, а между кораблями вновь заметался вельбот. На берегу недоумевали - но откуда же было знать защитникам Петропавловска, что только что на английском флагманском фрегате грудь главнокомандующего пробила пуля, выпущенная из его собственного пистолета.

В это время на глади Авачинской губы показался небольшой плашкоут под парусами; на буксире он тащил шестивёсельный ял. Это была "Авача", она везла из Тарьинской губы в Петропавловск четыре тысячи свежеизготовленных кирпичей - с кирпичного заводика, о коем упоминалось ранее. На плашкоуте находились квартирмейстер Усов, его жена с двумя малолетними детьми и шестеро матросов. Они отправились в Тарью два дня назад и о приходе неприятеля не знали; вышедши же на простор бухты, они издали приняли шесть союзных кораблей за эскадру Путятина, а пушечные выстрелы - за салют. Распознав-таки врага, на плашкоуте принялись отчаянно грести прочь, но ветра почти не было, а с эскадры уже спускали шлюпки. Сцена погони и взятия плашкоута в плен напоминала королевскую охоту за зайцем - три вельбота[27] и семь шлюпок со стрелками окружили несчастный плашкоут, он был взят на буксир и под выстроившимся со всех сторон импровизированным конвоем торжественно приведён под борт фрегата "Pique", чей капитан Николсон принял командование английскими кораблями после гибели Прайса и уже собирался перейти на "President". Пленников подняли на палубу, плашкоут привязали к борту. Кирпичи, естественно, тут же утопили.

Всю ночь на вражеской эскадре с непонятными целями жгли фальшфейеры и пускали сигнальные ракеты. Шлюпки порхали от корабля к кораблю, с рейда до берега доносились звуки команд, визг пил и стук молотков. На "Virago" чинили пробитую корму, вся эскадра готовилась к завтрашнему дню. На берегу было тихо, хотя вряд ли кто спал спокойно.

* * *

Первый осенний день 1854 года начался точно так же, как и предыдущий августовский. Точно так же на бухте лежал полный штиль, и вулканы нежились на выглянувшем солнце.

Считается, что в этот день союзники действовали по плану, детально разработанному контр-адмиралом Прайсом. Наверняка так оно и есть. План был грамотный, учитывал много деталей, а главным его достоинством было то, что он был гибок и допускал внесение изменений, диктуемых ходом событий, что называется, "по ходу пьесы".

Итак. Атака с юга, со стороны входа в Петропавловскую гавань, с самого сложного направления. Главные силы защитников города, концентрирующиеся именно здесь, должны быть обескровлены. Русские батареи не должны препятствовать захвату, а потому:

1. Фрегат "President", имея более чем двукратное превосходство в числе пушек, уничтожает батарею номер 2 на Кошке и бомбит город.

2. Фрегат "La Forte" уничтожает батарею номер 1 на Сигнальном мысу и помогает фрегату "President". Соотношение орудий - тридцать против пяти.

3. Фрегат "Pique" уничтожает батарею номер 4 (двадцать две пушки против трёх) и высаживает десант, который захватывает батарею, по возможности использует русские пушки и продвигается к городу.

4. "L'Obligado" и "L'Eurydice" всё это время бомбардируют город через Лаперузов перешеек. Их задача - повредить (зажечь, уничтожить) "Аврору" с "Двиной", вызвать в городе как можно больше пожаров с неминуемой паникой и дезорганизацией, быть готовыми поддержать высадку второго десанта в любом месте, где это потребуется (вероятнее всего - у Лаперузова перешейка).

5. "Virago" обеспечивает групповую буксировку фрегатов и расстановку их по позициям, помогает бригу и корвету бомбардировать город (используя две свои гигантские мортиры), находится в постоянной готовности к передислокации фрегатов, а также высадке второго (понадобится - и третьего) десанта.

6. Корабли эскадры заходят во внутреннюю гавань Петропавловска. Всё.

Очевидно, что план весьма неплох. Он не учитывал только двух вещей - что командовал уже не его автор (кэптен Николсон ещё накануне начал намекать на преемственность относительно кандидатуры главнокомандующего, Де Пуант уступать не собирался, разногласия стали острее...), а также нечто такое, с чем испокон веков сталкивалось всякое иноземное нашествие на Русь - Русский Дух, Русский Характер.

Накануне вечером Де Пуант собрал командиров кораблей на "La Forte", и план был детально обсуждён вновь. Расходились со словами: "До встречи в Петропавловске!"

И вот "Virago" снялась с якоря и взяла фрегаты на буксир. По её левому борту встал "President", по правому - "La Forte", "Pique" - по корме. Гигантская связка из четырёх кораблей двигалась еле-еле, но до жути неотвратимо, и эта неотвратимость навевала тоску. Поочерёдно расставив фрегаты по своим позициям, пароход занял предписанное ему место и принялся стрелять по городу вместе с бригом и корветом. Открыли огонь и фрегаты, и русские батареи, благо дистанция позволяла бить прицельно. И начался ад.

Чтобы живописать его, потребуется не одна страница, да и сделано это уже во многих книгах, художественных и документальных, посвящённых Петропавловскому бою. Скажем только, что отступать не собирались ни атакующие, ни защищающиеся, хотя артиллеристы обеих сторон действовали мастерски. Пушки раскалялись, и стволы приходилось поливать водой. В итоге выяснилось, что одного "La Forte" для батареи номер 1 оказалось недостаточно! К нему присоединился "President", "Pique", а затем и "Virago". Кто сможет представить себе это месиво металла, камней, дерева, едкого дыма и кислых пороховых газов, криков, стонов, команд и жуткого грохота, накрывшее весь Сигнальный мыс?! И только часовой на площадке наблюдательного поста продолжал невозмутимо вышагивать, меряя секунды боя своими шагами под невообразимым градом горячего металла, а у ног его бушевал АД.

Орудия замолкали одно за другим; падали убитые и раненые канониры. Казалось бы, всё. "La Forte" на верпе подтягивается к батарее всё ближе и ближе, но она вдруг оживает. Вновь стреляют бомбические орудия, опять горячие ядра дырявят борта фрегатов, сбивают ванты и брасы[28], корёжат лафеты и валят людей. И корабли вынуждены отступить - настолько вовремя на батарею пришла помощь с "Авроры", быстро восстановившая пушки и возобновившая пальбу. Батарея стреляла ещё часа полтора, пока могла, но вскоре Завойко дал команду оставить разбитый редут. Он почти полностью был завален камнями и ядрами, из-под которых торчали сбитые орудия и покорёженные лафеты.

Немногим спокойней было на батарее номер 2 - всё-таки верхнее перекрытие здорово помогало русским канонирам. Батарее номер 4 доставалось поменьше, хотя и там было весьма жарко, но ей ещё предстояло пережить высадку десанта. На "второй" было несколько героев, чьи имена известны потомкам, но самое сильное впечатление производят несколько малолетних защитников Петропавловска, мальчиков-кантонистов, добровольно вызвавшихся помогать на батарее и наотрез отказавшихся покидать город. Они таскали картузы с порохом, помогали банить и накатывать пушки, поили канониров водой, а в промежутках между этими занятиями спокойно пускали по волнам самодельные кораблики. Когда же у одного из них, Матвея Храмовского, ядром оторвало руку и ранило в другую, он мужественно и без слёз перенес ампутацию плеча и мизинца, а на вопрос командира "больно?" только прошептал бледными губами: "Больно... ну и что? Это ж за мой город!"

Думается, союзники несколько переоценили свой успех, покончив с батареей номер 1. Если бы они не спешили высаживать десант, а продолжали методичную бомбардировку (может, даже не один день) у них была бы возможность окончательно вывести из строя все орудия, нанести защитникам ощутимые потери в живой силе, зажечь-таки город... кто знает? Но история не терпит сослагательного наклонения; к тому же союзники по-прежнему опасались быть запертыми в Авачинской губе русской эскадрой, от которой к тому времени, кроме "Авроры", оставались ещё "Диана" и "Оливуца", находящиеся неизвестно где.

Батарея номер 4 выказала необычайную живучесть. Выдерживая огонь двух кораблей, она не только не потеряла ни одного орудия, но ещё и метко отвечала сама. На случай высадки десанта мичман Попов имел строгую инструкцию: бить до последнего, а при непосредственной угрозе захвата батареи заклепать пушки и отойти, слиться с отрядом поддержки номер 1, посланным на отражение десанта, вести бой, стремясь перевести его в штыковую. Ибо всем известно, что русского штыка сильнее нет.

Необходимо пояснить, что значит "заклепать пушки". Это значит вколотить в запальное отверстие специальный гвоздь из мягкого железа - "ёрш" - который можно будет потом вытащить или выбить специальным зарядом в более спокойной обстановке и при наличии времени, но захваченное противником орудие сразу стрелять по своим не будет.

Наступил момент, когда неприятель решил, что батарея выведена из строя[29] - на этот счёт есть даже записи в вахтенных журналах "Virago" и "Pique". Началась высадка десанта. "Virago" подошла поближе, и от её борта одна за другой отвалили шлюпки. Они шли прямо к Красному Яру, где, спешившись, десантники под командованием капитана Паркера и старшего лейтенанта Лефевра (около 150 человек) яростно карабкались наверх, к батарее.

Непросто ответить на вопрос, кто же на самом деле заклепал пушки. Большинство русских документов гласит, что когда французы уже были в двадцати пяти метрах от батареи, часть защитников занималась их расстрелом в упор, а расчёты преспокойно заклёпывали пушки, после чего все быстро откатились в сторону порта, откуда уже бежали на выручку группы из отряда номер 1. В английских источниках сказано, что французы выбили русских с батареи, сами разломали лафеты и заклепали пушки. Вопрос: а зачем? Из них можно было неплохо пострелять по батарее номер 2 и по "Авроре", да хотя бы и по атакующему их отряду (если бы сумели пушки развернуть). Или французы сами не верили в свой успех, предчувствуя, что их скоро выбьют с батареи? Как бы то ни было, под оглушительные крики "Виват!" над "четвёртой" взвился французский триколор. И тут случилось непредвиденное.

Прямо над гущей десантников разорвалась бомба; брызнул сноп пламени и дыма, осыпав осколками торжествующих стрелков. Многие французы было ранены, и это вызвало понятное замешательство. Странно, но бомба прилетела с "Virago", хотя с неё прекрасно видели и мундиры десантников на батарее, и французский флаг (есть даже соответствующая запись в вахтенном журнале). Кэптен Николсон почему-то приказал не прекращать огонь по батарее, несмотря на то, что десант уже практически взял её, и не видеть этого он не мог. К личности кэптена Николсона мы вернёмся чуть позже, и тогда станут вполне понятны некоторые его мотивы и действия, направленные на прославление британского флага (и лично себя), но никак не на согласование действий английской части эскадры с французской. То, что в составе десантной партии были и англичане, Николсона, похоже, не сильно волновало.

К бомбе, метко выпущенной с "Virago", тут же добавились не менее точные выстрелы орудий с "Авроры" и батареи номер 2, а затем и беглый огонь русского стрелкового отряда. Французы дрогнули, а заслышав свист пуль и завидев холодную сталь русских штыков, дружно посыпались вниз к своим шлюпкам. Есть основания полагать, что их отход был обусловлен командой с флагмана.

Всё же несколько озадачивает довольно различное видение этого эпизода (а честно говоря, не только этого) различными его участниками. Прочитав их письма и официальные доклады, иной читатель может просто запутаться - кто же кого громил на батарее номер 4, кто кого обратил в бегство и каким числом бойцов. Загадка, между прочим, вполне разрешима. Предоставим это увлекательное занятие вдумчивому читателю - список источников приведён в конце книги, а некоторые из тех, что до сего дня в России не публиковались, предлагаются ему в приложении. Как бы то ни было, всё равно остаётся непонятным, зачем было брать уже замолчавшую батарею? Для чего сразу после заклёпывания пушек десантная партия "организованно отошла" назад и села в свои шлюпки, перед этим обратив в бегство более 200 (!) стрелков с "Авроры"? И почему бы не развить свой успех при таком уж благоприятном стечении обстоятельств? Приходится с сожалением констатировать факт, что авторы писем и рапортов не всегда достаточно объективны и некоторые моменты трактуют очень даже по-своему, кое-что вообще опускают, кое-что добавляют (это гораздо реже).

Ответ несложен. С русскими источниками понятно - победителей не судят (хотя там тоже много противоречий). С англичанами ещё проще - кто ж пойдет проверять за половину земного шара? Дела давно минувших дней... вот просмотрим двадцать документов: восемь (из них два русских) уверяют, что пушки заклёпаны десантниками, пять (все русские) - что это сделали батарейцы, остальные же просто говорят о захвате батареи (и тоже несколько по-разному). Почему? Потому что показания свидетелей всегда очень субъективны, особенно, касательно подобной переделки, ибо во время боя мало кто думает о будущих мемуарах - пардон, не до того! - а потом, по прошествии времени, начинают вспоминать, порой основательно искажая события, путая их очерёдность, а подчас даже меняя местами причину и следствие. А уж если в дело вступают амбиции...

Во всяком случае, камчатский окружной стряпчий (фамилия, к сожалению, автору неизвестна) в своём рапорте министру юстиции прямо говорит, что десант высадился "подальше сбитой батареи". Очень похоже, что союзники не врут - батарея действительно была оставлена русскими после того, как потеряла способность сопротивляться. Однако долго продержаться на ней союзники не сумели.

Итак, после "организованной" посадки в шлюпки десантники начали грести обратно к "Virago". К своей чести, они не бросили на берегу ни одного убитого, ни одного раненого. А вот оружия - сабель, ружей, штыков - оставили предостаточно. Пароход принял отряд и отошёл, выйдя из радиуса действия русских пушек, поскольку получил ядро в левую скулу ниже ватерлинии и имел сильную течь. Как только матросы завели пластырь и начали откачивать воду, пароход снова присоединился к эскадре. Фрегатам пришлось куда туже, ибо свободой маневра они совершенно не обладали - лёгкий ветерок едва только начинал разгуливаться. Тем не менее, плотность огня практически не спадала, так что свои герои были как на русском берегу, так и на неприятельской эскадре. "Virago" оттащила фрегаты по одному за мыс Сигнальный, где они были бы вне досягаемости для ядер с "Авроры", и в то же время недоступны для батареи номер три. Теперь вся мощь огня кораблей пришлась на Кошку - на батарею князя лейтенанта Максутова 3-го. Чуть ли не восемьдесят орудий против одиннадцати. И снова был АД...

Когда на батарее запасы пороха начали иссякать, Изыльметьев приказал доставить его с "Авроры" на катере. Сложно сказать, что чувствовали гребцы во главе с мичманом Фесуном, везя под шквальным огнем пороховые картузы, но только приказ они выполнили. Темп стрельбы с Кошки снова возрос до расчётного.

Тогда контр-адмирал Де Пуант дал команду "Virago" как единственному кораблю, способному нормально передвигаться при таком слабом ветре, подойти к батарее как можно ближе и расстрелять её по возможности в упор. Но едва только пароход высунулся из-за Сигнального мыса, он сразу получил несколько ядер в корпус, накренился (почему-то на правый борт) и срочно дал самый полный назад. С Кошки его проводили улюлюканьем и разными обидными эпитетами.

Бомбардировка города через Лаперузов перешеек тоже пока ничего не дала. Хотя в городе и вспыхивали очаги пожара, третий отряд поручика Кошелева довольно легко справлялся с их тушением. "Аврора" и "Двина" от этого обстрела имели некоторые повреждения (сбило рей, расщепило мачту и пр.), но они справедливо считались несущественными.

Контр-адмирал Де Пуант всё же проявил нерешительность, а с английской эскадры ему не подсказали (было некому). Дело в том, что он таки дал приказание высаживать десант на Лаперузов перешеек с "L'Eurydice" и "L'Obligado", но, во-первых, чуток опоздал, потому, что сигнал к высадке взвился на мачте "La Forte" уже после того, как десантники вернулись на "Virago" (а русский отряд номер 1 уже возвращался с Кладбищенской батареи); Де Пуант решил, что в тот момент все силы защищающихся были сосредоточены в районе Кошки и на "четвёртой", и просчитался. А во-вторых, не туда - потому что десант попал под точный огонь батареи номер 3, один вельбот сразу разнесло в щепы, второй зачерпнул воду и едва не перевернулся; атакующие сочли за благо отойти восвояси. К анализу атаки Петропавловска нам ещё предстоит вернуться чуть ниже.

Третья попытка десанта была не более удачной, чем вторая. За не успевшего вернуться с вылазки на Красный Яр лейтенанта Максутова 2-го всё ещё оставался лейтенант Анкудинов, который теперь не стал церемониться со шлюпками и первый же залп влепил в борт "L'Eurydice". На шлюпках быстро сообразили, кто следующий на очереди, а потому десант срочно ретировался.

Итак, основные способы проникновения в Петропавловск были безуспешно испробованы, ключом от порта союзники так не овладели, и эскадре срочно нужно было себя чем-то занять. Поэтому, пообедав, все шесть кораблей дружно начали бомбардировку города через Лаперузов перешеек и Сигнальный мыс, оставаясь недосягаемыми для русских пушек. Особого успеха это также не возымело - ни одного пожара в городе не вспыхнуло, поскольку все защитники были начеку. А тут и время ужинать подошло, и корабли под кливерами отошли на место своей обычной якорной стоянки подальше к западу от Сигнального, хотя на Кошечной батарее оставалось всего три действующих пушки, Сигнальная была вообще выведена из строя, а на "четвёртой" все пушки заклёпаны. Один только фрегат "La Forte" произвёл во время боя 869 выстрелов. Странно, но положением русских, близким к критическому, союзники воспользоваться не сумели. Так бесславно (для одной из сторон) закончилась первая атака Камчатки.

* * *

Во время вынужденного перерыва между первой и второй атакой Петропавловска случилось много всякого интересного.

Ну, во-первых, победу никто не праздновал. Союзники - по понятным причинам. Защитники - потому что понимали, что ещё ничего не закончилось, и продолжение последует непременно. Не откладывая ни на минуту, обе стороны принялись заделывать полученные повреждения, а потому стук топоров и молотков доносился как с берега, так и с рейда. Защитникам города кровь из носу было необходимо вернуть в строй все повреждённые пушки и восстановить искалеченные батареи. Потери в людях тоже были, но не настолько большие, чтобы не отбить вторую такую же атаку. Все корабли союзной эскадры имели повреждения, притом значительные, но не откладывающие очередную попытку штурма на год. Кроме того, французам и англичанам было необходимо где-то похоронить своих погибших, и в первую очередь покойного главнокомандующего, который вот уже полтора дня, завёрнутый в "Юнион Джек"[30], лежал в своём адмиральском тузике[31], подвешенном за кормой фрегата "President", и даже ходил в нём на штурм Петропавловска, словно следя за точным исполнением своего плана.

По общепринятому морскому закону погибших моряков хоронят в море: команда выстраивается у борта, зашитый в парусиновый саван и накрытый флагом усопший лежит на гладкой широкой доске, выставленной за борт, с привязанной к ногам тяжёлой балластиной. Скорбные лица, короткая молитва, минута молчания - и тело скользит из-под флага в пучину ногами вперёд. Воинские почести (залп из ружей или пушек) - согласно рангу покойного. В зависимости от условий плавания и от ситуации те или иные элементы ритуала могут быть опущены - как, например, просто выбрасывали за борт умерших спутников участники экспедиции Магеллана, когда не было ни сил, ни возможности отпеть и запеленать. Или соплаватели Беринга. В море случается всякое.

Но то - в море, вне видимости земли. А тут вокруг зелёные берега, кое-где не очень обрывистые, не людные и на редкость красивые. Надо только отойти чуть подальше, желательно из зоны видимости русских, выбрать подходящее местечко и сделать всё по-христиански, с соблюдением положенных почестей. Карта имеется, нарисованная четверть века назад капитаном Бичи, так что можно подобрать место заранее. Кроме того, необходимо определиться, где набрать для эскадры пресной воды, для всех шести кораблей с учётом того, что для парохода "Virago" её требуется особенно много. Вся эскадра не видела свежей воды с самых Гавайев. А ещё нужны дрова, потому что угля для парохода здесь не найдёшь, а в топку кидать что-то надо, и пищу на всех кораблях готовить. Дров тоже нужно много. Штурм Петропавловска не закончен, со дня на день может появиться эскадра адмирала Путятина и захлопнуть капкан, а значит, у "Virago" впереди очень много работы. Но главное сейчас - это ремонт и похороны.

За этими размышлениями утро застало Де Пуанта и Николсона, имевших, без сомнения, бессонную ночь. Эскадра зализывала раны, то же происходило и в Петропавловске. Атаки с берега ждать не приходилось, и оба командующих начали заниматься организацией похорон.

В два часа пополудни тело покойного адмирала Прайса было доставлено на борт "Virago". Сюда же свезли на шлюпках тела всех убитых во вчерашнем бою. В 14.30 пароход снялся с якоря и под паром направился в Тарьинскую бухту, через всю Авачинскую губу, за восемь с половиной миль. Через один час и двадцать минут "Virago" бросила якорь в Тарьинской бухте на глубине десяти саженей; похоронная партия несколькими шлюпками отправилась на берег, где произвела погребение контр-адмирала Прайса, а также нескольких убитых солдат и матросов. Через два часа и двадцать минут она вернулась на борт парохода, но не с пустыми руками.

Фраза из вахтенного журнала звучит так: "6.30 пополудни. Партия вернулась с двумя людьми, которые вызвались проинформировать относительно неприятеля". Пароход отсалютовал могилам из пушки и пошёл обратно. Следующая запись - "8.10 пополудни. Встали на якорь в составе эскадры на 12 саженях, на клюзе - 36 саженей".

Кто же они, эти двое людей, добровольно вызвавшихся своей информированностью помочь англичанам? Слово старшему офицеру фрегата "President" первому лейтенанту Палмеру: "Позже, присматривая в бухте место, где набрать воды, мы набрели на нескольких янки, и они вызвались сопроводить нас по дороге, ведущей к городу сзади. Мы подумали, что это весьма кстати, поскольку французы, которые были теперь нашими старшими офицерами, уже говорили насчёт ухода отсюда..."

Вот они, те самые американцы, что дезертировали с китобойца год назад, которые провели зиму в Петропавловске, отлично знали диспозицию и положение дел, а летом нанялись на бриг "Noble" и были посланы его шкипером в Тарьинскую бухту на заготовку дров и досок! Понятно, что они увидели пароход первыми, а поскольку были не в курсе последних событий и только слышали канонаду, то решили сперва понаблюдать из-за густых зарослей. Заслышав же родную речь, поняли всё или почти всё. В победу русских они, судя по всему, верили не особо, капитан брига явно русским симпатизировал, а потому в случае взятия Петропавловска мог к англичанам и в немилость попасть. А эти же (особенно, если им помочь) - накормят-напоят, довезут до Сан-Франциско, да ещё и заплатят по-барски. Поэтому янки смело вышли из кустов - давайте согласимся, что если б они захотели, никакой Палмер в густом ольшанике и шеломайнике их нипочем бы не нашёл. Но американцы и тут проявили осторожность, поскольку обстановкой ещё не владели. К англичанам вышли только двое из них, а их там всего, как мы помним, было девять. Остальные сидели за кустами и слушали. Если бы диалог пошёл не в нужную сторону, семеро китобоев с топорами и дубьём легко отбили бы двух своих друзей, ведь Палмер пишет о том, что похоронная партия и так была небольшой, а на поиски ручьев-речушек наверняка отправились не все, да и кортиком среди ольшаника особо не помашешь... В разговоре выяснилось, что Петропавловск ещё не взят, но будет взят непременно, а потому решение янки не заставило себя ждать.

Итак, двое сообразительных американцев поднялись на борт "Virago", и вечером они уже имели весьма занимательный диалог с кэптеном Фредериком Николсоном. Диалог капитану фрегата "Pique" - а теперь и главе английской эскадры, метящему в главнокомандующие - очень даже понравился, и вот почему.

Сразу после неудачной атаки состоялось совещание командиров кораблей, на котором Де Пуант недвусмысленно высказался о своём желании покинуть Петропавловск. Оно и понятно - старый тактик линейного морского боя чувствовал себя не в своей тарелке, штурмуя береговые бастионы. В открытом море оно проще и привычней - всё на виду: вот одна эскадра, вот другая, вокруг ширь да гладь, пространство для манёвра; всё решает умение занять правильную позицию относительно ветра, солнца и противника. А потом в дело вступает численное превосходство, мастерство канониров и Его Величество Случай. Тогдашний линейный морской бой был в чем-то сродни старинному сражению на равнине, когда бьются фаланги, лучники, конница и боевые слоны, но эта тактика уже потихоньку уходила в прошлое. На смену шёл передовой опыт, способность принять дерзкое и неожиданное решение; времена Непобедимой армады канули в лету. А ещё - тот, кого заслуженно считают родоначальником новой тактики, знаменитый адмирал Нельсон, был англичанином. Ну кто сумеет с ходу назвать хотя бы одного знаменитого на весь мир французского флотоводца, равного Нельсону и Грейгу, Хоку и Ушакову[32]?

Так что не будет знаменита фамилия Де Пуант, увы, не будет, и старый адмирал отдавал себе в этом ясный отчёт. Действия англичан просто возмутительны; фрегат "President" действовал слабо, "Pique" - ниже всякой критики. А они продолжают махать кулаками и - такая наглость! - ещё предъявлять претензии французам. И вообще, дался им этот Петропавловск... Сорвался штурм в одном месте - надо идти в другое. Разве мало русских поселений по берегам? Аян, например. Или Охотск. Или богатая мехами Ситка на другой стороне Тихого океана. Месяцами утюжить океан в поисках русских купцов действительно глупо, но ведь можно просто блокировать Петропавловск тремя-четырьмя кораблями, и для него сразу настанут не лучшие времена. Появится эскадра Путятина - дать ей морской бой! На просторе Авачинского залива! Ну, не состоялся штурм, но ведь план атаки придумал англичанин Прайс, с которого уж ничего и не спросишь... так что нечего терять время, тем более что и зима не за горами. Победа любит того, кто открыто дерётся в честном бою.

Так рассуждал контр-адмирал Де Пуант. Кэптен же Николсон думал несколько иначе.

Что за странный народ, эти французы! Ничего до конца довести не могут. Чего тут мямлить? Петропавловск будет взят, и решающую роль в этом сыграет английский флаг. Два старика в адмиральских эполетах не сумели захватить маленький гарнизон (а один из них ещё и застрелился перед боем) - чем не позор для британского флота? Дорогу молодым! Николсону было всего сорок лет, он не видел наполеоновских войн, и все офицеры английской эскадры (кроме Барриджа) тоже. Ну и что? Долой старческую нерешительность! Целый месяц ковырялись в носу - и вот вам результат. Адмирал Де Пуант - лапша. Его офицеры и матросы - не лучше. Быка надо брать за рога. Ну да, хотелось бы проложить дорогу к победе телами французов, а потом браво пройти по ним и собрать лавры... не вышло. Французы оказались не дураки и на удочку не попались. Да и чёрт с ними, с французами! Не умеют воевать - надо брать инициативу в свои руки и учить. Падёт Петропавловск (а куда денется?), падут и остальные русские форты. Но главнокомандующим на эскадре снова будет англичанин, а не француз, слава будет принадлежать в первую очередь британскому флагу, и поделом. Ведь вон что произошло на крайней правой русской батарее! Взяли, и тут же отдали обратно. Кто ж так воюет?[33] Николсон глядел в зеркало и уже видел себя адмиралом с золочёным кортиком на левом бедре, хотя первым лицом в эскадре после Прайса был вовсе не он, а командир "Amphitrite" кэптен Чарлз Фредерик. Всё равно - прочь с дороги, старики! Победа любит того, кто любит победу и идёт к ней напролом.

Сегодня вечером опять военный совет. Что ж, выслушаем мягкие, как пластилин, доводы французского адмирала, и для видимости даже согласимся с некоторыми из них. А как же! Потом выждем положенную паузу, атмосфера чуть натянется... И - вопрос в лоб: стало быть, вы, мсье адмирал, не готовы предложить свой план захвата Петропавловска? Иного ответа, кроме как утвердительного, не последует. Снова пауза, и после нее: а у нас он есть. Стопроцентно верный. И козыри на стол.

Лбом в запертые ворота стучатся только бараны. Парадный вход в Петропавловск с юга обстоятельно закрыт - три батареи, боновое заграждение, два боевых корабля. Значит, идти нужно с другой стороны, с севера, от озера, от косы. Взять господствующую высоту - этот холм с названием, похожим на фамилию "Николсон". Охватить город. Мы хоть и не пехотинцы, но знаем - победит тот, кто сверху. Забросать противника гранатами, конгревовыми ракетами. Захватить и сжечь пороховой склад, вот он на схеме. Откуда схема? Минуточку, уважаемый мсье адмирал... Продолжать бомбить город, стереть, снести огнём батарею вот здесь, на седле, на перешейке, у них там ещё памятник стоит, между прочим, вашему соотечественнику де Ла Перузу. Зажечь "Аврору", но главное в этом плане то, что все батареи, защищающие порт, вместе со всеми пушками "Двины" и "Авроры" окажутся вне боя. Кстати, их тоже стоит связать огнём, лёгкой перестрелкой, вот пусть этим и займутся ваши бриг и корвет. Первостепенная задача - убрать батарею "седла". Потом - батарею на косе, у русских там рыбный склад, а у батареи сектор стрельбы всего-то градусов десять... Что? Откуда это известно? Я же сказал - минуточку, мсье адмирал... И высадить десант, который с лёгкостью войдёт в город со стороны озера, там незащищённое ровное дефиле, а часть морских пехотинцев атакует со склонов сопки. Вот и всё. Нечем крыть?

И здесь Николсон предъявил Де Пуанту обоих американцев, которые подтвердили точность выданной ими информации. Крыть действительно было нечем. Де Пуант был вынужден согласиться с планом Николсона. Английские офицеры, присутствовавшие на совете, не скрывали своего торжества по поводу того, что утёрли нос незадачливым воякам-французам, чуть что готовым к ретираде.

Про батарею номер шесть американцы Николсону ничего не сказали. Может быть, они про неё и сами не знали, потому что она была поставлена в самый последний момент (а они уже валили лес в Тарьинской) и не имела даже бруствера. А может быть, хитрые янки оставляли себе тропинку к отступлению, чтобы потом было что сказать русским в случае неудачи союзников: мол, взяли нас в плен, но вот мы какие - специально не сказали им про этот ваш сюрприз... А может, они просто позабыли. Сейчас узнать уже не у кого.

А самолюбивый кэптен Николсон де-факто стал командующим эскадрой и уже вовсю отдавал приказания на корабли по подготовке к штурму. Де-юре главнокомандующим, конечно, оставался Де Пуант, но он уже во многом уступил инициативу молодому предприимчивому баронету. Штурм назначили на 5 сентября.

* * *

Защитники города на удивление быстро исправили повреждения, нанесённые батареям вражескими ядрами и бомбами. Все батареи были восстановлены, брустверы укреплены вновь, пушки расклинены и расклёпаны. Запасы ядер и пороха вполне позволяли отразить ещё одну такую атаку, а может, и не одну, если канониры будут расходовать их так же разумно и расчётливо, как и доселе. Всех убитых было шесть человек нижних чинов, да 13 раненых, среди коих - командир батареи номер 1 лейтенант Гаврилов. Петропавловск снова был готов к отражению штурма, ни о какой сдаче флага и речи не шло. После успеха 1 сентября настроение резко поднялось, поскольку защитники убедились в своей способности противостоять сильному неприятелю, и противостоять успешно.

В час дня 2 сентября от фрегата "La Forte" отвалил русский ял-шестёрка, который вскоре ткнулся в берег. Захваченные в плен два дня назад квартирмейстер Усов, его жена, дети и старый матрос Киселёв вернулись в Петропавловск. Оказалось, пленников "с лёгким пристрастием" допросили сперва на английском фрегате, а потом доставили на "La Forte"; все отказались отвечать наотрез, ибо вопросы касались особенностей организации обороны города. Французы, в отличие от англичан, выглядели более любезными, шутили и даже норовили угостить детей конфетами. Адмирал Де Пуант не стал их пытать, а попросту запер в трюме, периодически посылая к ним офицеров за информацией относительно Петропавловска. Видя упорство пленников, он плюнул на допросы - всё равно Петропавловск на днях будет взят и без их показаний.

Бой 1 сентября пленники провели там же, в трюме. Матросы были прикованы к переборкам - на всякий случай; жена Усова сидела с детьми, прижавшись к мужу. Треск проламываемого дерева, свист ядер, всплески воды, грохот, крики - всё это приводило в ужас, но матросы громко радовались каждому меткому попаданию, яростно шутили и просили береговых канониров точнее палить на их голос.

После сражения французы выглядели уже не столь радостными, как накануне; верхняя палуба фрегата тоже выглядела уныло. Усов рассказал Завойко, что только на "La Forte" убитых семь человек, многие ранены, фрегат имеет серьёзные повреждения. Благовоспитанный старик Де Пуант сжалился над женщиной и детьми, а потому приказал отправить их на берег. Но супруга Усова отказалась покидать фрегат без мужа, закатив адмиралу вполне естественную истерику. Тогда Де Пуант решил оставить в плену пятерых матросов из шести - тех, что помоложе. Усов передал Завойко записку на французском, которая гласила: "Его Превосходительству господину губернатору Завойко. Господин губернатор! Благодаря военной случайности в мои руки попала русская семья. Имею честь вернуть её Вам. Примите, г-н губернатор, уверение в моём высоком почтении. Командующий адмирал-аншеф Де Пуант". Что же касается остальных пленных, то Усов со слов французов сказал, что их-де отпустят сразу после взятия Петропавловска.

- Ну-ну, - хмыкнули из матросских рядов. - Значит, не отпустят.

- Это почему же?

- Потому что не возьмут.

- А-а... ну да. Дык пущай ещё разок пробуют...

А ещё выяснилось, что союзники не удосужились сохранить в тайне от пленников смерть своего главнокомандующего - довольно непредусмотрительно! - и она стала достоянием защитников города, приведя многих из них в ликование. "То ли сам застрелился, то ли по нечаянности", - сказал Усов, а русские офицеры сделали недоуменные лица. Как это так - застрелился? С чего бы это - перед сражением, а не после? Но все разговоры решили оставить на потом. Главное - что неприятель в самом начале боевых действий лишился опытного военачальника, это неминуемо вызовет на эскадре определённое замешательство, по уровню равное душевному подъёму защитников Петропавловска. Но и расслабляться резона нет, ибо со дня на день, несомненно, будет второй бой - может, ещё жарче, чем первый.

Три дня плотники союзной эскадры исправляли повреждения на своих кораблях, давая защитникам Петропавловска передышку. Шлюпки занимались промерами глубин - опять в стороне Красного Яра. Офицеры же проверяли готовность орудий и амуницию десантных групп, распределяли обязанности, обговаривали сигналы - словом, снова готовились к штурму. На этот раз Петропавловск не может не пасть!

* * *

А вот теперь самое время попытаться составить свой план атаки Петропавловска, который вполне мог увенчаться успехом. Это сделать тем проще сейчас, поскольку в отличие от стратегов и тактиков союзной эскадры, мы знаем и особенности рельефа, и точное соотношение сил, их расположение и задачи, общую атмосферу, царившую в станах противников, а главное - мы знаем, чем закончился штурм на самом деле.

Начнем с предпоследнего, с атмосферы. Если среди защитников Петропавловска наблюдалось поразительное единодушие и воодушевление, то союзная эскадра могла похвастать только воодушевлением, правда, порой граничащим с бахвальством. Было бы глупым сравнивать боевой дух и смелость отдельных бойцов, ибо свои бравые парни, которым и сам чёрт не брат, были по обе стороны от полосы прибоя. Но на стороне одних из них была правда, они защищались, а не нападали, бились "на своём поле". Если исходить из этих соображений, то бой в определённой степени был проигран союзниками ещё до того, как начался. Очевидно, что из двух соперников дополнительные козыри имеет тот, в ком есть непреодолимое желание драться до последнего.

Учитывая же рельеф и расстановку сил, приходится констатировать, что, несмотря на более чем двукратное численное превосходство, на качественную и количественную разницу в оружии, шансы у противоборствующих сторон были примерно равны. Вспомним, что вообще нападать сложнее, чем защищаться, и нападающая сторона всегда несёт, как минимум, втрое большие потери. Это азбука военной тактики и стратегии. Потом, сама природа позаботилась о том, чтобы сделать Петропавловск фортом, который нахрапом не возьмёшь. Талант Завойко, Изыльметьева и Мровинского как раз в том и состоит, что они сумели по достоинству оценить особенности ландшафта и грамотно им воспользоваться при минимуме возможностей. Фрегаты, ну да... А что - фрегаты? Фрегаты не танки, по суше не ездят.

Кроме того, простой подсчёт соотношения количества пушек, которым постоянно грешат наши дутые патриоты и дилетанты от военно-морской истории - ход ошибочный. Мол, 210 против 74 - это почти тройной перевес. Ну да... А кто будет учитывать, что корабль по берегу стреляет только орудиями одного борта? О лихих маневрах в узкости и в безветрие нечего было и думать. Тогда сразу получается 105 против 74 - перевес довольно смешной. Справедливости ради следует также уменьшить и число русских пушек, потому что в первом бою батарея Кораллова участия не принимала, батарея Гезехуса тоже, а "Смертельная" стрельнула всего несколько раз. Тогда выходит не 74, а 64, к тому же не стоит считать старые медные пушки. Во втором бою (о котором ниже) - аналогично. То есть преимущество - менее чем двойное, а этого маловато для уверенного наступления. Перевес в людях также двойной, но все две тысячи союзников атаковать на берег не пошли бы (кому-то ведь и на кораблях оставаться надо, а это далеко не пара человек), так что говорить о подавляющем численном превосходстве нечестно. Техническое превосходство (винтовки, гранаты) - другое дело, и это куда серьёзней. Но атака береговых укреплений с моря всегда была и будет задачей непростой, и подтверждений тому в истории - масса.

Талант опытного Дэвида Прайса состоял в том, что он также сумел отдать должное искусству защитников, сделавших свой город по возможности неприступным, а ещё в том, что он точно нащупал в обороне щель, расшатав которую, можно было вполне рассчитывать на успех. Растянув силы русских между крайними батареями (Кладбищенской и Озёрной), проведя усиленную артподготовку и измотав защитников, силами нескольких десантных групп он вполне мог добиться желаемого. Сначала нужно было заставить замолчать батарею Сигнального мыса (что и было сделано), перенести всю мощь огня на Кошку и "Аврору", постараться зажечь русский фрегат. Затем (параллельно) связать русских боем на батарее номер 4, захватить её и ни в коем случае не отдавать обратно, не заклёпывать пушки, а повернуть их на Кошку и гавань. Перед этим вывести один фрегат из боя с Кошкой и с его помощью расправиться с незащищённой батареей номер 3 на Лаперузовом перешейке; бригу с корветом не заниматься бесполезной бомбардировкой города, а уничтожить батарею на Озерновской косе. Двумя словами - лишить защитников артиллерии, не дающей спокойно и безопасно высадить десант, который абсолютно беспомощен, покуда сидит в шлюпках, и растянуть силы русских. Всё это нужно было сделать в первой половине дня, ну, в крайнем случае - часов до трёх пополудни. Затем высаживать десант прямо на Сигнальный мыс и под Лаперузов перешеек одновременно, чтобы овладеть господствующими высотами и закрепиться там. Батарею номер 6, когда она обнаружится, заставить замолчать с помощью стрелкового оружия и гранат. Овладеть Сигнальным мысом и Николкой. Огнём с перешейка и с моря поджечь "Аврору". Главное - на суше действовать мобильными отрядами по 15-20 человек, имеющими чётко поставленную задачу, и всё делать как можно быстрее. Силы защитников города неминуемо растянулись бы на довольно протяжённом участке, и здесь сыграло бы свою роль численное преимущество в людях и в качестве стрелкового оружия. Под прикрытием корабельных пушек десант ворвался бы в город с трёх сторон. Ключом в таком плане действий является точное согласование по времени отдельных этапов всей операции, а как раз это и было самым трудным. Любой стратег и тактик скажет, что залог успеха лежит в быстром получении докладов, точном их анализе и быстрой передаче распоряжений. Однако в середине XIX века переносных УКВ-радиостанций ещё не было, и передача информации осуществлялась всё больше сигнальными флагами (увы, не самый гибкий и быстрый способ), а также условленными жестами, видимыми в подзорную трубу. Поэтому ключик поистине является золотым, и военачальникам обычно приходилось действовать на глазок по принципу "кажись, пора", иной раз просто играя в "угадайку". Но, повторим ещё раз, у Прайса всё-таки был реальный шанс, если говорить о первоначальном плане.

Это у Прайса. А что же получилось у Николсона?

* * *

Эскадра проснулась ни свет ни заря, а если судить по вахтенному журналу английского флагмана, то примерно часа в три ночи. В густом предутреннем тумане с рейда доносились команды, странные стуки, гулы и какие-то шлепки по воде, похожие на спешное чавканье. В полшестого утренний туман начал рассеиваться, и с батарей увидели ползущую к берегу "Virago". Именно её колеса шлепали по воде, а гул со стуком издавала паровая машина. Ветра, конечно, не было, и по бортам парохода, словно придавливая его с двух сторон, нависали громады фрегатов "President" и "La Forte". Так здоровяки-полицейские ведут в участок горького пьяницу, хотя на самом деле не фрегаты волокли пароход, а наоборот.

"Virago" довела фрегаты до перешейка и остановилась, отдавая швартовы от "La Forte". Стало ясно, что вчерашние промеры глубин у Красного Яра делались лишь для отвода глаз - флагманский французский фрегат явно собирался заняться батареей номер 3, батареей "седла", как её называли союзники. Пароход начал ставить фрегат на шпринг[34] в четырёх кабельтовых напротив перешейка.

Кроме двух фрегатов, "Virago" буксировала ещё целую флотилию шлюпок, а на её палубе толпились десантники. Немного в стороне крейсировал (точнее - лежал в дрейфе под верхними парусами) "Pique". "L'Eurydice" и "L'Obligado" самостоятельно вышли на позиции напротив мыса Сигнального и, не торопясь, встали на якорь. "L'Eurydice" тут же начала обстрел батареи номер 1, словно родившейся заново из груды камней. "L'Obligado" развернулся бортом к Кошке с "Авророй" и тоже открыл беглый огонь. На берегу сразу поняли, что это просто блеф, отвлекающий манёвр, никакого Красного Яра не повторится, а второе действие кровавого спектакля разыграется в районе Никольской горы. Поэтому Завойко быстро перераспределил силы, оттянув излишек защитников с Поганки поближе в город. Оборону порта он поручил Изыльметьеву, а свой командный пост перенёс к пороховому складу.

"La Forte" не встал ещё на шпринг, как лейтенант Александр Максутов 2-й приказал наводить по английскому фрегату и, не дожидаясь указаний на открытие огня, спокойно скомандовал: "Все нумера, пли!" Батарея дала первый залп. Три ядра из пяти попали в "President". Одно из них сбило гафель, на котором висел "Юнион Джек", и он упал за борт. На батарее закричали "ура", но тут же прозвучал ответный залп правого борта. Ядра взломали, вспороли бруствер, батарею засыпало землей, несколько человек упало. Следом раздался залп правого борта "La Forte". Русским канонирам сразу стало ясно, что Смертельной свою батарею они назвали недаром... Но едва рассеялся дым, орудия "третьей" поочередно начали расстреливать французский фрегат. Пароход в это время оттаскивал "President" для постановки в трёх с половиной кабельтовых перед батареей номер 7.

Между французским флагманом и Смертельной разгорелась жуткая артиллерийская дуэль. Батарея превратилась в земляное крошево, номера расчетов падали один за другим - кто убит, кто ранен, кто оглушён. На их место вставали новые бойцы, спешно откапывали пушки, банили стволы, засовывали в них картузы, вкатывали ядра. Наводка особой сложности не представляла - вот она цель, как на ладони. Несколько выстрелов, ответный залп фрегата - и снова откапывать пушки, оттаскивать раненых и убитых... Если три дня назад на батарее Сигнального мыса был ад, то здесь сегодня был ад кромешный. Вскоре по сигналу флагмана к нему на помощь, а заодно отступая от меткого огня батарей номер 4 и номер 1, подошла продырявленная в нескольких местах "L'Eurydice" и добавила свои девять пушек в общую лавину огня. Пушки Смертельной выходили из строя одна за другой, но находившаяся здесь же группа мастеровых с прапорщиком Можайским так же, одну за другой, возвращали их в строй. И батарея стреляла, но силы, конечно, были неравны. Половину расчёта батареи составляли необстрелянные солдаты, и если б не более опытные моряки с "Авроры", толку от неё было бы немного.

"President" встал с учётом рекомендаций относительно сектора стрельбы батареи номер 7, что у Рыбного склада. Из пяти орудий капитан-лейтенанта Кораллова по нему могли стрелять только три. "Virago" же вообще остановилась вне зоны обстрела и начала посадку десанта в шлюпки.

У "La Forte" уже были сбиты две мачты, фрегат получил несколько пробоин в правом борту, в том числе четыре ниже ватерлинии. От него начали отваливать шлюпки с десантниками. Батарея умолкла - авроровцы спешно откапывали единственное орудие, которое ещё могло стрелять. Откопали, навели; Максутов сам взял фитиль, проверил прицел и выстрелил. Ядро попало в гребущий к берегу вельбот, его разломило, десантники забарахтались в воде. Не обращая внимания на свистящие мимо ядра и вздымающуюся землю, лейтенант прицеливался, и пушка стреляла снова. Раненые и контуженые матросы тащили очередной картуз с порохом, очередное ядро, наводили... И тут с "La Forte" дали ещё один залп, всем бортом. Он накрыл батарею; лейтенант Максутов 2-й упал с оторванной левой рукой и зияющей раной в боку, на фрегате громко закричали "Виват!", шлюпки снова пошли было к берегу.

Но, к изумлению атакующих, орудие выстрелило снова и снова. Смертельно раненого лейтенанта понесли с батареи в город, а его матросы, отказываясь покидать разбитый в клочья редут, продолжали палить по французским шлюпкам. Очередное ядро сбило пушку с лафета, но она всё равно, уже лёжа, выпустила ещё пару ядер. Лишь только после этого батарея была оставлена по личному приказу Завойко. Канониры вынесли с батареи всё, что ещё могло пригодиться для боя, и присоединились к одному из стрелковых отрядов. Отчаянная смелость и героизм канониров "третьей" Смертельной вызвали изумление и уважение неприятеля, об их мужестве англичане и французы потом писали наперебой, вернувшись домой в свою Европу.

В это же время неравный бой разгорелся и на Озерновской косе. Три пушки Кораллова против правого борта фрегата "President" и парохода "Virago". Несмотря на хорошую точность британских артиллеристов, просто заваливших батарею ядрами, она продолжала стоять и метко отбиваться. Фрегату здорово досталось, и последствия этого боя "President" потом привёз на себе в канадский Ванкувер, с трудом сумев пересечь Тихий океан. Более того: несмотря на то, что "Virago" с готовящимся десантом находилась вне обстрела, непонятно как досталось и ей - непостижимым образом залетевшее на верхнюю палубу русское ядро угодило в гущу десантников. Пушки батареи выходили из строя одна за другой, их заменили на две до сего бездействовавших, но немногим позже гибели "третьей" батарею у Рыбного склада тоже пришлось оставить. Пушки заклепали, контуженного Кораллова пришлось силой отрывать от умолкших орудий. Теперь путь в город для десантников был открыт - так им, по крайней мере, казалось.

Все эти события очень хорошо и почти одинаково описаны в русских источниках. Теперь заглянем в английские.

Кэптен Фредерик У. Николсон. Официальный рапорт Адмиралтейству:

...утром 4 сентября десант, состоящий из приблизительно 350 человек от каждой эскадры, помимо офицеров, был помещён на борту "Virago", которая была затем взята лагом к "La Forte", шлюпки для высадки - с противоположного борта, а "President" был взят на буксир за кормой. Батареи начали обстрел, как только корабли вошли в зону огня, и нанесли значительные повреждения мачтам и стеньгам фрегатов...

..."President", встав на якорь приблизительно в 600 ярдах от батареи "седла", что на середине полуострова, открыл по ней тяжёлый огонь... Тем временем, "La Forte" был поставлен напротив Круглого Форта, или батареи "лощины"...

Вот как? Получается - фрегаты стояли наоборот? А ну-ка... Из письма лейтенанта Джорджа Палмера:

...к 7 склянкам (03.30 утра) средней вахты, в понедельник 4 сентября "Virago" подошла и взяла нас с "La Forte" на буксир (весь десант был на борту "Virago"). В 7 утра "President" был поставлен в пределах 500 ярдов от батареи "седла" ("D" на эскизе), и дело пошло... Тем временем мы шли на "Virago", подвергаясь сильному обстрелу, и поставили "La Forte" приблизительно в 400 ярдах от батареи рыбного склада... мы видели, как два ядра насквозь прошили корпус фрегата "President", гафель и грота-брас правого борта были сбиты напрочь...

..."La Forte" тем временем связал огнём батарею рыбного склада, его бомба запалила этот склад и сожгла все их зимние запасы рыбы...

Странно... Они ничего не путают? А может, сговорились? Официальный рапорт кэптена Ричарда Барриджа:

...батарея "лощины" на пляже была смята орудиями "La Forte", мы высадились прямо под холмом...

...правый [фланг русских] тем временем поднялся на холм и занял гребень, ведущий к батарее "седла", прежде обстрелянной Кораблём Её Величества "President"...

Заглянем в вахтенный журнал Корабля Её Величества "President", события 4 (то есть - 5) сентября, до полудня:

...затем "Virago" подвела нас лагом к "La Forte", и он ошвартовался лагом к "Virago", пароход принял подкрепление из людей, предназначенных к высадке с французской эскадры.

6.15. Отдали концы от борта "Virago" и пропустили её вперед - встать на буксир у неё по корме - по причине сложности буксировки шлюпок с двумя фрегатами лагом к пароходу.

6.50. Пароход проследовал со всеми кораблями и шлюпками на сближение с батареями.

7.15. Впереди идущие корабли обменялись выстрелами с батареями.

7.20. Батареей "седла" сбит наш грота-брас (в зоне обстрела).

7.40. Выстрел с той же батареи снёс брейд-вымпел, повреждена бизань-мачта с кормы (сбит нок гафеля).

7.55. Отдали буксир с парохода - и он проследовал к батарее "лощины", что позади города, с "La Forte", шлюпками и десантной партией.

8. Встали на стоп-анкер, под кормой 8 с половиной саженей, на клюзе 35 саженей...

И в вахтенный журнал Корабля Её Величества "Virago", тоже 4 (5) сентября, до полудня:

3.30. Снялись с якоря, подошли бортом к фрегату "President" и взяли его на буксир - подошли бортом к "La Forte" и взяли его на буксир.

6.45. Все десантные партии эскадры собрались на борту, пошли к батарее "седла".

7.10. Батарея "седла" открыла огонь, ответили ей на ходу.

7.30. Отдали буксир на "President" рядом с батареей "седла".

7.40. "La Forte" встал на якорь у крайней неприятельской батареи.

8.00. Батареи смяты огнём фрегатов и "Virago" - десантная партия убыла и высадилась под ружейным огнём...

Примерно то же самое можно найти и в письмах других английских офицеров, в Журнале Событий фрегата "Pique"... Получается, что во всех русских источниках[35] батарею Максутова 2-го обстреливал "La Forte", а в английских - почему-то "President". Кому же верить? Здесь - англичанам, хотя и они всё время путают батареи номер 6 и номер 7. Потому что если нарисовать на ватмане очертания берегов и двигать по воображаемой воде фишки-кораблики (в масштабе) в соответствии с описаниями русских свидетелей, то возникает нестыковка. Возможно, с первого взгляда это не очень заметно, но будет показано чуть погодя.

Чем можно объяснить эту коллективную галлюцинацию? Спутать 60-пушечный французский фрегат с 52-пушечным английским невозможно, ведь все воспоминания о бое писали моряки; опять же - огромные полотнища флагов на гафелях... Это очередная загадка, которая вряд ли когда-нибудь будет разгадана.

Вторая непонятная вещь - почему лейтенант Максутов 2-й приказал наводить именно по английскому флагману? Перед командиром батареи была заведомо более выгодная цель - пароход, от которого зависела половина успеха союзников. Выведи из строя пароход - и у неприятеля всё дело встанет. Правда, "Virago" была прикрыта корпусом "La Forte", но всё равно она с привязанным к ней лагом французским флагманом и вереницей шлюпок по левому борту представляла куда более лакомую цель, чем буксируемый по корме "President". Тем более - для первого залпа, когда батарея ещё не пристрелялась. Однако первый залп был сделан именно по английскому фрегату, причём ещё до того, как он отдал буксир и встал на шпринг; залп очень удачный, хотя именно этому фрегату потом довелось выиграть дуэль с отважной батареей.

Всё это время "Pique" не спеша барражировал по внешнему рейду, изредка стреляя по городу и порту. На нём оставался минимум команды, поскольку моряки обоих английских фрегатов участвовали в десанте; кроме того, часть канониров "Pique" во главе со старшим артиллеристом лейтенантом Гроувом перешла на "President", где обслуживала пушки верхней палубы. "L'Eurydice" присоединилась к фрегату "President".

Итак, пошёл десант с "Virago". Общая десантная партия насчитывала около 700 человек - примерно поровну англичан и французов. В её составе шли как штатные морские пехотинцы, так и приданные десанту для усиления моряки с кораблей эскадры: английские и французские морские пехотинцы - по сто человек, по двести моряков с кораблей и смешанная колонна в сто человек. Весь отряд подразделялся на три группы. Английские моряки подчинялись кэптену Ричарду Барриджу, французские - капитану "L'Eurydice" де Ла Грандье, а старшими над всеми морскими пехотинцами были капитан Королевской Морской пехоты Чарлз Алан Паркер и французский старший лейтенант Лефевр. В каждой группе были назначены свои отделения во главе с офицерами морской пехоты и офицерами кораблей. Весь десант поместился в двадцать пять гребных судов; вместе с собой десантники везли, кроме оружия и боезапаса, различные инструменты для разрушения батарей и ерши для заклёпывания пушек, походные аптечки, тюфяки и тёплые одеяла для тех из них, кто останется на зиму в захваченном городе, еду и спиртное для празднования победы, фейерверки, а также... впрочем, об этом позже. Кроме стрелкового оружия и гранат, в шлюпках имелись также трёх- и шестифунтовые переносные орудия-фальконеты.

Одна группа десанта пошла прямо на косу к Рыбному складу, вторая (поменьше, около 230 человек) к Лаперузову перешейку. Замысел стал ясен: неприятель стремится захватить Никольскую сопку и с неё броситься на штурм города. Но противостоять высадке было уже нечем, только стрелять из ружей.

Шлюпки лихо гребли к берегу; возбуждённые десантники подстегивали себя боевыми выкриками и рвались в бой. В последней шлюпке находился французский адмирал. Де Пуант стоял на кормовой банке[36] и размахивал золочёной саблей, подбадривая подчинённых и корректируя ход высадки через рупор. Незадолго до этого он дал команду поджечь Рыбный склад и даже посулил денежный приз тому канониру, который сумеет это сделать. После первого же выстрела склад запылал и горел потом часов шесть; а нам этот эпизод нужен для того, чтобы понять, наконец: именно "La Forte" находился на позиции перед косой, а никак не "President". Стоя напротив перешейка, французский флагманский фрегат не смог бы выстрелить по косе, а Де Пуант никак не оказался бы среди десанта - хотя бы и в арьергарде.

И вообще, поскольку основным направлением атаки являлся пляж, то и место официального главнокомандующего именно там: он всё должен видеть и вовремя скоординировать действия подчинённых в случае изменения обстановки. Поэтому фрегат "La Forte" действительно находился у Озерновской косы, а никак не против батареи номер 3, "Смертельной".

Выстрел по Рыбному складу нужен был союзникам потому, что туда всё лето укладывали солёную, копчёную и вяленую рыбу - основной вид продовольствия, и Де Пуант был уверен, что одним точным выстрелом обрёк Петропавловск на голодную смерть. Весьма дальновидное стратегическое решение - интересно, чем бы питался англо-французский гарнизон, оставленный здесь на зиму, захвати союзники Петропавловск? Кроме того, было всего лишь начало сентября, а отдельные виды лосося будут ловиться и поздней осенью, но откуда Де Пуанту знать об этом.

С внешнего рейда фрегаты прикрывали высадку, обстреливая город ядрами и бомбами. Корабли стояли довольно близко к берегу, и орудиям не хватало угла возвышения, чтобы забрасывать снаряды через перешеек и Никольскую сопку. Особые неудобства испытывали на "La Forte" и, чтобы устранить проблему, фрегат накренили на левый борт, задрав пушки правого повыше. Обстрел продолжался в течение всего боя, но урона не принёс почти никакого - вспыхивавшие было в городе пожары тут же тушились, а ядра приносили больше досады, чем реального вреда - так обычно и бывает при стрельбе по площадям, а не по реальной цели. Единственно, огонь брига "L'Obligado" был довольно точным и доставлял защитникам неприятности. Впрочем, одна из бомб с фрегатов, упав на восточный склон Николки, скатилась прямо к пороховому погребу, где на часах стоял кондуктор Пётр Белокопытов. Секунду он, ошалев, смотрел на вертящийся у его ног раскалённый шар с запальной трубкой, потом ухватил его, поднял на руки и, кряхтя, спихнул в овражек. Ухнул взрыв. Бомба весила больше двух пудов, и сам Белокопытов потом долго удивлялся. Зато город не остался без запасов пороха, а обожжённые руки и грудь - да ерунда, мол, заживет...

Добравшись до берега, потерявшие терпение десантники с криками "God damn!" и "En avant!"[37] смело ринулись по косе к озёрному дефиле. Барриджу с Паркером, а также остальным офицерам стоило немалых трудов и нервов остановить их, кое-как построить по подразделениям (впереди - знамя и барабанщики), уточнить у американца направление[38] и начать марш.

Всё правильно: раз дефиле, значит, по нему дефилируют; так десантники и шли - с горнами и барабанами, словно скауты, только с ружьями наперевес. Вскоре каждое подразделение достигло точки, где строй был вынужден рассыпаться - одни группы упёрлись в склон Никольской сопки и начали на него взбираться, по другим ударила неведомая доселе батарея номер шесть поручика Гезехуса из десяти пушек небольшого калибра. Били, естественно, картечью, которая весьма действенна против сомкнутого строя пехоты прямой наводкой. Ударила и пушечка с "тачанки". Выстрелы были настолько неожиданны, что неприятель даже толком не рассмотрел батарею, о которой до сих пор понятия не имел. Позже они писали об укрепленном редуте, даже о "форте", хотя на самом деле маленькая батарея не имела и бруствера - пушки стояли и лежали прямо на земле, обложенные мешками с мукой. Боевой порядок десантников перестал быть таковым; защёлкали ружейные выстрелы, строевая прогулка закончилась. Начался бой. Стрелковая партия поручика Губарева на северо-западном склоне была значительно потеснена атакующими - уж больно силы были неравны.

Ещё до этого, когда окончательно стал ясен замысел союзников, Завойко расположил свои отряды в городе так, чтобы любой из них в несколько минут мог достичь места, где прорывается неприятель, и где необходимо подкрепление. Позже союзники будут оправдываться, что местность была им незнакома. Мы эти оправдания в расчёт не примем. Во-первых, не зная броду, не суйся в воду. А во-вторых - почти все, кто шёл в составе русских отрядов, тоже лезли на Николку впервые в жизни. Учения на ней не проводились, поскольку воевать на сопке никто не собирался; гора была и впрямь основательно заросшая шиповником, березняком и шеломайником, гулять туда тоже никто не ходил; другое дело, что шеломайник с шиповником для защитников города были не в диковинку - в отличие от англичан и французов. Описывая свои плутания по Никольской, англичане, оправдываясь, используют слово "chaparral", что означает очень густые заросли, и даже говорят о джунглях. Дескать, противника не было видно. Странно: можно подумать, русским их было видно лучше. Тем более что отряды защитников города поднимались снизу, фактически штурмуя гору, тогда как десантники уже были на вершине. И не только на вершине - группа, высаженная почти под перешеек, взобралась на разбитую батарею номер 3 и потянулась от перешейка наверх по всему юго-западному склону Никольской сопки. Упёршаяся в батарею номер 6 группа также взяла вправо, потому что слева было озеро. Моряки английских фрегатов первыми взобрались на сопку и топтались там, не зная, что делать дальше. Офицеры пытались их построить и организовать, но куда там! - шиповник, шеломайник... и русские пули, каждая третья - в цель. Лейтенант Палмер потом грустно вспоминал: "...нас щёлкали, как воробьёв..." Слаженно действовать малыми группами по 5-7 человек (в составе отделений), самостоятельно выбирая цель и удерживая указанное направление движения, морские пехотинцы не умели, не были обучены. Другое дело - колонна и цепь под знаменем, плюс горнисты и барабанщики в шотландских юбках-килтах, когда сам вид надвигающейся фаланги на психику давит, это куда привычней. А моряки... от моряка в бою на берегу вообще толку немного, если он, конечно, не русский моряк - кому это неизвестно? Вот и захлебнулась атака на самом верху Никольской сопки. Ну да, конечно - колючие кусты, заросли, спору нет... но "джунгли" - это, пардон, перебор.

Конечно, бойцы десанта пытались сделать хоть что-то. С горы вниз летели гранаты, сыпались пули. Лошади "тачанки" были застрелены, сама "тачанка" перевернулась, но раненый Карандашев всё же стрельнул ещё разок по врагу из её пушки. Морская пехота, паля вовсю, пыталась обойти справа злополучную шестую батарею, но для этого ей пришлось лезть по склону всё той же Никольской сопки. Навстречу неприятелю снизу вверх и траверсом бежали рассредоточившиеся на небольшие группы русские стрелковые отряды. Собрать и организовать все имеющиеся в распоряжении силы у Завойко времени не было, поэтому очередной отряд уходил в сопку по мере прибытия бойцов и офицеров. Получилось примерно 280-300 человек против 700. В некоторых русских источниках относительно десанта ещё называется число 950[39], но это не соответствует истине. И всё равно - более чем двукратное преимущество неприятеля, находящегося притом на господствующей вершине.

С одной стороны, в кустах воевать удобно: сиди и отстреливай противника, который тебя не видит. С другой стороны - противник-то тоже в кустах. Опять же, саблей толком не взмахнёшь, ружьё за ветки цепляется, а сами ветки по лицу хлещут, и штык то и дело втыкается в землю, потому как карабкаться-то надо вверх... Но - Русский Дух.

К этому моменту Завойко отправил на Никольскую свой последний резерв, тридцать бойцов во главе с капитаном 1 ранга Арбузовым. А десантникам почему-то казалось, что русские повсюду, и что их, как минимум, вдвое больше... На батарее номер 6 к этому времени оставалось всего семь выстрелов - на четыре минуты боя.

...Капитан Королевской Морской пехоты Чарлз Алан Паркер погиб одним из первых на самом верху сопки. Пуля пробила голову снизу вверх; лейтенант Палмер не успел помочь своему другу. Паркера вообще очень уважали и любили на эскадре - удалой весельчак, добрая душа, сам умный и сильный, красавица-жена да четверо детишек. Но не суждено было бравому офицеру вернуться домой, в маленькую деревушку Госфорт на севере Англии, в свой добрый дом под названием Парк-Нук. И похоронят его не на тихом уютном дворе церкви Св. Марии, где, как считается, стоит самый высокий старинный крест Англии, а на далекой Камчатке, у подножия Никольской сопки, на самой вершине которой он был застрелен простым сибирским парнем Иваном Сунцовым, бывшим крестьянином из такой же маленькой деревушки где-нибудь под Иркутском. А может, Томском...

...Обливаясь потом и тяжело дыша, с расцарапанными лицами и стёртыми коленями, первые русские бойцы уже почти достигли вершины сопки. И грянула рукопашная. Грянула штыковая. "А известно всем, что русские молодецки ходят в штыки!" - напутствовал Завойко перед боем. И враг не выдержал натиска, попятился. И так основательно запутавшийся в непривычных условиях ведения боя, когда среди стеблей и ветвей кругом мелькают разноцветные мундиры и рубахи, крики на трёх языках со всех сторон, а пули летят невесть откуда, и летят точно, а тут ещё и штыки из кустов - неприятель, густо набившийся на вершине холма, спонтанно двинулся в единственном направлении, откуда его не разили. Это было направление к западному склону. К бухте, к кораблям. И это стало кульминацией.

Сказать, что офицеры не пытались навести порядок в мятущейся массе вооружённых людей, было бы откровенной ложью. Офицер вообще по складу характера не может жить и действовать, если вокруг хаос и неразбериха, а тут к тому же момент был экстремальный. Но увы, все усилия Барриджа, Палмера, де Ла Грандье, Макколма, Ховарда, д'Лакомба и других были тщетны. Тем более что они и сами не очень хорошо понимали, что именно произошло. Но, к их офицерской чести, они правильно сориентировались в уже создавшейся ситуации и начали руководить отступлением, пытаясь хоть как-то организовать отход к спасительным шлюпкам... Другое дело, что у них не получилось.

Западный склон Никольской не чета остальным. Он круто, градусов под семьдесят, обрывается осыпью прямо в бухту на узенький каменистый пляж. Он весь утыкан обломками скал и камнями; ни одна веточка не растёт на нём. Спускаться по нему даже в мирное время - занятие крайне рискованное и чреватое, как минимум, увечьями. Но именно туда устремилась большая часть англо-французского десанта - в синем, зелёном и красном. Их теснили русские, кололи штыками, рубили саблями, били кулаками и пинали сапогами, стреляли в упор и издали, уже чувствуя, что критический момент боя позади. Десантники целыми группами и поодиночке слезали, спрыгивали на склон и дальше сползали, летели, кувыркались, теряя оружие, жутко калечась и расшибаясь насмерть, вниз, по страшному склону, вмиг ставшему красно-коричневым от крови. Те, кому повезло больше, на пляже кое-как добирались до шлюпок и садились в них, разбирали вёсла, оглядывались на то место, откуда только что свалились, и леденели от ужаса. На склоне тут и там враскоряку замерли мёртвые тела, а по ним с криками ("God damn!" уже сменилось на "Damned!"[40]) катились и катились вниз всё новые бедняги, так жаждавшие фейерверка в Петропавловске под шотландский виски и французский коньяк... А наверху уже появились первые снайперы, которые начали методично выцеливать и изничтожать уцелевших после кровавого спуска - одного за другим.

Английские и французские офицеры (все до одного - раненые) проявили недюжинное мужество и хладнокровие, прекратив в такой обстановке беспорядочное бегство десантников. Во-первых, они тут же организовали огневое противодействие, стремясь хоть немного усложнить русским бойцам беспрепятственный отстрел отступающего десанта. Выделили для этого специальную партию человек в пятьдесят, на которую тут же обрушился огонь с сопки. Посадку в шлюпки немного прикрывал дым горящего Рыбного склада - поджигая его, Де Пуант словно предвидел эту необходимость - а огневое прикрытие по-прежнему осуществляли корабли, которые теперь тоже били картечью, не нанося, впрочем, особого вреда: было слишком далеко. Во-вторых, эвакуация раненых и убитых. Эта процедура вызвала удивление и уважительный гул сверху. Десантники старались подобрать всех, кого могли - если, вскинув руки, падал один, то ему на выручку под пули смело спешил другой, а если падал и он, то подбегали уже четверо и волочили к шлюпкам бесчувственные тела. Оружие и амуницию из-под ног толком не подбирали, и после боя петропавловцам достались неплохие трофеи из современных штуцеров, кортиков и сабель. Подробные списки потерь в вооружении и амуниции, приведённые в вахтенных журналах "Virago" и "Pique", иллюстрируют это лучше всяких описаний[41].

Десант отчаянно грёб назад к кораблям, а на берегу наконец-то облегчённо вздохнули. Всё говорило о том, что третьего штурма уже не будет. Теперь можно было заниматься своими ранами, восстановлением города и батарей, но, прежде всего, следовало собрать погибших - и своих, и неприятельских - а также трофеи, среди коих были весьма занятные вещи. Кроме того, тут и там валялись неразорвавшиеся бомбы с торчащими запальными трубками - их нужно было с великой осторожностью убрать и уничтожить, поскольку на одной из них уже подорвался мальчишка, покалечившись, по счастью, несильно.

* * *

Всего на сопке и вокруг неё собрали 38 неприятельских трупов, среди них - тела четырёх офицеров[42]. Двое из них, французы, были очень молоды, совсем ещё юноши. Капитана Паркера опознали по метке на белье и по найденному в кармане носовому платку с вышитой монограммой, а также по щёгольской одежде. Золотые ручные часы и подзорную трубу Паркера вручили подстрелившему его сибиряку Сунцову. В кармане одного из французских офицеров (сейчас можно утверждать наверняка, что это был старший лейтенант Лефевр) нашли список всего десанта, вышло без малого 800 человек. У многих десантников были найдены ручные кандалы (!), и это вызвало всеобщее возмущение - нас что, за варваров держат? Полицейский поручик Губарев подобрал валявшееся на пляже вражеское знамя и принёс его Завойко. Это было знамя Гибралтарского полка британской Королевской Морской пехоты. На вышитом полотнище был изображён увенчанный короной и львом земной шар с параллелями и меридианами, в обрамлении лавровых ветвей; сверху надпись "GIBRALTAR", а снизу - "PER MARE, PER TERRAM" (по морю, по суше - лат.).

В плен было взято четверо десантников, из которых один был француз. Трое, в том числе и он, были тяжело ранены. Забегая вперёд, скажем, что они так и прожили в Петропавловске девять месяцев[43]. Англичане поправились довольно быстро, но британская чопорность так и позволила им найти с русскими общий язык. Они держали себя высокомерно, чуть что хамили и нарывались на драку; от греха подальше их убрали из Петропавловска на хутор одного из зажиточных купцов, который по недалёкости ума воспринял сие как государственное задание особой важности. Пленный француз был порядком изранен и сильно страдал. Парень оказался добродушным и общительным малым, с изрядным чувством юмора и чисто французским шармом, а посему полюбился горожанам, которые вечно волокли ему гостинцы и с удовольствием болтали, давая ему уроки русского языка и совершенствуя свой французский.

Сразу после боя возле порохового погреба под Никольской сопкой собрались все, кто участвовал в обороне города, а также те, кто пережидал штурм за Сероглазкой. Генерал-губернатор обратился к согражданам с речью, в которой подвёл итог последних нескольких дней, поздравил с победой и высказал вполне обоснованную мысль, что наверняка больше не сунутся. Потом состоялся молебен. С положенными воинскими почестями в братской могиле похоронили павших в бою защитников. В другой братской могиле по соседству, также с воинскими почестями, похоронили погибших десантников, всех вместе - и британских, и французских. Теперь на этом месте маленькая белая часовня и мемориал из нескольких пушек; над братскими могилами возвышаются кресты с соответствующими надписями. Потери защитников города были: 31 человек убитыми, было ранено двое офицеров и 63 рядовых. Позднее, 22 сентября, печальный список погибших пополнил князь лейтенант Александр Максутов 2-й, скончавшийся от страшных ран, несмотря на усилия лекарей и заботу всего Петропавловска. К неимоверному стыду нашему, ныне его могила утеряна безвозвратно, и непросто будет оправдать нам в XXI веке этот позорнейший факт.

За всё время в городе не сгорело ни одного здания, кроме Рыбного склада; шестнадцать строений было немного повреждено ядрами. Вечером же Завойко распорядился выдать всему городу "по чарке", и банкет победителей всё же состоялся, а уж про то, какие мастера русские выпить по хорошему поводу, и говорить не стоит...

Эскадра, приняв на борт возвратившийся израненный десант, сконфуженно удалилась вглубь Авачинской губы и бросила якорь примерно в двух с половиной милях от Сигнального мыса; для них также настало время подведения некоторых итогов. План захвата Петропавловска "по Николсону" провалился так же, как и предыдущий. Мало того, что захватить маленький русский город на самом краешке Империи союзной эскадре неожиданно оказалось не по силам - она ещё и понесла жестокий урон. Кроме 38 погибших, оставленных на берегу, и неизвестно скольких утонувших при отступлении десанта, было ещё множество тех, чьи тела удалось забрать с собой. Были убитые и на кораблях во время артиллерийской дуэли. "Великое множество раненых" - это фраза из вахтенного журнала пароходо-фрегата "Virago". Сколько-то из них умерло от ран в течение первого дня после боя, сколько-то на второй и третий день, не говоря уж о тех, кто не смог перенести последующий переход эскадры от Камчатки до американских берегов. Так что, точное число жертв баталии с союзной стороны, по всей видимости, так и останется неизвестным. Базируясь на документах обеих сторон[44] и прикидывая возможное количество умерших от ран впоследствии, можно говорить о потерях примерно 400-450 человек - убитыми и ранеными. А сразу после боя их было около 240 человек, это максимальная приведенная англичанами цифра[45]. В любом случае, проигрыш первого же крупного эпизода кампании был налицо. О третьем штурме нечего было и думать. Необходимо было срочно заниматься ремонтом изрядно побитых кораблей и - увы! - опять похоронами. Кроме того, нужно было решить, что делать дальше. На этот раз возразить Де Пуанту по поводу скорейшего ухода из Авачинской губы у Николсона духу не хватило. Стало быть, нужно срочно готовиться к выходу в море, и если запасов продовольствия худо-бедно ещё хватало, то с водой и дровами было куда сложнее. Для котлов одной только "Virago" её требовалось, как для трети всей эскадры.

Таким образом, рано утром 6 сентября пароход "Virago" вновь отправился в Тарьинскую бухту с печальной похоронной миссией, волоча на буксире три больших баркаса. Кроме бочек под воду для всей эскадры, пароход вёз погибших, и вернулся к якорной стоянке эскадры только в 23.30, похоронив убитых моряков, набрав воды и дров, и забрав из Тарьинской оставшихся семерых американцев. Сложно сказать, как оправдались янки за неуспех предприятия, основанного на их информации, но, забегая вперёд, скажем, что Николсон слово своё сдержал и до Америки их всех довёз.

В чём же был главный просчёт союзников? Почему у них не получилось с лёгкостью взять небольшой и слабо укреплённый гарнизон?

Английский флот имел весьма богатый опыт действий против береговых укреплений, и достаточно успешный. Но именно в годы Крымской войны выявилась выросшая, наконец, способность береговой артиллерии по своим параметрам противостоять корабельной. Выразилось сразу и везде, но более всего в Одессе и Севастополе, и теме этой посвящён не один трактат по военно-морской истории. Вывод известен: даже если батареи защищены весьма слабо, с их точностью и дальностью стрельбы, а также с разнообразием снарядов - ядра, бомбы, картечь, брандскугели, книппели[46], раскалённые ядра - огонь кораблей не так страшен, как ответный. Плюс извечная военная мудрость - нападающему всегда попадает больше, чем защищающемуся.

А в случае с Петропавловском же получилось, что нападающие хоть и осуществили свой план атаки - план грамотный и неплохо просчитанный - но осуществили не во время одного штурма, а за два, причём разнесённых по времени аж на четыре дня. Сделай они все то же самое, но только в одни сутки, не прекращая боевых действий - ещё неизвестно, как повернулся бы ход истории. К тому же, ошибкой Николсона было то, что он удовольствовался информацией, полученной от двух (притом сомнительной репутации) перебежчиков. А ведь ещё в VI веке нашей эры великий Сунь-цзы учил, что полученные разведданные надо перепроверять по сто раз, и любая разведка мира нынче практически только этим и занимается. На пафосе и самомнении, пусть даже весьма обоснованных, далеко не уедешь.

Ещё - неумение воевать. Вернее, умение англичан и французов воевать против кого угодно (даже друг против друга), но только не против русских, если у них к тому же есть грамотный командир. В случае с Петропавловском их было целых два - Завойко и Изыльметьев, не говоря уже о мужестве тех, кто был младше их по рангу. А у десанта командир просто отсутствовал! Да, в отрядах были назначены старшие, но главного командира так и не было. Это очень серьёзный просчёт. Смелости-то у британских и французских офицеров хватало, а вот быстро разобраться в меняющейся сложной обстановке и грамотно дать нужные команды на организацию взаимодействия они не сумели. К тому же они были первыми выведены из строя - двое убито сразу, двое чуть погодя, остальные ранены, все до единого. Обезглавленное войско превратилось в неуправляемую красно-синюю толпу...

Не лишним будет заметить, что Завойко мог разом покончить со всеми намерениями союзников, если бы направил в сторону эскадры брандер[47]. Целью должен был являться, несомненно, пароход "Virago". Оставшись без парохода, союзники потеряли бы почти все свои шансы даже при наличии ветра - маневрирование фрегатов в малознакомой узкости неминуемо привело бы к плачевным результатам, особенно, если учесть уровень чёткости взаимодействия кораблей. Почему-то Завойко этого не сделал - возможно, из-за того, что ночи были лунными (это легко подсчитать), а погода ясной.

На следующий день обозлённые союзники совершили очередной военный подвиг, а именно: у пленённого неделей раньше плашкоута "Авача", находившегося всё это время под бортом "Pique", выдернули мачту, содрали половину обшивки и изрубили шпангоуты, после чего пустили по лёгким волнам в сторону устья одноимённой реки. Командование эскадры не знало, что ещё две подобных добычи идут к ним прямо в руки - около 17.00 ко входу в Авачинскую губу подошёл возвращавшийся из Тигиля маленький бот под командой боцмана Новограблёнова, а чуть погодя показалась и шхуна "Восток". С Дальнего маяка их предупредили о нашествии неприятеля, и бот срочно повернул на юг с тем, чтобы спрятаться в одной из бухт. У острова Старичкова он встретил шхуну и предупредил её, а шхуна, между прочим, везла почту и секретные инструкции от генерал-губернатора Муравьёва-Амурского. Шхуна пошла в Большерецк, по дороге встретив и предупредив об опасности ещё и транспорт "Байкал". Ботик же спрятался в укромной бухте Жировой. Но так повезло не всем.

8 сентября ночью в океане с фрегатов были замечены огни - эскадра стояла так, чтобы напрямую видеть выход в океан. Вот она, эскадра адмирала Путятина! Союзники срочно начали съёмку с якорей и потянулись к выходу из бухты, используя лёгкий северо-западный ветер. Уход эскадры наблюдали и с берега. Никто не улюлюкал по двум главным причинам: во-первых, негоже улюлюкать вослед противнику, который уже повержен (а победа была несомненной), а во-вторых, фрегаты увозили плененных русских матросов. Завойко надеялся на переговоры с Де Пуантом по поводу обмена пленными, но отплытие эскадры стало событием экстренным, хотя и долгожданным...

Когда эскадра проходила Три Брата, расчёт маленькой пушечки на Маячном мысу не удержался и изобразил прощальный подзатыльник, выпустив по фрегатам несколько ядер, которые в корабли не попали, но несколько успокоили пыл раздосадованных маячников, коим не довелось поучаствовать в бою - мол, мы вас встречали, мы и провожаем.

Весьма сомнительно предполагать, что мастер линейного морского боя Де Пуант так уж сильно жаждал отыграться, разгромив в Авачинском заливе русскую эскадру, и вот почему. Прежде всего, он так до сих пор и не знал её состав. Во-вторых, боевой дух у англичан и французов был уже не тот и не располагал к решительной баталии. А в-третьих, корабли союзной эскадры просто не готовы были к морскому бою. Конечно, повреждения рангоута и такелажа были в основном устранены - опасные дыры в бортах заделали, на "La Forte" подняли новый фока-рей, плотники фрегата "President" восстановили разбитую крюйс-стеньгу и заменили гафель... Но людей для работы с парусами очень не хватало. Это было видно по медленной и беспорядочной постановке парусов при съёмке с якорей; и уже в Ванкувере береговые зеваки, наблюдая приход английских кораблей, отмечали, что экипажи работают с мачтами поочередно - сначала с одной, потом с другой, третьей... где ж такое видано? На парусниках всего мира это и по сей день считается за моветон, а уж в те времена, да на английских-то кораблях! В морском бою одним из главных факторов является манёвр, быстрое занятие выгодной позиции, и с этой точки зрения союзные фрегаты проиграли бы бой, едва в него вступив. Де Пуант не мог не понимать этого. К тому же, он чувствовал себя не лучшим образом, и главным его адъютантом уже стал флагманский лекарь.

Замеченные суда оказались, конечно, русскими, но не из состава боевой эскадры. Это были 800-тонный транспорт "Ситка", принадлежащий Российско-Американской компании, и маленькая шхуна "Анадырь". "Ситка", естественно, бросилась наутёк, но, имея преимущество в ходе, "President" довольно скоро нагнал её; "Virago" под паром тем временем захватила "Анадырь", пользуясь тем, что шхуна попала в полосу почти полного безветрия. Почту и секретные депеши капитаны русских судов успели утопить, а всё остальное стало добычей союзников. "Ситка" везла порох и амуницию для защитников Петропавловска, у шхуны груз был примерно таким же плюс мука и соль. Союзники действовали, как заправские приватиры - "Анадырь" ограбили и сожгли, а "Ситку" повели с собой в Америку вместе с пленёнными экипажами и пассажирами, среди коих, между прочим, было и несколько дам. Как же насчёт французской учтивости, а? Впрочем, данное геройство целиком и полностью принадлежит инициативе кэптена Николсона, и было призвано помочь ему хоть как-то отмыться за поражение в Авачинской губе.

Позже американские газеты писали, что во время обратного пересечения Тихого океана с французских кораблей было сброшено за борт около 120 трупов, примерно столько же - с английских. Выходить всех раненых не удалось, и их число пополнило печальный список потерь, понесённых союзниками во время Петропавловского боя.

* * *

В Петропавловске понемногу налаживалась мирная жизнь. Становилось ясно, что до следующего года никаких боевых действий не предвидится. Но система обороны все же оставляла желать лучшего, а потому вновь все возможные силы были брошены на достройку и укрепление батарей. В течение осени они были восстановлены, приведены в порядок и улучшены. Поскольку "Аврора" оставалась зимовать в Петропавловске, орудия с батарей на неё пока не устанавливались.

14 сентября в порт вошёл корвет "Оливуца" под командованием неизменного капитан-лейтенанта Назимова. Завойко постоянно отсылал рапорта Сибирскому генерал-губернатору, стараясь держать его в курсе событий, и получал от него всевозможную помощь. С уходящим на Аян китобойцем "Noble" в Санкт-Петербург был отправлен брат тогда ещё не умершего от ран Александра Максутова 2-го, князь лейтенант Дмитрий Максутов 3-й. С собой он вёз письма и рапорта, а также захваченное неприятельское знамя. Проделав непростой путь через всю страну, превозмогши тяжкую болезнь, лейтенант всё же доставил трофейное знамя по назначению, положив его сперва к ногам генерал-губернатора Муравьёва-Амурского, а затем и адмирала Петра Рикорда, того самого Рикорда, который до 1822 года сам был начальником Камчатки, а будучи во главе Балтийской эскадры, закрыл своим флагманским кораблём дорогу неприятелю в Кронштадт, известив адмирала Напье, что фрегат набит порохом, и что он сам лично взорвёт его вместе с тем, кто покусится. После Рикорда знамя было продемонстрировано Великому Князю Константину Николаевичу, а потом и Его Величеству царю Российской Империи. Подробнее мы коснёмся этого знамени в третьей части книжки.

О подвиге Петропавловска довольно быстро узнала вся Россия и весь цивилизованный мир. Страна гордилась своими героями, зарубежная пресса (особенно, американская) заполнилась едкими статьями в адрес "непобедимой владычицы морей" и её флотоводцев, а сконфуженные союзники наперебой начали искать оправдания, где только можно. Практически в каждом их источнике есть подчас противоречащие друг другу объяснения неудачи кампании 1854 года, и не нужно быть великим аналитиком, вроде Шерлока Холмса[48], чтобы легко вычленить их в общем контексте.

Кабинет царя Николая I не расщедрился на множество наград: два ордена были вручены Завойко вместе с чином контр-адмирала; кроме того, были награждены 17 офицеров, три чиновника и 18 нижних чинов, хотя Завойко представлял к наградам 75 только солдат и матросов, не считая офицеров и чиновников. Впрочем, на Русском флоте к подобному давно привыкли, и "славная" традиция продолжается в наши дни - награды за боевые операции всё больше оседают в штабах, не находя истинных героев. А мальчику-герою Матвею Храмовскому, например, не дали ничего, даже мизерной пенсии.

Командир "Авроры" и её старший офицер Михаил Тироль были произведены в капитаны 2 ранга (чина капитана 3 ранга на русском флоте тогда ещё не было), также остальные офицеры, отличившиеся в сражении, получили звания на ступень выше уже имеемых. Каждый доброволец-камчадал был награждён солидной денежной премией.

Что же насчёт главнокомандующего союзной эскадрой - тяжело заболевшему контр-адмиралу Де Пуанту, увы, не суждено было вернуться домой во Францию. В 1855 году он умер на борту своего фрегата "La Forte", очень остро переживая неудачу в Петропавловске и все последние превратности своей судьбы. Ну кому будут интересны все тонкости взаимоотношений внутри эскадры, все эти коллизии и обоюдные хитрости, особенности и сложности штурма, соотношение объективного и субъективного? Кто станет копаться во всём этом? Бой проигран, и точка. Проигран при потрясающем (для стороннего наблюдателя - а это весь мир) неравенстве сил. Старший же в чине на эскадре - он, и никакие оправдания не принимаются. Де Пуант с честью служил своей стране десятки лет и открыто принял последний удар судьбы, не став заслоняться Николсоном и всякими разными обстоятельствами, которые сложились. Напоследок он честно признал своё поражение и выказал восхищение губернатором Завойко, назвав его достойным известности Ушакова и Нельсона. И умер не столько в физических страданиях, сколько в сильных душевных, может, в чём-то даже завидуя Прайсу - ибо считал его непричастным к поражению, что бы там ни говорили на обеих частях объединённой эскадры.

Так англо-французский флот, действовавший в 1854 году в северной части Тихого океана, лишился своего второго адмирала.

Вряд ли станет известно, что рассказывали офицеры союзной эскадры корреспондентам своих газет, но только в прессе сразу же появились оправдания англо-французскому фиаско. Причины назывались самые разные и подчас взаимоисключающие. Тут были и сильные течения возле Петропавловской гавани, и затруднявшие видимость туманы, и недостаток продовольствия, и отсутствие пресной воды. Что касается Никольской горы, то она, оказывается, вся заросла джунглями, в которых ничего не видно. Сюда же относится и одинаковый красный цвет мундиров нападавших и защищающихся, дезориентировавший десантников, которые в сложных природных условиях и вовсе заблудились на пятачке вершины сопки, повернули немного не туда, а там оказался крутой обрыв... Американская пресса, напротив, издевалась над англичанами и высмеивала их неудачу, как хотела.

Потом в Метрополии раздались первые требования о реванше.

* * *

Пришла зима, а за ней весна - ибо никакая война не способна остановить круговерть времени, а потому подчиняется его потоку так же, как и мирный ход развития событий.

Восстановленные и усиленные батареи радовали глаз, но Муравьёв и Завойко вполне отдавали себе отчёт, что делом спасения пошатнувшейся чести для Великобритании будет взять в Петропавловске реванш за прошлый год. И если неприятельская эскадра придёт (никто и не сомневался, тем более что английские газеты трубили об этом вовсю), то придёт она не в конце лета, а гораздо раньше, будет намного сильнее и настроена будет куда решительней. Усиливать оборону Петропавловска было больше нечем - иначе пришлось бы ослаблять другие русские форты на Дальнем Востоке, куда неприятель также не преминет заглянуть. Завойко доложил Муравьёву, что им сделано всё, что можно; в случае нападения превосходящего неприятеля и угрозе захвата кораблей и порта он готов затопить фрегат "Аврора" и корвет "Оливуца" на входе в Петропавловскую гавань, после чего драться до последнего, а иного выхода при обороне Петропавловска он не видит. Увы, Санкт-Петербургским чиновникам прошлогодняя победа в Петропавловске оказалась не очень-то и нужна. Заниматься упрочением позиций Империи на Камчатке особо никому не хотелось, потому что ни у кого из министров здесь не было своего личного интереса (не то, что на Малороссии!). Печально, но приходилось признать, что русская (да и неприятельская) кровь проливалась в Петропавловске просто зря. И может пролиться ещё раз, год спустя. Проблему нужно было решать не тактикой, а стратегией. В этих тяжёлых условиях Муравьёв нашел единственно правильный выход, который успел согласовать со столицей (а им там было всё равно).

15 марта 1855 года Завойко получил от Муравьёва доставленную его адъютантом Мартыновым из Иркутска секретную записку, в которой ему предписывалось скрытно от неприятеля перенести Петропавловский порт на Амур. Выполняя это предписание, Завойко организовал широкий фронт работ, основными направлениями которого было следующее.

Батареи демонтировать, орудия свезти на корабли по штатным местам и на транспорт; те пушки, которые остаются в Петропавловске, надёжно спрятать по окраинам города, для чего закопать их в дресву. Вывезти из города-порта всё, что только можно вывезти, и что может пригодиться при обустройстве нового форта в новом месте. Большую часть населения подготовить к эвакуации на кораблях и транспортах - женщин, детей и немощных. Тех же, кто остаётся в городе, обеспечить всем необходимым, включая минимальную охрану.

Работы шли круглосуточно, в студёный весенний дождь и в жестокую пургу. Пушки свозили на фрегаты по льду, который уже был готов взломаться, и несколько пушек ушло на дно. Время торопило, ибо в начале мая, когда дрейфующие льды уйдут к северу, уже может объявиться вражеская эскадра адмирала Брюса, в составе которой, как позже стало известно, имеет честь пребывать старый знакомый - кэптен Николсон.

Она и объявилась, но не в мае, а несколько раньше - не прошло и месяца - хотя в Петропавловске об этом ещё не знали. Не найдя в Южно-Китайском море ни одного русского корабля, командующий Китайской эскадрой адмирал Стирлинг послал к Камчатке два парохода: колёсный "Barracouta" (барракуда - стар. англ.) и винтовой "Encounter" (дуэль, турнир, схватка - англ.) на усиление эскадры Брюса. В назначенную точку рандеву (около 200 миль к юго-юго-востоку от Петропавловска) корабли пришли за четыре дня до того, как Завойко приказал отплывать. Пароходы спокойно дрейфовали в районе, ничего о планах русских, конечно, не зная; до намеченного союзниками часа реванша оставались считанные дни.

Несмотря на то, что кое-что из плана осталось невыполненным, Завойко дал команду сниматься и выходить в море. Куда пойдут корабли, не знал почти никто, и специально распускались всякие разные слухи: может быть, Батавия, может - Анадырь и уж совсем абсурд - Сан-Франциско. Но теперь неприятель не смог бы узнать истину хотя бы потому, что её не знал никто из оставшихся на берегу, кроме, пожалуй, есаула Мартынова.

15 апреля, пробив топорами и пилами неширокий проход-фарватер в так и не успевшем взломаться льду, маленькая флотилия из фрегата "Аврора", корвета "Оливуца", трёх военных транспортов ("Иртыш", "Байкал", "Двина") и двух ботов вытянулась на внешний рейд. На следующий день снялись с якорей и пошли на выход в океан. "Аврора" отсалютовала Петропавловску семью пушечными выстрелами. С берега махали оставшиеся жители, ибо корабли не могли вместить всех, а кое-кто просто отказался покидать обезлюдевший город. Осталась в Петропавловске и семья Завойко - контр-адмирал не нашёл для себя возможным увозить своих родных в первую очередь, и пожертвовал их местами на кораблях для других. Старшим в городе остался однорукий есаул Мартынов, да ещё полицейский поручик Губарев; они имели строгие и чёткие инструкции Завойко на любой случай.

Ночью маленькая флотилия прошла совсем рядом с британскими пароходами, не заметив их, и сама осталась незамеченной; Завойко направился на юг в сторону мыса Лопатка и дальше к острову Сахалин. Британцы же продолжали ждать армаду контр-адмирала Брюса. И тут случился конфуз.

Дело в том, что экипаж фрегата "Диана", выброшенного в Симоде на берег волной цунами в декабре 1854 года, построил шхуну "Хеда"[49] и направился на ней в Петропавловск. Так вот, Лесовский умудрился проскользнуть в Авачинскую губу мимо обоих английских пароходов, а не найдя там ни "Авроры", ни гарнизона, зафрахтовал зашедший ранее в Петропавловск бриг "William Penn", на котором 9 офицеров и 150 человек команды отправились к устью Амура. Занятно, что на обратном пути они также не были замечены с британских кораблей, хотя прошли от них всего в полутора милях, ускользнув, таким образом, из мышеловки. Впоследствии это стало известно, вызвало очередной скандал, и сия оплошность английских моряков им самим представляется чуть ли не большей, чем проигрыш Петропавловского боя, ибо в простонародье такое обычно называется "утереть сопли".

Менее месяца понадобилось Завойко, чтобы его корабли достигли Императорской гавани (ныне Советская Гавань). Путь был нелёгок, ибо весенний Тихий океан ничуть не теплей и спокойней осеннего. Погода была штормовой, плюс коварные течения у Курильских островов, не менее "спокойный" пролив Лаперуза... У "Авроры" волнами выломало головку руля, и пришлось завести по бортам дополнительные штуртросы, как вожжи. Людям тоже пришлось несладко. Наконец, обойдя остров Сахалин с юга, флотилия достигла Императорской гавани и бухты Де-Кастри[50].

Дальнейшие события привели к ещё одному конфузу союзного флота. Забегая вперёд (раз уж мы вместе с Завойко на время оставили Петропавловск), стоит рассказать, что часть союзной эскадры под началом коммодора[51] Эллиота в поисках русских пришла всё же в залив Де-Кастри и 1 июня обнаружила их там. Оставив корабли охранения на выходе из залива, послали в Японию за подкреплением (ибо прошли времена Нельсона, когда британский адмирал мог атаковать неприятеля меньшими силами), а когда таковое подоспело, выяснилось, что русских в Де-Кастри уже нет... Англичане не верили своим глазам. Как? Куда? Не испарились же?

Не испарились. Ушли по мелководному Татарскому проливу на север в устье Амура, в лиман, куда, по мнению англичан и французов, можно было попасть, только вновь обогнув весь полуостров Сахалин. Да-да, именно так - полуостров Сахалин! Пример Королевского флота очень хорошо иллюстрирует, насколько полезно военным морякам (особенно адмиралам) периодически изучать театр военных действий в смысле географии, тем более что слухи об открытии Геннадия Невельского уже просочились во Францию и Англию благодаря тому, что половина российских министров преспокойно и безнаказанно сливала за плату любую полезную информацию своим европейским хозяевам - совсем, как в наши дни. Просто в морских министерствах обеих союзных держав в открытие Невельского не поверили[52], а уточнить не удосужились. Вот и результат. Чем могли оправдаться адмиралы Генри Уильям Брюс и сэр Джеймс Стирлинг, а также коммодор Чарлз Г. Дж. Б. Эллиот? А ничем - точно так же, как их руководство из Адмиралтейства. Просто опозорились - и всё тут.

Даже знай коммодор Эллиот, куда девались русские корабли - кидаться за ними в погоню по Татарскому проливу, не зная фарватера, означало наверняка посадить всю свою эскадру - 40-пушечный фрегат "Sybille", 17-пушечный паровой корвет "Hornet" и 12-пушечный бриг "Bittern"[53] - на мель. Да и в Де-Кастри условия для кораблевождения не самые лучшие. Что оставалось англичанам? Только высадиться на русский наблюдательный пост и поразбойничать там, что они и сделали: всё перевернули и перепортили, раскидали на две версты вокруг всякие вещи, в том числе изорванное женское нижнее бельё, и утащили всё съестное, включая муку, кур и одинокую свинью.

Чуть позже, в августе, коммодор Эллиот решил реабилитироваться и напал на Аян, но повторилась история с Петропавловском (о котором - ниже): городок оказался практически пуст. Перед британцами предстали только архиепископ Сибирский[54], да несколько жителей. Эллиот разрушил и спалил в Аяне всё, что мог - ещё один бравый военный подвиг англичан в Крымской войне. 16 октября эскадра Эллиота, обойдя Сахалин, снова вернулась в Де-Кастри и попыталась высадиться, но горстка казаков с тремя пушками ухитрилась дать отпор и прогнать десант. Побродив ещё немного по акватории, отчаявшийся Эллиот не выдержал, поднял белый флаг перемирия и обратился к вышедшим на берег казакам с одним-единственным вопросом: "Послушайте, ну в самом деле, куда девались русские корабли?" Казаки посочувствовали ему и, пожав плечами, пожелали усердия в изучении географии. Эллиот не знал, куда деваться со стыда.

Но и его перещеголял наш старый знакомый, кэптен Фредерик Николсон. На своём "Pique" в паре с французским фрегатом "Sybille" он по приказу Стирлинга отправился на остров Уруп, что в Курильской гряде, дабы разогнать русский гарнизон (если таковой там имеется) и основать промежуточную станцию по заправке союзных пароходов углём. Логику британского адмирала понять непросто - остается неясным, с чего это Стирлинг решил, что именно на острове Уруп есть уголь, и кто его будет там добывать. Однако задача была поставлена. Французским фрегатом командовал некто Симон де Мэсоннюв. Свою миссию союзники выполнили образцово, с положенными церемониями. Высадившись под любопытствующими взглядами айнов[55] (никаких русских на острове, конечно, не оказалось), два бравых капитана торжественно провозгласили новое название острова "Остров Союза", всю цепочку Курильской гряды назвали Туманным архипелагом[56], воткнули на берегу свои флаги, отсалютовали друг другу по всем правилам военно-морского этикета и, довольные, отбыли к Нагасаки, чтобы присоединиться к эскадре Стирлинга. Уж лучше бы эта комик-опера оставалась неизвестной, но сам Николсон счёл необходимым доложить о подробностях успешной акции сэру Стирлингу, рапорт попал в Адмиралтейство, а чуть позже - и в руки историков. Слава не давала покоя кэптену Николсону - вот и прославился. Что же до новых названий, то, разумеется, искать их на современной карте бесполезно. Не увековечились.

Невероятно, но адмирал Стирлинг высоко оценил действия коммодора Эллиота в рапорте Адмиралтейству. Когда же ему за такие боевые действия всыпали по первое число, он написал: "Ну и что с того, что мы не добились ярких успехов? Зато мы исколесили Камчатское, Японское и Охотское моря вдоль и поперёк..."

Такие вот лихие адмиралы.

В 1855 году "Таймс" вынуждена была объективно написать: "Русская эскадра под командой адмирала Завойко переходом из Петропавловска в Де-Кастри и потом из Де-Кастри нанесла нашему британскому флагу два чёрных пятна, которые не могут быть смыты никакими водами океанов во веки веков".

Во веки веков...

* * *

Экипаж Лесовского благополучно достиг устья Амура, когда флотилия Завойко ещё находилась там. Благополучно, если не считать мелочи - у самой бухты бриг "William Penn" пропорол днище о риф и застрял на нём. Русские моряки поспешили на выручку, используя шлюпки, и спасли все 180 человек, бывших на борту; сам же бриг затонул. Капитан брига получил в дар от Завойко маленький шлюп "Камчадал", на котором смелые американцы умудрились пересечь Тихий океан и прибыли в Сан-Франциско. Там капитан Карлстон впервые и рассказал корреспондентам "Таймс" о радушии русских и о неудаче англичан...

Но перенесёмся же обратно в Петропавловск. Время позора в Де-Кастри ещё не наступило, и союзная эскадра только подошла в Авачинский залив.

Из всех судов в Петропавловске было только китоловное судно "Аян"[57], на котором планировалось вывезти некоторые оставшиеся семьи с большим грузом остававшейся в Петропавловске муки. Оно стояло на внешнем рейде, когда 20 мая с Дальнего маяка передали, что видят в море два трёхмачтовых судна, большое и поменьше, но рассмотреть пока не могут. По понятным соображениям капитан "Аяна" выходить в море не решился. С 21 по 24 мая корабли крейсировали между мысом Поворотный и мысом Шипунский, оставаясь в 20 милях от входа в Авачинскую губу, несмотря на свежий попутный ветер. Затем к ним присоединились ещё два трёхмачтовика, похоже, военных, но без флагов. Они держались уже ближе к берегу.

Капитан "Аяна" сказал есаулу Мартынову, что опасается выходить в море, когда там бродят неизвестные корабли, да ещё без флагов. Поэтому "Аян" срочно был разгружен, муку частью перевезли в городской магазин, частью спрятали, частью выдали населению; само судно разоружили, закопав в землю рангоут, такелаж и паруса, а затем отвели с голыми мачтами подальше в Раковую бухту, где он был бы не так заметен - до лучших времён. Петропавловцы в это время собирали и прятали все казённые вещи, не увезённые к Амуру и вытаявшие из-под снега, зарывали в дресву всё до последнего куска железа. Убиралось всё, что можно, включая даже провиант и соль, ибо сомнений не было - пожаловали прошлогодние гости. Многие, в том числе и семья Завойко, как и год назад, сочли за благо вновь укрыться в маленьком хуторе на устье реки Авачи, куда их отвёз на баркасах поручик Губарев - у него там был домик. Там ничто не напоминало о грозящих боевых действиях, и только проснувшийся Авачинский вулкан изредка сотрясал землю толчками, сопровождавшимися гулом, и окрашивал в ярко-алый цвет облако, постоянно курящееся над его конусом.

29 мая появились ещё два корабля - трёхмачтовый колёсный пароход привёл на буксире большой фрегат. Оставив его около первых четырёх, он пошёл в Авачинскую губу - разумеется, под американским флагом. Едва пройдя Бабушкин Камень, пароход вернулся обратно к остальным кораблям, после чего ушёл за горизонт. На следующий день он привёл с океана ещё один трёхмачтовый корабль. Потом спустился сильный туман на полтора дня, а когда западный ветер разогнал его, с маяка увидели, как ко входу в бухту под парусами идёт цепочка боевых кораблей. Кроме уже знакомых жителям Петропавловска фрегатов "President" и "Pique", мимо Трёх Братьев проследовали французский 50-пушечный "Alceste"[58], два английских винтовых парохода - 16-пушечный "Brig" и двухпушечный "Encounter", 22-пушечный английский корвет "Guido" (путеводный - англ.) и английский колёсный пароход "Barracouta" - он вёл на буксире фрегат "President". Эскадра встала на якорь в привычном месте и начала осматривать окрестности. Никакого движения на берегу не наблюдалось; батарей видно не было, Андреевский флаг над мысом Сигнальным не развевался. Что-то явно было не так.

Утром 2 июня всё тот же пароход, заменивший, судя по всему, куда-то девавшуюся "Virago", на полчаса подошёл к Петропавловской гавани, а потом поспешил к Трём Братьям, поскольку на входе в Авачинскую губу показалось небольшое судно. Это был трёхмачтовый американский купец "Nile", и пароход привёл его к Сигнальному мысу. Никто не стрелял; озадаченные союзники высадились на берег, где их ждало полное разочарование и убийственное запустение. По всему выходило, что Завойко опять их переиграл. Контр-адмирал Брюс потребовал у знатока Камчатки кэптена Николсона прояснить обстановку, но кэптен Николсон только кусал губы и сжимал кулаки от досады. Диалог с одноруким есаулом ничего ему не дал. "Да, уплыли. Уплыли полтора месяца назад, а куда - мне знать не велено, а потому и не ведомо".

Союзники начали обыскивать окрестности и дома оставшихся горожан, но ничего особо интересного, понятно, не нашли, кроме китолова "Аян", который пятого июня вывели из Раковой бухты и притащили всё туда же, к Сигнальному мысу. В этот же день колёсный пароход ходил в Тарьинскую губу и вернулся оттуда, неся на крюйс-брам-стеньге английский адмиральский флаг.

От нечего делать Николсон приказал заняться промером глубин от Сигнального мыса до Ракового и на самой Раковой отмели; свободные от занятий моряки и морские пехотинцы стирали по берегам бельё и гуляли по окрестностям, с интересом разглядывая брошенные батареи. Ветераны прошлогодних событий рассказывали новичкам о своих былых похождениях, показывая всё на местности, многие делали зарисовки. Батареи выглядели грозно, хоть и без пушек, было обнаружено несколько новых, потому-то и появились в английских и французских мемуарах описания системы обороны Петропавловска 1854 года с батареями, которых во время обороны не было и в помине.

Через два дня праздное гуляние наскучило. Новых сведений о местонахождении гарнизона не появилось; смутные предположения некоторых оставшихся купцов и охотников насчёт острова Ява и Чукотки выглядели нонсенсом, и уж совсем неправдоподобно звучало слово "Сан-Франциско", причём каждый клялся, что говорит правду. Однорукий есаул невозмутимо пожимал плечами, и союзники окончательно поняли, что попали впросак. Неудивительно, что прошла команда крушить всё, что попадётся под руку, и уставшие от безделья подчинённые кинулись выполнять её с воодушевлением[59]. Ломали и срывали батареи, рубили и жгли фашины; в городе ограбили магазин и оставленные дома - всем этим союзники со знанием дела занимались до 20 июня, то есть две недели кряду. Спалили здание аптеки; ободрали, что смогли, снаружи и внутри церкви, а напоследок сожгли и здание Российско-Американской компании. За это время к стоящей на якоре эскадре присоединились английские корабли "Amphitrite" и "Trincomalee", 24-пушечный французский корвет "Goredice" и известный уже французский "La Forte" под адмиральским флагом.

20 июня вся эскадра, за исключением корвета "Trincomalee", ушла в море (корветы "Guido" и "Goredice" ушли на Гавайи чуть раньше, 16 июня, вместе с американцем "Nile"). На стеньге корвета подняли парламентёрский флаг, приглашая к переговорам. 26-го состоялся размен пленными; англичанин не скрывал своей радости по поводу возвращения на британский корабль, пусть даже с его палочной дисциплиной, и на прощание говорил гадости, а француз, напротив, сказал, что Петропавловск теперь для него второй дом и напоследок даже заплакал.

Британцы вернули Мартынову четверых пленных матросов, захваченных год назад на плашкоуте "Авача", среди которых не оказалось Семёна Удалого, бравого неунывающего весельчака, славившегося своим буйным нравом. Оказалось, пленных сначала держали на "La Forte", а потом перевели на "L'Obligado". Во время странствий по Тихому океану русских матросов привлекли к работе, что называется, "по специальности", поскольку рук на бриге после Петропавловского боя сильно недоставало. Чем сидеть в протухлом трюме, лучше уж дёргать шкоты и фалы, скрести палубу - дело привычное, а вот строить французскую крепость на острове Таити Удалой, а за ним и остальные, категорически отказался, пренебрегая наказанием. То же самое случилось и по приходу в Петропавловск: русских матросов расписали к пушкам, но они дружно заартачились, и особенно - Удалой, а когда французский лейтенант пообещал тут же повесить упрямых на рее и уже приготовил гордень, Удалой, как положено, по-русски обложил его, вспрыгнул на больверк[60], а оттуда - на ванты и, крикнув: "Да лучше утопнуть, чем стрелять по своим!", бросился за борт и нарочно не пытался выплыть. Он так и ушёл на дно, презрительно скрестив руки... Французский капитан тут же дал команду больше не трогать русских моряков и не пытаться ставить их у пушек. Позже адмирал Завойко анонимно описал подвиг Семёна Удалого[61] в "Морском Сборнике", упомянув при этом бриг "L'Obligado"[62], но среди перечисленных Мартыновым в официальном рапорте неприятельских кораблей, заходивших в мае-июне 1855 года в Авачинскую губу, бриг "L'Obligado" не значится. Может, это просто упущение есаула Мартынова. Разница невелика, а суть - подвиг русского матроса, всё тот же Русский Дух, Русский Характер...

За два дня до размена пленными в Авачинскую губу вошёл огромный 84-пушечный английский фрегат "Monarch" (монарх - англ.), а сразу за днём размена англичане, не зная, что ещё можно разломать в Петропавловске, сожгли прямо у Сигнального мыса китолов "Аян". 30 июня оба британских корабля покинули Камчатку, но на берегу спокойно не вздохнули. Война ещё шла, до зимы было далеко, и вполне можно было ждать новых сюрпризов, хотя крушить в городе было уже практически нечего. Нужно было возвращаться к более-менее мирной жизни, ловить рыбу, окучивать картошку и восстанавливать хоть какое-то подобие прежнего быта.

В начале сентября в Петропавловск зашло американское купеческое судно "Bearing" (пеленг - англ.), но, увидев, что продавать товар здесь некому, капитан согласился с предложением Юлии Завойко доставить его туда, где он намного нужнее, а значит, и дороже, то есть в устье Амура, где к тому времени уже довольно прочно обосновался Петропавловский гарнизон. Заодно воссоединилась большая семья камчатского адмирала, да и не она одна.

А союзный флот направился в Ванкувер. Как раз в это время две эскадры чуть южнее занимались поисками маленькой русской флотилии, ускользнувшей из-под самого её носа. Чем это закончилось, мы уже примерно знаем.

Что весьма занимательно - за всю Крымскую войну ни одно неприятельское ядро не упало на территорию совершенно не защищённых русских владений в Америке. И это в то время, когда об их богатстве в Европе знали не хуже, чем о богатстве русского Дальнего Востока, а даже и лучше! Как же так? Ответ прост: российские дипломаты вовремя распустили слухи о реорганизации Российско-Американской компании, которая уже начала загнивать, в Американо-Русскую. И прецеденты уже были - сначала проданная русская фактория на Гавайях, потом Форт-Росс в 1841 году... Англия не была уверена, что первое же нападение на Русскую Америку не будет расценено как боевые действия против Соединённых Штатов, вроде бы являвшихся негласным союзником России на Тихом океане. Другое дело, что за эти же слухи уцепились американцы, которые потратили в столице России бешеные суммы на взятки, и в итоге Аляска с Алеутскими островами, вместе со всем имуществом компании, отошла к США за смешные деньги - 7,2 миллиона долларов. Но это уже другой рассказ, большой и интересный, а потому не умещающийся между нашими обложками.

Завершая эту часть книжки, хочется задать один интересный вопрос, остающийся без ответа вот уже полтора века.

Кто сможет сказать, почему союзники, войдя, наконец, в Петропавловск, причём уже без боя, без потерь, не стали обустраивать на Камчатке свою колонию, не остались в городе на зиму, превратив жителей в рабов и начав обогащать две самых могущественных страны Европы несметными камчатскими дарами? Почему всё было брошено на полпути? При выигранной Крымской кампании захват Камчатки был бы англичанам очень и очень кстати, даже если бы они из-за неё и перессорились с Францией. И ведь война продолжалась ещё почти год, и силы были, и Камчатка оставалась совершенно незащищённой... Что же случилось? В чём дело? Неужто это был всего лишь странный фарс?

Может быть, на этот вопрос ответишь ты, читатель.

И этот вопрос не единственный. Их впереди ещё много.

Часть II. Выстрел перед полуднем.

Кто может сказать с определённостью,

что он доживёт до завтрашнего дня?

Лама Кази Дава-Самдуп,

"Океан Удовольствия для Мудрого"

Тихое августовское утро озарило недвижное зеркало широкой Авачинской губы. Прохладный белесый туман, призрачный и почти невесомый, окутал берега; он тает, сползая в бухту, и обещает светлый и чистый августовский день с щедрым солнцем и почти полным безветрием. Последний день лета изо всех сил хочет быть погожим, он хочет подарить всей Камчатке сам себя и стать незабываемым, словно желает дать кому-то последний шанс перед тем, как наступит обычное время оглядываться назад и подводить итоги - раздумчивая и немножко печальная осень.

От места, где неподвижно стоят на якоре шесть грозных боевых кораблей, хорошо видно почти всю губу, во все стороны. Волшебной красоты бархатные зелёные холмы, обрывающиеся к воде, тихие заводи и бухточки, причудливые прибрежные скалы... Виден и выход в океан - словно вымощенная отполированным хрусталём дорога меж серо-коричневых скальных ворот, и Три Брата, и Бабушкин Камень, словно вечный недвижимый часовой... Поднимающийся на востоке переливающийся оранжевый диск солнца становится ослепительным и слащаво-тёплым; его лучи неспешно играют в почти стоячей воде редкими ленивыми зайчиками, навевают истому, нежно касаясь лба и щёк...

Просыпается новый день, этот последний день лета - и его встречают угрюмые вулканы, красно-коричневой громадой взлетающие в прозрачную голубую высь. На самом высоком из них заметна шапка свежевыпавшего снега. Уже давно проснулись суетливые чайки, вот они, отчаянно вереща, закрутили огромный живой клубок вокруг какой-то плавающей на воде снеди. Изредка из зеркала воды выпрыгивает очумевшая рыбёшка, и тогда одна из чаек стремительно пикирует на неё - когда удачно, а когда и нет.

Берег уже давно проснулся. Над Сигнальным мысом поднят крепостной Андреевский флаг - он не развевается по причине абсолютного штиля, и огромное бело-голубое полотнище повисло безжизненно. Крохотные фигурки оживлённо суетятся меж деревьев, их можно легко различить и на песчаной косе, и на склоне сопки к юго-востоку от порта, но особенно много их на Лаперузовом перешейке, где прямо возле скромного деревянного памятника знаменитому французу на скорую руку сооружён небольшой, толком не достроенный редут. Люди готовят тяжёлые ядра и картузы с порохом, раскладывают фитили и запальные трубки, волокут что-то ещё. Пять пушек батареи голодными чёрными жерлами уставились на гладь бухты, на шесть военных кораблей, три из которых фрегаты, а ещё корвет, бриг и трёхмачтовый колёсный пароход. На стеньгах висят непривычные здешнему глазу разноцветные флаги и вымпела; обычные для больших парусников продольные белые полосы по бортам тщательно закрашены в чёрный цвет. Пушечные порты кораблей открыты и ощерились немигающими чёрными зрачками орудий. Корабли стоят на якоре, вытянувшись кильватерной цепочкой правым бортом к береговым батареям.

Сегодня будет бой.

К эскадре только что вернулись три шлюпки с промеров глубин у северного края Раковой отмели и у подходов к берегу возле Красного Яра. Пара пущенных с берега ядер не долетела до них - ядра упали в воду, даже почти не обрызгав гребцов. Результаты промеров оказались вполне удовлетворительными.

Из трубы трёхмачтового парохода вываливаются клубы чёрно-серого дыма и остаются висеть в воздухе, медленно тая и ложась на воду. В условиях штиля на пароход ложится важнейшая задача - под обстрелом береговых батарей он будет растаскивать по позициям фрегаты, такие быстрые и вёрткие в открытом море, и такие неуклюжие, неповоротливые вблизи берегов. На всех кораблях эскадры кипит работа по приготовлению к бою; пароход уже снялся с якоря и движется к одному из них, меланхолично пыхтя дымом и шлёпая колесами по зеркалу воды. Склянки пробили три двойных удара - одиннадцать часов.

* * *

От борта самого большого фрегата эскадры с трёхцветным флагом французской республики на гафеле и сверкающей надписью "La Forte" на корме отваливает большая гребная шлюпка. На её флагштоке колышется "Юнион Джек", а на кормовой банке шлюпки видна гордая фигура человека в дорогом синем мундире с эполетами. Привычно положив на колени кортик с золочёным эфесом, он сидит, чуть нагнувшись вперёд и напоминая слегка сжатую упругую пружину. Он собран, но не напряжён, тонкие губы плотно сжаты, овал лица обрамлён ниспадающими из-под фуражки седыми локонами кудрей. На вид ему лет пятьдесят, и только глубокие складки по углам прищуренных глаз предательски выдают возраст, более близкий к старости, хотя это и единственный признак. Его озабоченность и усталость тщательно замаскированы и прячутся за ровным спокойным взглядом - таким и должен быть перед боем настоящий английский офицер, а тем более адмирал. Гребцы работают дружно и слаженно - шлюпка стрелой летит к фрегату "President", который стоит под флагом Королевского флота вторым после французского брига. Шустрая стайка озорных топорков[63] пересекает путь шлюпке, и адмирал провожает её взглядом, скосив глаза, голова же по-прежнему остаётся неподвижной и направленной строго вперёд. Шлюпка подходит к фрегату под правый выстрел[64], слышен заливистый горн; у самого борта фрегата вышколенные гребцы, как один, поднимают вёсла вертикально.

Адмирал поднимается по бортовому трапу и вступает на палубу, принимая доклад вахтенного офицера, кивает ему и просит вызвать капитана. "Слушаюсь, сэр!" - бравый молодой мичман быстро, но без излишней спешки, удаляется в сторону кормы. Адмирал остаётся у грота-вант и с весьма довольным выражением лица оглядывает верхнюю палубу фрегата. Вокруг слышны отрывистые команды, каждый занят строго своим делом. Парусиновые койки-гамаки давно уж скручены в тугие скатки и закреплены вертикально на больверке одна к другой - днём их место здесь, чтобы не мешались в тесных кубриках, а заодно во время боя они защищают находящихся на верхней палубе от неприятельских пуль и осколков. Канониры деловито готовят пушки, наматывают банники, катят ядра, несут пороховые картузы, фитили и трубки, снаряжают бомбы, проверяют орудийные тали и клинья прицелов. Расписанные по парусам карабкаются по вантам и расходятся по реям; старший боцман руководит подбиранием якоря, и двадцать четыре матроса под озорную шэнти[65] дружно налегают на вымбовки, вставленные в пазы огромного кабестана[66]. Швартовая команда на левом борту готовит концы и кранцы для подачи на подгребающий пароход. Между фок- и грот-мачтами капитан Королевской Морской пехоты Паркер построил своих молодцов и проверяет амуницию. Примерно то же самое сейчас происходит на всех кораблях эскадры.

Только что адмирал вернулся с флагманского французского фрегата, где имел ещё одно краткое совещание с их командующим. Обговоренный накануне план остаётся в силе; кажется, французы не должны подвести. Они, конечно, не такие лихие моряки, как англичане, но тоже не прочь повоевать. Им порой не хватает только холодности ума и трезвости рассудка, столь свойственных бриттам; уж слишком бывают горячи. Но за последние полтора месяца совместного плавания ни один французский корабль нарекания не вызвал, и этот факт не мог не радовать обоих адмиралов. Они были далеки от глупостей, так свойственных юности - выяснять отношения между двумя нациями, находясь в составе объединённой эскадры. Пускай этим занимается молодёжь, которую - что поделать! - уж так воспитало это странное викторианское время. Адмиралу с некоторых пор просто надоело одёргивать своих офицеров, призывая их сохранять уважение к французам - хотя бы как к своим партнерам по предстоящим боевым действиям. Неужели так сложно удержаться и не заострять внимание на том, что, например, французы нынче строят корабли на английский манер, да ещё делать это со столь презрительной миной? Им ведь тоже есть что возразить. Например, что английский язык на одну пятую происходит из французского, да мало ли еще что. Это неизменно вызывает новые обиды и новые колкие выпады, а ведь завтра может статься вместе идти в бой, в десант, плечом к плечу, причём не только морским пехотинцам, которых явно не хватит, а ещё и матросам, и даже корабельным офицерам. И вообще, какая разница, на каком языке кричать "виват!", когда почти каждый владеет обоими языками - и английским, и французским? Всё на свете усредняется, разве не о том говорил пророк Экклезиаст? Сегодня нужно думать о другом - ведь вон как всё обернулось...

Не дожидаясь капитана фрегата, адмирал неожиданно легко вспрыгивает на больверк и уверенно лезет по вантам на самый верхний салинг грот-мачты, чтобы ещё раз взглянуть на поле предстоящего боя. Удивительно, но он по-прежнему ловок и проворен, словно ему всё ещё двадцать пять лет...

Пока что русские переигрывают. Переигрывают во всём, а главное - во времени. Адмирал нервно передёрнул щекой, оглядывая сверху свои корабли, и поднял взор, внимательно всматриваясь в береговые укрепления. Кто же мог ожидать, что "Аврора" направится прямиком в Петропавловск, и что крошечный гарнизон так хорошо приготовится к встрече союзной эскадры? А всему виной их долгие препирательства с Де Пуантом... вообще-то, уж коль на то пошло, ни французское, ни английское Адмиралтейство так и не дали чётких и вразумительных указаний касательно плана предстоящих боевых действий, оставив почти всё на усмотрение командующих эскадрами. В результате возникли вполне естественные и противоположные мнения по поводу направления усилий. За спорами было потеряно самое дорогое - время, и эта потеря обернулась кровопролитным боем, который неминуемо состоится, и это вместо того, чтобы прийти и спокойно взять беззащитный гарнизон голыми руками. А кто ответит за жизни этих мальчишек в грубых матросских шляпах и щёгольских офицерских мундирах с эполетами? С другой стороны - знали, на что идут, записываясь во Флот Её Величества. И всё равно... В успехе дела адмирал не сомневался - его план, кажется, предусмотрел всё - но какой ценой претворит он его в жизнь? Кто в Англии поверит в укрепленный форт на самом краешке России? Скажут: "у дедушки в глазах двоится, дедушка рассказывает сказки". Они вообще мастера, эти газетчики, да и в Палате лордов сидят не лучше. Складывается впечатление, будто каждый из них в своей жизни успел покомандовать флотом и не потерпел при этом ни одного поражения.

Адмирал спускается вниз. Он не глядит на палубу, а ступни ног сами находят очередную выбленку[67].

А ведь стоило только перехватить и утопить "Аврору"... Адмирал закусил губу и решил отогнать от себя гнетущие мысли, совершенно не нужные перед сражением. Не нужно себя накручивать! Ведь после беседы с Де Пуантом настроение было другим, совсем другим, так что надо просто взять себя в руки. Долой усталость! Прайс пружинисто спрыгнул на палубу, тряхнул головой, подозвал одного из офицеров и взял у него из рук дорогую подзорную трубу, инкрустрированную серебром. Усталость - прочь!

Эта мысль даже вызвала улыбку. Вот уже пять суток адмирал практически не спал, ухитряясь лишь подремать урывками по десять-пятнадцать минут. Сначала туман, когда главным было не растерять эскадру, потом шторм, потом ещё один, и потерялся французский корвет, который, слава Всевышнему, нашёлся уже вблизи камчатских берегов. Это всё ерунда, это обычные для моряка вещи, а вот то расстройство, которое он получил, когда пошёл на рекогносцировку на борту парохода... совсем другое дело. Это было куда серьёзней. Через линзы подзорной трубы было отлично видно, что приход эскадры не застал русских врасплох, и что они к нему подготовились. Нет, даже не так - не подготовились, а подготовились прекрасно. Отсюда и все эти тяжёлые мысли, которые поползли вместе с нахлынувшей вдруг жуткой, почти смертельной усталостью. Долой их! Завтра выспимся, даст Бог. Всё идёт нормально. Адмирал улыбнулся и поднял было трубу к глазам.

- Вы позволите, сэр адмирал?

Прайс оглянулся. Около него стоял, улыбаясь и привычно сложив руки на животе, корабельный священник - капеллан Хьюм.

- Да, преподобный мистер Хьюм, готов вас выслушать, - и адмирал снова повернул голову в сторону мыса Шахова. Капеллана с адмиралом связывали давние и более дружеские отношения, чем просто начальника с подчинённым, поэтому он совсем не опасался, что сей поворот головы будет расценён Хьюмом как акт невежливости.

- Всё идёт, как надо, сэр адмирал, не так ли?

- Вне всякого сомнения, мистер Хьюм. Русские, судя по всему, готовы к баталии, мы тоже.

Капеллан внимательно посмотрел в затылок адмиралу; тот почувствовал взгляд и снова обернулся.

- Что-нибудь не так, мистер Хьюм?

- Ни в коем случае, сэр адмирал. Величие наших сил позволяет мне высказать надежду в том, что сегодня я как капеллан останусь без дела, - и Хьюм вновь улыбнулся своей обычной открытой улыбкой.

Лицо Прайса вдруг стало серьёзным.

- Не думаю так, мистер Хьюм, - довольно холодно сказал он и добавил, хмыкнув, - возможно, придётся не только воздать благодарение Господу после победы.

Адмирал вновь отвернулся в сторону русских укреплений и продолжил рассматривать их в подзорную трубу. Но неожиданно губы сами собой замурлыкали озорную деревенскую песенку из далёкого детства. Хорошее настроение возвращалось.

Просто негоже загадывать перед таким серьёзным занятием, как атака неплохо укреплённого берегового форта.

- На все воля Божия, - смиренно сказал капеллан Хьюм, воздев глаза к небу, слегка поклонился спине адмирала и отошёл. Его сменил вышедший на верхнюю палубу флаг-капитан Ричард Барридж.

- Слушаю вас, сэр, - сказал он, учтиво кивнув.

- Оставьте этот официоз для кают-компании, Ричард, - Прайс повернулся к нему и снова улыбнулся. - Нам сегодня опять идти в дело.

- Не в первый раз, - хмыкнул Барридж. - Но согласитесь, Дэвид, прошлый был так давно!..

В отсутствие подчинённых они позволяли себе разговаривать более свободно.

- Да, на "Портленде"[68] мы оба были чуть моложе.

- Особенно я, - Барридж засмеялся. - Ну и что? Над нами "Юнион Джек", значит - победим. Хотя, сдаётся мне, будет жарко.

- Уж несомненно, - подтвердил Прайс.

Он опустил трубу, и офицеры, не прекращая разговора, пошли на корму фрегата.

- Как настроение у мсье Де Пуанта? - спросил кэптен Барридж.

- Заверил меня в том, что французы готовы, и что будет действовать строго по плану. Если обстановка не потребует особых решений.

- План остаётся тем же? - по лицу Барриджа было видно, что он прекрасно знает ответ на свой вопрос.

- Да, конечно, - ответил Прайс. - Тут ничего особо и не придумаешь, когда сама природа за них. И губернатор русский заслуживает похвалы - батареи поставил исключительно правильно. Благодарение Господу, что на самой крайней правой всего три орудия и, как мне кажется, ни одной мортиры. Можно будет подойти довольно близко.

- Глубины позволяют, - Барридж озабоченно потёр подбородок, - правда, остаются ещё течения, но не думаю, что они так уж сильны у берега, тем более - отлив, скоро низкая вода. Здесь, например, эти течения вообще не ощущаются.

- Ричард, не забудьте, главное - "Аврора".

- Да-да, Дэвид, не беспокойтесь. Я знаю.

- И берегите пароход. С этими бесконечными штилями... "Virago" - наша Синдерелла.

- Тогда уж не Синдерелла, а Озёрная Леди, - лукаво возразил Барридж, и они засмеялись удавшемуся каламбуру[69].

Беседа продолжалась уже на корме фрегата. "President" снимался с якоря.

- Ричард, наша едва ли на самая главная задача - вывести из строя "Аврору"! Это - ключ...

- Я помню. Что с вами, Дэвид? Я прекрасно помню про "Аврору". Зачем же напоминать по сто раз?

- Ричард, дружище, не обижайтесь. Мало ли... дело такое... - пробормотал Прайс под нос. - Сами понимаете, эти там, в Сити. Газетки печатают...

- Знаю, Дэвид, знаю. И я...

- А вы - моя правая рука. И - флаг-капитан, старший на эскадре после меня, имейте это в виду.

- А мистер Николсон? - Барридж прищурился. Николсон был младше него по годам, но кое-кто в Адмиралтействе составлял ему неплохую протекцию, и об этом все знали.

- Ну, Николсон - это Николсон, - Прайс усмехнулся, так же прищурившись. - А кэптен Ричард Барридж - это кэптен Ричард Барридж. Уж для меня, во всяком случае.

И они снова засмеялись, дружески полуобнявшись.

- Ладно, - сказал Прайс, - вечером будет больше времени на шутки. Давайте-ка ещё раз, с самого начала. Итак - всё по-прежнему, длинную батарею на косе берём на себя, с ней будет сложнее всего. Манёвра у нас нет, так что их канониры пристреляются довольно быстро. Что ж... Наш успех в огневом преимуществе. Батарею нужно снести как можно скорее. Потом приступаем к основному "вояке"[70]. Их флагман, - тут Прайс махнул в сторону "La Forte", - атакует мыс Шахова. Не думаю, чтобы эта маленькая батарея долго сопротивлялась. Потом он помогает нам. За это время "Pique" должен закончить с крайней правой батареей на горе. Потом - десант. Бриг и корвет обстреливают город, желательно, чтобы они ещё зажгли "Аврору", Де Пуант обещал... Да, ещё мортиры с "Virago". Сигнальщикам внимательно смотреть за флагами, особенно коммандера Маршалла. А дальше всё зависит от действий русских. Если они распылят свои силы, то ещё две группы десанта...

- А батарея "седла"?

- Это всё позже, Ричард, я скажу когда. Я, несомненно, остаюсь на вашем корабле, но мешать не буду, командуйте сами. Я - только в рамках эскадры. Всё по плану. Давайте сверим часы, дружище... прекрасно. И, Ричи, не забудьте, "Аврора"...

- Дэвид, похоже, вы нервничаете, - укоризненно начал было кэптен Барридж, но адмирал перебил его, легонько хлопнув ладонью по лакированному брусу больверка.

- Всё, мы начинаем дело. Как только "Virago" закончит брать фрегаты на буксир, даём сигнал по эскадре. Распоряжайтесь, Ричард. И да поможет нам Бог.

Сказав последние слова, адмирал Прайс круто повернулся и направился к трапу, по пути слегка коснувшись пальцами бизань-мачты - на счастье. Барридж пожал плечами и начал взглядом искать первого лейтенанта Палмера, своего двадцатипятилетнего старшего офицера.

* * *

Спустившись по трапу, адмирал оказался на главной артиллерийской палубе фрегата. Как и наверху, здесь всё было насквозь пропитано духом предстоящего боя. Без лишней суеты канониры готовили орудия, слушая указания офицеров по поводу особенностей будущего дела, ибо плох тот матрос, который рассуждает, но ещё более плох тот, который не понимает своих действий. Старший артиллерист фрегата лейтенант Морган кинулся было к адмиралу доложить, но Прайс жестом остановил его и пошёл к своей каюте.

Адмиральская каюта на корабле, как и каюты всех старших офицеров - это отдельное помещение с тем минимальным числом удобств, какое может позволить конструкция военного парусника. Но перед боем все без исключения каюты лишались того основного признака, по которому их можно было бы выделить в каюты - они лишались раздельности. Все переборки, отделяющие кормовые каюты друг от друга и от главной артиллерийской палубы, были съёмными и убирались, давая широкий проход в корму - оставались только пиллерсы[71]. Это была дань старой традиции, не лишённая практического смысла: во-первых, лишние деревянные переборки могли увеличить силу вероятного пожара, а во-вторых, они мешали тушить огонь сразу во всей кормовой части корабля. Мало того, что сам по себе пожар на корабле - штука страшная и едва ли не самая опасная, дело ещё в том, что по кормовой части фрегата проходят штуртросы - канаты от штурвала к рулю - и если они перегорят, корабль лишится возможности маневрировать. В бою это равносильно гибели. Поэтому пожары в корме испокон веков тушатся с той же поспешностью, что и пожары вблизи крюйт-камер[72]. Кроме того, во время боя на месте офицерских кают (и адмиральской тоже) разворачивается временный лазарет, куда сносят раненых - всех подряд, невзирая на ранги, и где ими занимаются лекарь с помощниками, а также корабельный священник.

Поэтому, "войдя" в свою каюту, контр-адмирал Прайс продолжал оставаться на виду у всего главного пушечного дека[73], хотя занятые своими обязанностями, матросы и офицеры почти не обращали на него внимания. Лейтенант Морган продолжал спокойно объяснять план сражения, матросы укладывали у лафетов картузы первого залпа.

Выдвинув один из ящиков бюро, адмирал некоторое время просматривал какие-то бумаги, что-то записал и спрятал обратно, а затем оттуда же вынул свои пистолеты.

Взяв один из них в руки, Прайс осмотрел его, зарядил, взвёл курок, постоял так с четверть минуты, рассеянным взором упёршись в лакированное красное дерево шкафчика, а потом сделал движение правой рукой с пистолетом, направив ствол к себе. Это было движение человека, вкладывающего пистолет за пояс слева; точно такое же движение делает человек, который хочет выстрелить себе в левую часть груди или чуть ниже.

И тут грохнул выстрел.

Все, кто был на главной артиллерийской палубе, мгновенно обернулись и замерли от ужаса, видя, как их адмирал, отведя руку с пистолетом, бессильно выронил его - пистолет с глухим стуком упал на палубу - покачнулся в мутном облачке порохового дыма, широко открыв глаза, что-то беззвучно сказал, оседая, взмахнул правой рукой и гулко упал навзничь. Офицеры и матросы бросились к адмиралу - он что-то простонал, безуспешно пытаясь сделать ещё один жест правой рукой; мундир слева на груди быстро набухал кровью.

- Лекаря сюда! Живо! - отчаянно закричал кто-то из мичманов. - И капитана! Бегом, God damn!

Несколько человек со всех ног бросились - кто на верхнюю палубу, кто в низы...

Но кэптен Барридж, расталкивая матросов, уже сам бежал к лежащему в луже крови адмиралу.

В наступившей тишине стало слышно, как за бортом пронзительно кричат чайки, дерущиеся из-за выброшенных с камбуза отходов.

* * *

С первого же взгляда Барридж понял, что дело плохо. Адмирал был ещё жив и в сознании; пуля попала не в сердце, а чуть левее и ниже, пробив левое лёгкое и застряв там. Капитан фрегата "President" видел смерть не однажды и в самом разном обличии, а потому его обмануть было трудно. Барриджу сразу стало ясно, что жить Прайсу осталось считанные часы, если не меньше. Но он всё же надеялся на что-то, ибо это был его адмирал и его старый друг. Барридж заглянул в лицо Прайсу; тот застонал и с трудом скорчил мину, видимо, должную означать: "Вот, мол, как оно бывает..."

- Берите адмирала и несите, надо положить... где этот лекарь с его бинтами?! Немедленно! Перевязать! Не стойте, как истуканы!

- Уже послали, сэр, - сказал кто-то взволнованно.

- Дайте знать на "Pique"... впрочем, я сам... Капеллана найдите! Где капеллан?!

- Был у себя, письмо писал, - сказал лейтенант Морган. - Сейчас, уже идёт, сэр.

- Господи, да что же это такое? - торопливо пробормотал Барридж, а затем повернул голову к собравшимся и заорал. - Какого дьявола тут столпились?! А ну пошли все в нос!!!

Он нагнулся и подобрал пистолет, который всё ещё валялся на палубе. Взял его за ствол и внимательно осмотрел; не заметив ничего особенного, передёрнул щекой и положил около бюро.

Появился капеллан Хьюм с Библией в руках. Едва завидев его, Прайс изо всех сил попытался приподняться и слабо проговорил, даже можно сказать - еле слышно прокричал:

- О, мистер Хьюм!.. Я... совершил... страшное преступление!.. Да простит ли мне... Господь?!

Все, кто услышал, обалдели. Преступление?! А... разве это не несчастный случай? Получается - адмирал сознательно стрелял в себя? А что же ещё могут означать его слова? Пресвятая Дева Мария...

Капеллан молчал, тяжело дыша и собираясь с силами; губы его дрожали, на лбу выступили ядрёные капли пота. Кэптен Барридж пришёл ему на выручку:

- Простит!.. Несомненно, простит, Дэвид... Он всё прощает... лежите смирно...

Он уложил еле дышащего адмирала обратно на палубу, расстегнул обожжённый порохом и пропитанный кровью мундир, разорвал рубашку, кое-как заткнув зияющую дыру в груди. Разогнулся и с удивлением посмотрел на свои руки, но тут же пришёл в себя.

- Да где же этот Палмер, чёрт его подери? Несите, - указал рукой дальше в корму и кинулся на верхнюю палубу.

* * *

Лейтенант Палмер наблюдал за работой марсовых на мачтах, уютно расположившись в одном из парусиновых гамаков, протирал револьвер и изредка делал замечания в рупор. Он слышал выстрел, но от своего занятия не отвлёкся: мало ли кто из офицеров перед боем прочищает ствол от излишней смазки. Лишь бы не друг в друга. Выстрел? Что ж, надо будет - позовут. Так и вышло: прямо к нему с артиллерийской палубы выскочил ошалевший капитан фрегата, весь перепачканный кровью. Глаза Палмера полезли на лоб.

- Адмирал застрелился! - выпалил Барридж, задыхаясь. - Тихо! Ради Бога, сохраните в тайне, чтоб экипаж не знал! Скажите сигнальщику - вызвать сию же минуту кэптена Николсона с "Pique", и второго лекаря вместе с ним, чтоб на всякий случай...

И он стремглав бросился обратно на пушечный дек.

- Всем оставаться на верхней палубе! - заорал Джордж Палмер, выскакивая из гамака. - Вниз - никому!

- Что там ещё такое? - спросил у него быстро подошедший капитан Паркер.

- Сам не знаю, Чарлз, - ответил лейтенант. - Что-то с адмиралом стряслось... Капитан внизу, около него, а штурм, кажется, отменяется. Эй, на баке! Боцман! Стоп якорь! Боцманам - паруса на гитовы! От мест не отходить! Вахтенный офицер! Мистеру Маршаллу - стоп движение... наверно... хотя - почему стоп? Э-э... Подождите, пока ничего не передавайте...

Через несколько минут с "Pique" уже был спущен вельбот, который на гнущихся вёслах полетел к флагману. Манёвр по взятию пароходом фрегатов на буксир был приостановлен.

- Сэр лейтенант, сигнал с французского флагмана: "Не понимаю ваших действий", - доложил Палмеру сигнальщик.

- А, подождёт, - отмахнулся Палмер, - я и сам ни черта не понимаю.

И тоже поспешил вниз. Вельбот уже стоял у борта фрегата; кэптен Николсон с лекарем и кем-то ещё карабкался по бортовому трапу.

Внизу над уже перевязанным адмиралом склонился капеллан Хьюм и на память читал какой-то псалом. Барридж держал руку Прайса в своей руке, а другой поддерживал голову, которая норовила бессильно завалиться набок. Адмирал по-прежнему был в сознании; и без того тонкие черты лица ещё более обострились, кожа на нём стала мертвенно бледной, на губах запеклись пузырьки розоватой пены. По всему было видно, что он потерял много крови. Кроме того, при его попытках что-то сказать голос был хриплым и булькающим. Левое лёгкое, судя по всему, стремительно заполнялось кровью; должно быть, при каждом вдохе и выдохе Прайс испытывал невыносимую боль. Тут же суетился флагманский лекарь, комкая окровавленные тряпки; сильно пахло карболкой пополам с пороховой гарью. Адъютант Прайса, флаг-лейтенант Эдуард Ховард, стоял тут же с каменным лицом; из его глаз текли слёзы. Вокруг находилось ещё несколько офицеров.

- Но почему? Почему, Дэвид?! - наклонившись, отчаянным шёпотом спрашивал Барридж.

- Я... мне... - с трудом отвечал Прайс, - столько достойных... ребят... в бой... храбрых и смелых... а я... мы... одна только ошибка... и всё... я чувствую... адские мучения... за них... в бой... я так люблю их всех... а всего одна ошибка... и всё... всем...

Офицеры слушали, потрясённые. В этот момент появился сорокалетний капитан "Pique", баронет Фредерик Николсон, со своим доктором; на мгновение оба остолбенели. Барридж поднялся и подошёл к баронету.

- Что у вас тут происходит? - изумлённо спросил его Николсон. - Что с ним?

- Застрелился из пистолета, - ответил Барридж негромко.

- Вы с ума сошли, кэптен. Как это - застрелился? Этого не может быть! Случайно? - казалось, Николсон напряжённо думает о чём-то таком, чего другие не знают.

- Мы думали, случайно. Но он сам говорит - "я совершил преступление". Это все слышали. Так что я, право, не знаю даже, что и сказать.

- Французскому адмиралу сообщили уже?

- А как я ему сообщу? Или давать сигнал по всей эскадре?

- Н-да... - Николсон пожевал губами, потом поднял голову и сказал в пространство. - Мой вельбот - на "La Forte". Передайте мсье Де Пуанту, что главнокомандующий имеет честь просить его незамедлительно прибыть на "President", и что дело не терпит ни малейшего отлагательства. Всем кораблям - стоп движение до особого сигнала.

Главнокомандующий? Просит? Но от чьего имени он командует - от своего или от имени Прайса?

- Мистер Морган! - раздражённо окликнул Барридж старшего артиллериста. - Вы что, не слышали приказания?

- Слушаюсь, - ответил Морган невозмутимо. - Сию минуту, сэр.

И вышел.

Только тут до Николсона дошло - получилось, что он уже полноправно распоряжается на борту флагманского фрегата. Более того, распоряжается от имени главнокомандующего. И Барридж даже подстегнул далеко не самого молодого лейтенанта выполнять его, Николсона, приказание. Хотя... а как может быть по-другому? Капитан флагманского корабля, конечно, Барридж; более того - они друзья со старым адмиралом вот уже двадцать с лишним лет, ну и что из того? В глазах Адмиралтейства наиболее перспективным считается именно он, Николсон, и уж коли всё решилось само собой...

- Нужно опросить свидетелей - кто что видел.

- Да, согласен с вами. Полный дек людей - не может быть, чтоб никто ничего не заметил. Я займусь этим с Палмером, если позволите.

Барриджу очень не хотелось оставлять своего адмирала, лежащего при смерти, но долг службы превыше. И он отправился в нос опрашивать канониров.

Тут, вопреки приказанию всем оставаться на верхней палубе, появился сменившийся в полдень молодой мичман, который вполголоса доложил Палмеру, что со стороны бухты Тарьинской в сторону Петропавловска движется небольшой бот под парусом, на буксире имеет гружённую чем-то шестивёсельную шлюпку. Бот уже находится на середине бухты, и путь его лежит как раз через место якорной стоянки эскадры.

- Угу, - буркнул Палмер. - Передай, пусть продолжают наблюдать. Сменит курс - чтоб дали мне знать. Я на артиллерийской палубе, в носу. И смотрите там, чтоб с верхней палубы никто вниз не лез.

И пошёл было за Барриджем, но вспомнил, что случившееся событие до сих пор не записано в вахтенный журнал. Чертыхнувшись, Палмер быстро поднялся наверх и продиктовал ошалевшему вахтенному офицеру - сразу после слов "Pique" снялся с якоря": "...и в это время контр-адмирал Прайс был застрелен пистолетной пулей, своею собственной рукой"[74]. После этого он поспешил обратно на пушечный дек.

Все ждали прибытия французского адмирала.

* * *

На верхней палубе фрегата никто не знал, что случилось. Точнее, люди догадывались, что произошло нечто и, видимо, с кем-то из командования. Всё дело вдруг встало; они видели Палмера, видели Барриджа - всего в крови, также видели адмиральского адъютанта с лицом, серым, как полотно. Не видели только адмирала. Потом на борт прибыл капитан "Pique" со своим лекарем; наиболее сметливые быстро сообразили, что всё дело в состоянии здоровья главнокомандующего. Затем вельбот ушёл на "La Forte" и тут же вернулся с французским контр-адмиралом и его хирургом.

Старый Де Пуант подошёл к лежащему Прайсу, бросил взгляд на бюро, на пистолет, и сразу всё понял. Лицо его исказила боль, и он только прошептал, взяв адмирала за руку:

- Мужайтесь, mon ami![75]

Прайс попытался что-то сказать в ответ по-французски, но у него не вышло, и окружающие уловили лишь, что он просит у Де Пуанта прощения. Затем он сбивчиво заговорил о жене и о сёстрах, возвращаясь к одной и той же мысли по несколько раз, словно боялся, что его могут не понять и что-то забыть. Предоставив Прайса лекарям и священнику, а также флаг-лейтенанту Ховарду, Де Пуант отошёл в сторону. Барридж и Николсон в нескольких словах рассказали ему, что же всё-таки произошло. Причём говорил всё больше Николсон, уже уверенно державшийся в роли старшего офицера английской эскадры, а Барридж только добавлял и уточнял. Кажется, всё становилось ясным.

Де Пуант закусил губу и до боли сжал кисти рук, чтобы справиться с волнением, и это не прошло незамеченным для обоих капитанов. Старому адмиралу становилось понятным, почему Прайс в принципе мог покуситься на самоубийство - если, конечно, это было покушением на самоубийство, но уж больно походило на то. Ответственность - вот то, чем бедняга Прайс так дорожил, и отчего так переживал. Но вся штука в том, что буквально час назад, во время их последнего совещания адмирал Де Пуант не заметил в собеседнике ничего такого, что могло бы навеять мысль о боязни поражения. План был дивно хорош; французский адмирал отдавал себе отчёт, что лично он атаковал бы совсем по-другому, и, несомненно, успеха бы не достиг. Всё-таки, опыт - великая штука, что бы там ни говорили. Расставались они, крепко пожав друг другу руки и пожелав удачи в предстоящем деле. И настроение у Прайса было просто великолепным - он как-то внутренне собрался перед боем, сжался пружиной, и напоминал леопарда, а скорее - тигра, спокойно готовящегося к решающему броску. И вдруг такое... с другой стороны, всё говорило о несчастном случае при обращении с оружием, но слова, слова! "Я совершил страшное преступление..." Что интересно - никто не видел сам момент выстрела, по крайней мере, непосредственного свидетеля Барриджу с Палмером найти так и не удалось. Адмирал стоял возле бюро с пистолетом в руке, потом слышали выстрел... положительно, никакой ясности.

Де Пуант помотал головой, отгоняя лишние мысли, и сказал Николсону:

- Как вы, вероятно, догадываетесь, на сегодня мы вынуждены отставить дело.

- Почему же, мсье адмирал? Эскадра готова к бою, - возразил тот.

- Эскадра не готова к бою, кэптен. У эскадры нет главнокомандующего. Точнее, он есть, - тут Де Пуант сделал паузу, чтобы английские офицеры поняли, что он имеет в виду себя. - Но он ещё не готов вести своих людей в баталию. Меняется план руководства эскадрой, нам необходимо согласовать наши действия ещё раз, утвердить схему связи, ибо, как вы понимаете, флаг всей эскадры переносится на "La Forte". И вообще - посмотрите на часы, господа. Если через час мы только начнём, нам придётся заканчивать в темноте.

- Хорошо, мсье адмирал, - сказал Николсон, обменявшись с Барриджем коротким взглядом. - Разрешите узнать, что же предлагает главнокомандующий?

Но Де Пуант не успел ответить, поскольку к ним подошёл лейтенант Палмер.

- Мсье адмирал, вы позволите обратиться к моему капитану? Сэр, сигнальщики докладывают, русский бот пытается грести прочь...

- Захватите его, - перебил Де Пуант, глядя на лежащего Прайса.

- Отправляйтесь, Джордж, - приказал Барридж. - Найдите мистера Конолли и вместе захватите бот. Спускайте шлюпки.

- Бот доставить под левый выстрел "Pique", - уточнил кэптен Николсон, и Палмер поспешил на верхнюю палубу.

- Мистер Николсон, если я правильно понял, вы вступили в командование британской частью эскадры? - спросил Де Пуант, хотя он должен был не спросить, а назначить.

- Он умрёт, - подавленно сказал Барридж самому себе.

Николсон стоял, скрестив руки на груди. Даже слепому было видно, что всё происходящее не вызывает у него никаких особых чувств, кроме большой досады. С другой стороны, плотно сжатые губы и холодный волевой взгляд говорили о том, что он готов командовать, заняв место, на которое давно уже метил.

- Умрёт... - тихо повторил Барридж.

Контр-адмирал Де Пуант подошёл к Прайсу. Тот лежал, закрыв глаза, и что-то беспрестанно шептал. Де Пуант уловил лишь отдельные слова - "любимая супруга", "Элизабет", "Анна", "Маргарет", "грешен"... Голос смертельно раненого адмирала смешивался с голосом капеллана Хьюма, читавшего ему из Библии псалом за псалмом. Порой Хьюм закрывал Библию и произносил целые строфы наизусть, прикрыв глаза и немного покачиваясь при этом вперёд-назад. Де Пуант нагнулся и взял Прайса за кисть руки.

- Мужайтесь, mon ami, - снова сказал он, с состраданием глядя ему в лицо, медленно разогнулся и глубоко вздохнул, потом быстро повернулся и пошёл прочь, видимо, не в силах сносить зрелище.

Капитаны фрегатов проводили его взглядами: Барридж - тоскливым, Николсон - презрительным. Сделав несколько шагов, Де Пуант обернулся и сказал властно:

- Господа, я буду иметь удовольствие принять вас в восемь часов пополудни в кают-компании фрегата "La Forte". Убедительно прошу вас быть готовыми доложить свои соображения касательно уточнения плана завтрашней атаки. Сейчас же на эскадре время обеда, дайте соответствующие команды. Честь имею, господа.

После этих слов Де Пуант проследовал к портику правого борта и спустился в вельбот.

Барабаны на кораблях простучали "ростбиф старой Англии"[76].

* * *

- О Боже!.. Ну почему же... Ты... не убьешь меня сию минуту?! - вдруг вскричал, приподнявшись, бледный, как мел, Прайс.

- Не смейте!.. Не смейте говорить так, мой адмирал! - взволнованно замотал головой капеллан. - Всё, что вы можете сделать сейчас - это молить Его о прощении... Благодарите Его изо всех сил, благодарите же за то, что Он ниспослал вам столь долгое время для раскаяния! Вы слышите меня, сэр?

- Слышу... я слышу, мистер Хьюм...

- Прошу вас, сэр, повторяйте за мной: "Боже, помилуй меня, грешного"...

Николсон повернул голову в сторону кэптена Барриджа.

- Я убываю на "Pique". Нужно руководить поимкой неприятельского бота.

- Да, сэр, - неожиданно для себя сказал Барридж и удивился, насколько легко он сказал это - "сэр". В принципе, все дворяне и так говорят друг другу "сэр"; Николсон к тому же был баронетом в десятом колене, а Барридж простым эсквайром. Но здесь не королевский двор, а боевой корабль, и, как равные в чине, офицеры обычно опускали излишние тонкости, связанные с происхождением, подчас обращаясь друг к другу по имени и даже по-старинному на "ты". Однако Николсон никогда не упускал случая подчеркнуть своё дворянское превосходство, и кое-кто из молодых офицеров типа Ховарда норовил перенять у него эти манеры. Особенно это было заметно, конечно, на "Pique". И в данном случае обращение "сэр" означало не "сэр Николсон", а "сэр баронет Николсон, исполняющий обязанности командующего эскадрой". Вот всё само и определилось.

- На фрегате всё остается согласно обычному распорядку. Моё присутствие не поможет адмиралу, - и Николсон кивнул в сторону Прайса. - Ему нужны лекари, а не я... а ещё нужнее - священник. Согласитесь, мистер Барридж.

Барридж посмотрел на Николсона исподлобья.

- До вечера, кэптен. Встретимся на французском флагмане, - и Николсон снова глянул на Прайса, - если, конечно, у вас не случится что-нибудь ещё.

Барридж неплохо знал кэптена Николсона, а потому мало удивился его последним словам. Он был рад, что новоиспечённый командующий убыл к себе на борт, оставив его почти наедине со старым другом - увы, уже умирающим.

- Повторяйте же: "Боже, помилуй меня, грешного..."

- Боже... помилуй меня... грешного... - запёкшимися губами произнёс Дэвид Прайс.

- Аминь... Вот и ладно, - ласково сказал ему капеллан, словно ребёнку.

- Спасибо... спасибо вам... мистер Хьюм... спасибо... друг мой... Анна... мои любимые...

Со стороны могло показаться, что Прайс временами бредит. Но всё это время он оставался в себе и в беспамятство не впадал. Он узнавал каждого, кто подходил к нему, и каждому пытался что-то сказать, но как будто не решался. Казалось, что самое главное им ещё не поведано, и Барридж не отходил от адмирала, боясь пропустить слова, которые прольют, наконец, свет на то, что случилось. А ещё, несмотря на уже склонившуюся над Прайсом смерть, Барридж по-прежнему надеялся. На что? Этого он и сам не знал...

Капеллан продолжал отвлекать адмирала от тяжёлых мыслей чтением своих молитв и псалмов. Барриджу показалось, что ими он только мешает Прайсу собраться с силами и сказать ему те главные слова. Ведь если это было покушение на самоубийство, он непременно должен объяснить! Боязнь ответственности за павших в будущем бою - это ещё вовсе не повод стреляться! Это слова для Николсона. Для Де Пуанта. Для Ховарда. Но не для него, Барриджа. Ему он непременно должен сказать что-то ещё. Другое дело, что теперь только и будут говорить о самоубийстве, причём о самоубийстве перед баталией. Не после, а перед! Кем же, в таком случае, предстанет перед всем миром старый адмирал? Сердце Барриджа сжималось от сильной душевной боли.

Нет, несомненно, это был несчастный случай. Случайный выстрел! Любой военный видел такое не один раз. Но что же тогда означают эти слова: "я; совершил; страшное; преступление"? Барридж вдруг почувствовал себя плохо, ему нужно было срочно вдохнуть свежего воздуха.

- Мистер Хьюм, - тихо отвлёк он капеллана от цитирования Священного Писания, - я наверх, мне нужно распоряжаться. Понимаете?

- Я понимаю, - сказал Хьюм, внимательно посмотрев в глаза Барриджу. - Я всё прекрасно понимаю, мой капитан.

- Вот и хорошо... - пробормотал Барридж, с благодарностью глянул ему в глаза и спешно вышел.

* * *

К борту уже возвращались шлюпки, посланные на поимку русского бота. Лейтенант Палмер первым взлетел по трапу на палубу фрегата.

- Что там, сэр? - спросил он у Барриджа, переведя дух.

- Жив... - ответил тот. - Пока жив. Но... не думаю, что...

- Не надо, сэр. Не надо. Нам остается лишь верить. Надеяться и верить. Ведь так?

- Так, - отрешённо кивнул Барридж.

- Сэр, я хотел бы просить вас о прощении, - после паузы неожиданно сказал лейтенант Палмер.

- За что? - Барридж удивлённо поднял брови.

- За... за всё, - выдохнул Палмер. - Я... поскольку будет бой...

- Не сходите с ума, лейтенант, - весьма жёстко отрезал Барридж. - Вы что, исповедаться решили? Чего это вдруг? Перед боем, что ли? Если так, то ещё рано, и вообще, корабельный капеллан не я, а мистер Хьюм. Он внизу, у адмирала. А я флаг-капитан. А вы, между прочим, первый лейтенант и старший офицер фрегата. Возьмите, пожалуйста, себя в руки, Джордж, - и Барридж вдруг поймал себя на мысли, что он сам хотел попросить прощения у Прайса, но не хватило сил, и он решил сделать это чуть позже. А вдруг будет поздно? И эта мысль словно обожгла.

- Где русский бот? - спросил он у Палмера, хотя ноги чесались бежать вниз к умирающему другу.

- Сэр, тремя вельботами и семью шлюпками окружили его и пленили. Русские пытались уйти, но ветер - сами видите... кроме того, на буксире шлюпка, полная кирпичей.

- Кирпичей?

- Ну да, сэр. Обыкновенных кирпичей. Они их на той стороне бухты делают и в Петропавловск на шлюпках возят. Семеро пленных, не считая женщины с двумя детьми. Доставили на "Pique" к мистеру Николсону.

- Прекрасно, Палмер. Распорядитесь шлюпки на ростры[77] и идёмте обедать. До вечера больше никаких команд, по-видимому, не будет. После совещания на "La Forte" нужно будет перераспределить завтрашние вахты между офицерами с учётом того, что штурм, возможно, начнётся с самого раннего утра. Нужно освободить лейтенанта Моргана - его место исключительно на пушечном деке. И ещё, займите чем-нибудь Ховарда. Иначе бедняга просто свихнётся.

- Сию минуту, сэр.

- Нет, не сию минуту. Сейчас он около адмирала. Я имею в виду... ну... после... - Ричард Барридж замялся. - Вот что, Палмер, забудьте мои последние слова, прошу вас. Господи, дай нам всем сил хотя бы на сегодня! - и он тоскливо посмотрел на бездонное синее небо, в которое вонзились стройные мачты фрегата с паутиной стоячего и бегучего такелажа.

- Я понял вас, сэр.

- Вот и отлично.

Обед уже давно успел остыть. Наспех поев, Барридж и Палмер вышли на шканцы и бегло осмотрели фрегат. Не заметив ничего предосудительного и требующего немедленного вмешательства, и лишь на несколько секунд задержав взгляд на верхних фока-реях, Барридж отправил Палмера, согласно обязанностям старшего офицера, лично проверить больных - их со вчерашнего дня было девять человек, не считая адмирала - а сам вызвал вахтенного офицера. "Virago" уже стояла на своем месте, снова отдав якорь.

- Были сигналы?

- Никак нет, сэр. Нам сигналов не было.

- А кому были?

- С "Pique" на "Virago", сэр: держать пар до девяти пополудни.

- Странно, - пробормотал Барридж.

- Сэр?

- Я говорю - на кой черт?

- Не могу знать, сэр.

- Новая волынка и пиликает по-новому, - вполголоса сказал кэптен сам себе. - А с французского флагмана?

- Не было ничего, сэр.

- Вы уже в курсе последних событий?

- Да, сэр. Все офицеры в курсе. Думаю, уже и матросы...

- Наверно. Что ж они, слепые?

- ...и морские пехотинцы. Мне очень жаль, сэр. По мне, так другого адмирала и не надо. Скажите, он что, очень плох?

- Выполняйте свои обязанности, Фрэнсис, - довольно грубо оборвал его Барридж, повернулся и поспешил вниз. Он чувствовал себя совершенно разбитым.

Сидящий подле Прайса капеллан продолжал молиться и лишь изредка просил адмирала повторять за ним некоторые строфы. Прайс то послушно выполнял требования священника, то отмалчивался, но по всему было видно, что он окончательно смирился с мыслью, что его жизнь завершена.

- Я исповедовал его, сэр, - повернулся Хьюм к подошедшему кэптену Барриджу и добавил шёпотом. - Нам лишь остается молить Господа об облегчении последних минут его и о прощении всех нас...

- Да, да, мистер Хьюм... вы позволите мне сказать ему несколько слов?

- Конечно, конечно, сэр... разве вы должны спрашивать разрешения?

И оба они повернулись к Прайсу. Адмирал лежал, закрыв глаза, и лицо его было необычайно чистым и светлым, словно оковы тяжёлых страданий, терзавших его вот уже несколько часов, слетели и растаяли в небытие. Стало необыкновенно тихо и торжественно, даже не было слышно мирного плеска воды за бортом, криков чаек, обычного стука и скрипа корабельных снастей... Поражённый догадкой, Барридж осторожно прикоснулся двумя пальцами к шее Прайса под скулой, и понял, что перед ними осталось только адмиральское тело.

- Прости меня, Дэвид... - дрожащим голосом выдавил кэптен Барридж и изо всех сил сжал в кулаке кусок окровавленного бинта. - Прости... ради Бога...

- Аминь, - тихо сказал капеллан Хьюм и, выждав паузу, сложил ещё тёплые ладони Прайса вместе, чуть ниже солнечного сплетения. - Аминь... Он сейчас, должно быть, счастлив, представ, наконец, перед Всевышним...

Кэптен Барридж вынул часы, по офицерской привычке запомнил время, потом резко встал и стремительно пошёл прочь, в самую корму, чтобы никто, даже корабельный капеллан, не видел раздиравших его душу горячих слёз.

* * *

Спустя десять минут постаревший сразу на несколько лет кэптен Ричард Барридж вышел на верхнюю палубу фрегата и нашёл вахтенного офицера.

- Покажите мне вахтенный журнал, Фрэнсис... Какая там у вас последняя запись? Вот здесь впишите: "Четыре полста пополудни. Отлетела его жизнь, контр-адмирала Дэвида Прайса, главнокомандующего"[78]... Что вы на меня так смотрите? Да, Фрэнсис, да... И постарайтесь хотя бы сейчас обойтись без клякс. Написали? Всё, идите. Проверьте крепление и уборку шлюпок. Кроме того, передайте боцману фок-мачты, что я удивлён его новой манерой убирать бом-брамсель. И прошу вас прислать ко мне первого лейтенанта Палмера...

Он облокотился на больверк и, покуда не пришёл Джордж Палмер, долго смотрел на русские батареи, на конусы вулканов, на зеркало воды и редкие белые, почти прозрачные, облака где-то очень высоко в бескрайнем синем небе.

* * *

Военный совет на французском флагманском фрегате состоялся в назначенное время и прошёл в нормальной деловой обстановке.

- Что ж, завтра у нас будет шанс показать французам, как надо атаковать, - сказал Барриджу Николсон, выйдя на верхнюю палубу "La Forte". - Должен вам заметить, что план покойного адмирала и в самом деле на редкость хорош, но лично я вижу некоторые его моменты несколько по-иному.

- Что вы имеете в виду, сэр?

- Совещание совещанием, и план планом - но ведь мы здесь находимся для того, чтобы прославить величие британского флага, не так ли?

Барридж по-прежнему не понимал. Или делал вид, что не понимает?

- Послушайте, Ричард...

Вот как? И как к нему обращаться теперь? "Дружище Фредерик"?

- ...вот персонально вас не удручает тот факт, что нами теперь командует француз?

Барридж про себя хмыкнул. Ну, удручает. Немного. И что?

- ...и все капитаны согласились с планом. Де Розенкурт первым сказал, что в плане он ничего менять не предлагает. То есть его вполне устраивает позиция брига - стоять себе и кидаться ядрами через перешеек. То же, что и де Ла Грандье. А "President" в это время должен будет атаковать самую сильную батарею, за которой к тому же стоит "Аврора" и второй "вояка". И "Pique" - под крайнюю батарею, которую ядрами толком не возьмёшь, а ведь она будет сыпать прилично - причём сверху. Пароход же наш вообще должен обеспечивать всю эскадру, как мальчик на побегушках, и заметьте - снова английский корабль! А себе при этом выбрали всего одну незащищённую батарею из трёх пушек и двух хилых мортир на краешке мыса. Это на тридцать орудий левого борта! Каково?

- Сэр, но ведь план придумал мистер Прайс, а не Де Пуант, - сказал Барридж.

- Кстати, как вы распорядились насчёт тела адмирала? - спросил Николсон.

- Распорядился зашить в саван и завернуть во флаг Королевского флота. Уложили в адмиральский тузик, что подвешен за кормой. Думается, завтра похороним на берегу с положенными почестями.

- Да, несомненно. Вот вам пример, Ричард, куда может завести офицера неумение сладить со своими нервами.

Барридж вспыхнул, но изо всех сил сжал зубы, призвав все силы к тому, чтобы не дать вдруг заколотившемуся сердцу выскочить наружу. Его старания не остались для Николсона незамеченными.

- Что с вами, мистер Барридж? Скажете, я не прав?

- Сэр, я полагаю происшедшее сегодня несчастным случаем, а не самоубийством.

Ох, если б не субординация... Влепил бы пощёчину сорокалетнему сопляку, может, даже вызвал бы на дуэль... как жаль, что не всегда в жизни можно делать то, что хочется!

Николсон же владел собой великолепно, а потому, тщательно замаскировав свой сарказм, примирительно сказал:

- Хорошо, хорошо. Я согласен с вами. Договоримся пока считать это несчастным случаем. Время покажет. Вернёмся же к плану. Вы поступили совершенно правильно, что не стали перебивать французов и вносить свои предложения. При имеемом раскладе, как мне представляется, французы сами предпочли отказаться от ведущей роли в сражении. Соответственно - и лавры не им. Вы понимаете, о чём я?

- Понимаю, - слегка остывая, сказал кэптен Барридж, для которого позиция Николсона была, увы, не нова. - А потом?

- А потом всё зависит от того, как мы составим официальные...

И кэптен Николсон осёкся, потому что к ним подошли де Ла Грандье и де Розенкурт.

- Чудесный вечер, не правда ли? - сказал де Ла Грандье по-английски.

- О, вне всякого сомнения, мсье капитэн де вайссо![79] - радушно ответил Николсон, но глаза его оставались холодными и колючими.

- Красота здешних мест совершенно не располагает к ведению боевых действий, - заметил де Розенкурт.

- К сожалению, нам придется её нарушить, - металлическим тоном сказал Николсон. - Сейчас, простите, не до патетики. Английские моряки, к примеру, излишнюю утончённость чувств обычно оставляют дома, потому и славятся своими победами, в отличие, скажем, от испанских. Да и некоторых других.

Это был открытый укол, причём грубый и неуклюжий. Французские капитаны еле заметно переглянулись. Де Ла Грандье всё же нашёл в себе силы дружески улыбнуться:

- Завтрашний день покажет, на что мы все годны. До встречи в Петропавловске! - и он протянул руку Барриджу. - Бедняга Прайс! Мне очень жаль вашего, точнее - нашего адмирала.

Барридж пожал протянутую крепкую ладонь, попрощался и с де Розенкуртом. Николсон также был вынужден ответить на рукопожатие и, коль скоро французские капитаны говорили по-английски, сказать им "au revoir"[80]. Французы направились к своим шлюпкам. Кэптен Николсон уничтожающе посмотрел им вслед.

- Вот вам, пожалуйста. Что, прикажете их под фалды целовать? Идёмте, мистер Барридж. Я не могу похвастать, что чувствую себя превосходно, покуда стою на палубе французского фрегата. А их контр-адмирал Де Пуант, между нами, просто безвольная сопля. Если мы хотим чего-то добиться на театре военных действий, диктовать должны мы, - Николсон сделал ударение на слове "мы", - поймите это, наконец. Мы, а никак не наоборот. С такими партнёрами по делу, как эти французы, не стоит церемониться, и я не собираюсь.

Кэптен Николсон придвинулся к Барриджу почти вплотную, так, что тот смог уловить тонкий запах дорогого французского одеколона, пронзил его ледяным взглядом и добавил чуть слышно, чётко разделяя слова:

- Смею вас в этом заверить, мистер Барридж.

Первые звёздочки уже поблескивали на быстро темнеющем синем небе.

* * *

Капеллан Хьюм в двадцатый раз обмакнул перо в чернильницу и в двадцатый раз отложил его сторону. Письмо домой не получалось. Начатое утром и отложенное в связи с известными событиями, оно совершенно потеряло своё первоначальное содержание и, разумеется, задуманный стиль. Закончив описывать свои впечатления о Сэндвичевых островах, капеллан совершенно растерялся и никак не мог перейти к Камчатке и Петропавловску.

Когда пишешь письмо домой, совсем неплохо мысленно представлять себе своих родных - всех тех, кому адресуются эти скупые, ёмкие и полные живого тепла строки. Но сейчас вместо них перед глазами капеллана одно за другим проплывали лица погибших моряков, которых ему когда-либо довелось отпеть за свою долгую службу в Королевском флоте, проводить туда, откуда простым людям возврата нет. Одни были сражены ядрами и пулями, иные - отточенной сталью; кое-кого скосила цинга и Жёлтый Джек[81]. Были насмерть покалеченные и упавшие за борт, был упрямый матрос-шотландец, уличённый в воровстве и засечённый кошками[82] до смерти - ни слова не проронил, пока били. Как-то раз двое молодых парней на Багамах отравились какой-то мерзкой голубоватой рыбой, которую они втихаря поджарили в душном кубрике, после чего без промедления отправились к праотцам. А старый помощник боцмана Джекобс по кличке Филин...

Хьюм вспомнил, как читал поминальную молитву боцманской шляпе и холщовому мешку с нехитрыми моряцкими пожитками - всему, что осталось от седого морского волка. Уж какой был боцман! Где только не плавал, чего только не видал - от северных моржей до южных пингвинов. Никто не знал столько занимательных историй, сколько знал он. Никто не мог завязать такие хитроумные узлы, какие вязались грубыми руками старины Филина. Но чересчур уж сдружился под старость с Огненным Дьяволом, с ромом то есть; как-то напился вдрызг, выполз на палубу покурить, да и сгинул. Конечно, вывалился за борт... кто-то скажет: нелепая смерть. Но нет. Море забрало моряка домой, вот и всё. Побыл с людьми - и ушёл, куда хотел, куда всегда тянуло. А всё равно жалко.

Теперь вот - старый адмирал Прайс. Будут и другие. И всех их предстоит пропустить через своё сердце, помогая преодолеть это мучительное перерождение в иной, высшей жизни, о которой у Хьюма было сугубо своё особое представление, которое, в общем-то, не особо противоречило страницам Библии, но о котором он никогда никому не говорил и нипочём не скажет.

То, что произошло сегодня в полдень, никак не укладывалось в голове. Можно было ожидать чего угодно, только не этого. Хьюм попытался представить себя в роли адмирала, чтобы хоть немного понять его, но тут же с досадой замотал головой. С другой стороны - всё, что ни происходит на свете, угодно Богу. Ибо кто же правит всем на свете, если не Бог? Но почему тогда Он позволяет вот так запросто распоряжаться собственной жизнью, отнимая у самого себя то, что принадлежит не человеку, но исключительно Господу? А потом ещё и карает самоубийцу в геенне. Стоп... А если не у себя? А если у других? Убийство тоже грех, однако... вот, например, завтрашний бой. Офицер пошлёт в бой матроса, и тот пойдёт. И его убьют. А перед тем он сам убьёт своего противника, кого-то, за кем стоит такой же офицер и такой же капеллан, только с Библией на другом языке...

И всё это угодно Богу?

Капеллан понял, что напрочь запутался в казуистике догм, а потому закрыл чернильницу, аккуратно обтёр перо и спрятал его в шкатулку. Решительно отбросив пугающие размышления, Хьюм остановился на выводе, который был сделан им самим уже довольно давно и который уже не раз выручал его в минуты тягостных раздумий.

Всё просто. Коли человеку не хватает душевных сил, то он, капеллан, должен ему их дать. Неважно когда - перед боем, перед смертью или после. Облегчить страдания ближнего, суметь найти и сказать ему единственно нужные слова. Поделиться своими душевными силами. Но чтобы поделиться, необходимо иметь избыток. Где его взять? Просить у Бога. И Бог даст, всегда даст, как давал до сих пор. Ибо просить у Бога не стыдно - если просишь не для себя. А сложности философии можно оставить на потом. На старость, которую Хьюм намеревался провести в родных долинах южного Уэльса. Только и всего.

Капеллан задул пламя подвешенного к подволоку светильника, поднялся на верхнюю палубу и пошёл на корму, подставляя лицо влажной ночной свежести Авачинской губы. У кормовой коффель-планки правого борта он заметил одинокую чёрную фигуру. Кто-то из офицеров стоял к нему спиной и курил трубку, пуская призрачные клубы серого дыма в неверные пляшущие отсветы зажжённого кормового фонаря. Помедлив, капеллан решил приблизиться и, легко кашлянув, обнаружить себя. Но на звук шагов офицер обернулся, и Хьюм узнал Ричарда Барриджа.

- Не спится, сэр кэптен? - словно извиняясь, спросил капеллан.

- Увы, мистер Хьюм, - Барридж грустно улыбнулся. - И надо б выспаться, да сон никак не идёт. Вижу, вам тоже.

- Я знаю, какой вопрос не даёт вам покоя, сэр, - сказал капеллан после недолгой паузы, видя, что кэптен Барридж опустил взгляд вниз и тупо рассматривает носки своих сапог.

- Я знаю, что вы знаете, - подняв глаза, ответил Барридж. - Но известен ли вам ответ, отец Томас?

- Вынужден вас огорчить, мой капитан, - сказал Хьюм, вздохнув, - ибо ответа я не знаю. Знают только они двое - он сам и Всевышний. Но нам они не скажут ни слова.

- Но почему же, мистер Хьюм?

- Что - почему? - спросил капеллан чуть лукаво, ибо хотел тончайшей шуткой хоть немного поднять настроение своему капитану, которого, как кажется, застал в минуту душевной слабости, а на неё имеет право каждый живой человек. - Почему "не скажут"? Или почему застрелился?

- Мистер Хьюм, я отлично понимаю причину вашего, с позволения сказать, юмора. Не нужно, прошу вас. Я в норме, не стоит беспокоить себя понапрасну.

- И, тем не менее, вы изволили задать этот вопрос. Почему... Я, кажется, догадываюсь, что вы имеете в виду, но видит Бог, мой капитан, меня окружают точно такие же вопросы, и поверьте, ответов на них я, как и вы, пока не нахожу. Верно, вам странно слышать подобные слова от духовника, но, к моему горькому сожалению, это так, сэр...

- Тогда почему же вы выглядите столь уверенно, отец Томас? - спросил кэптен Барридж после попытки вдохнуть ароматный дым из потухшей трубки.

Капеллан пожал плечами.

- Сэр, я такой же человек, как и вы, и как любой на этом фрегате. Смею предположить также, что я мало отличаюсь и от тех людей, кого завтра мы будем гвоздить из наших пушек. Кто-то утруждает себя вопросами, кто-то находит возможным легко обходиться и без этого. Мне всё же думается, - капеллан Хьюм вздохнул, - что Господь ставит вопросы только перед тем, кто способен хотя бы пытаться искать ответы.

- Получается - если Богу угодно... - начал было кэптен Барридж.

Хьюм вздрогнул, услышав от другого человека слова, которые будили у него те самые вопросы, терзавшие душу, и которых, казалось, он избежал, выйдя на ночную верхнюю палубу за свежим воздухом. Но виду не подал, ибо точно знал, что сейчас любая его неуверенность может легко передаться капитану фрегата, а этого допустить было никак нельзя. В преддверии завтрашних событий... да и вообще.

- Несомненно, мой капитан, - подтвердил капеллан, и голос его ни капельки не дрогнул. - Всё в руках Его.

- А вот я думаю иначе, - вдруг резко сказал кэптен Барридж. - Я честно скажу вам, я далеко не безбожник, да вы и сами это знаете, но неужели ничто в этом мире не зависит от нас самих? Я не хочу быть куклой на верёвочках - пусть даже в руках Господних. Поймите меня правильно, мистер Хьюм, я британский морской офицер, я не игрушка в чужих руках...

Сказал - и осёкся. "Не игрушка..." А кто же ещё? Если уж наше Адмиралтейство вертит нами, как хочет, то что же можно говорить о Боге? "В чужих руках..." Создатель не может быть чужим. Определённо, нет... А эти там, в Адмиралтействе - они же тоже сотворены Создателем. И русские, жгущие костры на берегу. В итоге получается какая-то чушь, и если круг замыкается, то непонятно где. Барридж устало махнул рукой и тремя постукиваниями о больверк выбил трубку, ладонью смахнул лёгкий пепел за борт.

- Мистер Хьюм, если позволите, я отправлюсь спать. Нужно отдохнуть хотя бы час. Хочу надеяться, что вы не сомневаетесь в нашем завтрашнем успехе. Я обещаю подумать над вашими словами, но - завтра вечером, никак не раньше. Спокойной ночи, мистер Хьюм.

- Спокойной ночи, сэр кэптен. Я останусь на несколько минут, воздам молитву за упокой души мистера Прайса. И да поможет нам Бог.

Капеллан проводил взглядом уходящего Барриджа, а потом повернулся лицом к кормовому свесу, за которым на рострах висел небольшой адмиральский тузик, зачехлённый белоснежной парусиной.

"На все воля Господня", - подумал капеллан Хьюм, глубоко вздохнул и начал тихо шептать слова молитвы. Он говорил на латыни, глядя широко открытыми глазами в тёмно-синюю прохладную тишь, в которой не угадывалось ни ночных берегов, ни спящих сопок, ни даже зеркала чёрной воды.

* * *

...Русские канониры палили на удивление метко, хотя многие ядра долетали до фрегата рикошетом от поверхности воды. Кэптен Барридж давно уже привык не пригибаться при их рокоте, и стоял, распрямившись, внимательно наблюдая за действиями своих подчинённых. Его артиллеристы тоже стреляли здорово, и в подзорную трубу Барридж хорошо видел, как ядра терзали русский редут, на котором даже было устроено верхнее перекрытие. Он постоянно вёл счёт выведенным из строя русским пушкам, однако очередное сбитое орудие через некоторое время начинало палить вновь, словно батарея изобиловала запасными стволами.

Кэптен опустил подзорную трубу. И без неё было видно, что справа от батареи в подножии горы был устроен пороховой погреб - его легко было опознать по отсутствию дёрна[83]. Тёмные фигурки постоянно сновали от батареи к нему и обратно.

- Передайте мистеру Моргану: бить в первую очередь по правому флангу батареи, - сказал Барридж лейтенанту Палмеру.

- Есть, сэр! - Палмер успел сделать всего один шаг, и в этот момент русское ядро надвое порвало брас на грота-рее. Тяжёлый толстый трос с огромным деревянным блоком рухнул на верхнюю палубу, зацепив не успевшего увернуться матроса; бедняга получил страшный удар в грудь, и его отбросило к борту - спиной на торчащие в коффель-планке нагели[84]. Палмер бросился к нему и увидел, что несчастный без сознания - похоже, повреждён позвоночник. Лейтенант чертыхнулся, велел снести бесчувственное тело вниз, и сам спустился на главный пушечный дек, поскольку среди орудий верхней палубы лейтенанта Моргана не нашёл.

Там почти ничего не было видно из-за едкого густого порохового дыма, плававшего слоями. Попеременный грохот стреляющих пушек перекрывал крики команд и треск дерева, когда очередное русское ядро попадало в борт.

- Один выше! Отметить на клиньях! Беглый огонь! - громко распоряжался лейтенант Морган. Он был абсолютно спокоен и даже не оборачивался, когда борт сотрясало от нового попадания. Выслушав Палмера, старший артиллерист кивнул и сквозь пушечный порт показал пальцем в сторону русской батареи. - А прямо туда и лупим. Неплохо они кладут, ничего не скажешь. У нас два орудия выведены из строя. Хорошо хоть, не стреляют раскалёнными ядрами. Кстати, интересно, почему? - Палмер неопределённо пожал плечами. - Ну и слава Богу! Ладно, уж недолго осталось... Что там наверху?

- Француз успокоил батарею на мысе Шахова! - почти прокричал Палмер, потому что палуба содрогнулась от нового удара. - Крайняя правая огрызается вовсю! Сейчас пойдёт десант!

- Ага, я понял! - Морган кивнул старшему офицеру и принялся руководить закреплением сбитых ядром брюк и пушечных талей у ближайшего орудия.

Десантная партия, составленная из французских и английских морских пехотинцев, уже толпилась на палубе "Virago". Дополнительные десантные отряды из моряков фрегатов "President" и "Pique" были выделены, но пока находились на своих кораблях в ожидании приказаний; шлюпки были спущены. Палмер ещё не успел покинуть главный пушечный дек, как ближе к носу раздался страшный грохот и пронзительные крики.

Пущенное с русской батареи ядро проломило обшивку и ударилось в орудие противоположного борта. По пути оно свалило сразу двух моряков, ударив одного из них обломком выбитой доски и разворотив ему плечо. Второй стоял за первым и был отброшен, разбив о шпангоут затылок. Оба парня остались живы. Полилась кровь, и молодой одноглазый матрос бросился посыпать палубу заготовленным заранее песком. Затем прямо в пушечном порту разорвалась бомба, и осколки брызнули по переборкам; всего было изувечено трое, и товарищи спешно потащили их в корму - в лазарет. Палмер последовал за ними. Там уже вовсю орудовал старый корабельный лекарь с двумя фельдшерами; им помогал мокрый от пота капеллан, который одновременно старался облегчить страдания несчастных раненых молитвами, да и просто добрыми словами заботы и надежды. Лазарет был забрызган кровью и завален окровавленными тряпками; трудно было вообразить, что в обычное время тут находятся офицерские каюты.

Едва они расположили принесённых бедняг, как с верхней палубы привели ещё двух матросов. Сквозь порванный правый рукав рубахи одного из них ручьями лилась тёмная кровь, и торчал белый обломок кости.

- Этого на ампутацию! - бегло глянув на них, прокричал лекарь, не переставая ковыряться в чьём-то развороченном животе.

- Его зовут Дик, - сказал один из матросов.

- Да знаю, чёрт побери, - огрызнулся лекарь. - Я знаю всех матросов нашего фрегата, но клянусь громом, мне-то какая разница?

Матрос был совершенно бел лицом, на глазах слабея от ужасающей потери крови.

- Эй, Дик, йо-хо! Держись. Будет не больно. Слышишь? - спросил лекарь, взяв его левое запястье и машинально считая пульс.

- Слышу... сэр... - почти неслышно произнес моряк, непрерывно дрожа.

- Ха! - осклабился доктор. - Какой же я тебе сэр? Я тебе не сэр. Я, парень, для тебя сейчас сам Господь Бог.

- Не святотатствуйте, сын мой, - с укором сказал капеллан Хьюм, бинтуя кисть скривившемуся от боли мичману, совсем ещё мальчишке.

- Ни в коем случае, преподобный мистер Хьюм, - весело ответил ему лекарь. - Что же Он, Создатель - сам создал и сам же не уберёг? Как думаете, сэр, кто из нас двоих спасёт этого парня, я или Он? - и лекарь ткнул пальцем куда-то вверх.

Капеллан только покачал головой.

Голос лекаря неожиданно стал серьёзным.

- Так... кладём... привязываем здесь. И держим вот так... Давайте пилу и нож! Нет, ром. Сперва рому, да побольше. И жгут... ага.

Он взял поднесённую деревянную кружку и насильно влил её содержимое в рот бедняге, который отрешённо смотрел в подволок[85], а потом вставил ему меж зубов оплетённую линьком деревянную чурку.

- Готово... стисни-ка челюсти покрепче, Дикки. Вон ту большую плошку под кровь! Приступим же... крепись, парень! - и доктор взял пилу.

Палмер не стал смотреть и поспешил наверх. Однако тут же лицом к лицу он столкнулся с лейтенантом Морганом, чью скулу украшал огромный багровый фингал.

- Куском троса, да прямо по роже, - скривившись, сказал он Палмеру. - Две минуты - и обратно. Мои парни пока бьют, куда надо. Там Лакрофт за меня...

Палмер ободряюще улыбнулся ему и направился к трапу.

* * *

- Поражаюсь этим русским, - сказал кэптен Барридж после того, как выслушал доклад своего старшего офицера. - Смотрите на мыс Шахова. А ведь "La Forte" уже снёс эту батарею под корень.

Палмер взял предложенную капитаном подзорную трубу и осмотрел поле битвы. Русская батарея на мысу действительно огрызалась, причём каждый её выстрел попадал точно во французского флагмана. От самой батареи практически ничего не осталось - она представляла собой наваленную груду камней и земли, из которой торчали два одиноких ствола. Так вот, эти самые стволы и продолжали необъяснимым образом палить, не давая французскому адмиралу подойти ближе. Немало этому подивившись, Палмер посмотрел на длинную косу, с которой перестреливался "President". Эта батарея находилась в куда лучшем состоянии, и казалось, огонь фрегата был совершенно безрезультатным. Конечно, на самом деле это было не так.

- Крепко держатся, - сказал Барридж, проследив направление взгляда Палмера. - Наши парни бьют точно в цель, а толку что-то немного. Однако смять её - дело нашей чести. Пока получается неплохо, но чересчур уж долго.

Ядра с фрегата ложились точно в цель, поднимая фонтаны песка и земли. С "Virago" уже пошёл десант на крайнюю батарею справа, откуда пушки продолжали прицельно бить в "Pique". Несколько выстрелов было сделано и в сторону "Virago", однако пароход успел войти в мёртвую зону, и ядра неизменно пролетали над топами его мачт.

- Сэр, позвольте доложить? На "Pique" сигнал, - вахтенный офицер поднял свою подзорную трубу и начал вслух разбирать флаги. - "Командующий... обращает внимание... группы..."

- Да чего там, - перебил его кэптен Барридж. - Видите? Прямо от порта большой отряд русских идёт к правой батарее. Они хотят перехватить десант и поддержать своих. Мистер Палмер, идите ботом на "Pique", там возьмёте ещё людей и отправитесь на поддержку. Всё, как мы вчера обговаривали. Перейдёте в подчинение к капитану Паркеру, потом в любом случае возвращайтесь на корабль.

- В любом, сэр? - лукаво улыбнулся первый лейтенант.

- Джордж, не забывайте, вы обещали пригласить на свадьбу. Выполняйте!

- Слушаюсь, сэр!

Лейтенант Палмер браво козырнул и побежал спускаться в бот.

- Прекрасный офицер... - сказал ему вслед кэптен Барридж. - Эх, быть ему адмиралом, коли не подстрелят.

И он постучал костяшками пальцев по дереву больверка[86].

* * *

...Карабкаясь по каменистому склону, а потом по извилистой тропинке, протоптанной в кустах между невиданных, причудливо изогнутых толстых берёз, лейтенант чуть не вывихнул колено. Вскоре отряд моряков "Pique" под его командованием, вооружённый штуцерами, достиг оставленной русской батареи, догнав последних десантников из числа англичан.

Над батареей уже развевался французский триколор, возбуждённые десантники громко кричали "Виват!". Все три орудия были заклёпаны; Палмер так и не разобрал кем - то ли десантниками, то ли отступившими русскими. Боезапаса нигде не было видно - очевидно, уходя, русские артиллеристы спрятали его где-то поблизости в кустах или закопали. Французы заполонили сильно исковерканную ядрами батарею, а Палмер удивился, что у неё был всего лишь наспех сооружённый бруствер. Приди эскадра на полмесяца позже - и русские вполне успели бы построить настоящие крепости. Морские пехотинцы под командой старшего лейтенанта Лефевра принялись яростно курочить всё, что попадало под руку, рубить саблями лафеты и банники, срывать фашины, не проявляя, впрочем, особой изобретательности. Порубив задние колеса лафетов, одну пушку перевалили через бруствер и под всё те же крики "виват" скинули вниз по склону.

"Странно, - подумал Палмер, - сдаётся, сейчас самое время атаковать порт отсюда. Покойный адмирал об этом и говорил. Если сейчас "President" собьёт батарею на косе, а французский флагман высадит группу на мыс Шахова, то плакала "Аврора", а с ней и Петропавловск... Интересно, а молодые леди там есть?"

Подумал - и хмыкнул. В самом деле, мысль чертовски уместная.

С высоты батареи открывался чудный вид на Авачинскую губу и на порт. Синее с зелёным, залитое ярким солнечным светом, и какой-то странный, удивительно чистый запах листвы, от которого Палмер давно отвык. Прекрасный ландшафт никак не вязался с кровавым делом, вершившимся среди его чарующей красоты.

- Странно, - повторил Палмер себе под нос и отошёл со своей группой чуть в сторону, где толпились в ожидании распоряжений солдаты капитана Паркера.

- Чарлз, вы видите, что происходит? - спросил у него лейтенант, имея в виду французских морских пехотинцев.

- Конечно, вижу, - бодро ответил Паркер. - А как же. В Королевский флот, несомненно, с охотой берут слепых, но это не совсем про меня.

- Надо атаковать порт!

- Не могу с вами не согласиться, друг мой Джордж. Да только, пожалуй, нам придётся немного обождать, пока эти ребята насладятся триумфом, - Паркер кивнул в сторону французов и усмехнулся. - А тем временем и русские подоспеют.

- Со стороны порта?

- Ну конечно, друг мой. Нам ведь только этого и надо, - и Паркер хитро подмигнул лейтенанту. - Думаю, их будет никак не меньше двухсот. Да вон же они! Хо-хо! Будет драка... Йо, ребята! В две длинных цепи становись! Эй, Рассел, пихни-ка мистера Хендерсона! А ну, не спать там! Парни, представьте, что каждый русский - это ваша тёща!

Морские пехотинцы весело заржали и начали прицеливаться в сторону кустов. Рыжий ирландец Рассел, долговязый детина с оторванным ухом, осклабился и нахально спросил:

- Сэр, а коли у меня уже нету тёщи?

- Счастливчик, - Паркер с деланной печалью вздохнул, но тут же стал серьёзным. - Заряжай и - беглый огонь по моей команде!

Палмер вскочил на бугорок, так, чтобы его хорошо было видно с "Virago", повернулся лицом к пароходу и сделал вытянутыми руками условленный жест, означающий требование поддержать десантников огнём. Вторым условным жестом он показал направление дальнейшей атаки.

- Сейчас пароход поможет нам! - прокричал он Паркеру.

А своим людям добавил:

- При виде неприятеля сразу стрелять!

В кустах сухо щёлкнул выстрел - рассекая воздух, русская пуля прошипела прямо над ухом Палмера. Лейтенант инстинктивно отшатнулся и чуть не упал.

* * *

Кэптен Николсон, баронет, опустил подзорную трубу и покачал головой.

Он увидел, что к захваченной батарее по косогору спешит группа людей с ружьями. Чуть левее и позади - ещё одна. И с косы, а точнее - с русского фрегата, в белых рубахах, но эти слегка отстали. Английские десантники держались чуть в стороне от батареи, ярдах в тридцати и правее. Ещё он увидел английского офицера, условными знаками показывающего в левую сторону от батареи. Кажется, это был лейтенант Джордж Палмер.

- Вы видите, мистер Блэнд? - обратился Николсон к своему старшему офицеру, указав подзорной трубой в сторону берега; первый лейтенант Блэнд кивнул. - Немедленно семафор мистеру Маршаллу: "Поддержать десант, огонь по батарее".

- Там же французы, сэр!

- И что вас в этом так растрогало, лейтенант?

- Но...

- Прикажете из-за двадцати французских солдат вообще не стрелять по русским? Выполняйте!

- Есть, сэр...

Идиот, рассуждает, как маменькин сынок... ведь не прямо же по французам! А не поддержать десант - выслушивай потом от этого Де Пуанта...

Коммандер Маршалл заметил условный сигнал Палмера и без семафора со своего флагмана.

Через минуту гигантская носовая мортира "Virago" выстрелила.

* * *

Среди общего грохота канонады Палмер с Паркером услышали в воздухе шелест, перешедший в жужжащий рокот. Потом воздух над батареей лопнул упругим горячим пузырём, обдав всё вокруг волной кислого вонючего жара. Бомба разорвалась прямо над гущей французских десантников, осыпав их густым дождём осколков. Французы заметались по батарее, Палмер услышал душераздирающий крик, а потом увидел отчаянно дёргающегося солдата с кровавыми лохмотьями вместо лица. Английские десантники уже стреляли по небольшой группе русских моряков, чьи белые рубахи мелькали в ольшанике. Треск ружейных выстрелов перемежался с воплями и стонами.

- Раненых и убитых в шлюпки! - с перекошенным лицом закричал откуда-то сбоку старший лейтенант Лефевр. - Прикрывать отход!

Палмер вскинул свой штуцер и выстрелил в появившегося почти у самой батареи русского солдата; тот вскинул руки, охнув, выронил ружьё с насаженным штыком и неуклюже упал. Ободрённый удачей, лейтенант выхватил "бульдог" и наудачу выпустил в листву ещё пару пуль, затем англичане по команде Паркера дали по кустам нестройный залп. Группа русских стрелков скрылась среди зарослей, и их не было видно. Другая группа, кажется, собиралась обойти батарею справа, а третья - явно более многочисленная - была ещё примерно ярдах в трёхста[87]. Среди французских солдат ещё царила паника. Они продолжали бестолково толпиться на батарее, куда уже начали сыпаться ядра с "Авроры" и с батареи на косе. Русские канониры по-прежнему стреляли метко, ядра крошили бруствер, а два из них попали точно в цель. Французы уже волокли вниз несколько окровавленных тел. Английские десантники находились под защитой небольшого пригорка, так что под огнём оказались всё больше французы со своим триколором.

Поднявшийся снизу от шлюпок британский гардемарин что-то возбуждённо говорил капитану Паркеру. Выслушав его, Паркер кивнул головой, поднял руку и громко крикнул:

- Внимание! Всем слушать меня! Кругом марш! Отходим! Отходим к шлюпкам! Мистер Мудворт, медуза в глотку! Тебя не касается?

"Почему отходим?" - мелькнуло в голове у Палмера, и он, выстрелив ещё раз из штуцера по шевелящимся кустам, подбежал к капитану.

- Слышишь, Джордж? Отходим! - прямо в лицо ему закричал Паркер. - У нас новый приказ. Там русская стрелковая партия, их слишком много. У нас есть от силы минут десять, командуй же своим людям.

Русские пули градом осыпали батарею, слева и справа от себя Палмер слышал стоны, хрипы и вялую ругань.

Французы уже ринулись вниз почти неуправляемой лавиной, не бросив, впрочем, на батарее ни одного убитого или раненого. Однако несколько ружей и сабель всё же остались валяться между порубленных лафетов. Английские десантники по команде Паркера хлынули вслед за французами, пригибаясь под свистом пуль. Матросы бежали следом. Скатившись по косогору, люди садились в шлюпки - торопливо, но уже без особой паники, поскольку шок от той, первой бомбы уже прошёл.

- Странная у нас получилась атака, - с сарказмом сказал капитан Паркер, садясь в последний бот. - Я, конечно, очень уважаю моряков, но только если они не начинают распоряжаться на суше... Не находишь, Джордж?

Палмер не ответил ему и прыгнул в шлюпку, поскользнувшись на поросшем водорослями камне и сильно ударившись локтём о планширь. В руку словно впились тысячи раскалённых иголок. Десант отходил, и со стороны, наверно, это выглядело довольно организованно. Однако на берегу там и тут лежали брошенные ружья и сабли, несколько ранцев и головных уборов - как французских, так и английских. Несомненно, они принадлежали раненым; русский отряд уже занял батарею, в течение какого-то часа дважды перешедшую из рук в руки. Странно, но с "Virago" по ней почему-то больше не стреляли, а потому русские открыли по удаляющемуся десанту безнаказанную и беспорядочную ружейную пальбу. Пули шлёпали по воде, вздымая фонтанчики, некоторые из них ударяли в шлюпки, и не занятые на вёслах бойцы спешно вычерпывали воду. Тем не менее, весь десант успешно добрался до борта парохода. Пересев в свой бот, Палмер без приключений вернулся к себе на корабль, впрочем, несколько раз пригибаясь под пролетающими ядрами.

Подтягиваясь на завозимом под русским огнём верпе, "President" кое-как сменил позицию. Русские пушки наносили сильный урон французскому флагману, но теперь фрегаты стояли довольно выгодно по отношению к неприятелю, и усилиями орудий своих двух бортов, наконец-то, заставили замолчать упрямую батарею на косе. Теперь вход в Петропавловск закрывала только "Аврора".

* * *

Да. Теперь вход в Петропавловск закрывала только "Аврора".

"Не забудь про "Аврору"!" - вспомнил кэптен Барридж слова адмирала Прайса и вздрогнул. Всё это время покойный адмирал лежал в висящем за кормой фрегата белом адмиральском тузике.

Прибыл лейтенант Палмер и кратко рассказал флаг-капитану о результатах высадки на берег. Барридж пожал плечами.

- Возможно, это и не моё дело, но я тоже не вижу особых результатов десанта, кроме как наш пароход немного поупражнялся в стрельбе по своим.

Оказывается, от опытного взгляда Барриджа не ускользнула ошибка комендоров "Virago". Палмер только присвистнул, но под строгим взглядом капитана осёкся и тотчас попросил извинения.

- К сожалению, так бывает, Джордж, - поправляя фуражку, наставительно сказал Барридж. - Однако об этом потом.

Палмер окинул беглым взглядом верхнюю палубу корабля и оснастку мачт. Фрегату здорово досталось. В некоторых местах по левому борту проломлен больверк, срезаны стень-ванты на фок-мачте, а бизань-мачта просто расщеплена ядром надвое. Сбит мартин-гик[88] и пара брасов. Сверху попадания в борт, конечно, не были видны, но наверняка они были в изобилии. Кэптен Барридж подтвердил, что есть многочисленные повреждения на главной орудийной палубе, несколько попаданий в корму (слава Богу, ядра миновали тузик с телом адмирала) и в борт - как выше, так и ниже ватерлинии. Лейтенанта Моргана ранило ещё раз - осколок слегка оцарапал шею, но он жив-здоров и уже приступил к ремонту.

- Плотникам работы хватит, - заметил флаг-капитан, - да и вам, обещаю, поспать не дам. Течи уже нет. А пока... пока посмотрим, что нам предлагает флагман.

Кэптен Барридж указал на "La Forte", под фока-реем которого болталась связка из флагов.

- "Кораблям отойти на исходный рубеж, стать на якорь по способности", - прочёл Палмер. - Но почему, сэр? А как же "Аврора"?!

Барридж чуть поднял бровь, но оставался невозмутим.

- Мистер Палмер, офицер флота Её Величества должен выполнять приказания беспрекословно. Мне самому не всё понятно, но я вам этого не говорил. А посему потрудитесь приказать поднять кливер и бом-кливер[89] - благо, с оста потянуло.

- Без мартин-гика, сэр?

- Ага, - просто сказал Барридж. - Чай, бушприт не сломается. Разве это ветер? Так себе... запах моря, и только. Скомандуйте выбрать верп. И сходите к людям в лазарет. Я там уже был, должен вам сказать, зрелище малоприятное... не уверен, что мы обойдёмся без потерь.

- Слушаюсь, сэр, - Палмер повернулся и пошёл к трапу люка.

- "Аврора", - прошептал Ричард Барридж, тупо глядя ему в спину. - "Ав-ро-ра"...

Он прекрасно понимал, что штурм был брошен на полпути из-за этих дурацких распрей между двумя частями эскадры. Оба командующих желали пребывать в лаврах, а не на щите, а потому в бой особо не рвались, стараясь предоставить это удовольствие, в первую очередь, своим союзникам.

"Если так пойдёт и дальше, то ни о какой победе и речи быть не может", - грустно подумал Барридж.

Матросы готовили большой якорь правого борта к отдаче. Когда фрегат медленно проносило мимо "La Forte", Барридж по-французски спросил у их старшего офицера, в чём дело.

- А нам уже хватит, - устало ответил тот.

Французский флагман и впрямь выглядел удручающе, зияя дырами в левом борту. Сбитый рей, расколотый фор-салинг[90], сорванные тросы, груда дров, некогда бывшая шлюпкой... Адмирала Де Пуанта на верхней палубе Барридж не заметил. Офицер связи на английском фрегате, француз Эдмон Дю Айи, о чём-то перекрикивался со старшим офицером "La Forte" через рупор, покуда фрегаты не удалились друг от друга на дальность пистолетного выстрела.

Кэптен Барридж выждал паузу, пока корабль миновал французский фрегат, потом оглянулся и, убедившись, что на него никто не смотрит, в сердцах плюнул за борт.

* * *

Матрос, у которого отняли изуродованную руку, молча смотрел в подволок, и лишь изредка беззвучно плакал. Тогда к нему подходил капеллан Хьюм, и что-то долго шептал на ухо. Что он мог обещать бедняге? Парень, конечно, будет жить, но дома в Англии ему теперь придется ох непросто. Капеллан смотрел в ставшие пустыми огромные серые глаза, полные слёз, порой не выдерживал и плакал вместе с ним, настолько ему было жаль несчастного юного Дика. И не его одного...

Лазарет был вымыт дочиста; матросы скоблили палубу, стучали топорами и молотками. Ремонт шёл полным ходом. На эскадре были потери в людях, и поэтому контр-адмирал Де Пуант уже распорядился насчёт организации похорон.

А пока что на флагманском французском фрегате главнокомандующий вновь собрал капитанов кораблей - на этот раз для разбора боевых действий.

Капитаны чуть не переругались. Французы с адмиралом во главе дружно обвинили англичан в недостаточной инициативе, за исключением коммандера Маршалла, чей корабль, несомненно, действовал на высоте. Единственный раз "Virago" ненадолго вышла из боя, получив в левую скулу ниже ватерлинии русское ядро, но довольно сильная течь вскоре была ликвидирована, и пароход вновь активно принял участие в деле. И далее, когда Де Пуант потребовал от Маршалла подойти к батарее на косе вплотную и расстрелять её в упор, пароход смело вышел из-за Шаховского мыса и даже успел сделать несколько хороших прицельных выстрелов.

Остальные же английские корабли действовали если не ниже всякой критики, то уж во всяком случае, не заслужили особых похвал. "President" не сумел разбить батарею на косе. "Pique" также не справился с крайней правой батареей на косогоре, и она была оставлена русскими только после высадки десанта. "Аврора" не уничтожена, малый транспорт возле неё тоже. Батарею на косе успокоили только после того, как "President" начал действовать в паре с "La Forte". С учётом того, что все французские корабли свои задачи выполнили, такой уровень организации боевого взаимодействия, по мнению де Розенкурта и де Ла Грандье, удовлетворительным считаться никак не может. В итоге дело пришлось прекратить с тем, чтобы немедленно скорректировать планы.

Британские офицеры возмутились. Мало того, что возложенные на французские корабли задачи ни в какое сравнение не идут с задачами англичан, но и само их выполнение также требует уточнения некоторых нюансов. Во-первых, "L'Eurydice" и "L'Obligado". В результате обстрела ими Петропавловска в городе не отмечено ни одного пожара, да и где такое видано - осуществлять бомбардировку, не видя, куда падают ядра и бомбы? Всем известно, что артиллерийский огонь без корректировки превращается в бессмысленный фейерверк. Другими словами, стрельба через перешеек оказалась безрезультатной - а что, так трудно было это предвидеть? Лучше бы корвет с бригом помогли разобраться с батареей на косе и с "Авророй". От высаженного к перешейку десанта толку также не было, потому что батарея "седла" не была уничтожена - кто же так делает? Во-вторых: ах, какая великая заслуга "La Forte"! - тридцатью орудиями левого борта сбили пять русских пушек на открытой батарее, и всё равно она дважды оживала, а потратили на это мероприятие без малого два часа. Потом, этот десант на крайнюю батарею справа. Тут совсем непонятно. Если мы атакуем, то мы атакуем, а если заняли батарею и стоим, то нечего было и высаживаться. Про бомбу с "Virago" все три британских капитана, не сговариваясь, умолчали - даже в разговорах между собой о ней никто не упоминал, уж коль скоро на это не обратили внимания сами французы. Никто ничего не видел...

Потом слово снова взял Феврье Де Пуант. Медленно отвешивая каждую фразу, дабы не быть понятым превратно, осторожно пробираясь в дебрях изысканных выражений, старый адмирал изложил слушателям свой главный вывод, суть которого свелась буквально к нескольким несложным фразам.

Давайте оставим споры и разберёмся. Мы приняли решение атаковать Петропавловск? Приняли. Мы его атаковали? Атаковали. Да, враг оказался много сильней, чем предполагалось, и по этой причине захват города пока не состоялся. Поэтому предлагается считать, что он... э-э... м-м... перенесён на несколько более поздние сроки. За оставшееся время до наступления зимы эскадра атакует иные порты России - Анадырь, Охотск, Аян; было бы не лишним наведаться и в устье Амура. Коль скоро фрегат "Аврора" остаётся в Петропавловске (а он непременно останется охранять город, ибо русским неизвестны дальнейшие планы союзников), то эскадра адмирала Путятина сразу лишается сильного боевого корабля. Кроме того, никто не знает, где она вообще...

- То есть, вы, мсье адмирал, - нахально перебил Де Пуанта кэптен Николсон, даже не вставая, - имеете честь предложить нам всем оставить Петропавловск?

- Именно так, если вам будет угодно, мистер Николсон, - ответствовал Де Пуант, даже не считая нужным одёрнуть зарвавшегося баронета.

- Прошу извинения, мсье адмирал, но позволю себе высказать предположение в том, что английская часть объединённой эскадры всё же ещё не убеждена вами в единственной правильности данного решения.

- Мне очень приятно, сэр, что вы любезно предоставляете моей персоне, как официально занимающей пост главнокомандующего, возможность самостоятельно принимать окончательные решения, оставляя за прочими командирами право совещательного голоса, - и Де Пуант, привстав, слегка поклонился сидящему Николсону, чем вызвал еле заметную улыбку весельчака де Ла Грандье.

- Вне всякого сомнения, мсье адмирал, - Николсон едва не дымился от ярости, но умело это скрывал. - Смею предположить, что данное общее совещание является всего лишь предварительным, поскольку ни у одного из присутствующих пока нет никаких конкретных планов.

- Думаю, вы правы, - сказал Де Пуант. - Как только вы, сэр, будете готовы предложить план дальнейших действий от имени капитанов британской части эскадры, совещание будет созвано вновь. Позвольте узнать, есть ли он у вас сейчас?

- Нет, мсье адмирал, - ответил кэптен Николсон. - К сожалению, плана у меня пока нет.

- Ну, вот видите, - Де Пуант откинулся на спинку кресла, добродушно улыбнулся, но улыбка вмиг сошла, наткнувшись на всё тот же ледяной взгляд баронета.

Капитан "Virago" негромко кашлянул в кулак.

- Он у меня будет, мсье адмирал, - негромко, но твёрдо пообещал Николсон. - Не позднее, чем завтра.

Де Пуант помял подбородок.

- Смею предположить, что завтра наступит не ранее, чем завтра. Что ж, господа, у вас есть время. Предварительный же план гласит: мы покидаем Петропавловск. А пока что я убедительно прошу вас с помощью мистера Маршалла провести похороны в соответствии со всеми требованиями по отданию положенных воинских почестей. Думаю, хорошим местом станет Тарьинская бухта. Ветра, судя по всему, завтра опять не будет, и нам придется вновь воспользоваться помощью вашего парохода и его превосходного капитана...

"К тому же, покойный Прайс - англичанин, так что вам и хоронить", - чуть было не добавил Де Пуант, и тут же устыдился своей мысли.

- Хорошо, мсье адмирал, - сказал Николсон и встал, за ним поднялись Маршалл и Барридж. - Полагаю, на этом вы будете считать совещание законченным?

- Да, господа, - ответил Де Пуант и также распрямился. - Честь имею.

Только вслед за своим адмиралом соизволили встать де Ла Грандье и де Розенкурт, одновременно звякнув кортиками.

* * *

- Хэлло, Билли! Кэп'н[91] отпустил меня на полчаса проведать тебя, - пригнувшись, лейтенант Блэнд вош`л в каюту и поморщился от резкого запаха спирта и карболки.

- Хэлло, Эл.

Лейтенант Морган только что закончил перевязку. Корабельный врач скомкал старые бинты и взглянул на Моргана вопросительно.

- Идите, Питер, большое вам спасибо. Не стоило так беспокоиться о ерундовой ране, но всё равно - спасибо.

- Ерундовых ран не бывает, сэр, - лукаво улыбнулся седой лекарь, и весёлая искорка блеснула в его прищуренных глазах. - Как-то раз на Бермудах врачевал я одного, прошу прощения, сопливого мичманишку... ему пуля залетела прямо в открытый рот и продырявила щёку изнутри. Вроде, чепуха - но дырка-то не заросла толком, и парню пришлось весьма туго...

- Почему? - заинтересованно спросил Блэнд.

- А потому что при каждой затяжке его физиономия с левого борта дымила, как вулкан Стромболи, сэр! Вся команда нашего брига втихаря хохотала, включая даже капитана и капеллана, и в итоге бедняга подался - куда б вы думали? В бродячие фокусники, вот куда! - лекарь звонко заржал. - И весьма, надо сказать, в этом деле преуспел...

- Да ну вас с вашими шутками, Питер! - засмеялся Морган, прижав ладонью распухшую скулу. - Вот вы мне ещё накаркайте.

- Ну что вы, сэр! Как же я могу посметь? Ухожу, ухожу, - широко улыбнувшись, старый доктор козырнул, лихо повернулся и выскользнул из каюты.

- Видал шельмеца? - смеясь, Морган показал пальцем на дверь. - Зато этот лучший из всех, кого я видел. Клянётся, что ещё с Нельсоном плавал. Ведь врёт, лукавый, и даже не думает каяться.

- Конечно, плавал, - улыбнулся Блэнд. - И по сей день плавает. Разве не знаешь? Том Нельсон - это ж наш костоправ на "Pique". Однофамилец. Так что не врёт. Чем это тебя? - спросил он, указав на скулу приятеля.

- Русским осколком по шее, тросом по физиономии, - небрежно отмахнулся тот. - Пустяки, заживёт. Моим парням пришлось туже. Пораненных человек пятнадцать - кому руку, кому ногу... Двое с разбитыми головами, один из них, похоже, уж не жилец... А ты как?

- Я-то цел, - сказал Блэнд. - У нас ни одного убитого, хотя раненые, конечно, есть. На "La Forte" убило не то одного, не то двух, - он снова сморщился. - И как ты только сидишь в этой провизорской? Пошли-ка на свежий воздух.

- Пошли, - легко согласился Морган и встал.

Вечерело, и гладь бухты была абсолютно зеркальной. Солнце уже зашло, и из-за потемневших сопок слабо струились остатки дня. Окрашенное в бледный пурпур чистое небо на западе красноречиво говорило, что завтрашний день будет совершенно безветренным.

Со всех кораблей эскадры доносился визг пил и стук топоров. Экипажи во главе с корабельными плотниками спешно чинили проломленные русскими ядрами борта, восстанавливали сбитые в бою части рангоута. На верхней палубе фрегата "President" также кипела работа, и уже были зажжены многочисленные фонари. На восточном берегу тоже мерцали огоньки, и было похоже, что там тоже никто спать не собирается.

- Наверно, я должен что-то сказать, Эл. Но не знаю... - задумчиво произнёс Морган, облокотившись на больверк и глядя на почти чёрную воду. - Мне кажется, мы стреляли очень даже неплохо.

- А никто и не говорит, что вы стреляли плохо, - возразил Блэнд. - Просто что-то пошло не так, вот и всё. Скажем так: не заладилось. Бывает.

- Что по этому поводу говорит мистер Николсон?

Блэнд выразительно посмотрел на Моргана и скорчил гримасу. Приятели рассмеялись.

- Оправдывает название своего корабля[92]. Билли, я тебе давно уже говорю, что мечу на "President". Только вот всё вакансии нет. А то бы плавали вместе. И не то, что бы "Pique" мне не по нраву - ведь хороший фрегат, столько лет в кампании, и ребята на нём молодцы... а вот...

- ...а вот хочется под трюмселями, да? - закончил за него Морган. - Наш-то побыстрее вашего ходит, - поддразнил он.

В самом деле, "President" был самым скоростным фрегатом британского флота на Тихом океане и порой выжимал из своих парусов до тринадцати узлов. Всякий знал историю постройки этого корабля, отличавшегося от других фрегатов дополнительными парусами трюмселями[93] на каждой мачте, не исключая и бизань, а также крюйс-гафель-топселем[94]. Однако напоминать о том, что своим происхождением фрегат обязан американским корабелам, считалось неприличным, ибо это затрагивало самые заветные чувства в душе каждого британца - гордость за самую морскую нацию в мире.

Дело в том, что, в отличие от консервативных англичан, янки делали свои лучшие фрегаты футов[95] на двадцать длиннее при почти той же ширине и к тому же оснащали четырьмя парусами сверх традиции. Такой была знаменитая "Constitution", таков был и "President". В итоге эти корабли при более слабом пушечном вооружении имели неоспоримое преимущество в скорости хода, а значит и в манёвре, что давало куда больше выгоды, чем калибр и количество орудий.

14 января 1815 года "President" под командованием знаменитого Стивена Дикэйчера, пользуясь своей ходкостью, вырвался из кольца англичан, блокировавших Нью-Йорк, но ему не повезло - фрегат с размаху сел на песчаную отмель. Тут же его догнал сорокапушечный Корабль Её Величества "Endymion" и, не мешкая, приступил к расправе. Янки храбро отбивались, и ещё неизвестно, чем бы кончился бой, но на подмогу подоспели ещё три британца - "Tenedos", "Pomone", "Majestic" - и участь фрегата была решена. Изрешечённый ядрами, имея на борту пятьдесят человек убитыми и ранеными, "President" был вынужден сдаться. Англичане отбуксировали его на Бермуды, а затем и в Портсмут, где он был отправлен на слом. Однако перед разделкой фрегат тщательно скопировали с тем, чтобы построить его заново и ввести в строй под тем же именем. Новый, уже английский, "President" во всём повторял своего предшественника, но всё же британский консерватизм сыграл своё - на новый фрегат англичане установили пятьдесят пушек вместо полагавшихся по проекту сорока четырёх, а позже и ещё две. Фрегат показал отменные ходовые качества, и служить на нём считалось делом престижным. К тому же он был выбран адмиралом Прайсом в качестве флагманского.

- Дело не только в трюмселях, Билли. Понимаешь, негоже обсуждать капитана, и я, пожалуй, не буду. Порядок на корабле образцовый, но к нему нужно и ещё кое-что для того, чтобы он действительно был военным кораблём.

- Эл, можешь не продолжать, я тебя прекрасно понял.

Морган хорошо знал своего наставника в артиллерийском деле, и рому в дружеских пирушках ими было выпито немало - а потому он только похлопал приятеля по плечу.

- Нет, Билли, ты подожди. Я просто хочу сказать, что я уже не молодой и глупый мичманёнок, который заглядывает в рот джентльмену только потому, что у того кровь более голубая. Ты меня знаешь, и потому не обижаешься. У вас на борту всё совсем по-другому.

- Ну да уж, совсем по-другому... - начал было Морган.

- Ладно, это я так... Просто мне, кроме тебя, сказать некому. А сразу после кампании я уйду на другой корабль. Во всяком случае, буду проситься.

- Сразу после кампании тебя произведут в коммандеры, - улыбнулся Морган. - Тогда и уйдёшь. Как думаешь, второй штурм будет?

- Конечно, будет. Или ты сомневаешься? Правда, французы не хотят, да и у нашего тоже пока нет плана. Сидит в каюте и думает. Злится, - в голосе Блэнда проскользнула нотка сарказма.

- А ты? Ты не думаешь?

- Билли, - Блэнд придвинулся к Моргану вплотную и положил ладонь на эфес его кортика. - Если я начну думать за него, я буду плохим старшим офицером.

Помолчав с четверть минуты, он спросил:

- Барридж не велел закрепить пушки по-походному?

- Нет, - ответил Морган. - Не велел. Что до меня и моих парней... знаешь, Эл, мне что-то чертовски не хочется уходить отсюда с позором, и им тоже. Иначе - чего ради мы пёрлись сюда через весь океан?

- Ну и правильно. У нас тоже всё готово ко второй атаке. Ну... почти всё. Наверно, будет жарко, да только не жарче, чем было в Новой Зеландии.

- Завтра они что-то решат. А наше дело - гвоздить неприятеля.

- Согласен. Послушай, - и лейтенант Блэнд чуть понизил голос, - а что ты думаешь по поводу этого... ну... того, что случилось со стариной Прайсом?

- Ох, не знаю, Эл, - вздохнул Морган. - Вот ей-Богу, не знаю... По правде сказать, я его не понимаю. Это ж надо было додуматься. И когда - перед боем!.. Ховард вон, у себя в каюте, в стельку пьян, да и на мистера Барриджа смотреть страшно.

- Вот-вот... И я про то же... - Блэнд полез в карман, вынул отделанные серебром часы на цепочке и щёлкнул крышкой. - Однако, Билли, мне пора. Прикладывай к щеке свинец, - он дружески улыбнулся. - Думаю, в бродячие фокусники ты не пойдёшь. Обещаешь?

- Обещаю, Эл. Удачи тебе.

- И тебе. Придумывай тосты.

Лейтенанты засмеялись и отправились на главный пушечный дек. Подойдя к портику правого борта, Блэнд глянул Моргану в глаза, крепко пожал руку и спустился в ожидавший его катер.

* * *

Утро и в самом деле выдалось ясным, чистым и совершенно безветренным. С запада медленно полз густой туман, быстро рассеивающийся под ласковыми лучами оживающего солнца.

С кораблей эскадры шлюпки свозили на "Virago" тела убитых во вчерашнем бою и умерших ночью от ран. Вместе с одной из них на пароход прибыл и французский священник, симпатичный широкоплечий здоровяк с пунцовыми щеками.

Флаг-капитан Барридж, коммандер Конолли и лейтенант Палмер стояли на шканцах фрегата "President".

- Отправимся вы, мистер Ховард и я, - сказал Барридж Палмеру. - И капеллан, конечно. Шлюпку с "Virago" вот-вот подадут. Мистер Конолли, вы остаётесь старшим на фрегате; делайте что хотите, но к вечеру мартин-гик и бизань должны быть восстановлены. Мистер Палмер, не забудьте карту. Печально всё это, друзья... однако, a la guerre comme a la guerre[96], как говорят наши союзники. Ещё нам нужно присмотреть место, где потом можно будет набрать воды.

Тело контр-адмирала уже было переложено в добротно слаженный деревянный гроб с рукоятками для переноски.

- Пойдёмте, - сказал Барридж.

Двумя малыми горденями гроб спустили в шлюпку. Экипаж фрегата молча стоял, выстроенный на шканцах.

По пути к пароходу шлюпка прошла мимо правого борта "Pique", и его команда так же молча попрощалась со своим главнокомандующим. Через планширь перегнулся кэптен Николсон в парадном мундире и белоснежных перчатках.

- Господа, я сожалею, что не смогу принять участие в этом печальном, но святом деле. Командующему надлежит оставаться на эскадре. Уверен, вы меня понимаете.

Барридж кивнул, ибо Николсон был прав, но всё же остался в убеждении, что тот не хочет идти с ними ещё и по другой причине.

- Не забудьте про воду, кэптен. И прошу вас не задерживаться допоздна - нам ещё предстоит разработать план, - Николсон распрямился и торжественно отдал честь шлюпке.

* * *

- Странные названия у русских, сэр, - сказал Палмер, тыча в карту. - "Мыс Коссак"[97]. Не знаете ли, что оно означает?

"Virago" средним ходом входила в пустынную Тарьинскую губу меж двух острых мысов, густо заросших зеленью. Правый был обрывистым; линию прибоя сплошь усеивали острые камни, переходящие в подводные рифы. Огромная скала словно отломилась от оконечности мыса и торчала из воды гигантской наковальней. Левый входной мыс был более пологим. Затем взгляду англичан открылась красивая панорама дикой, не тронутой рукой человека бухты. Долгий пляж, обрамлённый поросшей травой дюной, ближе к югу переходил в довольно крутой хребет с ещё одним мысом, за которым угадывалась очередная бухта. Слабый ветерок с зюйд-оста еле шевелил поднятый на крюйс-брам-стеньге адмиральский вымпел.

- Хорошее местечко для военной гавани, да и не только для военной, - заметил коммандер Маршалл. Трое офицеров стояли на баке "Virago", осторожно входящей на незнакомый рейд.

- Соглашусь с вами, Эдуард, - ответил Барридж. - Может быть, русским даже имело смысл ставить свой город не там, где он стоит, а именно здесь - ну, скажем, вон на той равнине, прямо по курсу. Кстати, там, правее, на берегу торчит что-то вроде хижины.

- А как раз отсюда русский бот и вёз кирпичи, сэр, - уточнил Палмер.

- Уверен, русские сейчас за нами наблюдают, - сказал Маршалл. - Из Петропавловска, а может, прямо из вот этого леса.

- Из Петропавловска - уж несомненно, - сказал Барридж, машинально оглянувшись. - Хотя... они же не знают нашей миссии.

- На берегу, кажется, пусто, - пробормотал Палмер, опустив подзорную трубу.

Матросы с фока-русленя левого борта постоянно бросали лот, ибо мало приятного оказаться на мели в акватории, которую видишь первый раз. Однако, сравнивая доклады лотового с картой, офицеры убеждались в прилежности того, кто её составлял.

- Отличная работа, - сказал коммандер Маршалл, имея в виду карту. - Ричард, вы не помните, кто был старшим офицером у капитана Бичи?

- Увы, - ответил Барридж. - Лейтенант... то ли на "Л", то ли на "В"... стареем, однако. Как вам этот пляж, а? Что скажете?

Все посмотрели туда, куда указал Барридж, кроме Ховарда - он до сих пор выглядел подавленным и уже успел раза три приложиться к плоской шотландской фляжке, обшитой чёрной кожей.

- Там за дюной топь, если верить карте, - прищурился Маршалл. - Да и так видно. А дальше - лес. Думаю, нужно ворочать влево за мыс. Да-а... господа... а бухта-то просто шикарная.

Палмер озабоченно смотрел то в карту, то на берега и склоны сопок, постоянно сверяясь. Согласно карте, более-менее крупная речушка должна быть за вон тем низким мысом, довольно далеко выдающимся в бухту. Несмотря на то, что карта нарисована почти двадцать пять лет назад, ориентироваться по ней было несложно.

Завернув за левый входной мыс, обозначенный на карте как Point Artiuschkin[98], "Virago" сбросила ход до самого малого и шла, почти скользя по инерции. От её форштевня в обе стороны расходились длинные тонкие усы. Внутренняя часть бухты открывалась перед английскими моряками, стук паровой машины будил её сонную тишину, пугая белых чаек и почти чёрных бакланов. Сотни топорков сидели на воде ближе к скалистым берегам и никак не реагировали на входящий в бухту пароход.

- По-моему, достаточно, - коммандер Маршалл вопросительно посмотрел на флаг-капитана; тот кивнул. - Машине стоп, пар не травить! Боцман, отдать левый якорь. Эй, парень! Что там под килём?

- Десять саженей, сэр! - бодро ответил молодой помощник лотового. Тяжёлый чугунный якорь грузно плюхнулся в воду, вспугнув чаек и топорков.

- Прекрасно. Боцман, вытравить тридцать на клюз. Шлюпки и капитанский катер к спуску. Вахтенный офицер! Скомандуйте погребальной партии построиться на правом шкафуте, выдайте заступы и кирки. Шлюпки под правый борт, флаг приспустить. Грузите тела, ребята; покойного адмирала - в мой катер, в последнюю очередь. Идёмте, господа. Печальная миссия, возложенная на Корабль Её Величества "Virago"[99], вынуждает меня пригласить вас на пару минут в мою каюту. Увы, у нас нет повода не выпить, - грустно пошутил капитан парохода.

* * *

- Вот и остров, о котором вы говорили, - сказал Барридж, вздохнув. - Всё же я не думаю, что это место, достойное нашего адмирала. Что скажет мистер Хьюм?

- Мистер Хьюм мог бы ответить словами Священного Писания, - отозвался капеллан, - но он скажет проще: сегодня остров есть, а завтра его нет. Почему бы не поискать место на обычной матери-земле?[100]

- Я согласен с капелланом, - сказал коммандер Маршалл. - Островок, бесспорно, неплох, но не будет большой ошибкой выбрать... ну, скажем, вот этот мыс. Позволю напомнить вам и о воде, а за мысом на карте нарисован большой ручей, можно будет сходить, посмотреть. Или отправить шлюпку. Я прав, Джордж? Кроме того, нам ещё и дрова будут нужны.

Палмер утвердительно кивнул головой. С его точки зрения, можно было бы мыс просто обогнуть, тем более что он сам невольно поддался извечному азарту первооткрывателя, очарованный дикой красотой неизведанной бухты. Однако никто не мог бы поручиться за возможность высадки на обратную сторону мыса, тогда как на этой в одном-единственном месте берег полого сбегал прямо к воде без крутых обрывов. Как ни хотелось заглянуть за мыс, приходилось помнить о том, что все они ещё и ограничены во времени.

Поэтому гребной отряд, спугнув пару любопытных нерп, обогнул остров с веста и направился прямиком к нордовому берегу мыса. Проскрежетав килём по дну, вельбот ткнулся в неширокий серый пляж примерно в кабельтове от оконечности мыса; местами пляж был усыпан довольно большими камнями. Был отлив. По обе стороны от места высадки берег был очень крутым и довольно высоким, в этом же месте склон выглядел вполне доступным. Всё вокруг густо поросло деревьями, кустарником и травой.

Коротко посовещавшись, покуда матросы и священники выкладывали на берег свой печальный груз, офицеры решили подняться чуть выше и подыскать хорошее место, но им преградили путь труднопроходимые заросли высокой, в рост человека, травы с зонтиками белых соцветий, а также огромные зелёные листья лопухов вперемешку с колючим сплетением дикого шиповника. Пришлось обнажить кортики и с их помощью прорубать себе путь к намеченной цели, забирая чуть влево, а потом вправо. Продвижению мешали тучи мелкой мошкары, норовившей набиться в рот и глаза, а также развешанная на каждой ветке паутина с неприятно крупными жёлто-коричневыми пауками. Пряный запах листвы и цветов кружил головы. Ярдов через тридцать, когда появилась возможность вложить клинки в ножны, все четверо - а среди присутствовавших был ещё молчаливый лейтенант-француз - обнаружили себя стоящими на небольшой, почти открытой солнечной поляне, посреди которой росла высокая и крепкая берёза с густой зелёной кроной.

- Чем не Уэльс? - сказал Эдуард Маршалл, отдуваясь.

Кэптен Барридж оглянулся назад. Если б не густые заросли, он бы мог увидеть почти всю бухту, исключая её восточную часть, но взору были доступны только оба входных мыса, переходящие в покатые холмы, покрытые тёмно-зелёным бархатом леса.

- Уэльс... - хмыкнул Барридж. - В Уэльсе нет джунглей. Вот вам и Сибирь, чтоб ей провалиться... Если вы имеете в виду конкретно эту поляну, господа, а не всю дикую чащу, то лично мне она по душе. Надеюсь, нет возражений - это будет здесь. Мистер Палмер, зовите матросов и священников, пусть несут адмиральский гроб и лопаты.

Под срезанным возле самой берёзы слоем дёрна обнажилась коричневая глинистая земля пополам с крепкими узловатыми корнями, а ещё через пол-ярда пошли крупные камни, и потому пришлось пустить в ход кайлы. Всё время, покуда матросы, молча сопя, долбили и отбрасывали в сторону грунт, офицеры стояли поодаль, слушая слова молитв, которыми священники провожали усопших в последний путь. Звучали слова по-английски и по-французски, а порой оба капеллана, не сговариваясь, переходили на латынь. Зашитые в парусину тела лежали тут же, и адмиральский гроб находился на правом фланге скорбного ряда. Молитва кончилась несколько раньше, чем была выкопана яма для погребения адмирала; не знающие, куда себя деть, офицеры стояли и угрюмо смотрели на будущие могилы, непрестанно отмахиваясь от надоедавших мошек. Наконец, они были готовы; проведя под гроб линьки, офицеры с матросами, кряхтя, опустили его вниз. Последнее напутствие капеллана Хьюма - и по крышке застучали комья земли.

Больше всего Барриджу сейчас хотелось остаться одному. Он тупо глядел в зарываемую яму и думал о смысле всего происходящего - об их походе, о неудавшемся штурме... о войне - конкретно этой и войне вообще; зачем всё это - рождение, радости жизни, перемежаемые страданиями, все эти амбиции, устремления, досадные поражения и маленькие победы... если в конце всё равно ждет такая вот яма... хорошо ещё, если в уютном церковном дворике около родного дома и с памятной плитой. А если вот так же, в глухой далёкой бухте, пусть даже такой красивой, как эта - красивой и, можно смело сказать, неповторимой? Хотя - какая разница, где. Может, и в открытом море, ибо никому не известна судьба моряка... Будет ли ему всё равно там, за той чертой, где уставшая душа отделяется от истерзанного тела и живёт своей дальнейшей, неведомой жизнью? Что чувствовал его старый друг-адмирал в тот момент, когда пуля пробивала его грудь, когда он падал на палубу, роняя дымящийся пистолет, когда видел вокруг себя склонившихся офицеров и заботливое лицо беспрестанно молящегося капеллана? О чём он хотел сказать, но предпочёл умолчать? В том, что Прайс так и не сказал последних слов, Барридж не сомневался. Ему непременно было что сказать, но... Или он сказал, да просто никто не понял?

А ещё Барридж подумал о том, что будет. Теперь всё пойдёт по-другому, до самого конца кампании. Командовать им, кэптеном Барриджем, отныне станет сэр Фредерик Уильям Эрскин Николсон, и сулит это вовсе не добрые надежды, а сущую неизвестность...

- Джордж, - обратился Барридж к Палмеру. - Прошу вас извинить меня, но я поручаю вам отправиться на ту сторону мыса. К речушке... разведайте место, и немедля возвращайтесь. Возьмите двух матросов и ружья. На карте показано два ручья; думаю, южный окажется более полноводным. Ступайте, Джордж.

Палмер кивнул "да, сэр" и выбрал двух моряков поздоровее - Кэллэгэна и Маркса. Взяв штуцеры, они двинулись через мыс, благо уже не нужно было подниматься в гору, и заросли были не столь густы. Во всяком случае, пока им пришлось идти меж берёзовых стволов, удивляющих своей причудливой формой, шиповник почти закончился, и двигаться мешала только необычайно высокая густая трава с редким кустарником. По пути в изобилии попадались огромные грибы с жёлто-коричневыми шляпками и красивые ярко-оранжевые лилии. Затем они начали спускаться к самому берегу с южной стороны мыса, и здесь кортик пригодился вновь. Джон Маркс отчаянно ругался, споткнувшись и угодив в невиданной величины муравейник; второй матрос с интересом крутил головой в обе стороны и всё время с наслаждением нюхал воздух.

Перед ними открылась небольшая бухточка, которую можно было бы даже назвать обширной заводью. Чуть левее высилась довольно высокая почти коническая гора, а за ней - большая сопка, вершина которой была срезана, словно исполинским ножом. Холмы громоздились друг на друга и сползали своими зарослями прямо к воде; в южной части заводи угадывалась низина, где примерно в двух с половиной кабельтовых к югу от мыса карта обещала две речушки. Разведчики пошли по самому берегу и через сотню ярдов наткнулись на внушительную кучу выпотрошенной рыбы. Рыба выглядела весьма странно - крупные красные и лиловые тела с крутыми горбами и зелёными головами; верхние челюсти каждой рыбины, усеянные множеством острых зубов, были причудливо изогнуты и придавали головам хищное выражение. Над кучей вился гудящий рой огромных золотисто-зелёных мух, они буквально облепили кучу, но зловония не ощущалось. Джо Кэллэген не поленился отогнать мух и разглядеть рыбу поближе.

- Странная она, эта рыба, никогда такой не видел! Не знаете ли вы, что это за рыба, сэр?

Палмер пожал плечами и едва собрался ответить, что, во-первых, и сам понятия не имеет, а во-вторых, куча свежей поротой рыбы, несомненно, свидетельствует о близости каких-то людей, и следует быть настороже, как вдруг из прибрежных кустов - густых зарослей лопухов, осоки и ольшаника - раздался хриплый голос на хорошем английском языке, но с еле уловимым французским прононсом:

- Не стреляйте! Прошу вас, сэр, не стреляйте! Мы безоружны и выхожим!

* * *

Прежде всего, Палмер попросил американцев провести их к ручью. По пути Нэш и Тони (так янки представились Палмеру) вкратце рассказали свою нехитрую историю.

На шхуне кормили отвратительно, мастер и чиф-мэйт[101] раздавали зуботычины направо-налево (в доказательство Тони тут же предъявил щербатый рот), а с добычей не повезло - ворвани[102] взяли очень мало, так что обещанный куш не светил. Поэтому двое из команды, недолго думая, просто сбежали с китобойца под самый конец краткой стоянки в Петропавловске. Зиму провели в городе среди русских, весной и летом участвовали в постройке батарей, так что легко могут описать всю систему обороны порта и даже сделать абрис. Потом нанялись матросами на зашедший американский бриг "Noble", чей шкипер послал их сюда на лесозаготовки. Да, слышали стрельбу, и неоднократно, но по причине своей отдалённости справедливо решили, что их пока это не касается. Попутно наловили сетью рыбы, но вялить её было лень, а сегодня увидели вошедший в бухту пароход. Следили из-за кустов, а когда услышали английскую речь, после краткого совещания открылись и заявили о себе...

- Эта рыба называется авача, король лососей, а вот это - кижуч, - сказал Нэш. - Её тут много, можно бреднем черпать, а можно прямо ногами из речки выбрасывать ...

- В городе есть целый склад копчёной рыбы, там все запасы русских на зиму, а возле него - батарея из пяти пушек, правда, недостроенная, а от неё ведет дорога прямо в город, под холмом, - беспрестанно тараторил тщедушный Тони.

Нэш показался Палмеру весьма подозрительным. Бегающие бесцветные глаза на скуластом небритом лице, кривые тонкие губы и выдающийся далеко вперёд узкий подбородок; среди чёрных косм в правом ухе блестит толстая серебряная серьга, и потом - эта чересчур уж активная жестикуляция, явно напускная подобострастность и учтивость, похоже, призванная скрыть некие иные черты характера... Скользкий какой-то. Плюс этот жуткий багровый шрам на левой щеке. Людей такого типа лейтенант всегда находил для себя неприятными. А что, если американцы ведут двойную игру? Впрочем, его долг - доставить неожиданных информаторов к своему флаг-капитану и дальше к мистеру Николсону, а там уж им решать.

Первый ручей, как и ожидалось, оказался недостаточно глубоким и широким. Чтобы набрать здесь воды для всей эскадры, придётся провозиться дня два, а вот следующий подойдёт как нельзя лучше. Убедившись, что подойти на шлюпках будет несложно, Палмер приказал пуститься в обратный путь.

Когда разведчики и янки вернулись к месту погребения, они обнаружили насыпанный под берёзой свежий холмик, аккуратно устланный дёрном, а в десяти ярдах - ещё один, побольше. Матросы как раз заканчивали с ним. Оставив американцев в стороне, Палмер подошёл к Барриджу и с минуту что-то негромко ему говорил. Барридж несколько раз кивнул, слушая лейтенанта и рассматривая издали незнакомцев, потом кашлянул и сказал, обращаясь к янки:

- Проследуйте к нашим шлюпкам, господа. Я буду иметь честь представить вас нашему командующему, сэру Фредерику Николсону. Кажется, вы - как раз то, что нам нужно. Мы же, с вашего позволения, пока закончим свою миссию здесь.

Американцы сказали "о'кэй" и развязной походкой пошли вниз к берегу, Ричард Барридж проводил их взглядом. Лейтенант Ховард полез в карман мундира и вынул оттуда кривой складной нож. Подойдя к берёзе, он постоял несколько секунд в задумчивости, затем, кряхтя, сделал несколько глубоких надрезов и отодрал от дерева большой кусок грубой коры, обнажив нежную светлую древесину. Руки его не слушались. Не говоря ни слова, к нему подошёл Барридж, забрал нож и сам вырезал на влажной поверхности буквы "D" и "P", a под ними - "AUGUST 1854". Взяв Ховарда под руку и вернув ему нож, он сделал два шага назад, повернулся кругом и произнёс холмику:

- Простите нас, сэр, - и добавил в сторону второго земляного бугра: - Простите нас, парни. Спите спокойно.

После этого Барридж выдернул из ножен кортик и в ожидании поднял его остриём кверху. Услышав за спиной щёлканье взводимых курков, резко опустил клинок к земле и негромко скомандовал:

- Пли.

Ружейный залп разорвал тишину, в воздух с криками поднялись чайки и вороны.

- Всё, - проговорил флаг-капитан, вкладывая кортик в ножны. - Вот и все воинские почести... Прощай, Дэвид.

- Аминь, - смиренно сказал капеллан Хьюм почти в один голос с французским священником.

Палмер нагнулся и поднял брошенный Барриджем кусок коры.

- Чтобы помнить, - сказал он своему капитану, словно в чём-то оправдывался.

* * *

Матросы молча гребли к "Virago". Офицеры и священники сидели так же молча, глядя каждый в свою сторону; тишину нарушали только равномерный плеск вёсел да журчание воды вдоль бортов катера. Кроме гребцов, назад никто не смотрел. Янки сидели в последней из шлюпок вместе с матросами.

Немногим дано заглянуть в будущее, и лишь единицам позволено завесу будущего приоткрыть; что ждёт дальше каждого из этих людей - ни один из них, понятно, сказать не мог, хотя именно о будущем думали в эту минуту все сидящие в скользящем по лёгкой водной ряби катере.

У тех, кто будет жить сто пятьдесят лет спустя и знать многое из прошлого, несомненно, будет возможность опередить их Судьбу и ответить на многие терзающие их вопросы.

Янки - их на самом деле окажется не двое, а девятеро, но это выяснится уже потом. Через три дня эскадра предпримет ещё один штурм с высадкой десанта, который закончится столь же бесславно, что и первый. Будет много дыма, грохота, пороховой вони, криков и крови, будут оторванные ноги и руки, пробитые головы, снесённые осколками челюсти... Капеллану Хьюму и его французскому напарнику придётся ещё раз посетить самую красивую бухту на свете, ибо многим не суждено будет вернуться домой в Европу. Ни храброму капитану Паркеру, ни старшему лейтенанту Лефевру, ни ещё двумстам пятидесяти англичанам и французам, которые найдут свой последний приют у подножия Никольской сопки и вот на этом безымянном мысу в пустынной Тарьинской бухте, а также в угрюмых волнах Тихого океана - ибо многие не выживут от ран. Возле этих двух могил появится третья - французского лейтенанта Бурассэ, и вырастут ещё два больших кургана, которые безнадёжно затеряются в зелени зарослей уже через каких-то десять лет. Кэптен Барридж будет отважно командовать силами английской части десанта, и его тяжело ранят; не пощадит пуля и лейтенанта Джорджа Палмера, но рана окажется не страшной, и впоследствии он всё же станет адмиралом. Ховард, Блэнд, де Ла Грандье - ни один офицер эскадры не уйдёт с берега невредимым, а старший артиллерист Морган снова будет ранен прямо на борту своего корабля, на этот раз куда серьёзней. Кэптену Николсону предстоит оправдываться перед Адмиралтейством, и это ему удастся, хотя будет стоить всех регалий и повышения по службе. Старый адмирал Де Пуант умрёт на своём корабле от терзающих душу и тело недугов, честно признав напоследок, что всё военное искусство союзников оказалось бессильным перед умением русских драться за свою землю и перед их боевым Духом...

А память о контр-адмирале Прайсе, отчаянном храбреце и честном офицере Королевского Флота, останется только в позорных строчках "Словаря национальной биографии", где будет сказано, что он застрелился перед боем от боязни поражения, да ещё на памятной плите в церкви маленькой уэльской деревушки Килликум, в которой он родился и вырос. Надменный дух Британского Адмиралтейства, не желающего разбираться в причинах рокового выстрела, одним махом перечеркнёт все его прежние заслуги перед отечеством, выставит его виновным за поражение союзников в Петропавловске и вообще забудет о том, что в английском флоте служил некто Дэвид Пауэлл Прайс...

* * *

Всё это ещё только будет, и мы, незримо присутствующие в этом же катере, пока не имеем права им об этом ни шепнуть, ни даже намекнуть.

Мы оставим их, нещадно искусанных злой камчатской мошкой, наедине с сокровенными мыслями. Мы предоставим им возможность действовать далее самостоятельно - впрочем, с большим или меньшим успехом до сих пор они делали это и без нас.

Мы оставим также наше художественное повествование, ибо оно, как представляется, выполнило свою задачу - мы сумели окунуться в суету тех горячих событий и вдохнуть их дух; так нам будет легче пытаться искать ответы на некоторые вопросы, которые вот уже полтора века не имеют таковых.

И вообще - кто скажет, в чём ценность человека, в его прошлом или в его будущем? А может, в этом малюсеньком, ужасно коротком промежутке между ними? А после смерти?

И главное: почему? Кто придумал так? Зачем?

* * *

...Неожиданно Джордж Палмер сказал, неотрывно глядя на кусок берёзовой коры:

- Я вспомнил.

Остальные офицеры недоумённо уставились на него.

- Что - "вспомнил"? - спросил коммандер Маршалл.

- Я вспомнил, кто был штурманом на Корабле Её Величества "Blossom" у кэптена Бичи.

- И кто же?

- Белчер. Лейтенант Эдуард Белчер. Ведь так, сэр?

"Ну и что? - подумал Ричард Барридж. - Белчер... Ну, Белчер. Какое это сейчас может иметь значение?"

И он был совершенно прав.

К данным событиям это ровным счётом никакого отношения не имело.

Часть III. Рок или ...?

Истинная храбрость заключается в том,

чтобы жить, когда правомерно жить,

и умереть, когда правомерно умереть.

Дайдодзи Юдзана,

"Начальные основы воинских искусств"

Существует несколько проверенных временем методик открытия тайн - от блестяще описанной Стивенсоном, когда "пятнадцать человек на сундук мертвеца", до откровенно парадоксальной - берётся тайна и аргументированно доказывается, что на самом деле никакой тайны нет.

О том, что где-то на берегах нашей бухты когда-то был похоронен некий английский адмирал, я слышал с самого детства. Упоминавшие о нём взрослые говорили весьма туманно, и уже тогда я знал, что здесь скрывается какая-то тайна. На мои расспросы никто не рассказал ничего определённого, но всякому овощу - своё время, и вот, кажется, оно пришло.

О поисках места могилы я постараюсь рассказать в следующей части, а пока попробуем разрешить не менее важный вопрос: что же всё-таки произошло 31 августа 1854 года на внешнем рейде Петропавловска, когда объединённая англо-французская эскадра неожиданно обнаружила себя оставшейся без своего главнокомандующего.

Пытаясь найти ответ на этот вопрос, я постарался перечитать о событиях тех дней всё, что сумел найти в библиотеках Вилючинска и Петропавловска, а также пришлось прибегнуть к помощи Интернета. Здесь мне повезло: я попал в компанию интересных людей, которые старательно изучают историю как раз Крымской войны, причём делают это в своё удовольствие без отрыва от основного места работы, обмениваются результатами, хотя и живут по всему миру. Это "Общество изучения Крымской войны 1853-1856 годов" (The Crimean War Research Society 1853-1856), центр которого находится в Великобритании. Мне представили двух изыскателей - Яна Стоуна и Кена Хортона; последнего рекомендовали как особенно вдумчивого и дотошного исследователя, который действительно умеет работать с гипотезами и документами. По нескольким причинам вышло так, что наиболее плодотворное сотрудничество, переросшее в дружбу, у меня получилось именно с ним.

Кену был семьдесят один год; внешне он представлял собою жизнерадостного солидного пожилого человека в очках, с простым добрым взглядом и открытой улыбкой. Увы, нам так и не удалось встретиться с ним в реальной жизни, но виртуальное общение через компьютер, несомненно, доставило нам очень много приятных и полезных минут. Кен работал архитектором, а ещё был пенсионером Флота Её Величества. Служил в Шанхае, Сингапуре и Гонконге, был связистом; его задачей была передача в Лондон, в Адмиралтейство, всевозможных обобщённых и систематизированных данных. Кен был не офицером, а простым матросом - на фотографии тех лет он запечатлён настраивающим свою аппаратуру, и едва только взглянув на фото, я сделал вывод, что служба службой, а вот красавицы Юго-Восточной Азии однозначно бегали за ним толпами. Кен долго смеялся, когда я сообщил ему о своих подозрениях, а потом смущённо сознался, что не только Азии.

Кен жил в небольшом тихом городке по имени Реддитч, километрах в ста к югу от Бирмингема и, несмотря на свои годы и уже тогда ухудшившееся состояние здоровья, ездил в поисках нужных документов в Лондон, в Уэльс, в Сассекс и в другие места Англии. Супругу Кена зовут Светланой, она родом с Сахалина, а теперь живёт под Севастополем в Балаклаве. Нормально воссоединиться семье мешал идиотизм международных отношений, при котором ни одному из супругов не будут платить пенсию при проживании на территории другого государства. Сын Светланы Алексей был курсантом Высшего Военно-морского училища имени М. В. Фрунзе в Санкт-Петербурге, но, к сожалению, уже будучи третьекурсником, трагически погиб в автокатастрофе под Ялтой.

Вместе со своими соратниками по изучению Крымской войны Кен часто бывал в Севастополе и Санкт-Петербурге, имел множество друзей в России, к числу коих я был рад отнести и себя. Увы, сейчас я вынужден говорить о Кене в прошедшем времени...

Прежде всего, я счёл нужным заявить Кену, что не склонен верить в самоубийство английского адмирала. Где это видано, чтобы британские (да и любые другие) адмиралы стрелялись перед сражением, которое намеревались выиграть, да ещё не объясняя причин, словно не заботясь о своей чести и о будущем своих родственников? Другое дело - после проигранной битвы... Кен согласился со мной, но предложил рассмотреть все доступные аспекты, обменяться информацией, а уж потом выдвигать гипотезы и пытаться их доказать или опровергнуть.

* * *

И начался обмен. Мы слали друг другу всё, что имели - карты, схемы, цитаты, рисунки, фотографии... Многие источники, к которым я апеллирую в этой книге, без помощи Кена вряд ли были бы мне доступны.

Но прежде всего выяснилось, что у русских и англичан несколько разные точки зрения на Петропавловский бой. По событиям в Крыму, напротив, наблюдается единство мнений, а вот что касается Кронштадта, Соловецкого монастыря, и особенно, событий на Тихом океане... Оно и понятно - английским историкам и адмиралам не очень приятно вспоминать о том позоре, который понёс британский флот в 1854-1855 годах на Дальнем Востоке, причём неоднократно: это и маскировка американским флагом, и военные подвиги, связанные с названиями "Аян", "Ситка", "Авача", "Анадырь". Это и двойная неудача в Петропавловске, и постыдное разграбление города в 1855 году (а также Аяна и острожка в Де-Кастри), и самое обидное - конфуз с географией, касающийся местоположения и статуса острова Сахалин. По этим причинам данные события выглядят из Англии несколько, гм... подкорректированными, причём трудно поверить, что сами английские историки правды не знают, ибо, как оказалось, любой англичанин имеет право лёгкого доступа к любым архивам - не то, что в России. Просто некоторые моменты в туманном Альбионе склонны замалчивать, а порой и вообще не знать - например, они там даже не представляли, где родился и вырос Дэвид Прайс. В статье А. И. Цюрупы говорилось про некое селение Силиким, и понадобился целый месяц, чтобы Кен нашёл это место, а посетив, вывалил на меня целую гору интересной информации.

В то же время выяснилась некоторая однобокость суждений и в русских источниках, в том числе тенденция к некоторому преувеличению своих достижений. Оно и понятно - история не пишет сама себя, за неё это делают люди.

Тогда-то Кен и предложил совместно написать хронику событий тех лет, по возможности, наиболее правдивую - на двух языках. Хочется верить, что его мечта почти стала реальностью...

Обмениваясь информацией, мы подчас делали для себя маленькие открытия, казавшиеся нам значительными - пусть даже давно известные историкам; продвигаясь всё дальше и дальше, мы видели, как проясняется картина событий, но с разрешением одного вопроса вставало несколько других, и ответы на них нужно было искать снова.

Например, пушки. Кен попросил описать и сфотографировать старинные орудия, которые есть сегодня в Петропавловске. Ничего не было проще, но, осматривая их, я с удивлением для самого себя обнаружил, что пушки на батарее номер три изготовлены спустя 9-13 лет после Петропавловского боя! Поразмыслив, я решил, что по-иному и быть не могло, ведь настоящие пушки в 1855 году были установлены обратно на "Аврору" и уплыли вместе с ней в бухту Де-Кастри. А эти откуда? Оставив этот вопрос на потом, я перешёл к пушкам, которые всяк может увидеть чуть ниже часовни возле двух братских могил, что у подножия Никольской сопки. Эти орудия вообще оказались нарезными - по 24 нареза в каждом стволе, да ещё и казнозарядными, с клеймами заводов Обухова и Крупа[103]. Тоже понятно: при установке памятного мемориала использовали то, что было под руками. Интересно, а сохранились где-нибудь те самые пушки? Находил ли кто-нибудь орудия, спрятанные в своё время в кустарнике и закопанные в дресву?

Интересные сюрпризы ждали нас и в Камчатском Краеведческом музее. Картечь и пули при ближайшем рассмотрении оказались настоящими, то же можно сказать и о штыках. Но капсюльное ружьё с тёмно-коричневой ложей, как выяснилось, вообще не имеет отношения к стрелковому вооружению войск того времени - ни русских, ни французских, ни английских. Специалист из британского музея стрелкового оружия довольно легко опознал в нём ружьё, изготовленное во Фридбурге (Германия) где-то в 1810-1850 годах для использования в условиях Арктики, о чём он уверенно судит по форме спусковой скобы. На прицельной планке ружья, по его словам, должна быть надпись, которая позволит сказать точнее. Выходит, что ружьё (если оно действительно из Петропавловска) было куплено в своё время кем-то из жителей и использовалось в качестве охотничьего. Другое дело, что его хозяин мог вместе с ним участвовать в Петропавловском бою, и тогда мы действительно можем говорить о наличии замечательного экспоната; но выдавать его за оружие десантников было бы делом некорректным. Посмотреть прицельную планку работники музея мне, естественно, не дали - оставалось только пожать плечами. А вот пули оказались самыми настоящими английскими пулями выпуска 1853 года. И штыки - один русский, а другой французский, единственный штык того времени, имевший узкую шейку возле кольца для надевания на ружейный ствол.

Аналогично и с лежащими под стеклом пуговицами. Пуговицы принадлежат полку английской Артиллерии Королевской Морской пехоты, хотя ни в одном источнике не упомянуто её участие в Петропавловском бою. Артиллерия Королевской Морской пехоты и Королевская Морская пехота - это, мягко скажем, несколько разные вещи. У них даже мундиры разного цвета. Соответственно, и пуговицы Королевской Морской пехоты выглядят несколько по-другому (Кен прислал фотографии). Встаёт вопрос: были ли именно эти пуговицы найдены в районе Никольской сопки? А может, они были выкопаны где-нибудь в районе Инкермана или Четвёртого бастиона Севастополя, а потом переданы нашему музею в порядке распределения родственных экспонатов? Так оно и оказалось - пуговицы из Инкермана.

И, наконец, знамя. В экспозиции музея выставлено знамя, которое, как авторитетно сказала гид-экскурсовод, "было отбито у неприятеля на Никольской горе" (буквально). Ну, во-первых, не отбито. Брошенное на пляже Озерновской косы знамя полицейский поручик Губарев просто подобрал и принёс Завойко. Во-вторых, не нужно иметь острое зрение и специальные знания, чтобы опознать в знамени муляж, выполненный не так давно и не с особым усердием. Муляж изготовлен из обычного современного флагдуха[104] и сшит по правилам, которым следуют при изготовлении современных военно-морских флагов - это и обмётка, и соответствующим образом простроченные углы, не говоря уж о топорном качестве вышивки элементов геральдики и несоответствии цветов. Королева Англии постыдилась бы отправлять в бой своих морских пехотинцев под таким знаменем; между тем, почему-то считается, что это знамя Гибралтарского полка. Знамя же, под которым шли в атаку союзные десантники, и которое они позже оставили на пляже, лейтенант Дмитрий Максутов 3-й доставил в Санкт-Петербург, и теперь оно хранится в Санкт-Петербурге, в Государственном Эрмитаже.

Понадобилось буквально полторы недели на то, чтобы в моём компьютере появилось несколько изображений - знамя Королевской Морской пехоты, утверждённое лично Её Величеством, о чём свидетельствует надпись, сделанная ею собственноручно; типовое полковое знамя Морской пехоты - также с высочайшим утверждением, а ещё знамя Гибралтарского полка с той самой надписью "Per Mare, Per Terram", которое хранится в Англии в музее Королевской Морской пехоты и которое, как уверяют сотрудники музея, ни в чей плен никогда не попадало. Напрашивается вывод: для пущего патриотизма бравые парни под командованием капитана Паркера перед атакой сами себе сшили знамя-гибрид из подручных средств, взяв за основу флаг Королевской Морской пехоты, а поскольку Гибралтарский полк есть гордость Англии, и немалая часть морпехов эскадры в нём успела послужить, на знамени вышили "Per Mare, Per Terram" и "Gibraltar". Естественно, знамя не было освящено прикосновением Её Величества, а потому не представляло особой ценности, и при отступлении было просто потеряно на берегу среди прочих сабель, штуцеров и фуражек. Но изменить утверждённые королевой геральдические элементы (как оно сделано на муляже) они бы нипочем не додумались. Другой вариант - англичане немного лукавят, и вместо утерянного (и таким образом опозоренного) знамени Гибралтарского полка в свое время было изготовлено другое, которое и выставлено ныне в британском музее Королевской Морской пехоты, а о казусе в Петропавловске гордые британцы, как и ещё кое о чём, предпочитают "тактично" умалчивать... но это вряд ли.

Интересно было бы взглянуть на то самое знамя, и здесь возникает вполне логичный вопрос: что ему делать в обширных и так до сих пор и не разобранных запасниках Эрмитажа? Самое место ему - в Краеведческом музее Петропавловска вместо кустарно изготовленного муляжа, совсем не похожего на оригинал и представляющего собой странную помесь нескольких английских знамён с современным морским флагом. Если не дадут (а ведь запросто могут зажать, и вообще - довольно большое количество оригинальных экспонатов Эрмитажа натурально "уплывает" в неизвестных направлениях) то нужно сшить, на худой конец, нормальный муляж-копию, дабы не вводить в заблуждение посетителей экспозиции, ибо с таким же успехом можно выставить в экспозиции, например, пистолет, из которого застрелился контр-адмирал Прайс - скажем, положить маузер, выпиленный лобзиком из десятимиллиметровой фанеры.

А после прочтения присланных Кеном писем, статей и официальных рапортов (а также вахтенных журналов английских кораблей) ещё выяснилось, что во время атаки 5 сентября фрегаты "La Forte" и "President" стояли наоборот. Да и других неточностей и противоречий оказалось довольно много.

Это, конечно, мелкие штрихи, казалось бы, мало влияющие на всю картину, но из чего же состоит картина, как не из штрихов?

Позже, когда мне посчастливилось познакомиться с Лайзой Верити, информационным специалистом Национального Морского музея в Гринвиче, в моих руках оказались английские газеты XIX века и послужные списки некоторых офицеров английской эскадры, которые очень помогли глубже понять характер их взаимоотношений.

Однако вернёмся же к контр-адмиралу Прайсу.

* * *

Дэвид Пауэлл Прайс, эсквайр, на службе во флоте Её Величества британской Королевы Виктории.

Родился Дэвид в Уэльсе в 1790 году в семье небогатого помещика Риса Прайса и его супруги Анны. Фамилия "Прайс" в Уэльсе - что Иванов или Сидоров в России. Их дом по имени Эррид[105] стоял (и стоит поныне) в полутора километрах к югу от маленькой деревни Килликум, а сама она - чуть к северу от Лландовери. Уэльс - по большей части горная страна с уютными тихими долинами меж высоких дышащих свободой и вечностью холмов. Язык людей, живущих здесь, считается крайне трудным, и по сей день имеет мало общего с классическим (да и разговорным) английским - обычный англичанин говорящего на уэлше просто не понимает. Килликум (Cilycwm, или Cil-y-cwm) в переводе с уэлша означает "узкая долина"; в деревне, как и полтора века назад, живёт чуть более двухсот человек. В последние годы к традиционным занятиям сельчан - земледелию да скотоводству - добавился ещё туризм, ибо уж больно красивы здешние места, и многие едут половить рыбку в неширокой речке Тауи, что протекает рядом.

В былые времена речка была чуть шире, чем сейчас, и маленький Прайс купался в ней вместе со своими сверстниками; свободное от обычных детских игр и шалостей время он посвящал школе, и родители бдительно следили за прилежностью будущего адмирала. Школа стояла (и стоит поныне) прямо за деревенской церковью Св. Майкла, а в её дворике каждый заехавший в Килликум до сих пор может видеть старое тисовое дерево, которому примерно полторы тысячи лет. Нет сомнений в том, что маленький Прайс частенько лазил на него, поскольку нельзя сказать, что в детстве он был тихий и застенчивый пай-мальчик.

Каждое воскресенье церковный колокол, установленный на самом верху серой каменной башни, созывал односельчан на торжественное богослужение, и вся семья Прайсов, приодевшись, отправлялась в церковь Св. Майкла. По сравнению с тисовым деревом церковь ещё довольно молода, ей "всего-навсего" восемьсот лет. Пройдя через церковные ворота (они в Англии называются "Лич" - Lych - и во время похорон процессия всегда делает перед ними краткую остановку), прихожане оказывались в тихом уютном церковном дворике, где издавна обретали свой покой жители деревни, поменявшие этот свет на тот. Во дворике тут и там из аккуратно подстриженной зелёной травки торчат вертикальные каменные могильные плиты, на которых выбиты скорбные надписи, а также старые, покрытые вековой ржавчиной кресты из железа - наверно, древние кельтские. Некоторые кресты, с течением времени утратив свои перекладины, превратились в небольшие колонны. Если же кто-то из сельчан заканчивал дни свои вдалеке от родины, его печальные родственники устанавливали памятные плиты по стенам внутри церкви; сидя на скамейке и слушая воскресную проповедь, маленький Дэвид глазел по сторонам и не думал, что полвека спустя в этом же самом зале будет установлена памятная плита ему самому - скорбящими сестрами Энн и Маргарет... впрочем, нет, на проповедях он головой не вертел, ибо традиционно вся семья Прайсов была очень набожной.

Кроме того, семья была и довольно большой, но, конечно же, не все жили в доме по имени Эррид, ибо дети всегда вырастают, обзаводятся своими семьями - тем не менее, Прайсы жили очень дружно и никогда не теряли своих родственных связей, что, к сожалению, случилось уже в беспокойном XX веке. Старший брат Дэвида Дэниел Прайс впоследствии стал гофмаршалом на Монсеррате, острове в Карибском море. Младший, Хауэлл, был врачом во флоте Её Величества. Самый младший, Уолтер, дослужился до поста вице-консула. Дочь Дэниела Анна в 1840 году вышла замуж за Уолтера Пауэлла Джеффриса, и своего единственного сына они также назвали Уолтером Пауэллом Джеффрисом; их потомки ныне живут в США, в Алабаме. Кроме того, у Дэвида было ещё два кузена - двоюродных брата. Оба они потом служили в Королевском флоте: сверстник Дэвида Томас стал лейтенантом, а Рис (на три года младше Дэвида), как и Хауэлл - корабельным врачом. Удивительно, но все братья Дэвида, как и он сам, мы видим, служили в британском флоте, несмотря на то, что ранее в их роду морских офицеров не наблюдалось...

В 11 лет юный Дэвид Прайс отправился записываться на службу в Королевский флот. Увы, вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что стало причиной такой тяги мужской части семейства Прайсов к морской службе, но можно сказать одно - выбор оказался неплох. В 1801 году юнга, а затем волонтёр I класса Прайс впервые вдохнул запах моря и услышал грохот корабельных орудий. 64-пушечным линейным кораблем "Ardent" (пылкий - англ.) тогда командовал неустрашимый кэптен Томас Берти, и вряд ли можно сказать, что это была плохая школа. 2 апреля 1801 года Корабль Её Величества "Ardent" принял участие в сражении под Копенгагеном, которое для Прайса стало боевым крещением. Позже его перевели на "Blenheim", который в 1803 году, когда война вспыхнула снова, пошёл в Вест-Индию.

В 13 лет его произвели в мичмана[106]. В Вест-Индии Дэвид Прайс служил на малых кораблях и принял участие в нападении англичан на остров Мартиника. Там было жарко - во всех смыслах.

Следующим кораблем Прайса стал "Centaur" (кентавр - англ.) под командованием знаменитого Сэмюэля Худа, в 1805 году. Сначала были боевые действия у французской крепости Ля-Рошель и 25 сентября под Рошфором, затем - снова Копенгаген. В октябре 1807 года Худ стал контр-адмиралом, но свой флаг продолжал держать на корабле "Centaur".

...Шлюпки с английского флагмана блокировали гавань Копенгагена, дабы предотвратить доставку припасов со стороны Балтики. Вельбот под командованием лейтенанта Джеймса Ши при участии мичмана Прайса и помощника боцмана Джона Уолкотта был послан на перехват датской фелюги, которая пыталась пройти у острова Моен и проскочить в Борнхольм. Фелюга пыталась укрыться у берега под высоким обрывом, где её прикрывали бы несколько сухопутных отрядов, усиленных артиллерией. Пушки открыли огонь, смертельно ранив лейтенанта Ши, и Прайс принял командование на себя. Фелюга была захвачена и отбуксирована к борту флагманского корабля. Мичман Дэвид Прайс был ранен в руку мушкетной пулей...

Первое знакомство Прайса с русскими состоялось 26 августа 1808 года в Финском заливе - англичане воевали не только с Данией, но и с Россией, а в союзниках имели Швецию. 74-пушечный корабль "Всеволод" шёл на буксире у фрегата "Поллукс", поскольку имел повреждения. В шести милях от порта буксир лопнул, и "Всеволоду" пришлось встать на якорь. От остальной эскадры адмирала П. И. Ханыкова уже пошли было шлюпки и баркасы на помощь, но опоздали - "Всеволод" был атакован двумя английскими кораблями, одним их которых был "Centaur". Командир "Всеволода" решил драться до последнего, для чего посадил неуправляемый корабль на мель. После этого англичане повредили "Всеволод" артиллерийским огнём и взяли на абордаж; однако с мели стащить не смогли, а потому просто сожгли его.

В 1809 году, когда Прайсу было 19 лет, он был назначен в Гётеборг - вновь на "Ardent", но уже в звании действующего лейтенанта. Весной 1809 года его капитаном был Роберт Хонимэн. "Ardent" крейсировал в проливе Большой Бельт, занимаясь охраной торгового судоходства на Балтике, и его шлюпки часто действовали против датчан. 19 апреля партия в 80 человек под командованием Прайса направилась на остров Ромсо в том же проливе с задачей набрать воды и дров. Днём же раньше туда высадилось триста датчан. Произошёл довольно жестокий неравный бой, в котором множество англичан было убито и ранено, а Прайс попал в плен. Датчане доставили его на остров Фюн и впоследствии обменяли на своих соотечественников, захваченных англичанами. Весь британский флот к тому времени ушёл восточнее - искать русских, а "Ardent" с ещё четырьмя кораблями оставался вблизи Дании. Осенью того же года по штурманской беспечности он сел на риф Энхольт.

Надо сказать, что отношение к пленению в те годы было несколько иным, чем в наши дни. Даже само пребывание в плену в начале XIX века не намного отличалось от нахождения среди своих. С пленными (во всяком случае, с офицерами) традиционно обращались вежливо, хорошо кормили и предоставляли определенную долю свободы. Попадание в неприятельский плен расценивалось порой как воинский подвиг - понятно, не самый блистательный, но и не рядовой. Лейтенанту Прайсу довелось совершить его ещё раз, когда он находился на "призе"[107], шедшем к берегам Норвегии. Корабль сел на камни, пропоров днище, и был захвачен датчанами. Как и в первый раз, вскоре Прайс был возвращен к своим. 28 сентября 1809 года Прайса произвели в подтвержденные лейтенанты[108].

На этом корабле он служил до 1811 года, после чего был переведён на 16-пушечный бриг "Hawk" (ястреб - англ.) под командование к легендарному Генри Бурчиру. У отчаянного командира и офицеры служили отчаянные. 16 августа Прайс, командуя шлюпкой, сумел захватить под Барфлёром французское судно, невзирая на сильный огонь береговых батарей. Через два дня "Hawk" крейсировал у Сан-Марко, когда Бурчир заметил на горизонте паруса. Оказалось, что это большой французский конвой, направляющийся в Барфлёр. "Hawk" лёг в дрейф и дождался французов; бой начался на дистанции половины пистолетного выстрела. Англичанам удалось прижать к берегу два брига, два люггера и пятнадцать судов с грузом. Третий бриг сумел уклониться, но тут же сел на мель. Французы поливали с берега мушкетным огнём. Бурчир спустил три шлюпки под командованием второго лейтенанта Прайса, боцмана Смита и артиллериста Уилера, поставив им задачу захватить или уничтожить как можно больше неприятельских судов. Несмотря на смехотворность сил, группам захвата удалось овладеть 16-пушечным бригом "Heron", гружёным корабельной древесиной, и тремя транспортами - "Concoard", "L'Amiable Amie" и N 710. Оставшиеся суда были загнаны под берег, где французы пытались оказать им помощь. Чтобы предотвратить это, морские пехотинцы брига "Hawk" под началом капитана Генри Камплинга отрезали им путь ружейным огнём. За весь бой англичане потеряли убитыми только одного человека, матроса Питера Халла, да четверых ранеными, а всех повреждений было - небольшая течь днища, порванные местами паруса и такелаж, лёгкие поломки рангоута. Бурчир выгнал французские экипажи на берег, посадил на "призы" своих людей и отправил их в Англию, в Спитхэд.

В августе Генри Бурчир сдал бриг новому капитану, Джорджу Уайндхэму, который оказался под стать своему предшественнику. В том же месяце Дэвид Прайс, опять же на шлюпке и снова под сильным ружейным огнём с берега, захватил французскую шхуну.

21 октября Уайндхэм приказал Прайсу произвести разведку Барфлёра. Лейтенант вернулся и доложил, что обнаружил в гавани люггер и несколько бригов. Решено было предпринять атаку, для чего "Hawk" выделил бот и катер под командованием Прайса и боцмана Смита. Всей же атакой руководил командир 36-пушечного Корабля Её Величества "Theban" (фивянин - англ.), от которого пошёл бот с лейтенантом Джоном Мэплсом. Дело было ночью; лодки Прайса и Смита были остановлены дежурной шлюпкой французов, но легко утопили её, и Прайс взял на абордаж ближайший бриг. Во время схватки на борту двое англичан были тут же убиты, а четверо ранено. Сам Прайс был сбит с ног ударом приклада по голове, и тут же разоружён командиром французского брига. Придя в себя, лейтенант обнаружил, что его бот уже уходит в уверенности, что командир убит, но предпочел плену попытку догнать его вплавь: вырвался из неприятельских рук и прыгнул за борт. Катер подобрал его, когда он был уже очень слаб.

А три месяца спустя французский штык вошёл в его бедро на четыре с лишним дюйма - это была неудавшаяся попытка отрезать два брига от гавани Барфлёра. Только через год, в сентябре 1812 года, Прайс смог вернуться к службе на кораблях, и был назначен под французский Шербур на 74-пушечный "Mulgrave". В январе 1813-го под Тулоном он вновь встретился со своим старым командиром Генри Бурчиром на "San Josef", который нёс адмиральский флаг сэра Ричарда Кинга. В 23 года (1813 год) Прайса произвели в коммандеры, а 6 декабря он был назначен командовать плавучей батареей "Volcano" (вулкан - англ.), которую летом 1814 года повёл к берегам Северной Америки, ибо был получен приказ у входа в гавань Балтимора присоединиться к флоту сэра Александра Кокрэна.

Эпизод, где "Volcano" под командованием Дэвида Прайса бомбардирует 13-дюймовыми снарядами форт Мак-Генри, даже вошёл строчкой в гимн США "Звёздное знамя".

Позже Прайс служил на реке Потомак под командованием контр-адмирала Палтни Малколма. 31 октября 1814 года, эскортируя торговое судно в сторону Ямайки, он атаковал американскую 7-пушечную приватирскую шхуну "Saucy Jack" (нахал - англ.), но превосходство в ходе позволило ей уйти, несмотря на продырявленные ядрами борта. В бою Прайс потерял лейтенанта морской пехоты Ферзера и двух членов команды; американцы - семерых убитыми и четырнадцать ранеными. Во время действий против Нового Орлеана "Volcano" был поставлен в дельте реки Каталан, и его моряки занимались доставкой боеприпасов для армии генерала Кина. Как-то раз, 24 декабря, была крупная стычка с американцами, в которой Прайсу прострелили бедро. Ранение было тяжёлым, но адмирал Малколм всё же написал: "Я верю, что рана его не опасна, поскольку он настолько же доблестный молодой человек, насколько и превосходный офицер". Далее "Volcano" прикрывал отступление английских войск, обстреливая форт Св. Филиппа на Миссисипи, а затем принял участие в осаде форта Бойер в бухте Мобил (ныне Форт-Морган в штате Алабама). После заключения всеобщего мира "Volcano" вернулся в Портсмут 31 мая 1815 года.

И вот, в 1815 году 13 июня в послужном списке Дэвида Прайса появляется запись: made Post for his services[109]. Чин - коммандер. В этом чине он выходит в отставку до 1834 года, то есть по каким-то причинам не возвращается в строй - пусть даже оправившись от ран. Своё первое после отставки назначение он получает только в 1834 году в возрасте 44 лет.

Теперь действующий кэптен Прайс - командир 50-пушечного корабля "Portland" в составе Средиземноморской эскадры[110].

Идёт война за независимость Греции - та самая, в которой Англия потеряла великого Джорджа Байрона. За умелое командование и личную храбрость греческий король Отто в 1837 году наградил Прайса орденом "Освободитель Греции", а кроме того, он повелел написать его портрет стоящим на палубе своего корабля на фоне вечерних Афин. В этом же году (уже подтверждённый кэптен) Прайс получил поздравительное письмо от сэра (позже - лорда Британского Парламента) Эдмунда Лайонса, а также дар - парадную саблю с выгравированной на золочёных ножнах надписью:

Его Высочество Магомед Али, вице-король Египта, имел удовольствие презентовать клинок сей кэптену Прайсу, командиру Корабля Её Величества "Portland" по случаю смотра флагманского корабля его адмиралом Бессон-Беем в Александрии, сентябрь 1837 г.

После этого Дэвид Прайс имел честь покомандовать и другими кораблями - 70-пушечным "Wellington" (Веллингтон - герцогство в Англии) и 80-пушечным "Ocean" (океан - англ.).

И вновь - восьмилетняя отставка. Дэвид Прайс живёт в графстве Брекнокшир, исполняя выборную должность мирового судьи. В 1844 году он женится на Элизабет Тэйлор - дочери Джона Тэйлора и племяннице адмирала Уильяма Тэйлора, занимающего высокое положение в Британском Адмиралтействе. В 1846 году его ждёт очередное назначение - теперь он суперинтендант, комендант кораблестроительных верфей в Ширнессе (остров Шеппи, графство Кент). На этом посту он оставался вплоть до 1850 года, когда ему под шестидесятилетие присвоили чин контр-адмирала, впрочем, снова отправив в отставку.

А в 1853 году, когда Англия уже вовсю раздувала огонь Крымской войны, Прайса нашло его последнее назначение - пост командующего Тихоокеанской эскадрой. К новому месту службы он отбыл незадолго до начала боевых действий...

* * *

Так выглядит послужной список контр-адмирала флота Её Величества Дэвида Пауэлла Прайса. Но даёт ли он ответ на вопрос - почему же он застрелился перед штурмом Петропавловска?

Не даёт. Вернее, даёт, но частично. Нам же начинать нужно с другого - с этимологии слова "застрелился".

"Застрелился" - означает "застрелил себя". Во всяком случае, на русском, английском и французском языках. Это означает, что сам держал пистолет дулом к себе в момент, когда им же самим был спущен курок. Совокупность названных действий и каждое из них в отдельности может иметь самые разные причины, и возможные варианты можно назвать, объединив их в три большие группы:

- сознательное самоубийство, если Прайс осознанно направил пистолет себе в грудь и осознанно нажал спуск;

- самоубийство по неосторожности, если имел место несчастный случай при обращении со стрелковым оружием;

- убийство, если неожиданный для Прайса выстрел был подстроен кем-то извне.

Если честно, последняя версия притянута за уши, ибо на первый взгляд представляется абсолютно бредовой. Однако попробуем на время принять её, и парадоксальность тут же исчезнет. Ибо для совершения убийства нужно всего пять факторов: кого, кому, почему, чем и как. Все они были: был контр-адмирал Дэвид Прайс; были люди, которым по ряду причин он был не совсем угоден, и многими своими действиями вызывал раздражение (а попросту - мешал), здесь же и третий фактор; были пистолеты, и была возможность подстроить "случайный" выстрел. При знании устройства стрелкового оружия и боеприпасов это не так уж и сложно. Можно вспомнить некоторые подробности организации покушения на знаменитого советского лётчика Валерия Чкалова, которому (завзятому любителю охоты) подсунули патроны с подмешанным к пороху замедлителем. Другими словами, выстрел происходил не тогда, когда того хотел охотник, а чуть позже, когда раздосадованный "осечкой" стрелок спешно открывал замок ружья для извлечения "забастовавших" патронов. При наличии ещё и усиленного порохового заряда шансов у охотника оставалось очень немного. Валерий Чкалов уцелел только благодаря тому, что принято называть случайностью, хотя современная наука уже начинает полностью отказываться от этого термина. Случайностей на свете не бывает, бывает непознанная причинно-следственная цепочка.

Кому мешал на эскадре Дэвид Прайс? В первую очередь, некоторым офицерам помоложе, которые считали себя вполне достойными поста командующего. В британской печати тех лет уже неоднократно проскакивали публикации с требованиями "убрать стариков от командования армией и флотом", они пестрели весьма прозрачными упрёками и намёками. На эскадре английские газеты читали, пусть и с трёхмесячным опозданием, и отголоски крамольных разговоров, касавшихся неумения "стариков" командовать, не раз докатывались до адмирала. "Дорогу молодым!" - таким лозунгом можно было бы охарактеризовать настроения определённой части офицерского состава на английских кораблях. Так что недовольство кое-кого из офицерской кают-компании, как ни дико это выглядит, вполне могло оказаться причиной попытки убрать Прайса любым подходящим способом. История знает примеры и более изощрённого коварства.

Чем - тоже понятно. Например, его же пистолетом. Адмирал не сидит круглосуточно возле своего бюро; стянуть пистолет и провести с ним кое-какие манипуляции весьма несложно; вот и фактор "как?". Немного сточенное шептало не позволит курку надежно держаться во взведённом положении, и он сорвётся при любом сотрясении в самый неожиданный момент. Если будет убит не адмирал, а кто-то другой из экипажа - тем лучше: такого скандала ещё не было - подумать только, адмирал ни с того, ни с сего застрелил своего офицера... а хотя бы и матроса. Конструкция пистолета позволяет использовать его и для других хитроумных способов.

Конечно, спору нет - гораздо проще и надежней было бы Прайса просто отравить. Но, уж коль на то пошло, его нужно было не столько убрать, сколько скомпрометировать. И, повторяю, мы коснулись версии убийства только для того, чтобы претендовать на относительную полноту рассуждений.

Ибо адмирала на эскадре очень уважали - об этом свидетельствуют многие документы, хотя это вовсе не говорит, что у него совсем не было недругов.

* * *

Будет ошибкой сказать, что случай с Дэвидом Прайсом был единственным самоубийством во Флоте Её Величества. Был такой корабль, 240-тонный исследовательский бриг "Beagle" (гончая - англ.), хорошо известный любому школьнику, поскольку именно на нём путешествовал знаменитый натуралист Чарлз Дарвин, благодаря трудам которого все мы ходим в зоопарк не иначе как в гости к своим непосредственным, хотя и очень далёким волосатым предкам.

Именно на борту этого корабля 12 августа 1828 года скончался его капитан Прингл Стоукс. Скончался от стреляной раны головы, причём все двенадцать дней с момента выстрела себе в голову (а пуля была вытащена из мозга только после посмертной трепанации черепа), он твердил, что готов снова взять командование бригом в свои руки. И это несмотря на то, что ещё в середине июля он фактически самоустранился от исполнения капитанских обязанностей, передав бразды правления своему гидрографу лейтенанту Уильяму Скайрингу и корабельному парусному мастеру Сэмюэлю Флинну.

Что же послужило причиной такого печального инцидента? С гидрографическими целями "Beagle" дважды прошёл не самый простой с точки зрения безопасной навигации Магелланов пролив туда и обратно; во время плавания несчастный капитан совершенно запутался в собственных планах, обсервациях и приказаниях, совершенно потеряв логику управления кораблём. Причины этого психического расстройства могут послужить темой для другой книги, но то непростое положение, в которое кэптен Стоукс завёл своих людей, привело его в каюту и вложило в руку пистолет... А может, ему просто так казалось? Ведь "Beagle" шёл в паре с "Adventure" (приключение - англ.), чей капитан Кинг вполне контролировал ситуацию и ни за что особо не волновался...

Британский контр-адмирал Роберт Фитцрой также прошёл через паруса и палубы этого корабля. Когда ему было двадцать шесть лет, он составил компанию Чарлзу Дарвину в его пятилетнем плавании, которое началось в 1831 году, поскольку с 1829 года являлся капитаном брига "Beagle" и занимался исследованием всё того же Магелланова пролива уже после грустной истории с кэптеном Стоуксом. Его служба во флоте может служить примером для многих офицеров, ибо отменный гидрограф Фитцрой положил результаты своих гидрографических исследований в основу великого множества морских навигационных карт, охватывающих огромный район от Бразилии и пролива Дрейка до мыса Доброй Надежды, включая Таити, Новую Зеландию и Австралию - везде, где побывал бриг "Beagle". Позже он был выбран в члены британского Парламента, исполнял обязанности губернатора Новой Зеландии, и с пошатнувшимся здоровьем ушёл в отставку в возрасте 45 лет, но вовсе не для отдыха, а для того, чтобы осмыслить и с пользой использовать тот громадный опыт гидрографии для осуществления своей давней мечты.

А давней мечтой Роберта Фитцроя было научиться предсказывать погоду на море. В итоге он стал автором первой в мире синоптической морской карты и учредителем глобальной системы визуального наблюдения за погодой и штормовых предупреждений.

Предсказывать будущее - дело неблагодарное и опасное, даже если речь идёт о вполне поддающемся расчётам взаимодействии тёплых и холодных воздушных масс, которое мы привычно именуем погодой. Достаточно вспомнить насмешливое замечание по этому поводу Джерома К. Джерома. Между прочим, только в конце ХХ века был отменён английский закон 1667 года, предусматривавший за неверное предсказание погоды публичную порку, а если притом ещё пострадал Королевский флот, то и виселицу. В нынешние времена синоптики, неверно предсказав рассчитанную на компьютере погоду, жизнь самоубийством не кончают, но в случае с Робертом Фитцроем было именно так. Чувствуя непомерный груз ответственности за жизни, загубленные на море в связи с неправильным штормовым предупреждением, контр-адмирал Фитцрой взял в руки опасную бритву и вскрыл себе вены в возрасте шестидесяти лет...

Но это так - уточнения ради приличия. В отличие от двух командиров брига "Beagle", произошедшее с Прайсом пока не находит своего объяснения.

* * *

Вызовем свидетелей. Прямых у нас нет, зато есть косвенные. Сначала послушаем русских.

В. С. Завойко, официальный рапорт:...пленные показали, что 18 числа, т. е. в самый день входа эскадры в Авачинскую губу, умер английский контр-адмирал Прайс, что будто бы он застрелился по неосторожности на верхней палубе в то время, когда наши батареи открыли огонь...

Мичман Н. А. Фесун, письмо начальнику Морского Корпуса:...контр-адмирала Прайса, о смерти которого пленные говорили самым разнообразным образом: иные, что он застрелился от отчаяния, другие, что нечаянно, вкладывая пистолет за портупею, так что положительно не известно ничего...

Гардемарин Г. Н. Токарев, статья "Петропавловское дело":...одни говорят, что он застрелился, другие, что по нечайности убил себя, а третьи, что умер по болезни. Бог знает...

Д. П. Максутов. Воспоминания (в письме к брату): ...впоследствии мы узнали, что при входе эскадры в Авачинскую бухту застрелился англ. контр-адмирал Прайс... Причина, побудившая адмирала покуситься на самоубийство, осталась неразгаданной...

Юлия Завойко, "Из воспоминаний о Камчатке и Амуре": ...английского адмирала Прайса. Он или по нечаянности застрелился, или умышленно, или был убит; тогда это было неизвестно. Известно, что он погиб...

Юлия Завойко, из письма И. Е. Вениаминову (Отцу Иннокентию): ...как мы узнали впоследствии, убит английский генерал Прайс...

Н. Н. Муравьёв, письмо генерал-адмиралу русского флота Великому Князю Константину Николаевичу о победе в Петропавловске и о роли в ней В. С. Завойко: ...английский же адмирал Прайс убит перед Петропавловским портом на своём фрегате и похоронен в Тарьинской бухте... Завойко напрасно поверил рассказу пленного, что адмирал Прайс будто бы сам застрелился. Неслыханное дело, чтоб начальник застрелился в самом начале сражения, которое надеялся выиграть; не мог адмирал Прайс застрелиться и невзначай своим пистолетом, для какой надобности он брал его в руки, находясь на фрегате за милю от нашей батареи...

Как видим, русские свидетели, точной информацией тогда не обладавшие, в сознательное самоубийство адмирала верить не хотят. Дальше всех в своих измышлениях заехал капитан 1 ранга А. П. Арбузов ("Из записок очевидца и участника в этом деле"): ...заметно было на фрегате "President" разбитие кормового транца и кормы. При этом, по всей вероятности, убит с батареи номер один адмирал Прайс. Можно предполагать, что Прайс, придя на позицию, спустился в каюту. Влетевшая туда наша бомба произвела разлом и сотрясение, что заставило капитана спуститься в каюту, где, увидя прах адмирала, приказал слуге прикрыть его, а сам объявил команде, что о пробоине безвредной не должно беспокоиться, а следует вернее наводить орудия на неприятелей. Эта необходимая ложь экспромтом подала повод воспользоваться славной смертью адмирала Прайса и придумать самоубийство, совершённое им будто бы для того, что адмирал, при старости, с упадком энергии, боялся ответственности за промедление времени и неуспех первой попытки овладеть портом и Камчаткою. Грешно и стыдно клеветникам, и смешно верить таким выдумкам, что русское ядро или бомба не может убить английского адмирала...

Ну, Арбузов допустил в своих записках ещё много ляпов, кроме этого. Здесь главное другое: капитан 1 ранга не желает верить в самоубийство адмирала. Не может. Для него это дико - просто нонсенс! И не только для него. Однако авторы русских источников получили информацию о гибели Прайса позже, поэтому нам необходимо призвать тех, кто был много ближе непосредственно к событиям.

* * *

С французской стороны у нас, увы, только один свидетель[111]. Это офицер связи от французской эскадры на флагманском фрегате англичан. Его записки и по сей день считаются одними из наиболее объективных из всего, что написано о Петропавловском бое за рубежом.

Итак, Эдмон Дю Айи[112], "Тихоокеанская кампания. Петропавловская экспедиция":

...В 11 часов адмирал Прайс объявил на фрегате "La Forte" своё намерение начать дело без всякого отлагательства. Сигнал развился на мачте, пароход взял "Pique" на буксир сбоку, на фрегате "La Forte" приготовились к принятию буксира, как вдруг все приготовления были прерваны. Английская шлюпка привезла капитана "Pique" на французский фрегат, и адмирал Де Пуант тотчас же отправился на "President". Английский адмирал застрелился из пистолета.

Трудно изобразить печаль как на английских, так и на французских судах. Постоянная приветливость, редкие и прекрасные качества, искусство в щекотливом командовании двумя флагами снискали адмиралу Прайсу любовь и уважение всех, и мог ли кто ожидать от него такого ужасного решения? Приближённые к нему офицеры уже несколько времени замечали в нем моральную перемену; они беспокоились, но никак не подозревали такой трагической развязки. Мы уже говорили о колебании и медленности, которыми ознаменовано было начало кампании. Сознавая нерешительность, с какою была предпринята кампания, адмирал упрекал себя в этом. В конце стоянки у Маркизских островов он горько сожалел, что потерял целый месяц времени. Душевное беспокойство его ещё более увеличилось, когда у Сэндвичевых островов он сообразил все выгоды, полученные русскими фрегатами от его медленности. Мысль, что он должен дать в своих поступках отчёт правительству, редко прощающему неудачи, овладевала им более и более, в особенности по приходе в Петропавловск ему представилась перспектива неудачи и гибельной битвы. С тех пор мысль об ответственности не давала ему покоя. Позиция неприятеля, действительно крепкая, приняла в глазах его ужасающие размеры. Не только казалось ему невозможным овладеть ею, но и получить успех при обыкновенных морских средствах можно было не иначе, как ценою чрезмерной потери в людях и, наконец, как исправить корабельные повреждения в таком отдалённом краю? Высадка, по справедливости, казалась ему ещё опаснее; короче сказать, находясь под влиянием страха, что объясняется, хотя и не оправдывается, его душевным расстройством, не иметь ни минуты покоя, не спав кряду 5 ночей, несчастный адмирал только и думал об ответственности, которую он преувеличивал, и которая буквально его подавила. Между тем он до последней минуты владел собою, обращался со всеми ровно и ласково, скрыл от всех свою тоску, с обычною приветливостью объявил на фрегате "La Forte" о своём намерении начать дело, простился с адмиралом Де Пуантом, назначив офицерам свидание вечером. Принял ли он уже в душе своё ужасное намерение? Ясно, что нет; он изнемог под роковым увлечением, и по крайней мере, зная его глубокие религиозные убеждения, должно снять с его памяти подозрение в обдуманном самоубийстве. Адмирал Прайс лишил себя жизни в присутствии своего экипажа. Пройдясь по палубе с кэптеном Барриджем, своим флаг-капитаном, и поговорив с ним о принятых диспозициях, он спустился в свою каюту, которая, по случаю предстоящего сражения, не отделялась переборкой от батареи, открыл шкаф, вынул оттуда пистолеты, зарядил и, прицелив к сердцу, выстрелил. Несмотря на поданную помощь, через несколько часов он умер, совершенно сохранив память до последней минуты. После его смерти командование эскадрою перешло к адмиралу Де Пуанту, который уже тогда, к несчастию, был одержим болезнью, от которой через несколько месяцев умер...

Перебивая Дю Айи, вновь просит слова мичман Фесун[113]:

...и о неожиданной, трагической смерти Прайса. Смерть этого несчастного адмирала наделала в своё время довольно шуму, много писали о ней, говорили ещё более, но определить причин и до сих пор не могли. Г-н Дю Айи в своем мнении подходит к истине ближе других, хотя, как кажется, и им самим последнее слово о роковом событии ещё далеко не сказано.

Взвесив все обстоятельства его рассказа, не знаешь, чему более удивляться: ужасной ли смерти адмирала или необыкновенному хладнокровию, выказанному им при её исполнении! Трудно представить себе, чтобы человек, боявшийся ответственности до такой степени, чтобы предпочесть ей самоубийство, не только не изменил себе до последней минуты, но ещё с столь невозмутимым спокойствием приставил бы пистолет к своему сердцу в виду всего экипажа! (Г-н Дю Айи говорит, что так как все переборки адмиральской каюты были сняты для сражения, то адмирал подошёл к своему бюро в виду всего экипажа, стоявшего по орудиям, в виду всех он зарядил пистолет и при всех же и выстрелил). Тут, право, что бы ни говорил г-н Дю Айи, есть много непонятного, тем более, что становясь уже на позицию для атаки неприятеля, всегда можно было бы избрать смерть более славную. Всё, что сказано об уважении, которым пользовался г. Прайс на обеих эскадрах, совершенно справедливо; офицеры французские и английские единодушно хвалили и даже превозносили его; а если судить по физиономии, то мне остаётся прибавить, что при встречах с нашими офицерами в Кальяо и Лиме, адмирал этот поражал всех нас своей благородной и внушающей почтение наружностью. Нет сомнения, что трагическая смерть его обескуражила англичан и, предоставив лишь только тень командования в руки храброго, честного, но не пользующегося популярностью адмирала Де Пуанта, много содействовала неудаче союзников, тем более что по непростительной неосторожности они не только не скрыли от нас смерти этой, но ещё сами дали отличный случай узнать о ней через семейство камчатских жителей, попавшихся случайно к ним в плен и возвращённых французским главнокомандующим с большой вежливостью. В Петропавловске никто не хотел верить, чтобы адмирал мог застрелиться случайно, смерть его все относили к удачным выстрелам наших батарей, и, конечно, это немало придало духу гарнизону как первая добрая весть со дня прихода неприятеля.

Капитан 1 ранга Арбузов перебивает, в свою очередь, мичмана Фесуна ("Замечания на статью г. Фесуна о Петропавловском деле"): ...никто не сказал и не заметил, что фрегат "Президент" 18 августа на позиции против батареи номер один был сильно повреждён в кормовой части выстрелами из бомбической пушки; многие это видели, и все должны были обратить на это внимание, как по стуку, раздававшемуся целую ночь по Авачинской губе при исправлении кормы фрегата, так и по тому, что когда фрегат 20 числа вступил снова в дело, то корма его не была даже хорошо закрашена, и новые заделки ясно обозначались. Как можно было забыть и выпустить из рассказа обстоятельства, которыми могло бы быть смыто пятно с памяти достойного адмирала?..

Кгм... в этом отрывке Арбузова лично мне по душе только последние шесть слов, всё остальное - чушь. Но ведь я тоже, как морской офицер запаса, не хочу верить в сознательное самоубийство Дэвида Прайса. Не хотел бы в него верить и Кен Хортон, написавший мне: "...также не верю - но как мы докажем это?"

Может, и не докажем. Но, по крайней мере, обвинения в трусости с адмирала снимем. Те самые обвинения, в результате которых в английском "Словаре Национальной Биографии"[114], в статье "Прайс, Дэвид", появилась позорная строчка: "Самоубийство Прайса было в основном отнесено на счёт его страха ответственности за свои действия".

Повторяясь за французами и англичанами, наш адмирал-подводник Г. И. Щедрин в книге "Петропавловский бой" тоже пишет: ...Дю Айи смерть командующего считает самоубийством из-за боязни ответственности за неумение перехватить в океане русские фрегаты и возможную неудачу взятия Петропавловска. Что французский офицер близок к истине, подтверждают отклики английской прессы. Газета "Nautical Stand" опубликовала пространственную статью "Физическое и нравственное мужество" раньше, чем написал статью Дю Айи. В ней Прайс не назван по имени, но речь идёт именно о нём, о его самоубийстве вследствие боязни ответственности. Газета заключает: "Во всяком случае, ему бы следовало дождаться результата нападения, времени было бы достаточно при неудаче прибегнуть к этой крайности и отчаянной мере, если он так сильно боялся ответственности". Статья - своеобразный некролог Прайсу, но некролог с упрёком покойнику. Тут говорится о преднамеренном, а не нечаянном самоубийстве, как трактует официальное донесение. В раздраженном тоне газета утверждает то, что Дю Айи лишь предполагает: Прайс застрелился из-за боязни ответственности за позор британского флага, чему он был причиной... Ага, значит, было официальное донесение про несчастный случай, впоследствии отвергнутое. Книга Щедрина проникнута духом советского патриотизма, порой неоправданно излишним; в ней также имеются противоречия и неточности[115]. Допустим, что победителей и впрямь не судят - но тогда имеем ли мы право говорить об объективном освещении событий, употребляя слова "история" и "правда"?

Интересно, а что нам скажут англичане?

* * *

Наиболее скромен и осторожен в своей оценке кэптен Николсон (официальный рапорт британскому Адмиралтейству): ...31 августа контр-адмирал Феврье Де Пуант принял решение относительно переноса выполнения плана атаки внешней обороны Петропавловской гавани, согласованного между ним и покойным главнокомандующим, чья несвоевременная смерть в предшествующий день остановила движение кораблей... Вот такая обтекаемая фраза... совсем другое дело - частные письма и разговоры баронета, тон и формулировки которых дошли до прессы (а значит, и до общественности), но уже не за его, Николсона, подписью. Сэру Фредерику было важно оправдаться за позор поражения, и это ему удалось, хотя и с трудом - взвалив вину на Прайса и на Де Пуанта. А что? Мертвые сраму не имут... Незадачливый полководец Николсон сделал попытку реабилитировать свое реноме путём унижения Прайса - ну и дальнейшими проявлениями своей воинской доблести. Увы, в один ряд с Дрэйком, Нельсоном и Худом он так и не попал.

И поделом. А то как-то странно выходит: в Интернете, куда ни ткни мышью (не говоря уж о публикациях в печати), везде написано примерно одно и то же на разных языках. "Испугавшись предстоящего поражения, контр-адмирал Прайс струсил и застрелился, и его самоубийство явилось одной из главных причин поражения союзников". А между тем - кто хвастался, что возьмёт Петропавловск? Николсон. Кто громче всех требовал второго штурма? Николсон. Кто составил его план, основываясь на информации, полученной от невесть кого? Опять Николсон. Кто не сумел сориентироваться в ходе боя, не развил свой план, не предусмотрел, не подстраховал, не переиграл и так далее? Всё тот же кэптен Фредерик Николсон. А кто остался виноват в том, что Петропавловск не взят? Контр-адмирал Прайс.

Что-то очень похожее было у классика сатиры - "Я вышел в море. Я поднял паруса. Я дал полный ход. Мы сели на мель".

М-да. Справедливости ради неплохо бы отметить, что Прайс остался виновным только в глазах общественного мнения. С Николсоном парламент поступил довольно жёстко, лишив его наград, которых у него и так было не навалом. Но во всем сквозила (и сквозит) всё та же мысль: Фредерик Николсон пострадал из-за Дэвида Прайса, который струсил... (см. выше).

Что там дальше? Ага, вахтенные журналы. Их строки столь же кратки и невыразительны. HMS "Virago": ...прекратили движение по сигналу в связи с тем, что главнокомандующий находится в предсмертном состоянии... HMS "Pique": Полдень. "Virago" встала лагом к фрегату "President" по корме от "Pique". Снялись с якоря и отдали якорь по сигналу - выяснилось, что главнокомандующий контр-адмирал Прайс скончался. И только вахтенный журнал фрегата "President" хоть что-то уточняет: ...контр-адмирал Прайс был застрелен пистолетной пулей, своею собственной рукой.

Лейтенант Джордж Палмер прямо пишет о том, что все были уверены в имевшем место несчастном случае и были просто огорошены словами Прайса о совершённом им страшном преступлении. У Щедрина, кстати, есть взятое из французских источников упоминание о том, что ...вдруг кэптен Николсон доложил французскому адмиралу, что Прайс случайно застрелился... Кен Хортон прислал мне как-то следующие строки: "Мистика какая-то!!! Я нашёл старую английскую книгу дат и событий, там сказано о Петропавловске: "Цель атаки не была достигнута - думается, по недостатку запасов. Адмирал Прайс был убит случайным выстрелом из своего собственного пистолета"[116]. К сожалению, названия книги Кен не указал...

Капеллан Томас Хьюм также не присутствовал при выстреле, и судит о самоубийстве с чужих слов, а затем исходя из фразы, сказанной самим Прайсом. Складывается впечатление, что принятая поначалу версия несчастного случая переросла в версию о самоубийстве уже после поражения, ибо последняя была уж очень удобна для всех. И для русских (пришедший атаковать адмирал не поверил в успех сражения и с перепуга застрелился), и для союзников (боялся ответственности за исход дела и, опять же, застрелился, завалив всё дело). Но что интересно - если союзники довольно легко приняли версию сознательного самоубийства, то русские упорно отказывались верить в неё из-за явной абсурдности. Ведь союзники противоречат сами себе - то адмирал был уверен в успехе дела, то вдруг стал не уверен и пустил пулю в сердце. Да при этом ещё никому ничего толком не объяснив, не оставив записки - в личных дневниках Прайса ничего на этот счёт нет; разве так должен стреляться британский адмирал? И вообще - где такое видано, чтобы военачальник обдуманно застрелился перед сражением, которое приготовился выиграть, пусть даже не так легко, как предполагал? Другое дело - после проигранной битвы, когда пятно позора уже лежит на нём, когда кровь бестолково положенных солдат вечно будет давить на сердце неимоверным грузом. Впрочем, истории известна масса знаменитых "полководцев", которым десятки и сотни тысяч загубленных жизней были, что говорится, до лампочки, а выигранных сражений - раз-два и обчёлся, если таковые вообще были[117].

Английский офицер с одного из кораблей эскадры (думается, что всё-таки с фрегата "President") пишет: ...наш любимый старый адмирал Прайс пал, смертельно раненный, грустно сказать, пистолетной пулей, выпущенной его собственной рукой. Он был на палубе с самого утра, с шести, и даже забирался на самый топ грот-мачты фрегата "President", чтобы получше разглядеть неприятельские позиции - до полудня он нанёс визит французскому адмиралу и вернулся на свой корабль весьма бодрым. Мы все уже были готовы начинать дело, как адмирал спустился вниз и прошёл в корму. И в эту минуту все на борту фрегата "President" услыхали пистолетный выстрел, а вскоре стало известно, что бедный старый адмирал застрелился. Это было примерно в пол-одиннадцатого утра. Никаких умозаключений - честно пишет только то, что знает. Но наша задача от этого не облегчается.

А вот "Illustrated London News" за 28 ноября 1854 года указывает однозначно: Контр-адмирал Прайс был случайно убит выстрелом из пистолета в его собственной руке[118]. В Журнале событий фрегата "Pique" тоже сначала говорится о несчастном случае, а потом о попытке адмирала прострелить себе сердце. Единой версии не было ни у кого.

"Таймс", 23 ноября 1854 года, "Объединённые силы на Тихом океане": ...в это время - четверть второго - от "Pique" к "La Forte" подошла шлюпка с его капитаном. Французский адмирал со своим адъютантом и хирургом отправился на "President". Только что был смертельно ранен адмирал Прайс - его пистолет качнулся в руке, и пуля пробила сердце... Барабаны пробили "отбой", и изготовления к бою были приостановлены... Смерть адмирала расстроила весь флот, поскольку он был всеми очень любим...

Та-ак...

"Таймс", 26 декабря 1854 г., "Петропавловское дело": ...днём позже нашего прибытия, когда адмирал Прайс намеревался предпринять атаку, пока мы поднимали якорь, дабы сблизиться с батареями, адмирал застрелил себя из пистолета, как я полагаю - из-за большого волнения относительно результата сражения; но, поскольку это, как казалось, сохранялось в тайне на борту корабля, лучше не говорить об этом слишком много... Адмирал Прайс выглядел весьма здоровым стариком; думалось, что он будет жить ещё долго и будет, пожалуй, последним человеком в мире, который сделает то, что он сделал. Его смерть омрачила на корабле каждого, ибо его очень любили.

Снова мы слышим, что адмирала уважали и любили на эскадре, но - опять это набившее оскомину "застрелился из-за волнения относительно результата сражения". Если уж цепляться за слова, то можно выдать и такую версию: волновался за исход баталии, рука тряслась, ну и так далее. Слово остаётся словом - "застрелился", то есть сам. Но всё равно понятного мало.

Кроме того, интересен такой нюанс: уже в декабре 1854 года молодой мичман почему-то не хочет распространяться на эту тему. Чего он боится? А боится он, несомненно, одной вещи - что его мнение может не совпасть с тем, которое уже озвучено и будет офиуиально принято чуть позже. Вот это уже можно назвать трусостью. И странно слышать о том, что смерть адмирала сохранялась в тайне - ну прямо секрет Полишинеля, поскольку уже через два дня после злосчастного выстрела о ней знали даже русские, то есть те, кому уж никак не полагалось об этом знать. Плюс эта странная фраза кэптена Барриджа, обращённая к лежащему в гамаке Палмеру: "Ради Бога, проследите, чтобы команда не знала!" - как прикажете её понимать, когда адмирал, по Дю Айи, застрелился на виду у всего главного пушечного дека - у офицеров и матросов?

Наверно, не совсем к месту - но лично у меня старший офицер, лежащий в гамаке при приготовлении корабля к бою, вызывает тень лёгкого недоумения. Ну, может, я чего-то недопонимаю.

О первоначальной версии случайного выстрела говорит и Александр Вернор Макколл, помощник писаря на фрегате "Pique". Однако тут же он поправляется и сводит всё к официальной версии. Интересно, писался ли бортовой журнал фрегата параллельно событиям или был восстановлен позже по черновым записям? Почерк ровный, аккуратный и неспешный (не то что в вахтенных журналах), везде одинаковый, помарок и вписываний нет, зачёркивания сведены к минимуму...

Правомерно ли отождествлять понятия "осознание ответственности" и "боязнь ответственности"? Пожалуй, нет. Во втором случае вполне логичны попытки от ответственности уйти, если разговор идёт о не вполне порядочном человеке. И сейчас самое время вернуться к адмиральскому послужному списку.

* * *

Судя по всему, труса Прайс не праздновал никогда. Это касается его участия в боевых действиях - шлюпка против брига, шлюпка против шхуны и так далее. Это же касается и отдельных эпизодов его жизни, не связанных со стрельбой и фехтованием на кортиках. Как-то раз молодой мичман Дэвид Прайс забрался - куда б вы думали? - на купол собора Святого Павла в Лондоне и повязал там свой платок. После этого озорник спустился вниз и предложил желающим снять его. Желающих не нашлось. Это к вопросу о личной смелости, хотя скорее говорит о склонности к отчаянному риску. А лазить на мачты он не боялся даже вплоть до самого последнего дня своей жизни. Кто думает, что для этого не нужна особая храбрость - пусть пойдёт и попробует подняться хотя бы на пятнадцатиметровую мачту небольшой яхты.

Смелый молодой офицер отважно шёл в любой бой и так же отважно вёл в него своих подчинённых. Но с карьерным ростом всё реже приходится ходить в бой непосредственно, и тому, кто действительно знает, что это такое, всегда больно посылать в схватку других людей, оставляя себя в относительной безопасности. До Петропавловского десанта у Прайса такого не было - он всегда ходил в атаку сам, глядя прямо в глаза неприятелю.

Первым проанализировал послужной список Прайса английский профессор-историк Майкл Льюис. Он первым прикоснулся к глубокой внутренней трагедии контр-адмирала Дэвида Пауэлла Прайса и почти правильно указал причины того рокового выстрела. Но главного вывода уважаемый профессор Льюис, увы, так и не сделал. Это попробуем сделать мы, но не сейчас, а чуть позже.

Пока что мы проведем эксперимент. Возьмём в правую руку пистолет (конечно, лучше не настоящий, а какой-нибудь макет длиной сантиметров тридцать пять) и попробуем прострелить себе сердце. Что? Не получается? Неудобно? Наискосок? Неважно, был Прайс левшой или правшой - всё равно неудобно. Оказывается, выстрелить себе в сердце не так-то просто, скорее, прострелишь левое лёгкое - что, кстати, и произошло. Конечно, спускать курок можно и большим пальцем (а вот это уже явный признак сознательной попытки суицида) - это куда удобнее и позволяет попасть прямо в сердце. Но весь фокус в том, что Дэвид Прайс себе в сердце не попал. Не знал, где оно находится?

Самоубийца промахнулся. "Смазал". Абсурд? Да. Тот, кто действительно хочет застрелиться, немедленно уйти из жизни, стреляет себе в голову - в рот, под подбородок, в висок (если позволяет длина оружия). Горе-самоубийца, желающий остаться в живых и мечтающий о том, чтобы его пожалели, стреляет в живот, причём так, чтобы - упаси Господь! - случайно не повредить позвоночник и чтоб помощь подоспела как можно быстрей.

А в сердце? Кто стреляет себе в сердце?

* * *

Сейчас мы попробуем прикинуть вероятность того, что виной всему был несчастный случай.

Могло ли такое быть? Глубоко цивильный человек, скорее всего, пожмёт плечами и скажет что-нибудь вроде "заставь дурака Богу молиться..." и будет ой как неправ.

Жёсткая статистика любой армии и любого флота, недоступная обывателю, бесстрастно констатирует: оружие (даже незаряженное) стреляет в самый непредвиденный момент и в самом неожиданном направлении. В любом воинском подразделении более или менее часто происходят несчастные случаи, связанные с оружием, и их число впечатляет. Лично за мою офицерскую службу таких случаев было около двадцати, правда, только один из них закончился летально. Более того, дважды это происходило персонально со мной, и я могу засвидетельствовать, как это бывает глупо и необъяснимо (хотя, при ближайшем рассмотрении - очень даже объяснимо). А самое интересное то, что обычно это случалось не с балдобоями, а с нормальными дисциплинированными людьми, грамотными офицерами и отличными специалистами. Куда реже - с разгильдяями и болванами. Что это - рок какой-то?

Чтобы произошёл несанкционированный выстрел, требуется целая цепочка обстоятельств, и довольно длинная (груды инструкций всё более и более удлиняют её), но рано или поздно она складывается - и тогда выстрел неизбежен. Диапазон подробностей происшествия может быть самым различным - от ярко-комических и невозможно тупых до жутко-трагических, но все они крепко завязаны в причинно-следственную нить, ибо случайностей на свете не бывает. Раз в год стреляет даже палка - это истина, а не идиома. Смешное слово "казус" означает "случай" в смысле "происшествие", но никак не саму фатальность его возникновения. Случайность, конечно, пока что считается научной категорией, но ей оперируют лишь тогда, когда хотят показать вероятностный характер какого-то конкретного события, а вовсе не имея в виду нечто, неожиданно свалившееся с неба. Так и называют: вероятность. Непредвиденная случайность - это когда какое-то событие вполне может произойти, но никто не удосужился его предвидеть и не принял соответствующих мер. А посему - вероятность для конкретного человека выстрелить себе в грудь из пистолета, который у него есть, в силу различных не предвиденных вовремя причин всегда больше нуля. И жизнь эту грустную истину подтверждает.

Прошу отметить, что мы говорили о современном оружии - относительно надёжном, с развитыми системами предохранения и со строжайшим контролем (увы, порой дающим сбои). А если говорить о том, какое оно было полтора века назад...

Итак - какие пистолеты были у контр-адмирала Дэвида Прайса?

На этот вопрос уже не сможет, наверно, ответить никто. Хорошо. Чуть изменим формулировку. Какие пистолеты могли у него быть?

Середина XIX века - переломный момент в эпохе стрелкового оружия, равно как и артиллерии. Прежде всего, оружие постепенно становится нарезным. Во-вторых, происходит переход от заряжания с дула к казнозарядным системам; появляется металлическая гильза, вытесняющая бумажную[119]. Ещё до этого был изобретен капсюль-пистон, и кремнёвый замок потихоньку начал уходить в прошлое. Наконец, наступает эра револьвера.

Посмотрим на группу пистолетов XIX века - на русские дуэльные капсюльные (и кремнёвый), заряжающиеся с дула, и нарезной русский офицерский капсюльный пистолет образца 1854 года; на английский гладкоствольный капсюльный пистолет образца 1842 года, мало отличающийся от предыдущих. Их всех объединяет одна немаловажная для нас деталь, а именно - спусковая скоба, предохраняющая от случайного спуска курка с боевого взвода. В большинстве случаев она действительно является мощным предохранительным устройством, хотя и не гарантирует полной безопасности. Такие пистолеты могут быть опасны, если у них взведён курок, ибо детали спускового механизма истираются, изнашиваются, становясь менее надёжными: курок может просто сорваться с боевого взвода в самый неподходящий момент. Зарядил пистолет, взвёл курок - а он тут же сорвался. Выстрел.

Таких выстрелов было много, слишком много, и потому мастера-оружейники бились над созданием прочных, простых и надёжных систем спусковых механизмов. Может показаться, что такой элемент предохранения, как спусковая скоба, являлся непременным и само собой разумеющимся атрибутом пистолета. А вот и нет.

Перед нами пара капсюльных поясных пистолетов из коллекции английского короля Георга IV. Свою коллекцию он начал собирать, ещё будучи Принцем Уэльсским, и в ней есть всё, что угодно, в том числе и вот эти инкрустированные серебром пистолеты со складными спусковыми крючками. Несомненно, оружейный мастер был уверен, что складной спусковой крючок упраздняет спусковую скобу за ненадобностью, однако жизнь показала, что это не так: он норовил разложиться в самый неподходящий момент; предохранив хозяина он случайного выстрела сто раз, в сто первый он подкладывал ему свинью. К XX веку от таких спусковых крючков практически отказались, оставив их только на револьверах типа "велодог"[120] и ещё на некоторых, довольно редких системах. А кроме того, у этих пистолетов тоже был механизм спуска курка, на надёжности которого мы уже останавливались.

Револьверы появились в первой половине XIX века и быстро завоевали популярность по нескольким причинам. Во-первых, они были многозарядными, в то время как попытки сделать многозарядный пистолет пока что приводили лишь к появлению уродливых монстров, в том числе и многоствольных. Во-вторых, револьверы быстро стали самовзводными: их курок взводился при нажатии на спуск, а затем срывался с боевого взвода, производя выстрел, но при обычном ношении оружие было вполне безопасно, хотя и готово к действию в любой момент[121]. В-третьих, револьверы использовали (не сразу, конечно) металлическую гильзу бокового или центрального воспламенения, куда более удобную, чем предыдущие виды боеприпасов, и, наконец, в-четвёртых, револьверу не так страшна была осечка. Достаточно было нажать на спуск ещё раз, и барабан подводил на линию выстрела новый патрон. Таковы револьверы Уитни, Ремингтона, Адамса и, конечно же, знаменитого Кольта, который, как не вполне справедливо считается, всех людей уравнял в правах[122].

Тем, кто сомневается, что уже тогда револьверы состояли на вооружении регулярных армий, предлагается глянуть на модель Кольта 1851 года, которая так и называется - Navy (военно-морские силы - англ.), а до него появился армейский. Рядом ещё две военно-морские модели - Whitney и Adams. Возразят: но ведь Кольт - это Америка, а мы говорим про Европу! Пожалуйста: Webley Longspair и Westley Richards, две (и далеко не единственные) английские модели середины XIX века. Что же до Франции, то она имела револьверы знаменитого бельгийца Лефоше, и не только. Из представленных моделей всего одна не имеет спусковой скобы (и у неё складной спусковой крючок), но для самовзводного револьвера это не критично в смысле безопасности.

Если мы говорим о вероятности несчастного случая, то револьверы, пожалуй, придётся отмести в сторону. Тем более что нигде в источниках слово "револьвер" не употребляется, а для военного человека револьвер и пистолет разнятся так же, как истребитель и бомбардировщик. Если все они пишут "пистолет", значит, у Прайса были пистолеты, и всё тут, а это совсем другое дело.

Какие бы пистолеты ни были у Прайса, они в любой момент могли преподнести ему неприятный сюрприз. Самые новейшие модели или стильный гладкоствольный кремнёвый ретро-образец - вроде русского дуэльного первой половины XIX века - ни один из них не был безопаснее, скажем, современного пистолета Макарова, который (уж поверьте!) совершенно не терпит даже мало-мальски безалаберного к себе отношения. Может быть, это был изящный дорогой современный пистолет работы знаменитого мастера, а может - старинный, который чем-либо был очень дорог адмиралу. Это практически не меняет дела. Главное - что все они весьма громоздки, ненадёжны и очень неудобны для самоубийства путём стрельбы себе в сердце.

Итак (по данной версии), адмирал вынул из ящичка бюро свои пистолеты, взял один из них, зарядил (по-видимому, со стороны дула), взвел курок и повернул к груди. Генерал-губернатор Муравьёв задает вопрос, для какой надобности Прайсу приспичило брать в руки пистолет за милю до русских батарей. Сложно сказать. Точно так же сложно сказать, для чего адмиралу Де Пуанту понадобилось возглавлять десант 5 сентября. Правда, возглавлял он его, сидя в самой последней шлюпке, но - на банке стоял, саблей размахивал и подчинённых на битву воодушевлял. Неужто место командующего было не на мостике своего флагманского фрегата? Как видим, нет (с точки зрения самого командующего). Как знать, может быть и Прайсу хотелось тряхнуть стариной, вот и начал засовывать пистолет за пояс (а курок взвёл автоматически - не забываем, что он жутко устал и пять суток почти не спал), курок сорвался или палец соскочил... А может, он действовал, как сомнамбула (опять же, по причине усталости), сработали старые рефлексы откуда-то из подкорки: раз в бой - значит, нужно нацепить кортик и засунуть за пояс пистолет. Поясные кобуры тогда только начали появляться во флоте, и то только для револьверов.

Проведём ещё один эксперимент. Попытаемся не спать в течение пяти дней, а на шестой проделаем какую-нибудь нехитрую и ставшую обыденной процедуру - например, заменим перегоревший предохранитель. Это куда безопасней, чем заряжать пистолет. Общеизвестно, что на седьмой день бессонницы у человека появляются галлюцинации и помешательство, а на десятый наступает смерть. Правда, это при условии полного отсутствия сна, но те краткие десятиминутные возможности поспать в течение последних пяти дней вряд ли добавили Прайсу душевных и физических сил.

Имеем ли мы право сбросить со счетов вероятность несчастного случая при обращении с оружием? Нет.

Но что, в таком случае, означает фраза "я совершил страшное преступление"? Что он имел в виду? Неужели - "я нарушил меры безопасности при обращении со стрелковым оружием, нечаянно застрелил себя и оставил всех вас без командующего, подорвав ваш боевой дух"? А что же тогда?

* * *

Профессор Майкл Льюис первым обратил внимание на то, что опытный адмирал Прайс в 1854 году был уже не тот отчаянный лейтенант из-под Копенгагена и Барфлёра, и даже не смелый коммандер из Балтимора, и уж конечно, не храбрый кэптен фрегата "Portland". Льюис предложил взглянуть на послужной список Прайса несколько другими глазами. И получилось: 14 лет службы - 19 лет отставки, 4 года службы - 8 лет отставки, 4 года службы (на берегу) - 3 года отставки. И только потом назначение на Тихоокеанскую эскадру. Итого выходит - на 22 года службы приходится 30 лет отставки! И далее Льюис фактически делает вывод о недееспособности Прайса как командующего: волнительность, неспособность принять решение, склонность к колебаниям и самобичеванию, нерешительность и опять же - в который уже раз! - боязнь ответственности. С мэтром истории радостно согласились все остальные исследователи Крымской войны - как английские, так и наши, включая уважаемого Алексея Игоревича Цюрупу, сумевшего первым из русских исследователей взглянуть на адмирала Прайса как на человека, а не как на трусливого полководца-агрессора, которому поделом.

Чтобы покуситься на самоубийство, нужны причины. Были они у Прайса? Нет, их не было. Он мог просто уйти из Петропавловска, оставив в нём "Аврору" и "Двину", и напасть на другое поселение. На Аян, например. Или пройтись к югу, найти остатки русской эскадры и разбить их - без "Авроры" русским на море пришлось бы ох как туго. Это в том случае, если причиной рокового выстрела считать боязнь позора поражения. Да какая же боязнь? Прайс и так никогда и никого не боялся, а тут имел превосходящие силы... Если это не причина, то что же?

В своей статье Льюис пытается дать ответ. Он отмечает, что блистательная служба в море чередовалась у Прайса с годами безрадостного топтания под стенами Адмиралтейства в попытках получить новое назначение. Это не могло не сказаться на психике адмирала, говорит Льюис, и, очень вероятно, он прав. Почему-то боевого офицера не брали на службу, и между строк у Льюиса (а за ним и у Джона Стефана, и у остальных) просматривается скрытое подозрение наличия у Прайса некоего изъяна, из-за которого ему постоянно отказывали. И, якобы, только после удачной (читай - выгодной) женитьбы на племяннице адмирала Тэйлора выживающему из ума Прайсу удалось добиться для себя последнего назначения, этакого "дембельского аккорда", который он так бесславно завалил. И всё сразу возвращается на круги своя - то есть к строчкам из "Словаря Национальной Биографии", похожим на презрительную пощёчину.

Что же до состояния Прайса в последние дни, предшествовавшие 31 августа 1854 года, то тут Льюис от анализа уклоняется, говоря, что "это дело более психиатра, нежели историка", и представляя адмирала потенциальным пациентом соответствующего медицинского учреждения. А вот как и почему славный боевой офицер стал чуть ли душевнобольным - английская история с её историками стыдливо умалчивают.

Прайса в документах часто называют стариком, стариканом. Ну да, 63 года - это не 36. Однако Де Пуанту было 68, и в ряду с британскими Напье и Дандасом Прайс опять же является самым молодым. Нет. Это не аргумент. А то получается, что британское Адмиралтейство прошляпило и послало командовать эскадрой на Тихий океан престарелого потенциального душевнобольного - они там что, совсем идиоты были? Вроде, не были[123]. Но: сначала вдоволь поиздевались над человеком, а потом отправили за тридевять земель командовать эскадрой, даже не утрудив себя постановкой ему конкретных задач.

Справедливости ради, следует сказать, что Льюис всё же упоминает о бюрократии, насквозь проевшей британское Адмиралтейство, но при этом он ни слова не говорит в защиту Прайса, ставшего её жертвой. Хотя, между прочим, далеко не факт, что Прайс, находясь в отставке, так уж постоянно околачивался у Адмиралтейства в ожидании нового назначения. Временная отставка для британских офицеров была вещью нередкой, чуть ли не нормой, через неё прошли и Барридж с Николсоном. Ведь может быть так: поплавал, повоевал - отдохнул, поправил здоровье, потом ещё поплавал, вырос в чине - еще отдохнул... Исполнял должность мирового судьи, должность, между прочим, выборную и почётную, и исполнял хорошо, раз выбирали опять и опять - всё же восемь лет! А потом снова потянуло в море... Так или не так?

Наверно, в этом и состоит беда настоящего моряка - его постоянно тянет в море, тянет всегда, до слёз, до тяжести в груди, даже когда он еле ходит по суше. Судьба, как правило, складывается так, что моряк вынужден возвращаться к жизни на берегу, но шелест пены, хлопанье парусов и стук блоков, крики чаек и пение штормового ветра в снастях будут преследовать его во сне и наяву всю жизнь, до самой смерти, а наверное - и после. Никто пока не нашёл этому объяснение, но это так. Особенно если моряк ходил на паруснике.

И понятно, что отставка Прайса была вынужденной. Он браво воевал, был отчаянным сорвиголовой и не раз заглядывал смерти в глаза, дважды пережил плен и несколько раз был ранен - и здесь ключ. Он имел право обо всём этом рассуждать и имел на всё своё собственное мнение, коим очень дорожил. Иначе не был бы он валлийцем, уроженцем Уэльса. А кому в Адмиралтействе мог понравиться офицер "без роду, без племени", смело высказывающий своё мнение - хотя бы он плавал с самим Бурчиром или даже с Худом? Британское Адмиралтейство во все года славилось заплесневелостью своих чиновников, кабинетных адмиралов, сумевших сожрать с потрохами даже самого Нельсона. В кабинетах нужно другое умение - не кортиками и не пушками. Слово "лавировать" там носит несколько иной смысл... и это, к сожалению, прямо касается, увы, не только английского флота XIX века, но и некоторых других, в том числе и современных. А потому, оправившись от ранения, Прайс не смог найти места для службы. Офицеров после заключения мира в 1815 году было куда больше, чем надо, всяк норовил "протолкнуть своего сыночка" (и проталкивали), а за Прайса замолвить слово было некому. Получается, что его просто игнорировали. Назначение на Средиземноморскую эскадру Льюис называет подачкой, и он, несомненно, прав. Прайсу доверили не завоевывать колонии для Её Величества и не сверкать на парадах, а отправили на черновую работу "в дыру" - по ряду политических соображений нужно было временно поддержать независимость Греции. И что же? Он возвращается оттуда не подавленный, не униженный, но довольный - с орденом, золочёной саблей и парадным портретом, написанным по приказу греческого короля. Он не купил всё это, не украл - он был награждён за честное выполнение долга в соответствии с личными убеждениями. И было бы наивным предположить, что всё поголовно Адмиралтейство было от этого в восторге, поскольку с точки зрения англичан в те годы только одно государство имело право на независимость - это сама Великобритания. И очень похоже (ай, до чего ж современно выглядит эта ситуация!), что Прайсу кто-то там что-то такое едкое по этому поводу сказал, а тот, несомненно, достойно ответил, и на том раскланялись; а в результате своё следующее назначение он ждал ещё восемь лет, всё правя и правя цивильный суд в графстве Брекнок.

И почему-то мне вдруг захотелось сравнить судьбу контр-адмирала Прайса с судьбой опального советского подводника Александра Маринеску...

* * *

А теперь, подводя некоторые итоги, я предлагаю мнение писателя-мариниста Максима Токарева, пока не очень широко известного. Он имеет такое же право высказаться, как и Майкл Льюис, и Джон Лафтон, поскольку с историей флотов знаком не понаслышке. Правда, Максим слова не просил, и я просто процитирую его письмо ко мне.

...А я знаю, отчего застрелился Прайс. Эта фраза - о посылании в бой молодых и достойных парней - гораздо глубже по смыслу, чем кажется. Биография Прайса такова, что его самого частенько посылали в бой - причём всё больше в рукопашный, который отличается от ЛЮБОГО другого боя тем, что ты ясно видишь результаты своих действий, и не только видишь, но и непосредственно ощущаешь. А глубинная психика в этот момент находится в жутко угнетённом состоянии, подавленная вёдрами адреналина, забитая, уничтоженная. Но она, эта психика, очень стара, она гораздо старше разума, и просто смеётся над колебаниями оценок и самооценок - ведь убийство без употребления в пищу или без единственной возможности выживания абсурдно. Это в любом случае - самоубийство, только размазанное по времени.

Если эта работа выполняется экстравертом, он выплеснет этот деструктивный потенциал не искупаемой внутренней вины за содеянное наружу - снова кого-нибудь убьёт, или книжку напишет, или в депутаты выберется. Так или иначе, но он с этой виной что-то будет делать. Интроверт же будет всю эту возрастающую энтропию носить в себе, и она будет жрать его изнутри. Тем более - эмоциональный интроверт, чувствующий. А Прайс был именно таким человеком. Смотри - потрясающий план атаки составлен благодаря его опыту, здесь работало только левое полушарие его мозга, а правое было отрезано от восприятия, а ведь оно у него главное, как у любого интроверта. Зато когда настала пора командовать, левое - рациональное - оказалось не у дел, т. е., формально адмирал перестал воспринимать реальность рационально: остался только опыт штыковых атак, опыт абордажных схваток, опыт убийства, опыт образно-символический, наводящий очень мощный транс, глубокий и непредсказуемый, выводящий на поверхность содержание подсознания. Прайс оказался перед давящей необходимостью смотреть вокруг на людей, которых ему предстояло послать на смерть. Очень тяжелая ситуация: обрати внимание на то, что если человек сам убивал, он предпочитает идти в бой, а не командовать с тыловых позиций. Более того - тот, кто без зазрения совести кладёт в штыковом бою полк за полком, сам, как правило, такого вот опыта убийства не имеет.

Полагаю, Прайс не смог пережить груза ответственности, а отказаться от командования не хватило духё. Все. Левое полушарие не работает, рациональных путей выйти из ситуации нет. Остаются иррациональные, самый простой из которых - уход. Кататония, обморок, инфаркт - в жизни на каждом шагу. В ожидании боя командующему все они большей частью недоступны: он на пике пирамиды и понимает, что от его поведения зависят жизни людей, а жизни эти всё равно придётся терять в непосредственном бою.

Сила внутренней агрессии из прошлого чудовищна. Это называется "навалилось". Кстати, присущие любому здоровому человеку мысли о суициде стократ усиливаются в результате низких оценок данного человека окружающими. А Прайса в Адмиралтействе и бульварной прессе оценивали невысоко. И всё сложилось. В таких вопросах не бывает чётких единичных причин, это следствие комплексного решения человеческого существа. А по большому счёту, следствие ублюдочной политики Адмиралтейства, приведшей к тому, что героически воевавший человек потом тридцать лет пережевывал этот героизм наедине сам с собой. Личный, настоящий героизм, который на службе стал бы основанием для уверенного служебного роста и реализации личности в военно-морских областях.

Ты совершенно прав, то же самое было и в случае с А. Маринеску. Мне сложно воспринимать его героем после подробного описания очевидцев того, что творилось в кормовом бассейне "Вильгельма Густлова", в котором прямо на кафеле со своим обмундированием был размещён женский батальон СС - более двухсот бестолковых девчонок в возрасте от 16 до 20 лет. Третья[124] торпеда взорвалась в корпусе в метре под дном этого бассейна. Это был первый и последний случай в истории эксплуатации круизных лайнеров, когда плавательный бассейн оказался полностью заполнен человеческой кровью и кусками тел. Не было не только живых, но и целых. А кто скажет, как он сам воспринимал себя? И мы знаем, как он свои годы закончил...

Дикая энергия собственной инициативы, когда-то сообщившая разуму, что она в состоянии давить, оказалась заключённой внутри оболочки человека, который даже краешки её показывать боялся, ибо даже эти искорки в рутинном, размеренном, спокойном быту взрывались, как тактические ядерные боеприпасы, разнося в пух и прах уклады ячеек гражданского общества.

Парадокс в том, что такая энергия, однажды преобразованная психикой из других видов - очень целевая: ну не применить её даже в волчьем бизнесе, там хитрость и выдержка гораздо нужнее. Это энергия берсерка, который идёт в бой уже мёртвым. Понимаешь? И это разрывает на части. А с возрастом, накопленным вне сферы атак и осад, это вообще край - она, эта энергия, теряет одну за другой возможности собственного выхода. Адмирала Дэвида Прайса эта энергия просто разорвала на части, став неуправляемой, как только надпочечники чуть подбросили в организм адреналина. Вот и весь сказ. А если бы адмирал Дэвид Прайс всё это время прослужил на флоте, эта энергия понемножку бы выходила, не скапливаясь. Зря отменили дуэли - отменный был способ в мирное время гасить такие вот импульсы...

Ну, как? Однако читаем дальше.

Человеческий мозг разделён на два полушария не только физиологически, но и функционально: левое полушарие, грубо говоря, контролирует сознательные действия, правое - подсознательные. Ещё проще - сфера ответственности левого представлена дискретной, смысловой, вербальной информацией, формальной логикой, алфавитами, отдельными значениями слов, цифр, элементарной математикой и эксплицитными (последовательными) фазами разумной деятельности, то есть содержанием сознания; правого - образами, символами, невербальными сообщениями, то есть интонациями, мимикой, интуицией, музыкой, художественным вкусом, математикой высшей и комплексной, и объёмными (параллельными) фазами этой самой разумной деятельности, иными словами - содержанием подсознания. Само собой, зона ответственности правого - в миллион раз объёмнее и значимее. Но левое - оно контролирует поведение в социуме, ведь в его ведении находится сознание, знание, общее, как минимум, для социальной группы.

Выбираясь из этих дебрей, следует добавить, что у конкретного человека одно из полушарий всегда является доминирующим - отчасти наследственно, но большей частью как следствие воспитания[125], причём с, увы, негативным подтекстом - одно из полушарий воспитанием угнетается, и если угнетается то, которое от рождения было сильнее, то получается изначальный залог будущей деструкции, так как психика человека борется с воздействиями социума по отношению к нему. Большинство психических отклонений, как бы и когда бы они не проявляли себя, закладываются до пятилетнего возраста.

Вообразим картину: маленький Дэйв, человек, судя по независимому поведению, "правосторонний" изначально, даже не особенно перекованный, как представляется, весьма либеральной семьёй в традиционного для викторианской эпохи "левостороннего" сознательного аристократа, попадает одиннадцати лет от роду на флот, где "правосторонние", творческие натуры могут существовать лишь в собирательном образе, знакомом всем с детства: Фернан Магеллан, Мартин Фробишер, Фрэнсис Дрэйк, Степан Макаров, Александр Колчак, Гюнтер Прин, Александр Маринеску, Джон Пол Джонс, Рэйдзо Танака, Филипп Вайен - оторванные самостоятельные пираты, откровенно плюющие на чопорность и тёплые кресла в адмиралтействах, дышащие полной грудью только на палубах кораблей, великолепные командиры и настоящие моряки.

И система, подчинённая жестокой логике военно-морского противостояния государств, начинает этого человека ломать, перебивать в "левую" сторону, насыщать его левое полушарие последовательной информацией о том, что такое "хорошо", и что такое "плохо". Здесь Прайсу и везёт, и не везёт одновременно - его командирами становятся преимущественно такие же "отвязанные" натуры, которым доступно наслаждение счастьем битвы, и которых мало что пугает. Прайс дышит, воюя. Дышит полной грудью, ибо только так он и может существовать в этих условиях, ибо в психике напрямую высвобождается огромная энергия архетипов жизни и смерти, существующих над полем брани в виде какой-то ментальной общности: убивая человека, ты наследуешь его судьбу, человек, убивающий тебя, наследует твою; идёт монументальный и почти недоступный "левостороннему" сознанию обмен судьбами... который сильно затруднён для "левосторонних" натур, вернее, его ощущение у них почти невозможно...

Вот Николсон, пожалуй - типичный "левый"... его вина в этом или нет?

...А не везёт потому, что войны государств не длятся вечно, и H.M.S. - не драккар викингов, а потому благородным пиратам приходится погружаться в тусклую пучину мирного времени, когда служба становится невыносима, а отставка - убийственна. Прайс провёл в отставке три десятка по триста шестьдесят пять дней, каждый из которых разрушал его психику, потому что энергии бойца, зародившейся в нём с младых ногтей, было некуда деться...

30 августа 1854 года произошло следующее - план боя и рекогносцировка днём ранее задуманы правым полушарием, которое всё долгое время океанского перехода и ожидания войны бездействовало; снова запахло жареным, энергия действия встрепенулась, заворочалась внутри, дала мощный начальный импульс влево - план есть эксплицитная последовательность, выраженная вербально. Левое заработало - есть "дано", есть "требуется", есть методика решения, и в ходе проработки этой задачи левое полушарие выдавало правому информацию, совершенно не заботясь, как себя поведёт эта огромная деструктивная энергия, спрятанная, но уже проснувшаяся там. Строго говоря, левое полушарие вообще не интересуется тем, что нельзя точно измерить. Оно ограничено, это левое полушарие. Оно просто смешно.

А правое откликалось образами прошлого - и пулями, и штыками, разрывающими мышцы, сначала такими холодными, а потом такими горячими... и становилось мощнее, и мощнее... И вот настал ЭТОТ день, момент согласования последних подробностей - и тут левое полушарие с благодарностью отключается. На бедного адмирала обрушивается вся энергия символа атаки, образа из прошлого, так долго точившая силы в его отставках. Возбуждение, дрожь, давление под двести пятьдесят, всё это "...колет, рубит, режет, бой барабанный, крики, скрежет, гром пушек, топот, ржанье, стон, и смерть и ад со всех сторон..." Эмоциональные проявления этого возбуждения должны быть приведены в соответствие с желаниями человеческого существа - неспроста эта клятва-ламент викингов "...и увижу я свой народ, грядой уходящий в туман, величайших из великих, храбрейших из храбрых, и займу своё место в этом ряду, чтобы воссесть вместе с ними в заоблачных чертогах Валгаллы!", хором, медленно, с расстановкой. Но нет! Флот Её Величества - не шайка дикарей, и левое полушарие сдерживает всё это, холодно, степенно, надменно... Руки дрожать не должны, всё должно быть спокойно - так викторианские, классические, но, увы, преходящие ценности пытаются сдержать тысячелетний инстинкт Танатоса[126], стремления к смерти, который и нужен только для того, чтобы отключить инстинкт либидо, жизни, самосохранения и продолжения рода - временно, на краткий миг битвы, но это возможно...

...А он искусственно подавляется, но прорывается, жжёт изнутри, и интегральная психика рвётся на части - сохранение Эго, "Я" в данной ситуации требует каких-то действий, чтобы просто не сойти с ума. Заметим, психика эта (вернее, её возможности) сильно ослаблена возрастом. И адмирал стреляет в себя - в тот краткий миг, когда контроль над пальцем получает Танатос, Энергия Смерти, в данном случае решившая задачу предотвращения разрушения психики разрушением организма. Вот и всё...

Вот и мнение психолога-самоучки, раз уж не нашлось интересующегося военно-морской историей квалифицированного психиатра-профессионала. Наверно, как раз этого хотел Майкл Льюис, да уж больно обидными выглядят выводы для патриота Великобритании. Стегают, словно бичом. Ибо контр-адмирал Дэвид Прайс просто сгорел в руках своего Адмиралтейства. Сгорел, как спичка, поскольку был способен гореть. Причём даже наследственная набожность не помешала распорядиться своей жизнью - а ведь это прерогатива исключительно Господа Бога.

Но как же быть со всеми последними словами Прайса?

Психология суицида подразумевает существование четырёх векторов, составляющих возможное стремление человека к саморазрушению - самоубийству. Все они, так или иначе, связаны со взаимоотношениями человека со всем, окружающим его, и психолог, изучающий конкретный случай суицида, всегда стремится выделить эти векторы и оценить их суммарную составляющую - это необходимо ему для предупреждения суицида и в случаях несостоявшегося самоубийства, чтобы исключить рецидив. Не касаясь здесь трёх векторов, влиянием которых на субъективное мышление адмирала Прайса можно пренебречь, следует остановиться на интроективном векторе - это когда человек подменяет свои собственные устремления и убеждения на навязываемые ему социумом. Если это происходит вынужденно, неизбежен сильный внутренний конфликт, ведущий к деструкции. Примеры интроекции каждый из нас помнит с самого детства: "делай то", "не делай этого" - постепенно происходит подмена убеждений, а это ведёт к утрате способности идентифицировать себя отдельно от социума. Характерная форма высказываний - "Я виноват в том, что все...", "Я должен пострадать за...", "Мне нужно пожертвовать собой ради..."

То есть человек-интроектор склонен поступать так, как хотят за него другие (в нашем случае - Адмиралтейство, пресса, общественное мнение, высказывания кое-кого на эскадре), взваливая при этом ответственность на себя. При этом человек ответственности не боится, но особенно остро чувствует её груз, несомый на одних лишь его плечах. Человек винит себя в том, в чём виноват не только он, но и окружающий его социум. А при вопиющем разногласии в работе полушарий головного мозга...

Как только рассосался пороховой дым от выстрела, удовлетворённый Танатос спрятался подальше вглубь. Тогда-то Прайс и сказал собравшимся, что он совершил. И даже попробовал объяснить почему - но его, конечно же, никто не понял. Или не захотел понять. Или не подал виду, что понял. Какая разница, если вывод один и тот же.

Что делает психотерапевт для предотвращения суицида в подобном случае? Он просто помогает интроектору разобраться, где "Я", а где "остальные". Дело в том, что такие люди, как правило, бывают в большой степени фанатиками по части получения советов и жертвами в отношении прожитой жизни. Поэтому достаточно помочь им поднять собственную самооценку да немного спустить пар. И чуть-чуть напрячь сачкующее полушарие мозга.

Будь капеллан Хьюм опытным современным психологом, он наверняка бы сказал: "Мой адмирал! Ваш план великолепен. Вы только посчитайте, насколько мы приблизим Британию к победе. А ещё неплохо бы выпить стопочку "Хайлэнд Парка"[127], сэр. Обещаю вам, Бог простит". Или: "Сэр, вы странно спокойны сегодня. Меня же раздирают страсти. Давайте построим команду и споём "Правь, Британия, морями", и будем петь до тех пор, пока наши голоса не заглушит гром пушек. Мне очень нужен ваш голос, сэр адмирал". Два раза "сэр" в одном обращении - только лордам. И контр-адмирал Прайс был бы жив. Кэптену Барриджу не пришлось бы кромсать ножом ствол камчатской берёзы...

Подытожим.

Состояние аффекта из-за возведённого в квадрат, в куб осознания своей ответственности (а вовсе не боязни ответственности!), и не за исход дела, а за жизни сотен людей - вот главное звено той причинно-следственной цепочки, итогом которой стал роковой выстрел.

И последнюю фразу Прайса следует понимать так: "Боже, что же я, дурак, натворил!" Он брал на себя ответственность даже за то, что позже произойдёт без его участия - за будущие промахи Николсона и Де Пуанта...

Господа англичане! Господа русские! Господа французы и все остальные! Перестаньте называть контр-адмирала Прайса трусом. Он им никогда не был.

В своё сердце стреляет только тот, кто мучим болью своей совести, кто не пытается таким образом уйти от проблем, а просто судит - судит самого себя. Осознанно или подсознательно - это совершенно неважно.

* * *

Таким образом, самоубийство Прайса не было самоубийством.

Это был несчастный случай.

Несчастный случай, начавшийся в 1801 году и закончившийся в 1854-м.

Хотя - закончившийся ли?

Часть IV. Крест на мысу.

С чем же сравнить

тело твоё, человек?

Призрачна жизнь,

словно роса на траве,

словно мерцанье зарниц.

Роан

Не закончившийся.

Ибо местонахождение могилы контр-адмирала Прайса официально считается неизвестным и по сей день. Точно так же, как и место захоронения остальных французов и англичан, кроме тех, что лежат на восточном подножии Никольской сопки.

19-го числа тело адмирала было погребено на берегу Тарьинской бухты, и над могилою сложено возвышение и покрыто дёрном. Когда время утишит страсти, англичане, без сомнения, почтут память павшего воина достойным мавзолея и поставят его на могиле сраженного адмирала![128]

Увы, надежды капитана 1 ранга Арбузова пока не сбылись, хотя время утишило страсти давным-давно. И единственный "мавзолей" на берегах нынешней бухты Крашенинникова - это знаменитый могильник, захоронение радиоактивных отходов, который периодически возмущает спокойствие и будоражит воображение досужих журналистов.

Где же он, этот простой деревянный крест с надписью "Дэвид Пауэлл Прайс, эсквайр, контр-адмирал на службе во Флоте Её Величества"?

Бухта Тарьинская велика. Это заполненный океанской водой обширный кратер древнего вулкана, чьё последнее извержение сотрясало молодую землю многие миллионы лет назад. Стремглав летящее время сгладило когда-то острые зубцы гор, окаймляющих огромную водную чашу, скрыло под слоем почвы яркие цвета вулканических пород. Только неустанные волны год за годом выносят на берег причудливые разноцветные камешки, напоминающие о далёком буйном прошлом, когда бухта только рождалась. И маленький остров Хлебалкин, последний лавовый конус кратера, до сих пор лежит на её ровной глади. Он сложен из хрупкой красно-коричневой застывшей лавы, когда-то пузырившейся и булькавшей, а затем словно мгновенно окаменевшей. На острове растёт несколько выгнутых ветрами берёз и установлен навигационный знак. Прямо к берегу от него ведёт отмель, когда-то бывшая чуть ли не бродом, да и вообще глубины в бухте очень невелики - максимум 18-20 метров.

Название бухты - Тарьинская - происходит с тех давних лет, когда впервые нога русского путешественника ступила на её берег. Было это в далёком марте 1739 года, когда знаменитый "описатель земли Камчатки" Степан Петрович Крашенинников посетил владения местного ительменского вождя-тойона Тареи и крестил его, назвав Михайлом. Тареин острожек дал имя и всей бухте. Правый входной мыс ительмены называли Ковидых, и лишь через сто лет он получил имя Казак из-за торчащего из воды вертикального камня-кекура, напоминающего гордо стоящего казака в лихо заломленной папахе. Остальные места на карте штурмана Ивана Елагина также именовались по-ительменски: мыс Нитеп (ныне Входной), остров Ыкулач (Хлебалкин)... Острожек Михайло Тарьи положил начало русским поселениям на этой стороне Авачинской губы, а значит, и всему Вилючинску. Название "Старая Тарья" сохранилось и по сей день. Старая - потому что есть ещё и Новая, на перешейке, соединяющем полуостров Крашенинникова с Большой Землёй.

Бухта является идеальной гаванью, и недаром в своё время сибирский губернатор Муравьёв-Амурский планировал перенести сюда Петропавловский порт. Дерзкий замысел генерал-губернатора предполагал строительство потайного канала из нынешней бухты Ягодной[129] прямо в Тихий океан (в этом случае русская флотилия могла не бояться быть запертой коварным врагом в мышеловке Авачинской губы) но по недостатку финансов и скудоумию чиновников из Санкт-Петербурга этот план был осуществлён лишь наполовину и только на бумаге.

Как уже было сказано, по берегам бухты рубили лес для строительства Петропавловска да изготовляли кирпичи для печек, которые везли из Старой Тарьи через всю бухту. Позже Тарьинскую облюбовали рыбаки, поскольку уж очень была она богата рыбой - сельдь, нерка, горбуша, чавыча, мойва, корюшка, камбала, палтус, навага - и в начале ХХ века появляется посёлок Сельдевая, а также Новая Тарья. Первый камчатский рыбоконсервный завод, усиленно работавший на победу в Великой Отечественной войне, был расположен именно там. Ещё раньше, 15 августа 1938 года, в бухте бросили якорь три первых подводных лодки, от которых и идёт летопись знаменитого "Осиного гнезда" - крупной тихоокеанской базы атомоходов, так долго не дававшей покоя стратегам из НАТО. Эта база со всей её военной инфраструктурой плюс судоремонтный завод "Горняк" (СРЗ-49) стали основой для нынешнего города Вилючинска. Бухта Тарьинская стала бухтой Крашенинникова.

Искать могилу полуторавековой давности по этим берегам, протянувшимся на два десятка километров - дело безнадёжное. И всё же мы попробуем её вычислить, собрав воедино все исходные данные, какие только нам доступны.

* * *

Итак, кроме приведенных выше слов А. П. Арбузова, мы имеем следующее.

Д. П. Максутов, из письма брату: ...19 августа замечено было особое движение на неприятельской эскадре. Шлюпки сновали от одного судна к другому, и особенная деятельность замечалась на пароходе, который затем ушёл в Тарьинскую бухту, откуда возвратился часа через три... пароход ходил в Тарьинскую бухту для похорон адмирала...

Юлия Завойко, "Воспоминания о Камчатке и Амуре (1854-1855)": ...На другой день, 25 августа, пароход отправился в Тарьинскую губу, как мы узнали впоследствии, хоронить своих убитых. Он уже второй раз туда отправлялся. В первый раз он ходил туда 21 августа хоронить английского адмирала Прайса... и его могила там, в пустынной Тарьинской губе, под развесистою берёзою; а насупротив её насыпан высокий, обширный курган, обложенный зелёным дёрном. Это - могила павших 24 августа, которых они успели захватить с собою...

В. С. Завойко, рапорт Великому Князю Константину Николаевичу: ...25 августа пароход "Virago" отправился в Тарьинскую губу, имея на буксире три баркаса, полных тел...

Примерно то же самое говорят и остальные защитники города - про Тарьинскую бухту, про три баркаса и больше ничего. Единственно - Арбузов и Юлия Завойко упоминают о раскидистой-развесистой берёзе, возле которой насыпан большой курган, обложенный дёрном. Исходных данных маловато, поскольку раскидистых берёз на берегу - каждая вторая, и бугорков без счёта, каждый из которых вполне может сойти за курган. Не перекапывать же их все. Каменная берёза живёт 150-200 лет, и теоретически даже могла сохраниться, но всё равно этого мало для сколько-нибудь уверенных поисков.

Похоже, что сразу после сражения русские посещали место погребения - иначе, откуда бы Арбузову и Юлии Завойко знать о раскидистой берёзе и курганах (кстати, никто из них не упоминает о буквах "D. P.", вырезанных на берёзовом стволе. Об этих буквах - дальше). Но уже через десять лет все свидетели поменяли место службы и жительства, и захоронение затерялось - будущему адмиралу С. О. Макарову, который в 1866 году побывал в Петропавловске на корвете "Варяг", никто его показать уже не сумел. 1 октября 1866 в газете "Восточное Приморье" вышла статья Макарова (правда, без подписи), в которой есть и такие строки: ...При каждом удобном случае мы расспрашивали о военных действиях, здесь происходивших. Памятниками для атаки Петропавловска остались две могилы у подножия Никольской горы; над одной стоит большой крест с надписью: могила храбрых 47-го флотского экипажа, убитых 24 августа 1854; другой, маленький деревянный крест, с надписью: французы и англичане, убитые 24 августа 1854 года. Кроме того, есть могила храброму Максутову, убитому с фитилём в руке у пушки. Французы и англичане, отступая после неудачной атаки, забирали по возможности убитых с собой и похоронили их в Тарьинской губе. Место могилы до сих пор отыскать не могут...

Последняя фраза для нас особенно важна. Она означает не только то, что в 1866 году уже никто не знал место погребения, но также и то, что попытки поисков предпринимались, но результата пока не дали. А ведь прошло всего-то двенадцать лет!

Ну да, такова буйная камчатская природа: она способна за несколько лет скрыть любые следы пребывания человека - если ей, конечно, не мешать. Поэтому не удивительно, что приехавшие для перезахоронения праха капитана Кларка в 1913 году англичане также не смогли побывать на могиле контр-адмирала Прайса, поскольку просто никто точно не знал, где её искать.

В семидесятых годах прошлого века тщательные поиски предпринял учёный секретарь Приморского филиала Географического Общества СССР Б. А. Сушков, но они также не увенчались успехом. Предложения о поисках могил десантников с французской стороны получил выдающийся камчатский писатель-этнограф Леонид Михайлович Пасенюк, но дальше бумаг дело не пошло. Было ещё несколько попыток со стороны исследователей-энтузиастов, но по-прежнему приходится констатировать факт: о точном месте захоронения мы пока говорить не можем.

В 90-х годах прошлого века было обнаружено интересное сообщение (см. приложение) о миссии в Петропавловске полкового комиссара-историка С. С. Баляскина и о гробе якобы адмирала Прайса, обнаруженном рабочими во время земляных работ. Сообщение относится к 1943 году. Перечитав его внимательно, приходится констатировать, что для нас оно ложно по нескольким причинам. Во-первых, все источники утверждают, что Прайс похоронен не в Петропавловске, а где-то в Тарьинской бухте. Конечно, гроб мог быть найден не в Петропавловске, а где-то в округе: для "большой земли" чуть ли не вся Камчатка ассоциируется с Петропавловском. Но тогда непонятно, что это за "историк" такой, который толком не заинтересовался ни местом, где был найден гроб, ни его содержимым. Кроме того, в списке командиров дивизиона подводных лодок (а именно он должен был быть старшим военно-морским начальником в районе Тарьинской бухты) не было капитана 2 ранга Пономарёва. Капитан 2 ранга Пономарёв действительно был, но служил в самом Петропавловске. Несуразица остаётся: могила была вновь зарыта именно по распоряжению товарищей Баляскина и Пономарёва, хотя в то же время Баляскин "гроба не видел". Как это так? И куда же он тогда делся (гроб, конечно), если был вообще? Возможно, что товарищ Баляскин был истинным сыном своего времени и преданным партийцем, тогда его действия вполне понятны и объяснимы. Прайс-то не кто-нибудь, а агрессор, хотя бы и столетней давности.

Куда более интересна выдержка из вахтенного журнала транспорта "Якут". Из него следует, что к 1913 году на могиле Прайса уже стоял крест, и что поставил его в 1880 году экипаж крейсера "Африка". Интересно было бы глянуть в вахтенный журнал крейсера, но тут страждущий непременно натыкается на тупую непроходимость наших архивов. Кустарному исследователю-одиночке, не представляющему какую-либо организацию (причём отнюдь не любую), путь к архивам прикрыт. В случае со мной было именно так. Похоже, вахтенный журнал клипера "Забияка" за такое-то число такого-то года позапрошлого века до сих пор совершенно секретный. Между тем, в Лондонском архиве вахтенные журналы британских кораблей, как и другие документы, легко доступны всякому желающему, их можно листать, читать и свободно копировать, что и делал Кен Хортон. А мы в России до сих пор продолжаем прятать нашу историю и географию, прятать не от кого-то, а от самих себя. Например, засекреченные в России карты-"километровки" можно свободно купить в любом городке США. Причём на этих картах совершенно точно обозначены "объекты Министерства Обороны РФ", и даже сориентированы по сторонам света, тогда как на российских картах около непонятных чёрных прямоугольничков в лучшем случае написано "сараи". То же касается подробных справочников по подводным лодкам, надводным кораблям и любому прочему российскому оружию, кроме ядерного и минно-торпедного, но это уже тема для другого разговора.

Выходит, что экипаж крейсера "Африка" откуда-то знал место погребения и даже поставил крест. Тогда возникает вопрос, почему англичане в том же 1913 году не сумели найти могилу Прайса. Разгадка ждёт нас чуть позже, а пока не будет лишним попытаться определить место, где же он всё-таки стоял.

* * *

Мария Владимировна Захарова, родившаяся как раз в 1913 году, своё детство провела в рыбацком поселке на берегу бухты Сельдевой. Она вспоминала про мыс, который тогда все называли мысом Креста, или Французским мысом. Она прекрасно помнила и крест на этом мысу, причём крест был совсем не такой, какие традиционно ставили на русских могилах. Этот крест имел всего лишь одну горизонтальную перекладину и латунную табличку с иноземной надписью. Детям не разрешали играть на том мысу, объясняя, что там похоронен какой-то иностранец, но что такое запреты для вездесущих детей! Уже тогда крест выглядел очень обветшалым, несмотря на то, что некий дед Несиверенко иногда его подправлял и ухаживал за могилой, покуда не помер сам...

Примерно то же рассказывала и Любовь Геннадьевна Нестерова, которая в 1937 году в возрасте полутора лет переехала в Сельдевую из Николаевки[130] вместе с родителями. Она тоже играла на том мысу и тоже видела заросшую могилу. Креста уже не было, и оставался только столбик с табличкой.

Возле Сельдевой есть три мыса - Кутха, Неводчикова и ещё один, безымянный, отделяющий бухту Сельдевую от бухты Горбушечьей. Рыбацкий поселок был не на месте нынешнего микрорайона Сельдевая, а в южной части бухточки, поскольку люди всегда селились неподалеку от обилия пресной воды.

Очевидцы, жившие в теперешней Сельдевой в 1950-1960-х годах, рассказывали о каких-то останках, обнаруженных при рытье погребов, о лохмотьях красного и зелёного сукна, об иноземных медных пуговицах и как будто бы даже о золотых шпагах. К сожалению, у них больше ничего не спросишь, ибо время забирает людей, но можно точно сказать лишь о том, что всё это происходило (если происходило) в районе мыса Неводчикова. На этом же мысу была сделана и ещё одна находка, на которой неплохо остановиться особо.

Николаю Силаеву было восемь лет, когда летом 1964 года всю Сельдевую мгновенно облетела новость: один дед (известный всем как просто "дед") при рытье погреба выкопал гроб, да не просто гроб, а гроб старинный и нерусский, с рукоятками для переноски. Всё население прибежало смотреть. Действительно, дед предъявил зевакам гроб из потемневшего от времени дерева, который был тут же вскрыт, несмотря на протесты богобоязненных старух. К разочарованию публики, никаких человеческих останков в нём не было - гроб был набит пустыми бутылками иностранного фасона, пузатыми и квадратными, тёмно-синего и зелёного стекла. Бутылки тут же растащили на сувениры, а куда делся сам гроб, Николай уже не помнит. То же самое рассказывает и его сестра Надежда Бардыш, ныне живущая в Вилючинске. Гроб был найден в районе мыса Неводчикова, на северном берегу - Николай указал на место с координатами 52.54,459N, 158.25,842Е (снято с помощью системы GPS).

Собирая по крупицам информацию о возможном месте погребения, мне довелось услышать великое множество различных версий, причём излагавшие их люди уверенно указывали на самые различные и порой противоположные места. Это была и Старая Тарья, место под скалой, взорванной в начале 60-х - теперь на этом месте старый карьер. Это и кладбище на мысу у Новой Тарьи, которое якобы и пошло от могилы адмирала Прайса. Это и остров Хлебалкин, возле которого по хорошему отливу в воде, как говорят, видны какие-то каменные плиты с английскими надписями. Как точные места захоронения назывались мыс Кутха и мыс Неводчикова. А некий авторитетный капитан 1 ранга, бывший политработник, однозначно указал на мыс Входной и уверенно сослался при этом на писателя-историка Щедрина. Откроем и мы книгу "Петропавловский бой": ...мыс на острове Крашенинникова, где похоронен английский адмирал, долгое время назывался его именем. Рядом с ним в братских могилах покоится прах многих матросов с объединённой эскадры, которой он командовал. Теперь этот мыс переименован и называется Входным.

Знаменитый советский подводник и Герой Советского Союза Г. И. Щедрин, понятно, в сражении не участвовал, а потому пишет, опираясь на различные документальные источники. Но что касается упомянутого места захоронения адмирала Прайса, то тут у него всё перепутано: остров Крашенинникова, который имеет мыс, долгое время называвшийся мысом Прайса, а теперь Входной...

Насчёт острова - это верно: когда-то полуостров Крашенинникова (бывший полуостров Лахтажный) и впрямь был островом. Узкий перешеек при хорошем приливе или шторме практически полностью скрывался под водой, а при сильном отливе образовывалось несколько солёных озер. Остров стал полуостровом после того, как он был избран местом базирования 41-го отдельного дивизиона подводных лодок (август 1938 года), а точнее - после того, как был засыпан перешеек. Эта мера, по-видимому, имела две задачи. Во-первых, через перешеек было, наконец, налажено нормальное снабжение базы подводников, а во-вторых, превращение острова в полуостров снимало необходимость выплаты подводникам дополнительной денежной надбавки за службу на острове - так называемых "островных".

Что же до мыса Входной, то он никогда не назывался мысом Прайса или каким-нибудь Адмиральским. Или, скажем, Могильным. На карте штурмана Ивана Елагина он обозначен как Нитеп, а на более поздних - как мыс Артюшкин. Напоминающее об адмирале название имел мыс Прейса около поселка Сельдевая, но Вильгельм Прейс из состава экспедиции Отто Коцебу был астрономом, а вовсе не адмиралом. Мыс Прейса исчез с карты бухты Тарьинской не так уж и давно, но к острову-полуострову Крашенинникова он никакого отношения не имеет, кроме как находится прямо напротив него через бухту. Теперь это мыс Неводчикова. При всём искреннем уважении к памяти отважного заслуженного подводника и адмирала - не годится так путать заворожённого рассказом читателя, особенно, прослышавшего, что могила Дэвида Прайса не найдена до сих пор.

Для полноты рассуждений, а также дабы полнее пропитаться духом тех времён, в библиотеке были взяты книги Александра Борщаговского "Русский флаг" и Николая Задорнова "Война за океан". Книги, бесспорно, интересные и увлекательные, а главное - написаны прекрасным живым русским языком. Можно только дивиться тому, какой огромный объём исторических документов пришлось вскопать авторам в поисках материала. Отдельные неточности, видимые лишь после предварительного прочтения официальных рапортов, статей и писем участников боя, не в счёт. Художественное повествование допускает вольность полёта авторской мысли и не позволяет нам, читателям, предъявлять авторам незаслуженные претензии. Каждый из них представлял события по-своему и на стопроцентную документальность не претендует. Именно поэтому описание похорон в обеих книгах выглядит столь разным и в обоих случаях мало соответствует действительности. Общим точным моментом в них является только название "Тарьинская бухта".

Другое дело - повествование документальное. Но к тому времени я ещё не был знаком ни с Алексеем Игоревичем Цюрупой, ни с Кеном Хортоном, а потому пока не имел некоторых документов, которые впоследствии оказались весьма важными.

* * *

Так что пока я поступаю довольно просто: сажусь в парусный тримаран "Sea fox" типа Windrider-16 и повторяю путь пароходо-фрегата "Virago", который дважды выполнил свою скорбную похоронную миссию в Тарьинской бухте. Для этого мне сначала нужно дойти из Вилючинска почти до Сигнального мыса, а потом повернуть назад. Итак, знакомимся: сейчас я коммандер Эдуард Маршалл, и я иду от якорной стоянки напротив Лаперузова перешейка в бухту Тарьинскую. Чуть меньше часа мне нужно, чтобы на обратном пути пересечь Авачинскую губу, а вот и вход в Тарьинскую; я пытаюсь убрать из картины видимого мной ландшафта всё то, чего здесь не было сто пятьдесят лет назад. Неожиданно это оказывается делом довольно простым...

Мыс Казак. Скалы, камни, крутые обрывы. На отдельно торчащей из воды скале живёт вольная пара белоплечих орланов. Это самое удобное место для них - совершенно недоступное. Но для захоронения эти места не подходят никак. Даже к берегу не подойти, кругом подводные скалы, а если и подойдёшь, то просто негде вскарабкаться - отвесные обрывы. Сразу к норд-весту за мысом Казак раскинулась уютная и тихая бухточка по имени Турпанка. Идеальные для моей миссии места. Но - во-первых, сказано: "в бухте Тарьинской", а во-вторых, чересчур уж мелко там, в Турпанке, и настоящая "Virago" уверенно сядет килём чуть ли не в полумиле от берега, на виду у русских, с интересом наблюдающих из Петропавловска за моими манёврами. Нет, не пойдёт.

Слева от меня мыс Артюшкин-Входной. Его северный берег почти везде обрывисто падает на узенький каменистый пляж, хотя в двух местах на него вполне можно забраться. Но: на прямой видимости у русских не буду. Ведь им даже не нужно на Никольскую сопку лезть, чтобы через бухту увидеть стоящую на якоре "Virago" и идущие от неё к берегу шлюпки. Ни к чему врагу знать, где могила командующего, хотя его поступок лично во мне, капитане "Virago", вызывает чувства весьма противоречивые. Поэтому я войду в бухту и буду не спеша идти по ней, оглядывая окрестности и постоянно сверяясь с картой... Что? Откуда у меня карта? Карту ещё в 1827 году нарисовал старший офицер капитана Бичи лейтенант Белчер, тот самый Эдуард Белчер, который вот уже четвёртый год в компании с Фрэнсисом Леопольдом Мак-Клинтоком ищет в канадской Арктике пропавшую без вести девять лет назад экспедицию Джона Франклина, и я, коммандер Маршалл, даже немного с ним знаком - правда, шапочно. Карта нарисована очень подробно и добросовестно, а потому ориентироваться по ней мне легко.

За мысом Артюшкиным я буду скрыт от неприятельских глаз, но там также не самые лучшие условия для высадки и похорон. Берег довольно высокий и крутой, а кроме того, мне необходимо подобрать место, где можно будет набрать пресной воды для всей эскадры. На карте указано несколько крупных ручьёв, и все они на южной и юго-западной сторонах бухты.

От мыса Казак береговая линия плавно переходит в длинный песчаный пляж, описанный ещё русским профессором Степаном Крашенинниковым. Он отделен от густого леса дюной и длинной чередой солоноватых озёр, местами сильно заболоченных и потому труднопроходимых. Единственное место, свободное от них - в северном углу бухты, где этот пляж только начинается. Хорошее место, даже несмотря на малые глубины. Кстати, ближе к берегу они тут везде небольшие - три-пять метров, от силы семь. Но можно встать где угодно - ведь всё равно шлюпку спускать. Однако, здесь тоже нельзя, и всё по той же причине - русские из Петропавловска увидят. Поэтому я даю команду ворочать влево - и сам же её выполняю, поскольку тримаран одноместный.

Пляж и самое южное озеро у него упираются в высокий тупой мыс, на который даже можно взобраться. Это мыс Кутху, или Кутха[131] (в XXI веке я это знаю, хотя такого названия на карте капитана Бичи нет). С точки зрения "просвещённого эстета", место очень даже подходящее. Красивое. Вид на всю Тарьинскую бухту сам по себе неожиданно рождает поэтические строки. Так вот, этот высокий тупой мыс меня не устраивает по двум причинам: во-первых, на него будет трудно лезть с тяжёлой печальной ношей, а во-вторых, озеро возле него через протоку соединяется с бухтой, а значит, вода в нем солёная. Но я, капитан "Virago" 2001 года, отмечаю это место, как подходящее, ибо у северного подножия мыса похоронить адмирала будет лучше всего. Правда, потом всё равно придётся где-то пресную воду искать.

Я не спеша веду свой воображаемый пароходо-фрегат вдоль берегов. За мысом Кутха к воде сбегает не очень крутой откос. Здесь везде девственный лес. Эта часть берега заканчивается острым мысом Неводчикова, бывшим мысом Прейса, за которым открывается уютная бухта Сельдевая. Здесь почти любое место идеально подходит для той цели, ради которой я здесь. Чтобы это понять, достаточно даже беглого взгляда со стороны воды. Мыс Неводчикова плоский, невысокий, с крутыми берегами, но его северный берег имеет довольно пологое место, сбегающее к воде. Как раз где-то за ним (за мысом) текут и те самые два ручья. Вполне вероятно, что с той стороны мыса также можно будет высадиться, и хотя в глубине бухты я примечаю ещё несколько подходящих мест, я приказываю "машине стоп" и бросаю якорь. Я стою на середине отрезка, соединяющего мыс Артюшкин и мыс Неводчикова. Я не пойду искать дальше, ибо я сильно ограничен во времени. Кроме того, моё внимание привлекает ещё и небольшой островок, лежащий в паре кабельтовых от меня как раз на той же линии...

Несколько позже в мои руки попали письма лейтенанта Джорджа Палмера и капеллана Томаса Хьюма, а также вахтенные журналы английских кораблей. Даже краткого анализа было достаточно, чтобы сделать окончательный вывод.

* * *

Прежде всего, о пароходе "Virago". Картинка и описание взяты из английской книги "Paddle Warships[132] 1815-1850", опубликованной в 1993 году. Корабль был заложен на верфях Чатхэма 15 ноября 1841 года, спущен на воду 25 июля следующего года, и ещё год достраивался в Вулвиче. Длина 55 метров, ширина - 11. Три мачты с бушпритом (обычное парусное вооружение фрегата) плюс прямой двухцилиндровый двигатель Уатта мощностью триста лошадиных сил. На испытаниях корабль показал максимальный ход 10 узлов. Вооружение составляли четыре 32-фунтовые пушки, одна 10-дюймовая мортира и одна 68-фунтовая. "Virago" честно отслужила свой век в английском военном флоте и была отправлена на слом в 1876 году обратно в Чатхэм. Нас сейчас больше всего интересует её крейсерский ход, который составлял, несомненно, 6-7 узлов, и который мы соотнесём с записями в вахтенном журнале.

Кстати, о вахтенных журналах. Честно говоря, привыкший к жёстким правилам ведения навигационных журналов в нашем военно-морском флоте, я был уверен, что в них будет прямо указана точка якорной стоянки и даже место погребения. Наивный! Ни координат, ни контрольных пеленгов, ни прочих записей, характеризующих безопасность якорной стоянки или направление убытия похоронной партии. Вообще, дисциплина ведения журналов на всех трёх кораблях удручает: кляксы, помарки, зачеркивания и вписывания - всё это никак не может служить образцом для подражания. Более-менее прилично на фоне остальных ещё выглядит вахтенный журнал Корабля Её Величества "Pique", и здесь необходимо отдать должное требовательности капитана или старшего офицера. Но и его разбирать было чрезвычайно тяжело - бисерный почерк, устаревшие и специализированные речевые обороты, аббревиатуры и сокращения... Мне показался странным и совершенно непонятным тот факт, что ни в одном журнале не указано место погребения, зато не забыто время вскрытия очередных бочек со свининой, их номера и количество съеденных кусков. Впрочем, вру - всё в том же журнале фрегата "Pique" за 6 сентября есть запись: 05.00. Отправили покойных (убитых в прошлом бою) на борту "Virago" для захоронения на острове в бухте Тарьинской[133]. Эта фраза здорово озадачила, но вариант с островом вскоре был отметён как невозможный - видимо, у капитанов фрегатов всё же был разговор о возможном захоронении на острове, однако в итоге было принято другое решение.

Первый раз пароход вышел в Тарьинскую бухту в 14.50, и бросил в ней якорь в 16.10, то есть находился в пути 1 час 20 минут. Шестиузловым ходом за это время он прошёл бы почти девять миль - практически до самой бухты Ягодной, если считать от места якорной стоянки объединённой эскадры. Однако любой штурман скажет, что если до входа в Тарьинскую бухту "Virago" вполне могла идти крейсерским ходом, то внутри неё коммандер Маршалл непременно должен был сбавить ход как минимум вдвое, поскольку в незнакомой узкости так поступает любой нормальный капитан, имеющий карты двадцатилетней давности. Кроме того, во второй раз пароход буксировал три гребных баркаса, и поэтому вряд ли имел ход больше четырёх узлов с самого начала. Мы должны эти факторы учесть, и тогда выходит, что пароход дошёл чуть дальше линии мысов Неводчикова - Входной, на два-три кабельтова, не больше. Согласно вахтенному журналу, глубина места была десять саженей. Английская морская сажень (fathom) равна 1,83 метра, в Тарьинской бухте не так уж много мест с такой глубиной, и это также соответствует линии мысов. Дул слабый ветер с зюйд-оста, что вполне типично и соответствует розе ветров Тарьинской бухты, а вот во время вторых похорон якорь был отдан на девяти саженях, и дуло с юга. В восточной части Тарьинской бухты, возле бухты Ягодной, никогда не дует с юга, поскольку гряда сопок (в числе коих сопки Голгофа и Столовая) закрывает бухту от ветра с южного направления. Другое дело - несколько западней, как раз почти на линии мысов, ибо между двумя сплошными стенами сопок имеется щель, и южный ветер здесь является вполне нормальным явлением, хотя и нехарактерен для бухты в целом.

Таким образом, можно говорить, что место, где "Virago" дважды стояла на якоре, приблизительно вычислено. Калькуляция второго перехода (и туда, и обратно) в точности совпадает с первой. Теперь необходимо определить приблизительное место захоронения, исходя из места якорной стоянки и воспоминаний двух людей, участвовавших в траурной процедуре.

Лейтенант Джордж Палмер пишет: ...на следующий день мы пошли на "Virago", впятером или вшестером, и похоронили несчастного адмирала на маленьком лесистом мысу в небольшой прекрасной бухте... нам пришлось кортиками прорубать дорогу среди кустов и высокой травы. Мы похоронили его под отдельно стоящим деревом, и только вырезали надпись "D. P. August 1854" на стволе. Я набросал эскиз места и взял кусок коры от этого дерева...[134]

Что?! Эскиз? Будем искать и эскиз, а пока - одна очень важная деталь.

Всего лишь одно слово Палмера решило многое. Говоря о маленьком лесистом мысе, он использовал слово point, что по-английски, кроме прочего, означает ещё и "мыс" - так же, как и cape. Желая понять, в чем разница, я задал вопрос Кену Хортону, и он с готовностью объяснил, что высокий и тупой, как бы закруглённый мыс - это всегда cape, а острый и далеко выдающийся в море - point. Примеры - Schakhoff's Point, то бишь мыс Сигнальный, и Cape Horn (мыс Горн, всем известно, как он выглядит). Кен тут же проиллюстрировал свои слова на карте нашей бухты, которую я прислал ему ранее. По Кену выходит, что мысы Казак, Входной и Неводчикова - это типичные point, а вот мыс Кутха и ещё несколько других в восточной части бухты - это cape. Английский моряк никогда их не спутает, потому что для него это два совершенно разных понятия. Соответственно, отпадает и остров, вокруг которого летом 2001 года мы с друзьями полдня плавали с аквалангами, но никаких плит с надписями не обнаружили - кроме морских ежей и серо-зелёных актиний, был найден лишь ржавый бензобак от мотоцикла ИЖ-Юпитер-3 (и откуда только там взялся?).

К тому же, фраза "в небольшой прекрасной бухте" - это, несомненно, про бухту Сельдевую. Бухта Ягодная отпадает по причине несоответствия ветра и отсутствия крупных ручьёв (там только болото), а Горбушечья вообще называется бухтой чисто номинально - просто небольшое углубление в береговой линии.

Преподобный Томас Хьюм точно указывает, что второе захоронение было сделано возле могилы адмирала, и тогда получается всего пять могил: контр-адмирала Прайса, отдельные братские французов и англичан, братская от первых похорон, а также могила французского лейтенанта (видимо, М. Бурассэ), все ярдах в пятидесяти от адмиральской, в разные стороны. Это ещё один аргумент не в пользу острова, который в длину всего-то метров двадцать пять, а в ширину и того меньше. Между прочим, "раскидистую берёзу" Хьюм назвал маленькой (small birch tree), но диаметр её ствола всё же позволил вырезать, по крайней мере, слово "AUGUST" во всю длину. Молодая берёза вполне может быть раскидистой, а возраст дерева - понятие весьма относительное, впрочем, как и восприятие событий несколькими разными людьми. Может, Хьюм имел в виду просто молодую и крепкую берёзу, а не старую и корявую, хоть и раскидистую.

Теперь о воде. За двенадцать с половиной часов 6 сентября (с 07.20 до 20.00) команды от каждого корабля эскадры, шедшие в баркасах на буксире у "Virago", успели нарубить дров для парохода и набрать воды на всю эскадру из шести больших боевых кораблей. Их было немного - например, с фрегата "President" пошло всего три человека. Матросы очень спешили, да так, что утеряли принадлежащие пароходу трубчатую стойку со стяжным винтом (для заполнения бочек), два раздвижных упора и два гаечных ключа. Это говорит о том, что пополнение запасов воды происходило не просто на ручье, а на довольно полноводной речушке. Таких речушек в Тарьинскую бухту впадало (и впадает) две - ручей Первый Сельдевый и ручей Второй Сельдевый, от одного до другого метров триста-четыреста, и впадают они в бухточку Сельдевую, что сразу на юг за мысом Неводчикова...

Наверно, здесь, на этом мысу и стоял памятный крест адмиралу Прайсу и погибшим десантникам. Но кто же его мог поставить? Когда?

* * *

Командир транспорта "Якут" капитан 2 ранга М. Е. Чепелев в своем рапорте в Главный Морской штаб однозначно указывает на крейсер "Африка" и на 1880 год. Однако (как сказали в архиве) вахтенный журнал крейсера за 1880 год упоминаний о посещении Авачинской губы не содержит, поэтому, вероятно, Чепелев здесь слегка ошибся. "Африка" заходила на Камчатку в конце июля 1881 года, причём члены экипажа крейсера побывали и в Тарьинской бухте, но командующий отрядом боевых кораблей на Тихом океане контр-адмирал А. Б. Асланбегов в соответствующем рапорте о проведённых на могиле Прайса работах ничего не упомянул. Впрочем, он об этом мог просто и не знать - возможно, экипаж по собственной инициативе и крест поставил, и латунную дощечку с нерусской надписью прикрутил.

Другой вопрос, откуда они могли знать место могил, если за тринадцать лет до этого они уже считались утерянными? И вот здесь нелишне вспомнить о каменных плитах с английскими надписями, которые кто-то, как считается, видел у острова Хлебалкин. Дело в том, что после 1854 года английские корабли в Тарьинскую бухту всё же заходили. Прежде всего, это английский колёсный пароход "Barracouta" из эскадры адмирала Брюса, который посетил эти места менее чем год спустя и вернулся на рейд Петропавловска почему-то под контр-адмиральским брейд-вымпелом. Кроме того, покуда Петропавловский порт несколько лет пустовал, англичане могли входить и выходить из Авачинской губы практически бесконтрольно, и Чепелев свидетельствует о каменных плитах, положенных их экипажами на берегу неподалеку от могил. Найти сами могилы к тому времени было уже практически невозможно, а потому крест, по всей вероятности, был установлен не прямо на могиле, а на мысу, служа не только памятным знаком, но и навигационным ориентиром, главная задача которого - быть хорошо видимым со стороны моря. Приезжавшие в 1913 году англичане не смогли найти захоронение, точно так же, как и русские, а потому им пришлось удовольствоваться лишь видом креста (стоявшего не прямо на могилах), а также произведённым в Петропавловске перезахоронением праха капитана Кларка. Крест же ветшал, и к концу тридцатых годов ХХ века истлел вовсе. Примерное место могил указывали только каменные плиты с высеченными на них английскими надписями, но их также ждала печальная судьба.

Предвижу возражения - крест-де стоял прямо на чьей-то могиле, за которой ещё ухаживал старый дед по фамилии Несиверенко. А вот это не факт. Куда более вероятно, что крест просто стоял на небольшом бугорке, который образовался, когда под него подсыпали землю при установке. В глазах детей бугорок вполне мог сойти за могильный холмик, а дед ухаживал за крестом в целом. Вернёмся к плитам.

В 40-50-х годах ХХ века на мысе Казак располагалась артиллерийская батарея береговой обороны, прикрывавшая вход в Тарьинскую бухту. Прикрывать было что - мы уже говорили о базе подводных лодок. Сначала это был 41-й отдельный дивизион, затем 3-й отдельный, который в 1945 году вырос до 5-й бригады. В 1951 году это уже была дивизия подводных лодок, и примерно к тем временам остров Хлебалкин (а тогда - Никиткин) начал быстро уменьшаться в размерах. Остров стал идеальной мишенью для практических артиллерийских стрельб: людей на ближайших берегах почти не было (рыбаки к тому времени забросили бухту Сельдевую и до знаменитого цунами 1952 года жили всё больше на берегах бухты Саранной, а также неподалёку от подводников в Новой Тарье), сам силуэт острова издали смахивает на небольшой боевой корабль, в то время как для стрельб требуются специальные плавучие мишени-щиты, которые мастера-артиллеристы регулярно разбивали в щепы. Каждый раз колотить новые? Досок и гвоздей не напасёшься... Вот и был найден простой и дешёвый выход. На прежних картах остров выглядит гораздо больше (правда, всё равно не дотягивает до ста ярдов в диаметре). Снаряды долбили хрупкую вулканическую породу, перемалывая её в песок, а чтобы остров не так быстро исчез с лица земли, на него регулярно свозили большие камни, в изобилии валявшиеся на ближайшем берегу - на мысе Неводчикова, в том числе и те самые плиты с надписями. Именно поэтому остров с южной стороны состоит из красного вулканического камня, очень хрупкого, а с северной - из наваленного как попало разномастного гранита. Мишень поддерживалась в боеготовом состоянии до тех пор, покуда батарея не была упразднена, и сегодня можно найти только густо заросшие ямы - остатки капониров и блиндажей. На острове же, переименованном в Хлебалкин, понемногу образовалась жиденькая почва, выросла трава и кустарник, а там и первые берёзки появились из занесённых ветром с берега семян. Поскольку остров представляет навигационную опасность, на нём поставили светящий знак, а ответственность за него повесили на службу гидрографии. Один камень с еле видной надписью (а буквы смахивают на латиницу) действительно обнажается при сильном сизигийном отливе - в 2001 году мы просто плохо искали.

Стоял навигационный знак и на самом краю мыса Неводчикова, очищенном от деревьев. Теперь там есть только старый дзот, бетонный мешок метр на метр с амбразурой и железной крышкой сверху. Обрывистый мыс постепенно осыпается, и не сегодня-завтра дзот упадёт на прибойную полосу.

Советскую власть за всё время её существования мало волновала правдивая история захваченной ею страны. Могила контр-адмирала Прайса и погибших англо-французских десантников на Камчатке - капля в море. Ведомый и направляемый мудрой Коммунистической Партией, советский народ гордо шёл в светлое будущее по чужим костям, равно как и по своим собственным. А посему - что такое шестьдесят каких-то иноземцев, зарытых где-то здесь невесть когда? Тем более - давешних интервентов, когда разговор идёт о "холодной войне", о победе коммунизма во всём мире, о гигантских свершениях, о новой базе подводных лодок и всей положенной ей по статусу инфраструктуре. Величие задач диктовало величие действий и определяло их размах.

Прежде всего, базе подводных лодок (в то время - 15-й эскадре) был необходим судоремонтный завод. И вот, в 1959 году в бухте Сельдевой бросает якорь плавучая база "Горняк" - бывший японский сухогруз, поднятый со дна моря и соответственным образом переоборудованный. Посёлок Сельдевая обрёл свою новую жизнь, а точнее - родился заново, уже в районе мыса Неводчикова. Завод СРЗ-49 "Горняк", гордость тогдашнего Приморского, а после - и Вилючинска, давший основу городской геральдике, рос поразительными темпами[135]. Необходимо, правда, сказать, что первоначально планировалось в бухте Сельдевой устроить ещё одну базу лодок, дабы их было две (отдельно для дизельных и для атомных) но к тому времени творческий гений Главнокомандующего Советским Военно-Морским Флотом Адмирала Флота Советского Союза С. Г. Горшкова (уф... сколько ж заглавных букв!) уже обосновал необходимость создания базы дизельных подводных лодок в бухте Бечевинская[136], а потому было принято решение разместить атомоходы в уже имеемой базе бухты Крашенинникова, убрав все "дизелюхи" на Шипунский полуостров.

Не был обойдён вниманием и сам мыс Неводчикова. Прежде всего, он был переименован. Дело в том, что раньше он назывался мысом Прейса - как уже говорилось, в честь астронома Вильгельма Прейса, участника экспедиции Отто Коцебу на шлюпе "Предприятие". В 1824 году Прейс наблюдал в Авачинской губе солнечное затмение и установил точную широту Петропавловска. Век спустя доселе безымянный мыс в Тарьинской бухте получил его имя. Но надо же было так повернуться судьбе, что именно на этом же мысу был похоронен британский адмирал-интервент с созвучной фамилией! Дальновидная советская власть в пику проискам коварного капитализма, не моргнув глазом, стирала с карты неугодные названия, и ни в чём не виноватый Прейс, что называется, просто "попал под раздачу". Так что и по сей день мыс носит имя русского морехода Михайло Неводчикова, который в своё время отважно открывал Алеутские острова на шитике "Евдокия", но к Авачинской губе (а уж тем более - к Тарьинской бухте) никакого отношения не имеет.

Чего же так боялась советская власть? А боялась она вот чего: согласно действующим нормам международного права, воинское захоронение на территории иного государства считается находящимся под юрисдикцией того государства, чьи подданные в нём захоронены, и площади захоронений строго определены. СССР, разумеется, данное соглашение в своё время ратифицировал, поскольку могил русских и советских воинов по всей Европе - тысячи (что касается своей территории - на до сих пор валяющиеся по болотам и лесам останки советских солдат нашему Министерству Обороны традиционно наплевать, а уж на иностранные - и подавно), вот и выходило, что при обнаружении могил и обнародовании этого факта возле секретной базы подводных лодок и непосредственно на будущей территории режимного судоремонтного завода появятся маленькие участки земли, на которые имеют право Великобритания и Франция, государства насквозь капиталистические, партнеры по НАТО и вообще наши вероятные противники. Возле самого "Осиного гнезда"! Поэтому странички с именем "Дэвид Прайс" были просто выдернуты из нашей истории, выдернуты "с мясом", и было оставлено только размытое воспоминание: "...где-то... на берегах обширной Тарьинской бухты... под раскидистой берёзой..." - раз уж никак не отвертеться от исторического факта. Лично у меня (и не только у меня) давно вызрело вполне правдоподобное предположение, что место погребения всё же было известно, но, дабы не создавать прецедент, было тщательно вытерто всё, что давало возможность кому-либо точно его установить - во всех архивах, в опубликованных документах свидетелей боя, как русских, так и зарубежных. Вспомним, например, письмо Джорджа Палмера, где лейтенант упоминает о двух приложенных эскизах. Первый эскиз всем известен и давно опубликован - это схема укреплений Петропавловска. А вот второй - точная схема расположения могил контр-адмирала Дэвида Прайса и нескольких убитых в первом бою - куда-то исчез бесследно. Среди фамильных документов полковника Роналда Палмера его почему-то нет, не показал мне её и А. И. Цюрупа среди прочих документов, присланных ему из Англии, не сумел её найти и Кен Хортон, хотя точно знал, где искать, и с потомками рода Палмеров общался. Советская внешняя разведка, конечно, имела пару-другую крупных проколов, но в мелочах всегда была крайне скрупулезна...

Да, но как быть с обнаруженным в 1964 году гробом, наполненным пустыми бутылками иностранного производства? Хороший вопрос, и можно только гадать. Кто знает - может быть ещё в 1855 году останки Дэвида Прайса были эксгумированы по особому указанию, дабы не оставлять могилу "на растерзание русским варварам", переложены в цинковый гроб и вывезены из бухты, а потом захоронены где-нибудь в море, как и подобает моряку (скептиков можно отправить в 28 января 1596 года на похороны знаменитого британского пирата-адмирала Фрэнсиса Дрэйка). Пустые же бутылки, оставшиеся после поминок (как-никак, британцы никогда не слыли нацией абстинентов) английские моряки не стали раскидывать по берегу, как это принято у нас сейчас, а аккуратно сложили в освободившийся гроб, да и закопали обратно. Кого-то эта версия, вероятно, рассмешит - что поделать, другой пока нет, ибо в вахтенном журнале парохода "Barracouta" за четвёртое (фактически же - за пятое) июня 1855 года есть только записи о том, что после буксировки русского китолова из Раковой бухты к мысу Сигнальному на борт прибыл командующий эскадрой, и что в 11.50 пароход отправился на WSW[137] в бухту Тарьинскую. Там была произведена краткая высадка на берег (ровно час), а затем пароход сделал круг по бухте и вернулся к мысу Сигнальному, после чего командующий убыл с корабля. Чем англичане занимались на берегу - увы, остаётся невыясненным, в журнале на этот счёт ничего не сказано. Может, этот гроб вообще к нашей истории никакого отношения не имеет, но всё равно непонятно, как он там появился, да ещё с таким занимательным содержимым. Однако несомненно, что инициатором посещения Тарьинской бухты был именно командующий эскадрой (потому и вымпел на крюйс-брам-стеньге) а что ещё такого интересного могло там для него быть, кроме могилы адмирала Прайса?

Не могу удержаться и не сказать о том, что вахтенный журнал парохода "Barracouta" - самый неаккуратный из четырёх просмотренных. Более безалаберное ведение официального документа сложно себе представить. Однако не будем отвлекаться.

Так и называли этот мыс промеж себя жители новой Сельдевой - кто мысом Прейса, кто мысом Прайса, кто мысом Креста, или Крестовым (помня рассказы старожилов), и стало обычаем хоронить на нём односельчан, отошедших в мир иной. Старое кладбище на мысу сохранилось до сих пор, хотя отдельные могилки различить уже очень трудно, и только жалкие останки нескольких проржавевших и покосившихся оградок напоминают о былой торжественности этого места. Последний раз на этом кладбище хоронили где-то в конце 1960-х, потому что в начале 70-х на мысу начали строить транспортный цех завода "Горняк", возле которого кладбище было совершенно неуместным. Также нещадно срывали частные огороды, к тому времени появившиеся по всей Сельдевой в изобилии.

Мой сверстник по детскому садику и одноклассник по школе художник-путешественник Владимир Близнюк рассказал, что его приятель Володя Резанов лет за пять до того нашёл на своём огороде в Сельдевой странную медную табличку, похожую на могильную, с нерусской надписью, а также несколько медных французских пуговиц. Ещё у него был эфес, некогда украшавший французскую шпагу. Почему именно французскую? Потому что надпись была на французском языке, как авторитетно заявили взрослые. Табличка остаётся загадкой (впрочем, пуговицы и эфес - тоже), ибо Володя с семьёй давным-давно уехал с Камчатки неведомо куда. Но их огород находился как раз на том месте, где ныне западная сторона бывшего транспортного цеха.

При строительстве цеха мощные бульдозеры корчевали толстые берёзовые пни и выравнивали площадку. Отваленный грунт насыпали в кузова самосвалов и везли к южной оконечности завода, создавая там отсыпку для будущих строений, как раз в районе берега между Первым и Вторым Сельдевыми ручьями, где его старательно разравнивали такими же бульдозерами. Среди грунта то и дело попадались человеческие кости, лохмотья истлевшего сукна, иногда с позеленевшими пуговицами. Некоторые ветераны завода это помнят, но на эту тему говорят с большой неохотой и фамилий просят не называть. Потому что, по-видимому, это была братская могила французов, а ещё потому, что память о могуществе НКВД и КГБ в этих людях не стерлась до сих пор.

Место братской могилы англичан трудно указать точно, но предполагаю, что она где-то под нынешними очистными сооружениями - обширными бетонными конструкциями, в которые вбухана куча народных денег и которые, кажется, никогда не работали. Или где-то рядом. Там тоже всё было взрыто экскаваторами и разутюжено бульдозерами. Могила адмирала и французского лейтенанта - между ними, или (что представляется менее вероятным) чуть к юго-востоку на мысу. Скорее всего, примерно на месте старого здания, некогда бывшего магазином "Горняк", или метров на тридцать-пятьдесят севернее. Да это и несущественно. Лично мне совершенно не интересно знать точное расположение могил, и я не думаю, что кто-то будет копать там землю в надежде найти хоть косточку или кокарду. Во-первых, это представляется неэтичным, во-вторых, вряд ли кому-то так хочется скандала - что локального, что международного, а в-третьих, наконец, это просто неосуществимо. И бессмысленно.

Мне абсолютно достаточно того, что теперь мы с Кеном Хортоном можем уверенно сказать: место погребения контр-адмирала Флота Её Величества Дэвида Пауэлла Прайса, эсквайра, французского лейтенанта М. Бурассэ, а также остальных англичан и французов, погибших в Петропавловском бою 1854 года, отныне не считается неизвестным. Это мыс Неводчикова в бухте Крашенинникова, примерное место с координатами 52.54,347N и 158.26,004Е а также круг радиусом 50-60 метров вокруг[138]. Прах же погибших разбросан, развезен, тщательно перемешан и утрамбован, втоптан нами в камчатскую землю на еще большей территории славного военного судоремонтного завода, стоящего на берегу нашей бухты. Самой прекрасной бухты на свете - если верить словам Преподобного капеллана Томаса Хьюма[139], уж который на своем веку повидал немало красивых бухт.

И здесь, наверно, можно было бы поставить точку...

Часть V. Забыть адмирала!

Все мы предпочитаем жизнь смерти,

все наши мысли и чувства,

естественно, влекут нас к жизни.

Если ты, не достигнув цели,

останешься в живых - ты трус.

Если же ты умрешь, не достигнув цели,

может быть, твоя смерть

будет глупой и никчёмной,

но зато честь твоя не пострадает.

Ямамото Цунэтомо.

"Сокрытое в листве", 1716 г.

Как сложились судьбы некоторых из наших героев, чьи имена теперь нам хорошо знакомы? Кем они были до Петропавловска, и что с ними стало потом?

Старому французскому адмиралу Феврье Де Пуанту, который в юности действительно был пажом императрицы Жозефины, а с сентября 1853 года по март 1854-го - комендантом французских колоний на острове Новая Каледония, как мы уже знаем, не довелось вернуться домой во Францию. Он скончался на борту своего флагманского фрегата "La Forte" в 1855 году, терзаемый тяжёлым физическим и душевным недугом, успев перед смертью честно признать превосходство русских военачальников в Петропавловске над собой и своим британским коллегой. Во Франции он не забыт, и в городе Гиделе даже есть улица его имени.

Печальна судьба Чарлза Алана Паркера. В феврале 1831 года он - второй лейтенант дивизии морской пехоты в Портсмуте; с 1833 по 1836 год плавал на Кораблях Её Величества "Conway"[140] и "Pique". В июле 1837 года получил чин первого лейтенанта и переведён в дивизию морской пехоты в Портсмуте, в 1838-м служил на корабле "Niagara" на Великих Канадских Озёрах, как раз во времена Канадского восстания, там показал себя храбрым командиром, но был ранен. Затем был назначен квортермастером в дивизию в Вулвиче, а с августа 1847 года блестяще служил капитаном в дивизии в Чатхэме. 13 августа 1853 года Паркер получил своё последнее назначение на Тихоокеанскую эскадру, на "President", в том же самом капитанском звании, и по праву считался одним из самых бравых английских офицеров. На скромной памятной плите в церкви Св. Марии (Госфорт, Камбрия) его безутешная вдова написала, что в 1854 году ему было всего-навсего сорок лет...

Сразу после гибели Паркера командование морскими пехотинцами принял лейтенант Э. Г. Макколм, который также был тяжело ранен в том бою. Макколму, который принадлежал к военной семье (его брат также служил в морской пехоте, а отец был лейтенантом на знаменитом корабле "Dreadnought" и участвовал в Трафальгарской битве), повезло больше - он ушёл в отставку в звании майора.

Старший офицер фрегата "President" Джордж Палмер стал офицером в 1851 году, а лейтенантские эполеты надел в 1853-м, перед самой Крымской войной. Оправившись от полученной в Петропавловске раны, он был переведен на шлюп "Amphitrite", затем на корвет "Trincomalee", и закончил Крымскую войну на Корабле Её Величества "Monarch". В 1855 году ему довелось ещё раз посетить Петропавловск, а вторым русским городом, который он видел, был Аян, разграбленный и сожжённый англичанами. Палмер честно служил амбициям своего правительства, а потому в 1862 году был произведён в коммандеры; в апреле 1870 стал кэптеном. В октябре 1873 года он ушёл в отставку, но в итоге всё же получил чин адмирала. Свои годы он закончил у себя дома в деревушке Хейшотт в Вест-Сассексе, оставив потомкам дневники и письма. Деревушка та до сих пор очень маленькая - даже меньше, чем Килликум.

Ричард Барридж пришёл во флот в сентябре 1808 года, на борт HMS "Skylark", и плавал в угрюмом Северном море. Там же он служил поочередно ещё на двух кораблях - "Termagant" и "Rainbow". Довелось ему поучаствовать в обороне Сицилии и в отражении нашествия Мюрата в 1810 году; он отважно дрался у берегов Испании и Италии, в том числе и против береговых батарей, он видел падение Генуи в апреле 1814 года. Судьба заносила его в Вест-Индию и на Ньюфаундленд, и снова в Средиземное море - на Кораблях Её Величества "Esk", "Drake" и "Phaeton". 4 июля 1826 г. он получил чин лейтенанта (HMS "Pelorus"), потом попал служить в Индию на корабле "Wolf", а в 1834-м снова был назначен на Средиземное море, на "Portland" к кэптену Прайсу. В 1838 году Барридж успешно сдал экзамены на командование кораблём и стал капитаном на "Thunderer", там же в Средиземноморье, затем служил у мыса Доброй Надежды. В октябре 1843 года "Thunderer" был выведен из боевого состава британского флота, и Барридж ушёл в отставку вместе с ним. В апреле 1845 года он женился на Мэри, вдове купца Джорджа Грина, эсквайра, но ровно через год и десять дней сам овдовел, а ещё через полгода его нашёл чин кэптена вместе с назначением на фрегат Её Величества "President", на котором через восемь лет он встретил своего старого капитана по Средиземке... К сожалению, мне пока не удалось узнать его дальнейшую судьбу после ранения - так же, как и судьбу коммандера Эдуарда Маршалла, капитана парохода "Virago", честно выполнявшего всю черновую работу на эскадре в 1854 году.

Он пришёл во флот 3 января 1829 года. Несколько лет служил в Северной Америке, Вест-Индии и Англии на кораблях "Sappho" и "Caledonia" (это был флагманский корабль сэра Дэвида Майлна). 7 июля 1843 года Маршалл был представлен на лейтенанта, а 29-го был назначен на "Winchester", на мыс Доброй Надежды. Затем - HMS "Conway", в 1845 году, а через два года - "Nimrod". И на этом, увы, пока всё...

Старший артиллерист фрегата "President" Уильям Джордж Хепбёрн Морган, судя по длинному имени, происходил из знатной семьи, но на флот прибыл волонтёром и честно прошёл свой путь к офицерским эполетам, ухитрившись в одном только 1848 году получить звание младшего лейтенанта и лейтенанта - всего через полгода. Тем не менее, дальнейший карьерный рост Моргану не сопутствовал, и в марте 1868 года он ушёл в отставку коммандером.

А вот карьера флаг-лейтенанта Эдуарда Генри Ховарда сложилась весьма удачно. Тринадцати лет, в 1845 году, он стал военно-морским кадетом, а в девятнадцать - младшим лейтенантом. Перед самой Крымской войной Ховард получил звание лейтенанта и был назначен к Прайсу флаг-офицером. За какие такие особые заслуги - выяснить, увы, мне не удалось. Наверное, не просто так. После ранения в Петропавловске Ховард вернулся в Англию, и уже в следующем году участвовал в бомбардировке крепости Свеаборг, за что награждён Медалью Балтики. В 1857 году произведён в коммандеры, в 1864-м - в кэптены. А с сентября 1874 года Ховард стал британским военно-морским атташе в Европе; ещё через четыре года - адъютантом Её Величества Королевы Великобритании. В отставку он ушёл в чине контр-адмирала, будучи президентом национального картографического комитета. Здесь всё в основном понятно - Ховард тяготел к штабной деятельности, и именно на этом поприще сумел хорошо себя проявить.

Другое дело - Эллейн Блэнд, который, как мы помним, был старшим офицером "Pique". Во флот он пришёл в 1832 году и плавал на корабле "Druid", где стал мичманом, а в 1839 году получил чин младшего лейтенанта. На этом же корабле (а затем и на HMS "Excellent") Блэнд служил в Вест-Индии и Англии, а в 1845-м был назначен лейтенантом на "Racehorse" в Индию. В январе 1846 года он отличился на берегу в управлении огнём батарей при разгроме повстанцев в Новой Зеландии. Потом, как мы знаем, он стал первым лейтенантом "Pique", и был ранен во время штурма Петропавловска; на этом же фрегате участвовал в захвате фортов Пейхо, за что получил Китайскую медаль. В сентябре 1858 года произведён в коммандеры, в сентябре 1873-го ушёл в отставку в чине кэптена.

Кажется, я знаю, чего ждёшь ты, читатель.

Сэр Фредерик Уильям Эрскин Николсон, баронет, родился 22 апреля 1815 года в семье генерал-майора сэра Уильяма Николсона, баронета, и Мэри, дочери Джона Рассела, эсквайра, внучки знаменитого историка доктора Робертсона. Был отдан в Королевский Военно-морской колледж, и в четырнадцать лет пришёл во флот. В 1837 году, когда Прайс уже был в чине кэптена, Николсон получил эполеты лейтенанта. Два года он служил в Лиссабоне на "Trinculo", потом был назначен на "Blonde" и направлен в Китай. Хорошо показал себя в мае 1841 в операциях против Кантона и уже в августе был назначен старшим офицером (чин - коммандер). Там же, в Китае заслужил право быть аттестованным на должность капитана корабля, и 14 декабря 1844 года был назначен капитаном на "Fantome", Средиземноморье, где 12 мая 1846 г. лично командовал разборками с мавританскими пиратами на африканском побережье. Корсары позарились на купеческий бриг "Ruth", и состоялся бой - как на море, так и на берегу. Николсон потерял при этом всего девять человек: восемь раненых, включая своего первого лейтенанта, а также убитого мичмана Ричарда Бойза. Сам баронет получил две пули - скажем так, чуть выше головы и чуть ниже ноги, а ещё ему камнем разбило губы. В результате он был представлен к чину кэптена, возвратился в Англию и находился в отставке на половинном окладе, наслаждаясь мирной жизнью и ореолом бывалого рубаки. В мае 1847 года Николсон женился на Мэри Клементине Мэрлон, единственной дочери эсквайра Джекобса Лоха и внучке кэптена Фрэнсиса Эрскина Лоха... Вообще-то, неплохо: четыре года в лейтенантах и три в коммандерах. За семь лет, минуя чины мичмана и младшего лейтенанта, вырасти от лейтенанта до кэптэна - недурственный служебный рост. Тем более, что без особых заслуг. Достаточно ознакомиться с историческими фактами, как легко Британия завоевывала Китай. Ну, и этот бой с мавританскими пиратами, двойное ранение - в шляпу и в левый каблук... Ясно, что не последнюю роль в карьере сыграли известная фамилия, титул баронета и обширные связи в Адмиралтействе. Потому что показать себя бравым кэптеном на Тихоокеанском театре военных действий Николсону, как нам уже известно, не улыбнулось. Офицерский кортик после суда 1854 года ему всё же вернули (не иначе - папа попросил), но - молча, без положенных слов "Возвращаю вам вашу шпагу и вашу честь", и без добавления слова "сэр". Кроме того, на груди баронета стало очень пусто, совсем как у юного мичмана, попавшего на службу в несчастливое мирное время. Контр-адмиральские эполеты он ждал аж до 1863 года, а потом многое подзабылось, и дальше всё пошло своим чередом: апрель 1870 года - вице-адмирал, январь 1877 года - адмирал, причём к тому времени уже ровно три года Николсон находился в отставке. Больше мне добавить нечего.

Очень интересно читать историю британского флота[141]. Сколько грандиозных побед и знаменитых кораблей, великих открытий и приключений! Она пестрит именами - сэр Мартин Фробишер, сэр Фрэнсис Дрэйк, адмирал лорд Худ, адмирал лорд Хок, адмирал лорд Нельсон. Она стреляет гордыми названиями - HMS "Discovery", HMS "Arc Royal", HMS "Sovereign", HMS "Victory", HMS "Duke of Wellington"...

Но в ней нет места контр-адмиралу Прайсу. Точно так же, как нет в этой книге места линейному кораблю "Royal Oak"[142], трагически погибшему в Скапа-Флоу, а также двум крейсерам "Hood"[143]. О Крымской войне - две строчки, и то лишь как о переходном периоде от паруса к паровой тяге. Оказывается, не любит гордая Британия вспоминать о конфузах своего флота, ох, как не любит. Не хочет она поведать, как обошлись со славным Нельсоном лорды Адмиралтейства. Ни к чему англичанам рассказывать о бессилии Королевского флота у Одессы и Севастополя, у Колы и Соловков, у Петропавловска и Де-Кастри. А уж тем паче - о гибели более чем половины эскадры от урагана в Балаклавской бухте. Крымская война, несмотря на победу в Крыму, для британской истории - как бельмо на глазу. Так что не нужен ей ни контр-адмирал Прайс, ни кэптен Николсон.

О Дэвиде Прайсе осталась только статья в "Словаре Национальной Биографии" и несколько строчек современных историков, где всё одно и то же. И ещё - памятная плита в церкви Св. Майкла в деревушке Килликум, поставленная его сестрой и племянницами, на белой шероховатой поверхности которой выбиты печальные строки:

Светлой памяти Дэвида Пауэлла Прайса, эсквайра, контр-адмирала флага Британского Военно-морского флота, рыцаря Ордена освобождения Греции, мирового судьи графства Бреконшир. Он был вторым сыном Риса Прайса из Булчребанна, в этом же приходе, дворянина, от Анны, дочери покойного Дэвида Пауэлла из Аберсенни, в приходе Дифинок, дворянина. Его военная карьера началась при обстреле Копенгагена в 1801 году, и в течение богатого событиями периода от того дела до всеобщего мира в 1815 году он совершил серию блестящих подвигов, и во всех он проявил умение, храбрость и преданность английского моряка. Как сын, муж, брат или друг он был равно непревзойдён. Он умер, командуя объединённой англо-французской эскадрой у Петропавловска 29 августа 1854 года в возрасте 63 лет.

И это всё...

Но зато англичанам есть чем ответить. Это - памятники-корабли.

Кто не знает знаменитую "Cutty Sark", поставленную на вечную стоянку в Гринвиче и ставшую символом мирового парусного флота, пусть так и не сумевшую завоевать корону самого быстрого чайного клипера? Кто не слышал о "Victory", флагманском корабле Горацио Нельсона в Трафальгарской битве? Если будете в Англии, можете заехать в Портсмут, взойти на её палубу и тронуть штурвал, освящённый прикосновением ладони славного одноглазого адмирала. Так же, как и "Trincomalee", да-да, тот самый корвет "Trincomalee", который наткнулся в тумане на "Аврору", который заходил в Авачинскую губу в 1855 году в составе эскадры адмирала Брюса, и с которого был осуществлён обмен пленными. Этот корвет успешно проплавал весь XIX век, после небольшой модернизации был переведён в ранг лёгких фрегатов, а сегодня стоит на воде в закрытом доке города Хартлпуля, что на восточном побережье Великобритании. Он полностью готов к отплытию - нужно только развесить по реям паруса, отдать швартовы и открыть ворота дока. Это корабль-музей, и всё на его борту сохранено таким, каким оно было полтораста лет назад. При вращении штурвала поворачивается руль (правда, покрутить дают не всем подряд), а на главной орудийной палубе на лафетах покоятся пушки, которые не могут выстрелить лишь потому, что порох в картузах ненастоящий. Таких кораблей-памятников в Англии огромное множество - от яхт до подводных лодок и крейсеров[144]. Британия по привычке считает себя владычицей морей (или тоскует о былой славе?) и ревностно поддерживает в своих гражданах любовь к флоту - как старинному, так и современному. И будущему.

Американская "Constitution", однотипная с фрегатом "President", тоже до сих пор на плаву...

А теперь взглянем, чем можем похвастать мы. Ну, "Аврора", понятно, только не тот фрегат "Аврора", а "крейсер революции" (фактически же - привязанное к стенке плавучее VIP-бунгало для адмиральских пикников), в своё время не ставший героем при Цусиме. Там же в Санкт-Петербурге - ботик Петра I, разумеется, современная копия, да ещё подлодка "Декабрист", внутрь которой не пускают. Во Владивостоке - потихоньку тонущий "Красный вымпел" и гвардейская подводная лодка С-56, командиром которой, кстати, был Г. И. Щедрин, автор книги "Петропавловский бой". Ещё, вроде, атомную лодку "Ленинский комсомол" собираются переделать в музей, но сложно сказать, когда это будет - скорее всего, просто украдут бюджетные деньги, и всё. И всё! Парусников - ни одного. Ой, стоп, вру! Царский "Штандарт" в Санкт-Петербурге, но это тоже современная копия, он нормально плавает, и это не музей. А старые корабли советской властью нещадно ломались и резались повсеместно - кроме тех, которым выпало счастье на время стать её идолами. Так было в начале 60-х прошлого века с трофейной шведской королевской баркой "Husaren", которая с 1789 года символизировала победу русских над шведами и пережила даже жуткую эпоху военного коммунизма. Примерно в это же время в Казани были сожжены галера "Тверь", построенная в 1767 году для Екатерины II и разъездной катер Павла I (1798 г.). Да что там царские яхты - даже из баркентины с революционным именем "Кропоткин" в 70-х годах в Севастополе додумались сделать ресторан. Оскорблённый корабль не выдержал такого плевка в душу и вскоре сгорел дотла.

Самые лучшие традиции коммунистов-социалистов старательно унаследованы нами, современниками. Где он, гвардейский крейсер "Варяг" 58-го проекта, символ нашего ракетного флота времён "холодной войны"? Где "Владивосток", где "Севастополь"? Где старые линейные артиллерийские крейсера проекта 68-бис - "Сенявин", "Дзержинский", "Чапаев", "Нахимов", "Ушаков" и остальные? Все современные российские адмиралы прошли через их кубрики и орудия главного калибра, но в суете повседневных флотских (и не столько флотских) забот забыли о своих курсантских годах. Где легендарный лидер "Ташкент", знаменитый советский эсминец, пусть и итальянской постройки? Где наша гордость, весь наш подводный флот от "малюток" до БДР-ов? Где тяжёлый авианесущий крейсер "Минск"? По слухам - где-то в Юго-Восточной Азии, плавучий город индустрии развлечений, проданный туда за гроши как металлолом - точно так же, как и корабли знаменитой "Звёздной экспедиции"[145]. Остаются только фотографии... Дожил свой срок и "Сторожевой" - тот самый корабль-бунтарь "Сторожевой", известный на весь мир - тоже продан на металл то ли в Индию, то ли в Китай. Друзья, мы за копейки (точнее, за центы и юани) продаём свою гордость, свой флот, свою историю, а стало быть - самих себя. Давайте вспомним слово, означающее продажу самого себя - оно во все времена было одним и тем же.

А не проданные на слом корабли просто валяются на многочисленных корабельных кладбищах, на всех флотах, рыжие от ржавчины, тоскливо глядя на торжество окружающей жизни пустыми глазницами иллюминаторов своих боевых рубок. Страшное зрелище - умирающий корабль. А у нас агония может длиться и десятки лет.

Через несколько лет, когда будут окончательно списаны наши последние атомные подводные лодки, они после выгрузки активных зон реакторов точно так же пойдут "на иголки" куда-нибудь за границу, если не будут брошены ржаветь, как пустые консервные банки, как ободранные бидоны из-под сурика и краски "слоновая кость". Мы с радостью режем свои боевые корабли за американские деньги. И поэтому однажды флот умрёт от самой страшной болезни - от забвения. Оттого, что его не любят, не знают и не помнят.

* * *

Кажется, уже понятно, о чём эта часть книжки. Она - о человеческой памяти.

Время отмеряет каждому из нас свой срок и предоставляет право жить - более или менее достойно, уж кто как может. Так же, как и умереть - более или менее почётно. Мы оставляем вместо себя на этой земле память о нас - потомки судят нас и на наших примерах учатся, как жить дальше. А покуда мы живём, наше право жить так, как мы умеем, и лепить (не лепить?) нашу жизнь, размышляя о тех, кто шёл по этой дороге до нас, и кто пройдёт после.

Мы чтим Христа, но помним и Пилата. Нам со школы знакомы имена Линкольна и де Голля, но также Кортеса и Гитлера. В каждом из нас, как и в каждом из них, витиевато переплелось хорошее и плохое, и чаша весов никогда не находится в равновесии. Великий Колумб ухитрялся быть в то же время и редкостным шельмецом - кстати, будет не лишним вспомнить, сколь трагичными были его последние годы. Наше, и исключительно наше право решать, какими будем персонально мы.

Человек живёт до тех пор, покуда потомки помнят его. Это нужно нам, чтобы жить дальше. Помним ли мы?

Помним ли мы подвиг князя лейтенанта Александра Максутова 2-го - если Третья Смертельная батарея с торчащими в разные стороны пушками давно осыпалась и заросла травой, а возле лафетов всегда валяются окурки, пустые бутылки и пластиковые стаканы? Если мрамор памятника храброму офицеру весь исписан в стиле граффити[146], и ни один редактор не позволит воспроизвести эти надписи на бумаге, которая, как известно, всё терпит? Если все мы давно смирились с тем фактом, что могила отважного и благородного лейтенанта просто утеряна впопыхах, в суете событий последнего века, затоптана и позорно забыта?

Помним ли мы Василия Степановича Завойко? Предвижу возмущённый гул - как же! Улица Завойко! Полуостров Завойко! Остров Завойко! Но это сейчас, да и то не всякий житель Петропавловска, скажем, сумеет назвать его по имени-отчеству, а уж тем более - показать пальцем, где находится остров. А в буйные годы прошлого века было сделано немало, чтобы забыть подвиг русского адмирала, которого даже противники с уважением ставили выше собственных флотоводцев: посёлок Завойко был переименован в Елизово, и лишь длинная улица Завойко осталась в посёлке Пограничном; военная яхта "Адмирал Завойко" была торжественно переименована в революционный корабль "Красный вымпел", который, напомню, скоро потонет прямо у своей стенки во Владивостоке, поскольку до него потомкам также дела особого нет; в том же Владивостоке памятник Завойко был снесён, а вместо него на пьедестал поставили придуманного героя-партизана Сергея Лазо, который весь потрескался и вот-вот развалится. Посёлок же Завойко в Петропавловске давно стал притчей во языцех в смысле состояния дорог и прочих условий жизни. Хороша память?

Адмирал Завойко был, конечно, фигурой крайне неоднозначной. Отличное знание океана и парусного флота, безграничная любовь к ним, забота об окружающих людях и выдающиеся способности организатора ухитрялись сочетаться в нем с нетерпимостью к чужому мнению, отличному от его собственного, чрезмерной резкостью и вспыльчивостью. Грустно, но факт: после 1855 года Завойко перестал находить понимание с Муравьёвым-Амурским и даже рассорился с ним, считая свои заслуги в организации обороны Камчатки единственно замечательными. Тем не менее, сделанное им вряд ли может быть принижено, и все свои двенадцать орденов Василий Степанович заслужил кровью, потом и ранней сединой. Его уважали заслуженно.

Но могилу его всё же умудрились потерять. Никто не знал, где похоронен один из величайших русских адмиралов - защитников Отечества! До тех пор, покуда в 1985 (!!!) году учительница из украинского села Великая Мечетня Николаевской области Валентина Ивановна Миронова не прочитала роман "Русский флаг" и не вспомнила, что случайно (ох, опять это "случайно"...) видела фамилию Завойко на старой заросшей могиле заброшенного кладбища... "Адмирал Василий Степанович Завойко. Скончался 16 февраля 1898 года, на 89-м году от рождения"... И Юлия Владимировна - как всегда, рядом с мужем. Теперь, слава Богу, в этом селе стоит памятник адмиралу, и кроме украинской земли, под ним есть и горсть земли с подножия Никольской сопки.

Ошибки отцов и дедов нужно и должно исправлять... и стараться не допускать новых, особенно если дело касается памяти прошлых лет. Мы, конечно же, тоже имеем право на ошибки, но, как известно, за всё на свете приходится платить. Когда-нибудь в той или иной форме всем нам будет предъявлен счёт и за езду на бульдозере по чужим костям, и за покосившийся крест над могилой иноземных десантников, похороненных в 1854 году у подножия Никольской сопки. Сопки, которая нынче в народе зовется Сопкой Любви...

Время безжалостно к могилам - если людям нет дела до них.

Английский журнал "Fraser's Magazine" за август 1856 года почти наполовину написан кэптеном Уиттингхэмом, участником событий 1855 года - он был на одном из кораблей эскадры адмирала Брюса. Для нас интересно другое - небольшой эпизод событий 1854 года, о котором он рассказывает особо: "...касаемо атаки Петропавловска, где так пострадала наша собственная честь, нам должно упомянуть случай к чести и доблести нашего неприятеля. Когда союзники высадились на берег и пошли на штурм, было достаточно нескольких выстрелов, чтобы они повернули и бросились назад; но один юный мичман, увлекаемый своим рвением и храбростью, вырвался слишком далеко вперёд от своей группы и не заметил её отступления, он мчался к врагу, размахивая кортиком. В виду русских он внезапно обнаружил, что остался один, и, негодуя на действия своих, а вовсе не от осознания личной опасности, юноша остановился, бросил кортик и разрыдался; и тогда к нему подбежал русский офицер, сказавший по-английски: "Подними-ка кортик, мой мальчик; здесь тебе не место. Беги обратно к своей шлюпке со всех ног; а когда будешь писать письмо матери, скажи ей, что лейтенант [имярек] спас тебе жизнь". Имя русского лейтенанта не приведено, и теперь нам уже нипочем не узнать его, так же, как и фамилию отважного юного британского мичмана, ставшего, возможно, адмиралом. Всегда ли он помнил этот яркий эпизод из своей юности? Время стирает всё, чем люди не захотели воспользоваться, что они не сумели запомнить - на свою беду или к своему стыду...

* * *

Что такое память? Ни один ученый, даже двойной нобелевский лауреат, пока не знает ответа на этот вопрос. Сложный биохимический процесс, происходящий невесть как где-то в головном мозге - такое определение нас не устраивает, потому что оно не в состоянии объяснить все удивительные феномены памяти. На стыке науки, религии и искусства понятие "память" обретает новое понимание, но даже если мы когда-нибудь сумеем его объяснить и разложить на составляющие по полочкам, толку от этого всё равно не будет - до тех пор, пока мы не осознаем НОБХОДИМОСТЬ ПОМНИТЬ.

Счастье человека, что он умеет забывать - иначе он просто сойдёт с ума, пытаясь детально запомнить всё, что видел, слышал, читал и пережил. Но в этом и трагедия человека, его проклятие - он забывает то, что сегодня кажется ему не столь значительным. СЕГОДНЯ. Но после сегодня неминуемо наступает ЗАВТРА. Великий Эйнштейн учил, что всё на свете относительно...

Для кого-то смерть простого матроса, упавшего за борт с рея при работе с парусами покажется мелочью. Капеллан же Хьюм вспоминает, что они с Прайсом провели не один вечер за философской беседой на эту тему, и адмирал выказал весьма сильные переживания по этому поводу. Английских историков этот эпизод почему-то приводит в недоумение - похоже, они неспособны понять Дэвида Прайса. А ведь всё просто. Для него, отчаянного храбреца, не раз самолично остававшегося со смертью тет-а-тет и знающего, насколько тяжёл и жуток её взор, чужая жизнь неожиданно приобрела новое, осмысленное значение - и по времени это совпало с обязанностью составить план атаки, а затем его осуществить. За подсознательное нежелание посылать на смерть сотни своих добрых товарищей, каждый из которых вдруг стал значить для него гораздо больше, чем просто одну боевую единицу, адмирал заплатил самым дорогим, что имел - своей собственной жизнью.

"Price" в переводе с английского означает "цена".

Сумеем ли мы понять его и примерить на себя его адмиральский мундир с эполетами и орденами, его золочёный кортик, его место на флагманском фрегате "President", его ответственность перед флотом, перед своей страной, перед своими подчинёнными и теми, кто ждал их дома? Сможем ли мы осознать тот безнадёжный тупик, тот амок, в который он был загнан и из которого подсознательно нашёл один-единственный, но самый страшный выход?

Если сможем, значит, его смерть чему-то нужному нас научила, а значит, не была никчёмной.

Если не сможем - ну что ж... Тогда всё написанное выше можно смело выбросить из головы и со спокойной совестью забыть.

ЗАБЫТЬ АДМИРАЛА!

вместо послесловия

Вот и всё, дорогой читатель.

Ты закрыл эту книгу и оглянулся. Видение угрюмых фрегатов с чёрными бортами постепенно тает, и снова вокруг тебя прекрасная во все времена Авачинская губа со стоящими на рейде мирными траулерами и парящими над ними суетливыми чайками.

Наша яхта возвращается в порт, и скоро тебе предстоит попрощаться с её капитаном.

Ты сойдёшь на берег и снова окунёшься в завораживающую шумную круговерть жизни, в которой всегда найдётся место для тебя - равно как и для меня, и для всех нас.

Но напоследок окинь взглядом эти берега. Теперь они - часть тебя. Ты уходишь отсюда чуть-чуть богаче, чем был. Это богатство невозможно потерять или разбазарить. О нём можно просто забыть. Как это обычно и бывает - забыть всего лишь на время. На какое-то время...

Всё, что происходит с тобой в твоей жизни, зависит исключительно от тебя.

Счастливого тебе пути!

Вилючинск

2001-2004

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПОСЛЕ ПОСЛЕСЛОВИЯ

Ну вот, прошло три года после выхода в свет этой книжки. Это было непросто, и как бы то ни было, с помощью Евгения Валерьяновича Гропянова и Станислава Петровича Кожана она увидела свет. Тираж 1000 экземпляров вполне достаточен для Камчатки, хотя мне думается, что надо было 1500.

Но я не об этом.

Я о том, что я до сих пор не послал экземпляр книжки Лайзе Верити в Национальный Морской музей, который в Гринвиче. Надписанная книжка лежит, и я не знаю, как мне быть. Потому что мне очень стыдно.

Поставленный нами памятник погибшим десантникам действительно был снесён ровно через две недели. Мы даже не успели его освятить. Я успел сообщить Её Величеству королеве и Лайзе о том, что мы его поставили, и только. Музей ввёл его в свой каталог, присвоив ему номер М5434. На тот момент книга ещё не вышла.

Памятник был демонтирован по прямому указанию начальника ФГУП СВРЦ (в/ч 04355) капитана 1 ранга Владимира Николаевича Аверина. Официальная мотивировка: "вы установили металлоконструкцию на принадлежащей нам земле без положенных с нами согласований". Я написал гневную статью в три газеты, и Аверин подал на меня в суд - во-первых, о взыскании с меня стоимости работ по демонтажу (даже с НДСом), а во-вторых, о защите чести, достоинства, деловой репутации и компенсации морального вреда (это обидевшись на газетную статью) - ущерб своей чести в 10 000 рублей и 130 с лишним тысяч рублей судебных расходов (это они себе такого крутого адвоката нашли). Разбирательства длились около девяти месяцев; про то, что происходило на заседаниях, можно рассказывать долго и с упоением - в итоге истцу в удовлетворении его исковых требований было отказано. А в решениях суда русским по белому написано, что действия ФГУП СВРЦ по демонтажу памятника являются просто незаконными.

А толку-то? Выдернутый памятник так и стоит где-то в ведомстве Аверина, и решать вопрос он не собирается, на письма не отвечает. Военный забор - он высокий. Туда не достучишься. А абсолютному большинству окружающих вся эта история просто совершенно до фонаря.

Почему я и говорю, что это общество обречено. Увы.

Если оно не захочет меняться.

Я очень благодарен Лайзе, но не могу послать ей книжку с фотографией отсутствующего памятника. Даже по электронной почте написать не могу.

Мне стыдно за нашу страну.

май 2008 г.

В Приложении все переводы с английского - авторские.

ПРИЛОЖЕНИЕ

к книге "Забыть адмирала!"

большинство документов в России до этого не публиковалось

перевод с английского - Юрий Росс (Юрий Завражный)

Г-н ГРЭГГ - г-ну МАРСИ

N 48, миссия Соединённых Штатов

Гонолулу, 26 июля 1854 г.

Сэр,..

...Объединённая англо-французская эскадра из семи кораблей - три британских и четыре французских - прибыла сюда 17-го из Кальяо, совершив переход с Нукухивы за четырнадцать дней. Её появление взбудоражило все слои населения. В субботу к флоту присоединился английский фрегат "Pique", и теперь кораблей всего восемь, а конкретно: фрегаты "President" и "Pique", шлюп "Amphitrite" и пароход "Virago" (британские) под командованием контр-адмирала Дэвида Прайса; фрегаты "La Forte" и "L'Eurydice", корвет "L'Artemise" и бриг "L'Obligado" (французские) под командованием контр-адмирала Феврье де Пуанта. Во вторник все они отбыли в северо-восточном направлении. Я так и не уловил до конца, кто же являлся главнокомандующим на всей эскадре, поскольку английские и французские источники существенно разнятся на этот счёт, хотя не вызывает сомнения старшинство адмирала Прайса над адмиралом де Пуантом. Очевидно, что великой гармонии чувств между двумя частями флота нет, и я выяснил из сведущих источников, что скорое их разделение будет наилучшим выходом.

В пятницу два адмирала и их офицеры имели аудиенцию во дворце, которая была отмечена обстоятельством, о котором должно упомянуть. После того, как закончились обычные любезности, речи и пр., французский адмирал, по предложению мсье Перрина, сказал королю через переводчика, что, мол, надеется, у того ещё не было мысли о передаче суверенитета Королевства, поскольку это могло бы вести к сложностям и, возможно, войне с Англией и Францией, уберечься от которой было бы в интересах Его Величества. Король ничего не ответил...

...с величайшим почтением, Ваш преданный слуга -

Дэвид Л. Грэгг

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА КЭПТЕНА БАРРИДЖА

Кэптену сэру Ф. Николсону, баронету.

Корабль Её Величества "President", Петропавловск, 30 августа 1854 г.

Сэр,

моя печальная обязанность доложить Вам о смерти адмирала Прайса, командующего Тихоокеанской эскадрой, которая имела место сегодня в 4.30 пополудни.

Собственноручно - Р. Барридж, кэптен

ЗАПИСКА КОНТР-АДМИРАЛА ДЕ ПУАНТА

Фрегат "La Forte", 6 сентября 1854 г.

Мсье командующий,

если высадка и была неудачной, то лишь из-за сложностей местности; и если наши люди были вынуждены отойти, то мы, по крайней мере, приобрели уверенность, что две наши нации могут зависеть друг от друга, и что если обстоятельства вновь столкнут нас с неприятелем, наши усилия увенчаются успехом.

Наши экипажи, мало приспособленные к действиям на берегу, показали великий энтузиазм. Примите, мсье командующий, мои заверения в признательности и передайте их вашим капитанам, офицерам и нижним чинам; также я буду счастлив информировать Правительство о мужестве, дисциплинированности и преданности, выказанных ими.

Ф. Де Пуант,

контр-адмирал, командующий французскими силами

ЗАПИСКА КЭПТЕНА НИКОЛСОНА

Ф. Де Пуанту, контр-адмиралу, командующему французскими военно-морскими силами.

Корабль Её Величества "Pique", Петропавловск, 6 сентября 1854 г.

Сэр,

с превеликим удовлетворением я получил письмо, которое Вы имели честь адресовать мне, и в котором Вы упоминаете высокими словами о поведении наших людей на берегу во время боя с неприятелем.

Позвольте мне, сэр, передать Вам искреннюю благодарность от каждого офицера и нижнего чина британской эскадры в знак восхищения Вашим мнением.

Я слышу со всех сторон высочайшие оценки пылкого мужества Ваших людей в бою, их хладнокровия и дисциплинированности при отходе - примечательные качества для моряков, которые, как вы справедливо отмечаете, мало годятся для действий на берегу.

Позвольте также, пользуясь возможностью, выразить моё глубокое сострадание по поводу потерь, понесённых среди офицеров и нижних чинов Вашей эскадры.

Ф. У. Э. Николсон,

кэптен и старший офицер английской эскадры

ОФИЦИАЛЬНЫЙ РАПОРТ КЭПТЕНА НИКОЛСОНА

Кэптену Чарлзу Фредерику, Корабль Её Величества "Amphitrite".

Корабль Её Величества "Pique", шир. 45.2'N, долг. 179.32'W, 19 сентября 1854 г.

Сэр,

честь имею довести до Вас, что 31 августа контр-адмирал Феврье Де Пуант принял решение относительно переноса выполнения плана атаки внешней обороны Петропавловской гавани, согласованного между ним и покойным главнокомандующим, чья несвоевременная смерть в предшествующий день остановила движение кораблей.

Погода была штилевой, что определило расстановку фрегатов по позициям пароходом. Посему "Virago" была помещена лагом между "Pique" и "La Forte", в то время как "President" был взят на буксир за её кормой. Таким манером корабли подошли к батареям и были поставлены последовательно на возможно лучших позициях для обстрела берега, который оказался значительно более сильным, чем ожидалось.

Три батареи, образующие внешнюю защиту входа в Петропавловск, были: 5-пушечная батарея на оконечности полуострова, формирующего гавань, превосходно построенная укреплённая батарея на 11 тяжёлых орудий, размещённая по урезу воды на противоположном берегу, и 3-пушечная батарея на некотором удалении по этой же стороне. Поскольку эта батарея, как ожидалось, исходя из занимаемой ею позиции, должна была принести много хлопот, морские пехотинцы фрегата "President" под командованием капитана Паркера были помещены на борту корабля "Virago" и были высажены для овладения батареей немедленно после того, как корабли были поставлены на якорь. Несмотря на трудные препятствия в виде почти непроходимого кустарника, морские пехотинцы и моряки - французские и английские - которые были посланы на их поддержку, вскоре достигли батареи, которую они нашли пустой. Орудия были приведены в непригодность, и партия вернулась под прикрытием "Virago". При выполнении этого задания "Virago" подверглась тяжёлому огню с русского фрегата во внутренней гавани, который нанёс ей некоторые повреждения.

Батарея на оконечности полуострова была наиболее подвергнута огню кораблей и вскоре умолкла, и, поскольку она была непосредственно на одной линии с городом и фрегатом в гавани, много ущерба, должно быть, причинялось выстрелами произведёнными поверх батареи. Подувший к полудню бриз позволил двум наружным кораблям, "Pique" и "President", выбрать новые позиции несколько ближе к низкой батарее. Орудия всех кораблей теперь были направлены на эту батарею, ведя быстрый огонь (особенно, "La Forte"), пока батарея не перестала стрелять, хотя неприятель и не отошёл от своих пушек. Теперь корабли прекратили огонь, и на ночь были выведены из зоны стрельбы - "Virago" взяла "La Forte" на буксир, а "President" с "Pique" отошли с помощью верпов.

Хотя все корабли имели попадания в корпуса и рангоут, только "La Forte" имел потери в людях. Роковой выстрел пришёлся поперек его квортердека, убив одного человека и ранив ещё нескольких. В промежутке между этой первой атакой и последующими действиями 4 сентября, было проведено несколько совещаний между французским контр-адмиралом и командирами кораблей обеих эскадр. В течение этого времени была получена некоторая информация относительно положения батарей, не видимых с кораблей, а также касательно размещения города и сил гарнизона; рассматривалось, что атака северной части города десантом, вероятно, будет иметь успех, и приведёт к важным результатам.

С целью отвлечения внимания противника в максимально возможной степени было решено произвести одновременно атаку 5-пушечной батареи, находящейся в нижней части полуострова, и аналогично круглого форта в его северной оконечности, где морские пехотинцы и моряки должны были высадиться и приложить усилия для овладения батареями и высотами, окружающими город. Вследствие большого количества людей, требующегося для десанта, орудия обоих фрегатов не могли быть укомплектованы, а также исходя из того, что орудия фрегата "President" легче, чем на "Pique", и требуют меньшего количества людей для обслуживания, я пошёл на борт этого корабля, взяв с собой остаток экипажа "Pique".

Утром 4 сентября десант, состоящий приблизительно из 350 человек от каждой эскадры (помимо офицеров) был помещён на борту корабля "Virago", который был затем взят лагом к "La Forte", шлюпки для высадки - с противоположного борта, а "President" был взят на буксир за кормой. Батареи начали обстрел, как только корабли вошли в зону огня, и нанесли значительные повреждения мачтам и стеньгам фрегатов, но особенно - "La Forte". Выстрел пришёлся по палубе "Virago", но, к счастью, ушёл вверх, в ином случае опустошение на её переполненной палубе могло бы быть серьёзным.

"President", встав на якорь приблизительно в 600 ярдах от батареи "седла", что на середине полуострова, открыл по ней тяжёлый огонь, но, несмотря на это, неприятель продолжал работать своими пушками с величайшей точностью, прячась иногда под защиту наклонной платформы, на которой были помещены орудия, и возвращаясь к ним снова, как только огонь с кораблей сколько-нибудь замедлялся; однако, в конце концов, батарею заставили замолчать. Тем временем "La Forte" был поставлен напротив Круглого форта, или батареи "лощины", которую он быстро заставил замолчать, и, таким образом, позволил морским пехотинцам и морякам высадиться с "Virago".

Для отчёта по действиям на берегу я должен обратить Вас к прилагаемой записке кэптена Барриджа.

"La Forte", "Virago" и бриг "L'Obligado" прикрывали обратную посадку десанта. Огонь с брига был очень эффективен против продвижения неприятеля. Как только посадка была произведена, все корабли вышли на свою якорную стоянку в бухте.

Хотя эта атака и оказалась неудачной, я полагаю, что храбрость, проявленная капитаном де Ла Грандье с "L'Eurydice" и кэптеном Барриджем, офицерами и людьми под их командованием, будет оценена. Морские пехотинцы и моряки храбро взяли гребень холма справа, несмотря на крутизну подъёма, лицом к тяжёлому огню. Но, к сожалению, густые кусты, которые скрывали многих неприятелей, останавливали любое дальнейшее продвижение в том направлении, и лощина слева была обнаружена столь обстоятельно защищённой, не просто стрелками с ружьями, но также орудиями и полевыми частями, что не могло быть взято с этого направления; кроме того, мы после оставления гавани получили информацию от пленных, взятых на борту "Ситки", которая убедила нас в том, что число и состав отрядов, составляющих гарнизон, были много выше того, что мы могли предположить.

Прежде чем закончить это письмо, я не могу воздержаться от воздания должного поведению кэптена Барриджа и коммандера Маршалла, от коих я получил наиболее сердечную помощь в течение действий в Петропавловске. Хладнокровие истинного офицера в течение отступления и обратной посадки десанта было темой общего восхищения, а коммандер Маршалл был неутомим в буксировании кораблей и прикрытии десантных отрядов; его корабль, являвшийся единственным пароходом, приданным к двум нашим эскадрам, работал с двойной нагрузкой. Будучи на борту корабля "President" 4 сентября, я получил наиболее рьяную поддержку от коммандера Конолли и мистера Робертса, шкипера этого корабля. Лейтенант Морган, артиллерийский офицер, был ранен осколком вскоре после того, как батарея открыла огонь, и его место на главной палубе было занято лейтенантом Гроувом с "Pique". Лейтенанты Блэнд и Маршалл, также с этого корабля, командовали моряками "Pique" на берегу и были одними из последних, оставивших пляж; мистер Фитцжералд, помощник - обеспечил барказ с "Pique" и отлично управлялся с его пушками в течение высадки.

Участвовавшие в деле французские офицеры и моряки отличились стойкостью и силой духа, которую они показали во время отступления и последующей посадки в шлюпки.

Прилагаю список убитых и раненых на борту корабля "President" и среди десанта; также посылаю копию списка убитых и раненых на французской эскадре.

7 сентября объединенная эскадра вышла из Авачинской губы, и уже в открытом море преследовала и захватила российскую правительственную шхуну "Анадырь", а также русское торговое судно "Ситка". Первое судно было разоружено и сожжено, а второе ныне находится в составе эскадры. Она шла из Аяна, что в Охотском море, и имела на борту несколько офицеров и правительственных чиновников; построена она в Гамбурге для Российско-Американской Компании и имела различный груз, среди которого главным является значительное количество пороха и муки.

Мои дальнейшие намерения - зимовать на острове Ванкувер, затем перейти в Сан-Франциско, где ждать дальнейших распоряжений.

Собственноручно, Ф. У. Николсон, кэптен

ОФИЦИАЛЬНЫЙ РАПОРТ КЭПТЕНА БАРРИДЖА

Сэру кэптену Фредерику Николсону, баронету, Корабль Её Величества "Pique"

Корабль Её Величества "President", Авачинская губа, Камчатка, 5 сентября

Сэр,

моя обязанность доложить Вам события, связанные с высадкой отданной под моё командование десантной партии с Кораблей Её Величества, а также корабля Его Императорского Величества "L'Eurydice" под началом капитана де Ла Грандье.

Объединённые силы, состоящие из дивизионов морской пехоты и стрелковых партий - около 700 человек - находились на борту корабля Её Величества "Virago" в 5 часов вчерашнего утра, когда капитан де Ла Грандье повторил уже доведённый до моряков и капитанов экипажей план атаки, смысл которого состоял в том, что морские пехотинцы должны были подняться на холм при поддержке моряков кораблей "La Forte" и "L'Eurydice". Моряки с кораблей "Pique", "President" и "Virago" должны были проследовать дорогой слева от морских пехотинцев с целью штурма городских батарей в проходе лощины. Сделав это, они должны были перестроиться и ожидать дальнейших указаний.

Батарея "лощины" на пляже была смята орудиями "La Forte", мы высадились прямо под холмом. Неприятель был силён своей позицией и своим числом на холме, откуда они начали обстрел немедленно по высадке. Морские пехотинцы как можно быстрее были построены капитаном Королевской Морской пехоты Паркером, и при поддержке высадившихся моряков взобрались на холм, который был очень крут и покрыт густым кустарником. Эти обстоятельства дали неприятелю большое преимущество; тем не менее, он отступил, и мы взяли его первоначальные позиции.

На половине подъёма морские пехотинцы и французские стрелки пошли на холм справа; левый фланг и центр удерживался моряками с кораблей "Pique", "President" и "Virago", а также французских кораблей.

Левый фланг был достаточно очищен от противника, чтобы занять позицию на фланге тыла 2- и 3-пушечной батарей, которые вели кинжальный огонь вокруг и вдоль лощины. Отброшенный нашим ружейным огнём от своих орудий, он отступил к домам, откуда вёл по нашему левому флангу жестокий ружейный огонь. Правый тем временем поднялся на холм и занял гребень, ведущий к батарее "седла", прежде обстрелянной Кораблем Её Величества "President". При этом наши потери были весьма серьёзны вследствие количества неприятеля, вышедшего на вершину холма и на наши фланги. Мы преодолели некоторое расстояние вдоль гребня, когда был убит капитан Паркер, который храбро вёл людей, а лейтенанты Королевской Морской пехоты Макколм и Клементс были ранены; в это время наши люди начали падать назад, и после многочисленных попыток собраться непрерывный огонь заставил их отступить к пляжу. За батареей "лощины" была сформирована небольшая партия, чтобы прикрывать отход, но, поскольку шлюпки попадали в зону ружейного обстрела неприятеля, при посадке в них погибли многие из наших людей.

Потери со стороны наших союзников, без сомнения, будут доведены Вам Главнокомандующим. Их благородное поведение при атаке и их стойкость при отступлении достойны восхищения. Первый лейтенант с "L'Eurydice" Лефевр убит при продвижении к нам, также мне довелось видеть достойное поведение нескольких французских офицеров, чьи имена, к сожалению, мне неизвестны.

Ни о ком нельзя сожалеть более, чем о капитане Паркере. Он был отличным солдатом и честью корпуса. Флаг-лейтенант Э. Г. Ховард был тяжело ранен, будучи моим адъютантом. Лейтенант Джордж Палмер с моего корабля был ранен, командуя своей группой. Лейтенанты Королевской Морской пехоты Макколм и Клементс, мистер Робинсон, помощник (все с "Pique") были ранены во главе своих людей.

Я благодарен всем офицерам - равно и всем людям, кто шёл под моим началом. Сложность рельефа и кустарник были превыше их возможностей, в то время как невидимый неприятель стрелял по ним со всех сторон.

Прилагаю список десантной партии и потерь, которые мы понесли; единственное, что мне остаётся - это выразить надежду в Вашем рассмотрении, что в данном случае мы сделали всё, что было в наших силах.

Ваш покорный слуга,

Ричард Барридж, кэптен.

ЖУРНАЛ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

ведённый на фрегате "Аврора" под командою капитан-лейтенанта Изыльметьева

с 14 июля по 28 августа 1854 года.

РГА ВМФ, ф. 283, оп. 2, д. 3003, лл. 52-56.

странно, но ранее не публиковался

14-го июля сего 1854 года главный командир Петропавловского порта генерал-майор Завойко приказом по Петропавловскому порту уведомил о получении им известия от Генерального консула Американских штатов на Сэндвичевых островах, что между Россиею, Англиею и Франциею объявлена война, что находящиеся в Тихом океане Российские порта объявлены в блокаде и отправлен из Англии винтовой фрегат для отыскания нашего фрегата.

В тоже время, приказом от главного командира, фрегату "Аврора" велено быть в совершенной готовности отражать нападение неприятельских судов.

28 июля по приказу главного командира с фрегата назначены: в помощь командиру батареи номер 2 гардемарин Давыдов, командиром батареи номер 3 лейтенант князь Александр Максутов 2-й, командиром батареи номер 4 мичман Попов, в помощь ему гардемарин Токарев, командиром 1-й стрелковой береговой партии мичман Михайлов, для наблюдения за высадкою десанта и вообще движением неприятеля корпуса штурманов прапорщик Самохвалов, при главном командире гардемарин Колокольцов и юнкер Литке.

3-го августа вследствие приказа главного командира порта отправлено с правого борта фрегата "Аврора" пушек для вооружения вновь устроенных батарей: на батарею номер 3 пять длинных 24-фунтоваго калибра, на батарею номер 4 три длинных 24-фунтоваго калибра, на батарею номер 7 пять коротких 24-фунтоваго калибра, и для пополнения батареи номер 2 одну длинную 24-фунтоваго калибра, все с принадлежностями.

Отпущено в разное время пороху: 546 картузов, весом каждый в 8 фунтов; 215 картузов весом каждый в 3,5 фунта; в пороховых ящиках 61 пуд 30 фунтов; всего 189 пуд 30 фунтов, ядер 530, древгаглов 70, армяку 464 аршина и боевых ружейных патронов 3900.

17 августа в 1/2 1-го часа пополудни с дальнего маяка подан был сигнал: "Вижу эскадру состоящую из 6 судов", тогда в городе ударили тревогу. На фрегате находились: командир фрегата 19-го экипажа капитан-лейтенант Иван Изыльметьев, под командою его: капитан-лейтенант Михайло Тироль, лейтенанты: Михайло Федоровский, Константин Пилкин, Иосиф Скандраков, Евграф Анкудинов, мичман Николай Фесун, корпуса штурманов прапорщик Василий Дьячков, морской артиллерии прапорщик Николай Можайский, состоящий по Адмиралтейству прапорщик Дмитрий Жилкин, цейхвахтер 9-го класса Михайло Злобин, доктор медицины младший врач Виталис Вильчковский, Александро-Невской Лавры иеромонах Иона Голубцов, морского кадетского корпуса гардемарин 1, 19-го экипажа юнкер 1, унтер-офицеров 12, музыкантов 5, рядовых 234, нестроевых нижних чинов 7, мастеровых нижних чинов 4-го рабочего экипажа 3, 5-го рабочего экипажа 4, корпуса морской артиллерии кондукторов 4, в командировке на батарее номер 2 гардемарин Давыдов, на батарее номер 3 лейтенант князь Александр Максутов 2-й, на батарее номер 4 мичман Василий Попов, гардемарин Токарев, командир береговой 1-й стрелковой партии мичман Михайлов. Для наблюдения за высадкою десанта и вообще за движением неприятеля корпуса штурманов прапорщик Самохвалов; при главном командире гардемарин Колокольцов и юнкер Литке. В госпиталях для перевязки раненных фельдшер 1. За болезнью унтер-офицер 1, рядовых 7.

В 1 час явился на фрегат волонтером капитан 1 ранга Арбузов.

В 1/2 2-го часа фрегат и транспорт "Двина" помощью шпринга стали левым бортом ко входу в бухту; а на батареях подан сигнал: "Готовы к бою".

Фрегат приготовлен был к бою: пушки левого борта заряжены ядрами, а правого картечью. Гребные суда вооружены и погружено на оные принадлежности и снаряды. Всей команде выданы ружейные боевые патроны, а стрелковым партиям, кроме того, пистолетные и мушкетонные. Казенные деньги, секретные бумаги, карты и сигнальные книги для сбереженья зарыты в землю.

В 1/2 5 часа увидели идущий с моря в Авачинскую губу 3-мачтовый пароход под американским флагом.

В 5 часов пароход не доходя до Сигнального мыса мили 3, остановился и вскоре поворотил назад, пошел в море. В 6 часов, следуя батарее номер 1, ударили отбой; но команда и офицеры остались на своих батареях.

Ввечеру был дан пароль "Турки".

18-е августа. В 1 час пополудни на фрегате отправлено было молебствие о даровании победы над врагами.

В начале 5 часа пополудни вошла во бухту соединенная английско-французская эскадра, состоящая, как впоследствии узнали, из английских: 52-пуш. фрегата "Президент" под флагом контр-адмирала Прайса, 44-пуш. фрегата "Пик", и 3-мачтового парохода "Вираго", вооруженного мортирами и бомбовыми пушками, из французских: 60-пуш. фрегата "Форт" под флагом контр-адмирала Фебрие Деспуент, 32-пуш. фрегата "Эвридис" и 18-пуш. брига "Облигадо". Тогда ударили тревогу и приготовились к бою.

В 3/4 5-го часа с батареи номер 3 сделан был пушечный выстрел, на что тотчас же был ответ с неприятельских судов. Тогда приняли по порядку батареи номер 1, 4 и 2.

С неприятельских судов сделано было до 15 выстрелов ядрами и бомбами, последние три перелетели чрез Сигнальный мыс, лопнули в воздухе, и осколки двух упали недалеко от фрегата.

Неприятель отошел к Тарьинской губе и стал на якорь в нижеследующем порядке[147].

Так как ядра наших батарей не могли достать до неприятеля, то по сигналу с батареи номер 1 ударили отбой, и команде дано время отдыха.

Ввечеру по пробитии зари дан пароль "Бубнов".

19-е августа. В 6 часов утра от неприятельских судов отделились три гребных судна и стали делать промер по направлению к Раковому мысу; тогда, следуя батарее номер 1, ударили тревогу.

Вскоре пароход снялся с якоря и стал следовать за шлюпками, пустив по направлению к батареи номер 4 четыре бомбы. В 1/2 7 часа с батарей номер 1, 2 и 4 начали стрелять по шлюпкам, через что шлюпки взяли южнее, и когда они вышли из-под выстрелов, то батареи номер 2 и 4, следуя батарее номер 1, прекратили пальбу.

В половине 9 часа пароход пошел к выходу в море, но в 9 часов воротился и в 1/2 10 часа стал на якорь у своих фрегатов.

В 2 часа увидели идущий из Тарьинской губы к нам портовый бот. В 1/2 3 часа неприятельские суда послали к нему 7 гребных судов, которые, взяв его на буксир, отвели к своей эскадре.

Ввечеру был дан пароль "Прохоровка".

В продолжении дня неприятель гребными судами делал промер вне наших пушечных выстрелов. Всю ночь на неприятельской эскадре часто жгли фальшфейеры, и замечено движение гребных судов по направлению к берегу а потому в 9, 2 3/4 и 5 часов, следуя батарее номер 1, били тревогу и становились по пушкам.

20-е августа. В 6 часов утра заметили на неприятельской эскадре приготовление к снятию с якоря; тогда, следуя батарее номер 1, ударили тревогу. В 7 часов 3 фрегата снялись с якоря, и пароход стал буксировать их к батарее номер 1. В 9 часов они приблизились к Сигнальному мысу, тогда с батареи номер 3 сделан был пушечный выстрел, за ней приняли батареи номер 1, 2 и 4. С неприятельской стороны отвечали ядрами и бомбами. В 1/4 1-го часа батареи номер 2 и 4 по сигналу с батареи номер 1 прекратили пальбу, батарея же номер 1 продолжала стрелять. Вскоре неприятель стал приближаться. Тогда с батарей номер 2 и 4 начали опять стрелять; пароход отдал буксиры; фрегаты неприятельские расположились на якорь в следующем порядке [приводится схема - Ю. З.].

Пароход, поворачивая назад, вышел из-за мыса, тогда мы и транспорт стреляли по нему; пароход бросил несколько бомб, и два осколка попали к нам на палубу, и один в полосу.

В 1/2 10 часа с батареи номер 1 сигналом дано знать: неприятель намерен высадить десант. В 3/4 10 увидели идущие с неприятельских фрегатов три большие гребные судна с десантом по направлению к Раковой губе под прикрытием парохода. Тогда от нас сделано было до 12 пушечных выстрелов; но как ядра наши не доставали неприятеля, а потому пальбу прекратили.

В 10 часов десант был высажен на мыс Кислая Яма южнее батареи номер 4, тогда береговая стрелковая партия мичмана Михайлова пошла на помощь к батарее номер 4; туда же отправилась и вторая стрелковая партия подпоручика Губарева. В 3/4 11 часа командир и прислуга с батареи номер 4 отступили к стрелкам. Тогда переправились в помощь к стрелкам же команда с батарей номер 1 и 3.

С батареи номер 1 перенесли гюйс на батарею номер 2, а потом в город на флагшток у гауптвахты.

Десант продолжал переправляться на берег под прикрытием парохода, который обстреливал берег бомбами и картечью. Каждый раз, как только пароход показывался из за Сигнального мыса и приближался на пушечный выстрел, с фрегата и транспорта палили по нему. В 11 часов мы увидели ружейную пальбу. Тогда главный командир потребовал от нас 30 человек, почему и послан был мичман Фесун с 1 унтер-офицером и 30 рядовых.

Неприятель занял батарею номер 4, поставил на оной французский флаг; но сделанные нами и транспортом "Двина" пушечные выстрелы по батарее и идущие туда стрелки заставили неприятеля отступить. В 3/4 12 часа пароход отконвоировал 13 шлюпок с десантом назад к своим фрегатам.

В 1/4 1 часа стрелки фрегата "Аврора" достигли реки Поганки; но главным командиром были возвращены и в 1/2 2 часа явились на фрегат.

Команде дано время обедать.

В 3/4 1 часа по приказанию главного командира от нас был послан лейтенант Анкудинов и артиллерии прапорщик Можайский, 1 кондуктор и 57 рядовых для исправления батареи номер 3.

В это время шли под батарею номер 3 французские фрегат "Эвридис" и бриг "Облигадо"; но сделанные с этой батареи выстрелы заставили их удалиться. В 1/2 2 часа батарея была сдана исправленная прибывшему командиру оной лейтенанту князю Максутову 2-му, а лейтенант Анкудинов с командою возвратился на фрегат.

Канонада с неприятельской стороны по батарее номер 2 продолжалась до 5 часов вечера, на которую она теперь стала отвечать.

В 5 часов неприятель стал сбивать батарею номер 3 бомбами и 2-пудовыми ядрами; при чем перебила находящиеся на берегу стень-ванты.

В 6 часов неприятель прекратил канонаду, отошел далее и занял следующую позицию [приводится схема - Ю. З.].

21-е августа. В 2 часа пополуночи по приказанию главного командира, с нашего фрегата послан был лейтенант Скандраков со 100 человек команды для переноски провианта из магазинов к озеру для закрытия, которую переносили до 6 часов утра.

В 7 часов находящийся у нас капитан 1 ранга Арбузов, с позволения командира фрегата, отправился на берег в стрелки.

В 10 часов по идущей с Ракового мыса шлюпке на неприятельский фрегат сделано от нас три пушечных выстрела, на что с ближайшего английского фрегата отвечали пушечным выстрелом, ядро которого упало в малую бухту.

В 1/2 1 часа пароход снялся с якоря, отбуксировал ближайший фрегат "Пик" западнее остальных.

В 1 час увидели идущую от французского фрегата "Форт" к Сигнальному мысу шлюпку. Тогда у нас пробили тревогу и отправили туда стрелковую партию под начальством лейтенанта Анкудинова.

В 3/4 2 часа на пришедшей к берегу от неприятеля шлюпке находились только из числа взятых в плен 19-го числа с портового бота унтер-офицер с семейством и 1 рядовой, которые представились к главному командиру при письме от французского адмирала.

В 6 часов вечера английский пароход ходил в Тарьинскую губу, откуда слышны были выстрелы.

Пароль был дан "Наносов".

Мичман Попов принял в свое командование батарею номер 1.

По приказу главного командира батареи номер 1, 3 и 4 поручены были командиру фрегата "Аврора", почему от нас и послан был артиллерийский прапорщик Можайский с кондуктором для исправления повреждений батареи номер 1.

22-е августа. В 1/2 1 ч. пополуночи из цепи расположенной по берегу между батареями номер 2 и 4 сделаны были три ружейные выстрела; вследствие чего на батарее номер 2 пробили тревогу, а у нас стали по пушкам; но как она оказалась ложной, то вскоре пробили отбой.

В 5 часов батарея номер 1 была очищена; две бомбические пушки на ней были расклепаны и две 36-фунтовые приготовлены к расклепке посредством заряда со стапином.

Сего дня контр-адмиральский фрегат "Форт" исправлял корпус судна.

Ввечеру от нас отправлено на огород к зарытию: два пороховые ящика с 5000 боевых ружейных патронов, Плащаница, сундук с церковною утварью серебряных вещей, исключая Дароносицы и Креста; Антименс же хранился на груди иеромонаха Ионы.

Получено объявление главного командира - копия:

"Объявляя сим, что для передачи приказаний моих во время боя назначаются инженер-поручик Мровинский, юнкер Литке, гардемарин Колокольцов, боцманмат Шестаков и писарь Чернов; более же ни через кого словесных приказаний я отдавать не буду, а если будет послан кто-нибудь другой, то не иначе как с запискою моей руки, что такой-то послан передать приказанья; Записки эти сберегать. Августа 22 дня 1854 года.

Подлинное подписал генерал-майор Завойко".

Пароль был дан "Город Москва".

В полночь послан от нас для исправления батареи номер 4 прапорщик Можайский с кондуктором.

23-е августа. В 6 часов утра прапорщиком Можайским исправлено на батарее номер 4 два станка, расклепаны две пушки и положены на станки, а к 11 часам эта батарея приведена была в готовность к действию.

Тогда с нашего фрегата откомандировали на оную 2 артиллерийских кондукторов, из которых Дементьев - командиром батареи.

24-е августа. В 4 часа утра, заметив движение неприятельского парохода, ударили тревогу и приготовились к бою.

В 6 часов явились на фрегат выписавшиеся из госпиталя унтер-офицер 1, рядовой 1. На фрегате находились офицеры, гардемарины и юнкеры тоже. Унтер-офицеров 13, музыкантов 5, нижних чинов 235, нестроевых 7, рабочего экипажа 7, морской артиллерии кондукторов 2. В командировке на батарее номер 1 офицер 1 и гардемарин 1, на батарее номер 2 гардемарин 1, на батарее номер 3 обер-офицер 1, для наблюдения за высадкою десанта и вообще движения неприятеля обер-офицер 1, при главном командире гардемарин 1, юнкер 1, в госпитале для перевязки раненных фельдшер 1 и за болезнью 6 рядовых.

В 1/2 7 часа пароход, взяв на буксир английский и французский контр-адмиральские фрегаты, начал буксировать их к батарее номер 3.

В 1/2 8 часа с батареи номер 3 начали стрелять по неприятельским фрегатам, на что с них было отвечено ядрами и бомбами.

В 8 часов пароход, поравнявшись с батареею номер 3, отдал буксир английского фрегата, который и стал тут на якорь в 2 кабельтовых от батареи и продолжал осыпать ее ядрами, кои вредили и нашему рангоуту и такелажу. Другой же фрегат пароход отбуксировал к батарее номер 7.

Все суда находились в следующей позиции [приводится схема - Ю. З.].

В 1/4 9 часа главный командир потребовал от нас на озеро стрелковую партию, почему и послан был туда лейтенант Анкудинов с гардемарином Кайсаровым, 1 унтер-офицером, 1 горнистом и 33-мя рядовыми. Вскоре у командира батареи номер 3 лейтенанта князя Максутова 2-го оторвало неприятельским ядром руку; почему был отнесен в госпиталь, а на место его был послан с фрегата мичман Фесун и в помощь к нему боцман Суровцов; но как неприятельскими ядрами батарея уже была приведена в неспособность действовать, то убрали с нее порох.

В 1/2 9 часа главный командир потребовал с фрегата стрелковую партию; почему и был послан мичман Фесун с 1 унтер-офицером, 1 горнистом и 31 рядовым, которых он повел на Никольскую гору правее гребня. На батарее же номер 3 оставлен был боцман Суровцов. Вскоре от нас послан был прапорщик Жилкин, который взял прислугу с батареи номер 3, повел ее на Никольскую гору левее гребня. В 9 часов услышали ружейную пальбу на озере.

В 1/4 10 часа с батареи номер 2 послана была в город партия под начальством гардемарина Давыдова.

В 10 часов заметили неприятельских стрелков на вершине горы, близ фрегата. Тогда от нас послана была 3-я стрелковая партия под начальством лейтенанта Пилкина с 1 унтер-офицером, писарем и 30 рядовыми, которых они повели на гребень горы.

В 11 часов французский бриг подошел к батарее номер 3 и впереди фрегата "Президент" стал на якорь. В то время от нас послан был лейтенант Скандраков с партиею при 2 унтер-офицерах и 33 рядовых для подкрепления 3-й стрелковой партии. Вскоре неприятельский десант уже отступал и в беспорядке бросался в шлюпки и переправлялся на пароход.

В 3/4 12 часа пароход взял на буксир контр-адмиральский фрегат "Форт" и повел по направлению к Тарьинской губе, а гребные суда с десантом следовали за ним, некоторые на буксире, а другие на веслах. Между тем, стоящие против нас английский контр-адмиральский фрегат и бриг обстреливали берег.

В 12 часов фрегат и бриг снялись с якоря и прекратили канонаду, пошли по направлению к Тарьинской губе.

На фрегате сего числа повреждено неприятелем:

1. Грот-мачта на 1/3 высоты от палубы прострелена ядром навылет.

2. Перебиты четыре пары грота-вант, огон лось-штага и стень-вынтреп.

3. Грота- и крюйс-брам-стенги с громоотводами, и правые шкафутные сетки.

4. Фор-марсовая железная путень ванта, стень-фордун с правой и стень-штаг.

5. Поврежден во многих местах брам-такелаж.

В 1/4 1 часа лейтенант Пилкин воротился с своею партиею.

В 1 час лейтенант Анкудинов возвратился с партиею, из которой раненые матросы Алексей Церковников, Иван Киселев, Василий Егоров отправлены в госпиталь, а Алексей Степанов, тоже раненный, явился на фрегат.

В начале 2 часа мичман Фесун возвратился с своею партиею, из коей раненные горнист Малофей Суриков, матросы Феофан Иванов, Иосиф Сапенко, Степан Белавин отправлены в госпиталь, а Василий Попов, тоже раненный, явился на фрегат.

В 3 часа неприятель, отойдя к средине бухты, занял следующую позицию [приводится схема - Ю. З.].

По окончании действия главный командир, подойдя к фрегату, позвал командира фрегата и благодарил его за действие против неприятеля, и велел передать свою благодарность офицерам и команде.

В 4 часа лейтенант Скандраков и прапорщик Жилкин, сдав свой пост береговым стрелкам, возвратились на фрегат.

Сего числа на английском контр-адмиральском фрегате проводилась на вантах работа.

Пароль был дан "Бородино".

В 8 часов от нас послан был на батарею номер 3 артиллерийский прапорщик Можайский с кондуктором и командою фрегата "Аврора" и транспорта "Двина", в числе 50 человек для исправления батареи номер 3, и сделать фашинный бруствер с амбразурами.

В 9 часов от нас отправлены на оную батарею запасный станок и пару пушечных талей.

25-е августа. В 7 часов утра английский пароход отправился в Тарьинскую губу, имея на буксире три барказа.

На французском контр-адмиральском фрегате спущена была фока-рея, и происходила работа на вантах. На английском контр-адмиральском фрегате спущена крюйс-стеньга и гафель.

В 7 1/2 часов батарея номер 3 прапорщиком Можайским приведена в готовность действовать.

Насыпано патронов ружейных до 4000.

Пароль отдан был "Фр. Аврора".

26-е августа. В ночи пароход возвратился к эскадре. Поутру неприятель поднял в ростры большие гребные суда.

В исходе 8 часа изрубленный портовый бот отпущен был пустой по ветру.

На французском контр-адмиральском фрегате подняли фока-рею, на английском контр адмиральском фрегате подняли крюйс-стеньгу а ввечеру крюйс-брам-стеньгу и гафель.

Пароль был дан "Наварин".

27 августа. В 1/2 9 часа неприятельская эскадра стала сниматься с якоря и в 9 часов скрылась из Авачинской губы.

В 11 часов у нас служили благодарственный молебен за победу.

Ввечеру пароль дан был "Г. Киев".

Во время осады неприятелем повреждено на береговых батареях принадлежащих фрегатской артиллерии:

1. На батарее номер 2 у одной 24-фунтовой длинной пушки сколото у дульной части при начале канала.

2. На батарее номер 3 у одной 24-фунтовой длинной пушки за номер 23796 отбита дульная часть, а у другой за номер 23944 расколот тарельной пояс, разбиты два станка и перебита одна пара талей.

3. На батарее номер 4 у двух станков подрублены оси, у третьего изломаны совсем, попорчена станина, разбиты два пороховых ящика, изломаны все прицелы и ударники, и нет трех кожаных кокаров.

4. На батарее номер 7 у одной 24-фунтовой короткой пушки за номер 31127 разбита дульная часть, изрублены все тали и брюки, у трех станков изрублены части станин и две задние подставки, разбит один пороховой ящик, нет трех кожаных кокаров, и сломаны все прицелы и ударники.

Капитан-лейтенант Изыльметьев

ЖУРНАЛ КОРАБЛЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА "PIQUE", 40 пушек.

Кэптен Сэр Фредерик Уильям Эрскин Николсон, баронет,

с 23 января 1854 г. в Девонпорте

по 16 ноября 1854 г. в Сан-Франциско

Александр Вернор Макколл, помощник писаря

Офицеры Корабля Ее Величества "Pique":

- кэптен Сэр Фредерик У. Эрскин Николсон, баронет; лейтенанты Эллэйн Блэнд, Джон Эдуард Коммерелл (командирован на "Vulture"), Эдмунд Снейд Гроув, Джордж Тодд (командирован на "President" 8 ноября 1854 г.), Джордж Х. Мэнселл (с "Vulture"), Джордж Робинсон (действующий); мастер Джордж Л. Карр; лейтенанты Морской Пехоты Э. Г. Макколм (1-й), У. Х. Клементс (1-й); капеллан Преподобный Томас Дэвис; врачи Чарлз А. Андерсон (командирован на "Blenheim"), Томас Нельсон; казначей Джеймс Кеннетт Хэй; помощники военно-морского инструктора Джордж Робинсон (артиллерист), Джералд Ричард Фитцжералд; помощник врача Уильям Генри Крюс (действующий); мичманы Чарлз Росс Форрест, Льюис Чичестер, Джон Г. А. Хаммер; гардемарины Фрэнсис Уильям Лаутер (отправлен на "President"), Джон Керклэнд; помощник мастера Джон Ричард Уоррен; писари Эдуард Хайн Стэнтон, Джеймс Б. Мак-Эвой; помощник писаря Александр Вернор Макколл; унтер-офицеры артиллерист Александр Вуд, боцман Джеймс Аффен (командирован на "William"), младший боцман Джон Уокер, плотник Джордж Экзенхэм; интенданты, рассыльные по связи Спенсер М. Уилсон, мичман Генри Бэрон, мичман Эрнест Мартин, мичман Г. Г. Р. Рэттрэй.

АВГУСТ 1854 ГОДА

ЗАМЕТКИ НА КОРАБЛЕ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА "PIQUE"

ВНЕ АВАЧИНСКОЙ ГУБЫ, НА ВНУТРЕННЕМ РЕЙДЕ И НА ЯКОРЕ

(с 28 августа по 23 сентября 1854 г. - прим. Ю. З.)

28-е. 04.00. Флагман на ENE и 1/4. 04.40. Повернули фордевинд. 06.50. Обнаружено: впереди земля, флагман на E и пол-румба к зюйду. 09.00. Построились на большой сбор. 10.00. Повернули оверштаг. Принайтовили конец для стоп-анкера. Полдень. Повернули оверштаг на ESE. Пополудни. По прибытии к Авачинской губе, где находится Петропавловск, каждый уповал, что будет сделано все, чтобы взять его в тот же день без особого труда, и так оно, возможно, и было бы, но наши начальники решили по-другому, и мы оставались снаружи. 12.30. Эскадра легла в дрейф, и капитаны кораблей по сигналу собрались на борту парохода "Virago" вместе с нашим адмиралом, дабы войти внутрь Авачинской губы и разведать город Петропавловск и т. д.; конечно, они вошли в бухту, но словно из-за все тех же колебаний, которыми, странно сказать, было отмечено все это неудачное дело, решение относительно силы и размеров города, и даже самой возможности атаковать его так и не было принято, а стало быть, не было и плана на завтра; "Virago" вернулась к эскадре примерно в 11.30 пополудни.

29-е. Сегодня утром мы услышали, что "Аврора" внутри бухты, и это вызвало сенсацию на кораблях эскадры. Мы были совершенно уверены насчет захвата и ее и города. Днем эскадра поставила паруса и при очень слабом ветре пошла в бухту, от которой мы были в 16 милях на ост; тем не менее, около половины второго мы обнаружили себя у входа в нее, и тут наш адмирал подал сигнал готовиться атаковать неприятеля, что, конечно же, было сделано предварительно на подходе к фортам, число которых весьма всех удивило; некоторые из них были едва видимы до тех пор, покуда не открыли пальбу, что они и сделали заведомо преждевременно, ибо мы были еще вне дальности их стрельбы. "Virago" открыла огонь по Батарее Седла из своей 10-дюймовки, дав 2 или 3 залпа, которые, думалось, конечно, приведут к перестрелке, но нет: был дан сигнал вставать на якорь и ночевать. Командиры отправились на борт флагмана, дабы обсудить план атаки, которая была назначена на следующее утро.

30-е. Когда наступило утро, с французским адмиралом было согласовано, что необходимо взять треугольник, который составляют форты, когда дурацкая задержка заняла бСльшую часть утра, и атака, соответственно, была отложена на после полудня. В час пополудни "Virago" взяла всех нас на буксир ("Pique" по левому борту, "La Forte" по правому и "President" по корме), чтобы поставить каждый корабль напротив своей батареи, которую предстоит сбить, и тут, к ужасу и испугу каждого, был дан приказ немедленно встать на якорь в связи с вестью, что английский адмирал Прайс застрелен; сообщалось, что его пистолет случайно выстрелил и поразил его в левый бок, но это было не так - правда прояснилась позже: он прострелил себе сердце. Все плавание он выказывал очевидную слабость, позволяя каждому доводить его до колебаний по любому поводу; соответственно, когда пришло время показать себя в самом лучшем и чистом свете, его нервная система дала сбой под грузом ответственности всего дела, что повергло эскадру в состояние, в какое не повергал ни один адмирал за всю историю английского Военного Флота. Наш кэптен Сэр Ф. У. Э. Николсон весь изнервничался, будучи поставлен командовать в соответствии со старшинством, а также из-за французского адмирала (который теперь был Главнокомандующим), чей преклонный возраст мешал ему делать что-либо активное (вновь эти колебания), так что опять не было сделано ничего. 16.30. На борту французского флагмана "La Forte" имело место совещание.

31-е. План атаки на это утро оставался все тем же. "Virago" взяла корабли на буксир в том же порядке, как и вчера, так что для соответствующей постановки "President", буксируемый за кормой, был отцеплен первым, затем "La Forte" с правого борта и, наконец, мы; после подавления батареи прямо перед нами (состоявшей из трех пушек) Морская Пехота фрегата "President" и французская десантная группа - все под командованием капитана Паркера (Королевская Морская Пехота) высадились и заняли батарею без особого сопротивления со стороны противника. Но наш кэптен побоялся, что они будут усилены русскими, замеченными со стороны города и других батарей, идущими дать отпор, и отправил с нашего корабля подкрепление с приказом не продвигаться вперед, а немедленно вернуться на свои корабли. Однако, они полностью уничтожили батарею (номер 1) и удачно обошлись безо всяких потерь. В это время мы обстреливали батареи номер 2 и 3. Последняя из них была сбита в короткое время, после чего наш огонь был направлен на батарею номер 1, она, думается, была подавлена преимущественно нашим огнем, поскольку возвышение пушек было скорее большим, чем меньшим, и все наши ядра и бомбы, пролетавшие мимо батареи, все равно попадали во фрегат, стоящий внутри, или по городу. Морская Пехота тем временем выходила в тыл батареи номер 2 и вполне могла взять ее, если б не приказ вернуться на свои корабли. Примерно в 13.30 "President" и "La Forte" заняли более близкую позицию и вскоре отогнали противника от пушек на "четвертой"; там было укрепление позади пушек, куда они отступали, изредка постреливая по фрегатам "La Forte" и "President", но фрегаты, поддерживая высокий темп огня, производили среди них великое опустошение, так что они в целом прекратили огонь с батареи номер 2 примерно в 15.00 и стреляли с промежутками до 16.00, а потом и вовсе прекратили. Таким образом, в 16.00 были подавлены все форты, закрывавшие нам вход в гавань (чтобы атаковать фрегат и корвет), и все же жестокая нервозность, обуяла наших начальников, и ни одному кораблю не было приказано закончить дело, которое могло бы быть завершено менее, чем в четверть часа. Два фрегата отошли, и все остановилось на ночь. А как ночь пришла, недовольство, удивление и возмущение овладели каждым из нас - вопрос "что бы это все могло значить?" был у всех на устах, а ближе к вечеру состоялось еще одно дурацкое совещание, и так закончились первые дни нашей атаки, которая могла бы быть столь удачной. После действий было выявлено 8 пробоин в нашем корпусе, хотя и не приведших к каким-либо серьезным повреждениям; ядро попало и в "Virago", что вынудило ее хлебнуть воды на время, поскольку дыра была прямо на ватерлинии под скулой. Я вынужден констатировать, что на "La Forte" потеряли семерых, из них двое, как сообщалось, убиты. Русские, должно быть, пострадали куда больше, поскольку наш огонь был отменным, и мы отчетливо видели, как они оттаскивали со своих батарей великое множество раненых. Погода была необыкновенно чудесной, и все берега выглядели зелеными и цветущими.

1-е сентября. Снова прекрасный день, в который, думалось, мы можем дождаться и увидеть финал этого уже затянувшегося дела. С нашего ("Pique") якорного места мы могли ясно видеть, как они там освобождали корвет от запасов и волокли их на холм. Великая досада царила на кораблях английской эскадры - думаю, из-за того, что мы не занимались неприятелем. Полагаю, главной причиной этого был французский адмиральский корабль - они, как я слышал, были не удовлетворены вчерашним днем: мол, мы их не поддержали совместным огнем по батарее номер 2, чего мы не делали, единственно экономя порох и ядра. "President" отправил шлюпку в сторону берега - посмотреть, есть ли еще батареи вокруг мыса; когда шлюпка возвращалась, с "Авроры" по ней дали два выстрела, на которые мы ответили одним, хотя и не видели, куда он попал. Вскоре после этого "Virago" отбуксировала нас - а потом и "President" отошел подальше от берега, к неудовольствию эскадры, и мы оставались там без дела, сами не зная, почему. "Virago" приняла на борт останки бедного адмирала с большой группой офицеров, пошла в Тарьинскую бухту, и там его похоронили на берегу, головой к дереву, на котором были просто инициалы "D. P." После похорон адмирала к шлюпке подошли два американских моряка с брига, что стоял внутри гавани, и попросились на борт. Тут же выяснилось, что они хорошо знают Петропавловск, и что отправлены сюда на неделю для заготовки леса, великое количество которого было с ними; причиной проситься на борт для них было желание добраться до Гонолулу, понятно, как можно скорее. Когда "Virago" вернулась (около 20.00), мы воспрянули духом, думая, что информация американцев приведет к возобновлению атаки, но вместо приготовлений все было отложено до следующего дня.

2-е. В этот день американцы были опрошены на борту французского флагманского корабля о целесообразности атаки города по суше, и они сказали, что это осуществимо легко, что они могут провести десантную группу, и что если те последуют за ними, то город будет нашим за время "менее, чем никакое". На кораблях царило великое недовольство по поводу того, что нас не пускают в бой. Сегодня вновь совещание за совещанием на борту "La Forte" - как обычно. Отдали конец от стоп-анкера.

3-е. Воскресенье. Наблюдали неприятеля, набрасывающего бруствер на батарее номер 1, который до того был разрушен. После полудня. Принайтовили конец стоп-анкера и отдали якорь с кормы. Этим вечером на борту прошел слух, что назавтра назначена сухопутная атака фортов. Удивительно, насколько эта мысль смогла переменить внешний вид офицеров и экипажей кораблей на обеих эскадрах. Атмосфера печали, буквально видимая с того момента, как мы вышли из радиуса стрельбы батарей, сменилась на оживленные возбужденные лица.

4-е. Понедельник. Часа в три ночи десантные партии и морские пехотинцы (подготовившиеся в течение ночи) прибыли со своих кораблей английской эскадры на "Virago" в сопровождении французских десантников со своих кораблей. Командир фрегата "President" (Ричард Барридж) командовал стрелковыми партиями, а капитан Королевской Морской Пехоты Чарлз Паркер (который был застрелен в ходе боевых действий) - морскими пехотинцами. Наш капитан с одним лейтенантом (Э. С. Гроув), двумя мичманами (Ч. Р. Форрест и Г. Р. Рэттрэй) и мной, имея 72 матроса, отбыл на "President" для действий орудиями верхней палубы. В 04.00 "Virago" подошла и взяла лагом фрегаты - "President" по левому борту и "La Forte" по правому. С помощью "Virago" проследовали к батареям номер 4 ("President") и номер 5 ("La Forte"). После высадки стрелковых партий и морских пехотинцев корвет "L'Eurydice" занялся батареей номер 2. Примерно в семь часов началась главная стрельба. Около половины девятого мы подавили батарею номер 4, а в без четверти девять "La Forte" сбил батарею номер 5; после этого стрелковые партии и морские пехотинцы высадились с "Virago", всего человек 700, и проследовали вверх по холму. В половине десятого мы обнаружили стрелковые партии, садящиеся обратно в шлюпки. Подошел "L'Obligado", чтобы прикрыть их. В 10.00 все стрелковые партии закончили посадку и вернулись к своим кораблям. "Virago" отбуксировала "La Forte" в сторону выхода из бухты. "President" снялся с якоря и проследовал к "La Forte". То же самое проделали "L'Eurydice" и "L'Obligado". В 13.00 все [зачеркнуто] мы взошли на борт нашего родного корабля "Pique". Командирский писарь фрегата "President" (Г. Кэмпион) был на суше нашим знаменосцем. Впоследствии американцы сказали, что если бы стрелковые партии пошли левее вместо того, чтобы лезть на холм, где в кустах укрывались русские, то город был бы взят, и мы были бы победителями вместо того, чтобы...

5-е. 05.00. Отправили покойных (убитых во вчерашнем бою) на борту "Virago" для захоронения на острове в Тарьинской бухте. 05.50. "Virago" отбыла с баркасом и вельботом за водой. 09.30. Построили экипаж на поверку, отметили 17 убитых и пропавших без вести. Занимаемся ремонтом повреждений, полученных 4-го [зачеркнуто], 3-го, 2-го и 1-го сентября. 22.30. "Virago" возвратилась с одиннадцатью остальными американцами, которые хотели в Гонолулу. Приняли 8 тонн воды.

6-е. 03.30. Оборвалась жизнь - Генри Джеффрис, рядовой Королевской Морской Пехоты (мой слуга). 06.00. Занимались осмотром на шлюпках. 17.00. Замечены два паруса за выходом из бухты.

7-е. 06.00. Подтянулись на стоп-анкере, снялись с якоря, вышли из бухты при попутном ветре, вся эскадра в сборе. 08.00. Легкий ветер, курс E 3/4. 08.30. Заметили два чужих паруса, поставили все прямые паруса, преследуем. "Virago" пошла под паром против ветра разбираться с чужаком. 10.00. Построились по большому сбору. Подобрали и перенастроили паруса для преследования. 10.30. Замечена "Virago" с чужаком на буксире. 11.30. Предали пучине останки погибших. Полдень. Преследуем по курсу зюйд-зюйд-ост. Французский флагман на NbyE. 12.30. Преследуемый поднял русский флаг. "President" выстрелил из пушки, русский корабль лег в дрейф и спустил флаг. Приз оказался кораблем "Ситка", примерно 800 тонн водоизмещением, весьма новый, построен в Гамбурге в конце 1853 года (это его первый рейс) для Российско-Американской Компании, груз состоял главным образом из масла, муки, хлеба и т. д. - зимние запасы для Петропавловска из Аяна. Экипаж 26 человек и 28 пассажиров, в том числе подполковник, шедший для командования батареями и прочим в Петропавловске; также был еще школьный инспектор. 14.00. "Virago" присоединилась к эскадре со шхуной на буксире; это оказалась русская шхуна "Анадырь", 90 или 100 тонн, идущая на Петропавловск с казенными запасами: порох и т. п., принадлежащая российскому правительству, с экипажем в 20 человек, включая капитана. 18.00. Отправили лейтенанта Э. С. Гроува с восемью матросами на борт "Ситки", "President" усилил команду помощником и десятью матросами. 23.00. Оборвалась жизнь - Ноа Йэйтс (из парусной команды) от ран, полученных в деле у Петропавловска 4-го. Полночь. Французский флагман на ENE.

8-е. Рассвет. Мыс с маяком на 67 град. к весту. Глинистый Утес на 8.43' к весту. 06.30. Подобрали паруса и легли в дрейф. Учтено: с "Ситки" 5 бычков. Передали на "Ситку" 2 бочки под тонну воды с четвертью. Учтено: с приза 13 матросов. Полдень. В дрейфе, вся эскадра в сборе. 13.00. Предали пучине тело Ноа Йэйтса (покойного). Учтено: с приза 4 матроса и одна дама. 15.30. Наблюдаем: французы разоружили призовую шхуну и предали ее огню - она не поспевала за эскадрой. 17.00. Забрали ветер, поставили все прямые паруса, кроме брамселей и летучего кливера. 18.00. Французский флагман на NE. Вся эскадра в сборе. Полночь. Курс NWbyW.

9-е. 04.00. Курс NWbyW. 08.00. Курс NbyW и 1/2 на W. Отдали конец стоп-анкера. Заняты большой приборкой корабля. Полдень. Курс NEbyN. Перенастроили паруса, удерживая свое место в походном ордере. 14.00. Подобрали паруса. Подошли шлюпки с "La Forte". 16.30. На борт прибыл капитан "Virago" - составить таблицу поправок хронометра, взятого на призовой шхуне "Анадырь". 18.50. Капитан "Virago" убыл. Поставили все прямые паруса. Полночь. "La Forte" на NNE. Вся эскадра в сборе.

10-е, воскресенье. 04.00, 08.00. Курс NNE. 09.30. Большой сбор. Произвели богослужение. Полдень. Курс N и 1/4 на W. Перенастроили паруса, удерживая свое место в походном ордере. 16.00. Курс ENE. 17.00. Большой сбор. Полночь. Курс E и 1/2 на зюйд. Вся эскадра в сборе.

11-е. 04.00. Курс EbyN. 08.00. Курс NE. 09.00. Большой сбор. Отремонтирован фока-стаксель. Полдень. Курс NEbyN. 17.00. Большой сбор. 20.00. Курс NW и 1/2 на W. Замечено: "Virago" отделилась от фрегата "President". Полночь. Курс NNW. Вся эскадра в сборе.

12-е. 07.00. Легли в дрейф, дожидаемся "Virago". 08.00. Курс NEbyN. 09.00. Порвался грота-марсель - очень свежий ветер. "President" взял "Virago" на буксир. 10.40. Забрали ветер. Полдень. Курс N. Перенастроили паруса, удерживая свое место в ордере. Пополудни. Отремонтирован грота-марсель. 17.00. Большой сбор. Стирка одежды. 20.00. Курс NWbyW. Полночь. Курс NWbyW.

13-е. 03.00. Оборвалась жизнь - Дэниел Дэйви, от ран, полученных в бою у Петропавловска 4-го. 04.00. Легли в дрейф, дожидаемся эскадры. "La Forte" на W. 04.50. Забрали ветер. 09.00. Большой сбор. Осмотр, изготовление пыжей. Ремонт грота-марселя. Полдень. Курс SW. 17.00. Предали пучине тело Дэниела Дэйви, покойного. Чистка коек. Поправка компаса: солнце 9.50' ост. 18.40. "Virago" отделилась от фрегата "President", убавили парусов. 20.00. Курс NbyW. Полночь. Курс NNW.

14-е. 04.00. Курс норд. 07.00. "President" взял "Virago" на буксир. 09.00. Большой сбор. Растравили малые паруса для просушки. Ремонт парусов - как вчера. Полдень. Курс N и 3/4 на W. Пополудни. Учтено: один бычок с приза заболел. 17.00. Большой сбор. Полночь. Курс NE.

15-е. 04.00. Курс EbyN и 1/4 на N. 09.00. Большой сбор. 10.40. В дрейфе, капитан убыл на французский флагман. 13.00. В дрейфе, капитан возвратился, шлюпка поднята, поставлены все прямые паруса. Стало известно, что "Диана" и "Паллада" (русские фрегаты) находятся у Амура, а также что русский адмирал делает его своей крепостью. 14.30. Оборвалась жизнь - Джон Бир, матрос. Поправка компаса: солнце 8.30' к осту. Полночь. Курс NNE.

16-е. 04.00. Курс NEbyN. 08.10. Спустили бом-брам-рею. Отремонтирован крюйсель. 11.30. Предали пучине тело Джона Бира (покойного). Полдень. Курс NNW и 1/4 на W (написал письмо номер 5). 17.00. Большой сбор. Полночь. Курс ENE. Вся эскадра в сборе.

17-е, воскресенье. 04.00. Курс ENE. 09.30. Большой сбор. Произвели богослужение. Полдень. Курс NE и 1/2 на E. 04.00. Курс S. 17.00. Большой сбор. 20.00. Курс N. Полночь. "La Forte" на NNW.

18-е. 04.00. "President" на N и 3/4 на E. Рассвело. "La Forte" к WbyS. "Ситка" вне видимости. Заняты подгонкой нового марселя, блоков и шкотов. Полдень. "La Forte" на N. 20.00. "La Forte" к SbyE. Полночь. Курс WbyS. Вся эскадра в сборе.

19-е. 06.20. Убавили парусов. В дрейфе, переговоры с французским адмиралом. 07.10. Шлюпки вернулись. Забрали ветер. 08.00. Легли в дрейф, переговоры с фрегатом "President". 09.00. Шлюпка фрегата "President" стала лагом, отправили письма на "La Forte", идущему к Сан-Франциско. Подняли катер. 10.00. Забрали ветер, сменили вымпел Военного флота на вымпел торгового. 11.30. "President" занял позицию с подветра. Потеряли из виду французскую эскадру по пеленгу SEbyS. Полдень. "President" и "Virago" к N и 1/2 на W. Пополудни. Стирка одежды. 05.15. Большой сбор. 20.00. Курс W и 1/2 на N. Полночь. Курс WbyN.

20-е. 04.00. Курс NW. Растравили малые паруса для просушки. 09.00. Большой сбор. Распродали личные вещи погибших. Полдень. Курс SSW. Пополудни. Закрепили новые марсель-брасы. Отремонтирован дождевой тент. 17.00. Большой сбор. 18.15. "Virago" отдала концы от фрегата "President". В дрейфе. 18.40. Забрали ветер. "President" к N и 3/4 на E.

21-е. 04.40. "President" к NbyW. "Virago" на SW. 08.30. Поправка компаса: по пеленгу 17.42' к E. Полдень. "President" на W. "Virago" на SW. 17.00. Большой сбор. Поправка компаса: на 18.36' E. 18.30. 18.30. Вышли из ордера вместе с "Virago". 20.00. "President" на NW. Полночь. Курс WbyN.

22-е. 04.40. Спустили грота-брам-рею - сорвано все, кроме шкотов. 08.00. Курс NWbyN. 08.30. Спустили фор-брам- и бизань-крюйс-реи. Осмотр и ремонт снастей марселей. Полдень. Курс NE. Пополудни. Отремонтирован крюйсель. 17.00. Большой сбор. 20.00. "President" к E на N и 1/4 на норд. Полночь. Курс SSW.

23-е. 04.00. Курс S и 1/2 на E. 05.45. Поставили брам-реи. 08.00. Поправка компаса: по пеленгу 22.28' E. Большая приборка, клетневка такелажа, ремонт дождевого тента. Полдень. Курс SEbyS. 17.00. Большой сбор. Поправка компаса: солнце на 23 градуса E. 20.00. Курс S. Полночь. Курс ESE.

Роналд Палмер

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ И ДНЕВНИКА МОЕГО ДЕДА,

АДМИРАЛА ДЖОРДЖА ПАЛМЕРА

Впервые в России опубликовано А. И. Цюрупой в "Вестнике ДВО АН СССР", 1991. номер 1, С. 142-150.

Здесь приведен перевод Ю. Завражного.

Мой дед, Джордж Палмер, родился в Саллингтоне, Сассекс, в 1829 году. Он поступил в Королевский Флот в 1845 году и дослужился до чина контр-адмирала. Письмо, датированное 8 сентября 1854 года... озаглавлено: "Корабль Ее Величества "President", в море" (неделей позже драматических событий, описанных в письме)...

Мои дорогие папа и мама!

По моему письму вы оба почувствуете, что не все в порядке, но не переживайте, поскольку все будет хорошо прежде, чем оно достигнет вас; да, я был ранен в последнем нападении, которое мы предприняли на Петропавловск. Мы высадили морских пехотинцев и "синие куртки" - фатальная ошибка, потому что джеки[148] не умеют воевать в кустах, впрочем, я опишу вам все по порядку. 28 августа адмиралы пошли на "Virago" на рекогносцировку позиций неприятеля - они обнаружили фрегат внутри гавани; длинную 11-пушечную батарею на косе, прикрывающую вход и поддерживающую огонь фрегата с фланга, а еще батарею на мысе Шахова, если входить - налево от гавани, пять тяжелых орудий. Имелась также трехпушечная батарея на отвесном берегу справа, еще одна, пятипушечная, на длинном "седле" между двумя холмами, прикрытая другой батареей из пяти пушек с другой стороны гавани. Эта последняя также прикрывала и фрегат, который оказался нашей старой знакомой, "Авророй". Самой левой была установлена батарея в виде полумесяца на пять пушек, и другая такая же была в ведущей к городу лощине, она прикрывала дорогу, идущую от предыдущей батареи. Эта дорога шла между озером и высоким холмом. Позади города холмы поднимаются высоко вверх, так что, если вы можете представить все это, вы кое-что поймете относительно сил и положения Петропавловска. Однако, я забыл упомянуть, что у "Авроры" были пушки обращенного к морю борта, всего 22, у корвета "Двина" - тоже. С другого борта "Авроры" они были, конечно, сняты и установлены на берегу (это видно по числу батарей, которые они умудрились поставить) с тех пор, как мы видели ее в Кальяо. Я прилагаю маленькую карту места.

Вся эскадра вошла в Авачинскую губу (главную бухту, внутри которой находится Петропавловск) 29 августа, "President" шел первым. Мы прошли узким проливом на линию боя, покуда не оказались напротив маленькой гавани Петропавловска, где и встали на якорь вне пушечного обстрела. Береговые батареи дали несколько выстрелов, но всякий раз с недолетом. "Virago" стояла немного ближе других и выстрелила одной или двумя разрывными бомбами по батарее. Вскоре она тоже встала на якорь вне радиуса их стрельбы. А теперь я должен сказать о наиболее ужасном и беспрецедентном событии, свидетелем которого я когда-либо являлся или вообще слышал.

Рано утром следующего дня, когда мы все уже готовились к бою, наш адмирал отправился на борт "La Forte" переговорить напоследок с французским адмиралом относительно плана атаки. Он вернулся на борт в весьма приподнятом настроении, и после исследования батарей через свою подзорную трубу спустился вниз. Я был в одной из подвесных коек, откуда удобно наблюдать работы на рангоуте, прочищая стволы моих "бульдогов" (поскольку таковы мои обязанности) - как услышал внизу что-то похожее на хлопок ружейного выстрела, словно кто-то проверяет свое оружие перед применением. В следующий миг наверх выскочил командир и сказал: "Адмирал застрелился, ради Бога, сохраните в тайне от людей, если можете". Но это было бесполезно - переборок не было, и вскоре в квортер-галерее собралась толпа. Он застрелился из одного из своих собственных пистолетов. Немедленно послали за французским адмиралом и сэром Фредериком Николсоном с "Pique" (теперь он - наш старший офицер, пока мы не встретим кэптена Фредерика и "Amphitrite"), а затем, к всеобщему ужасу и изумлению, наш адмирал сказал: "...я совершил великое преступление; я надеюсь, Бог простит меня..." Конечно, каждый подумал, что он сделал это случайно при заряжании своих пистолетов. Вы не можете представить, какую сенсацию эта новость произвела на эскадре, которая только что собиралась в бой; фактически "Pique" был ошвартован лагом к пароходу, и якорь его был поднят. "La Forte" должен был ошвартоваться к другому борту парохода, а мы - на буксир за кормой, и тут человек, от приказов и распоряжений которого зависит каждый, идет и кончает с собой перед всей французской эскадрой - не только совершая огромный грех, но и позоря свой собственный флаг, свой корабль и эскадру, бросая тень на весь британский военно-морской флот. Он был в сознании около двух с половиной часов (а все произошло примерно в час дня), и в течение этого времени он постоянно говорил о своей жене и сестрах. Он сказал, что мысль о вовлечении в бой стольких многих храбрых подчиненных, когда его ошибка может разрушить все, заставила его совершать этот акт, но он чувствовал адские мучения за то, что сделал. Он умер примерно в 4 часа пополудни, получив Святое Причастие.

Как можно назвать это грустное дело? Временное помешательство, больше никак - и не меньше. Беспокойство и нерешительность, вытягивающие жилы из и так не очень сильного духом адмирала (как мы могли видеть еще до того, как достигли Рио) были причиной этого, поскольку все мы уверены, что десятью минутами прежде, чем он спустился по трапу главной палубы, у него и мысли не было делать это. Французский адмирал (бедный старик, который в юности был пажом императрицы Жозефины) смог только взять его руку и сказать: "Мужайтесь, mon ami". Конечно, эскадра в течение всего дня оставалась, где была, но это досадное дело было причиной всех наших последующих неудач.

30 августа в 8 утра мы занялись батареями, обстрел начался примерно в 9.00. "President" разбирался с батареей мыса Шахова, "La Forte" тоже. "Pique" пошел на трехпушечную батарею справа и, когда ее заставили замолчать, но не ранее 10.45, "Virago" под прикрытием пушек "Pique" высадила наших морских пехотинцев под командованием капитана Паркера (ныне убит), которые заклепали пушки. Батарея мыса Шахова прекратила стрельбу в 11.00, и обороняющиеся оставили ее. Кэптен Барридж послал меня в вельботе, чтобы партией с "Pique" подкрепить морских пехотинцев, поскольку на их перехват из города выдвинулся большой отряд людей. Десятью минутами позже я оказался на утесе, на трехпушечной батарее, и доложил свое задание капитану Паркеру. Затем мы все построились в стрелковую цепь на хребте холма, готовые к встрече неприятеля, который шел из города на подмогу, но я махнул "Virago" (в соответствии с распоряжениями, которые получил), чтобы та хорошенько обстреляла эту толпу, что она очень красиво и сделала. Тогда по нам открыли огонь с "Авроры", но обнаружили, что мы вне их досягаемости. Как раз в это время небольшая группа русских появилась на подходе к батарее, не зная о нашей высадке. Их удивление было смехотворно, когда они поняли свою ошибку - они бросились наутек и бежали. Я дал в них два выстрела из своей длинной винтовки, и они летели, словно ветер. Однако на берег прибыл офицер, передавший нам приказание немедленно возвращаться на борт, поскольку приближающееся подкрепление нам было не по зубам. Мы организованно вернулись на корабли и отправились обедать; внешние батареи были полностью смяты. (Я забыл сказать, что накануне примерно в пяти милях был замечен большой бот, который шел в гавань с другой стороны бухты. Мы с коммандером Конолли взяли по вельботу, чтобы пойти и захватить его - мы думали, что это был барказ с "Авроры". Настигли его и выяснили, что это был большой бот, полный кирпичей, с девятью мужчинами, одной женщиной и тремя детьми; обидная добыча для двух столь бравых офицеров! Я еще никогда не видел, чтобы пленники вели себя столь спокойно - единственный случай за всю мою жизнь).

В 02.10 пополудни "La Forte" подобрал якорь и встал перед длинной батареей на косе, но нес ужасные потери прежде, чем мы смогли выбраться ему на помощь, поскольку мы были поставлены на якорь кормой, а ветер с моря дул прямо в корму, так что мы не могли подтянуться на якорном канате. Однако вдвоем мы скоро заставили замолчать нашего "длинного друга" на косе, а затем, ко всеобщему удивлению, мы оказались вне обстрела и бросили якорь. Зачем - я не знаю, кроме как на "La Forte" сказали, что им уже хватит.

На следующий день мы пошли на "Virago", впятером или вшестером, и похоронили бедного адмирала на маленьком лесистом мысу в красивой небольшой бухте (вам надо знать, что эта Авачинская губа - огромного размера) и небольшая Тарьинская бухта сама по себе достаточно велика, чтобы вместить весь английский военный флот. Нам пришлось кортиками прорубать путь через кустарник и высокую траву. Мы похоронили его под одиноким деревом, и единственно вырезали надпись "D.P. AUGUST 1854" на его стволе. Я набросал эскиз места и взял с дерева кусок коры.

Позже, присматривая в бухте место для набирания воды, мы набрели на каких-то лесорубов-янки, и они вызвались сопроводить нас по дороге, ведущей в тыл к городу. Мы подумали, что это весьма кстати, поскольку французы, которые были теперь нашими старшими офицерами, говорили насчет ухода отсюда. Однако англичане и слышать не хотели об этом, все экипажи кораблей собрались, и был серьезный спор, который заставил французского адмирала согласиться на атаку десантом. Шестьсот семьдесят человек должны были высадиться с эскадры несколько левее батареи Рыбного склада и, по указаниям янки (которые были обозлены на русских, заставивших их помогать в постройке батарей), должны были достичь города с другой стороны озера. Но план, так или иначе, изменился, и к 7 склянкам (03.30 утра) средней вахты, в понедельник 4 сентября "Virago" подошла и взяла нас с "La Forte" на буксир (весь десант был на борту "Virago"). В 7 утра "President" был поставлен в пределах 500 ярдов от батареи "седла" ("D" на эскизе), и дело пошло. (Я забыл сказать, что десант так ослабил экипажи кораблей, что оставшиеся люди с "Pique" должны были обслуживать и пушки фрегата "President"; то же самое относительно "L'Eurydice" и "La Forte"). Тем временем мы шли на "Virago", подвергаясь сильному обстрелу, и поставили "La Forte" приблизительно в 400 ярдах от батареи Рыбного склада. Непосредственно перед тем, как мы сделали это, мы видели, как два ядра насквозь прошили корпус фрегата "President", гафель и грота-брас правого борта были сбиты напрочь; здорово сработано - подумали все мы. Но мы тоже не избежали попаданий. Я сказал "мы" про "La Forte", который был ошвартован к нам (к "Virago") своим левым бортом и защищал пароход своим корпусом от бомб и ядер. Прежде, чем мы поставили "La Forte", у него был сбит фока-рей, выбит кусок из грот-мачты, срезаны ванты фок-мачты с правого борта и запасная стеньга грота-марса. Контр-брас тоже был сбит.

Десантная экспедиция была под командой кэптена Барриджа и капитана де Ла Грандье, отличного парня, который вел французов. Мы видели наш дорогой старый "President", который замечательно палил, и я сам видел, как один из его выстрелов разорвал двух русских буквально пополам. Тем не менее, русские держались у своих пушек, и только после тяжелого часового обстрела "President" заставил замолчать батарею "седла". "La Forte" тем временем связал огнем батарею у рыбного склада, его бомба запалила этот склад и сожгла все их запасы рыбы на зиму. После того, как подавили эту батарею, мы все высадились под прикрытием пушек фрегата. Бедняга капитан Паркер командовал морскими пехотинцами и французскими стрелками, все "синие куртки" были под командой кэптена Барриджа и капитана де Ла Грандье. Холлингсуорт вел первый отряд, включавший и 50 рядовых под командой вашего покорного слуги. Вы, возможно, удивитесь, найдя меня в таком важном положении, но бедняга Мэриэт по инвалидности был отправлен домой с островов Лэндвик, так что я больше не салага (между нами, я ужасно честолюбивый товарищ, и... но хватит об этом).

Мы делали все, что могли, чтобы построить людей на пляже, но никак - это было подобно попытке остановить свору гончих, почуявших лису: кто-то впереди кричал "Давай, "Pique"!, кто-то еще кричал "President!" Все мы мчались к батарее, и здесь я заставил наших пионеров поработать. Они разбили пушки, заклепали их, разломали на куски все лафеты и содрали цапфы. Потом мы полезли на холм, который был покрыт густым кустарником, и вот что вышло (я должен упомянуть, что прежде, чем мы достигли батареи, восьмерых наших застрелили сверху). Мы с трудом лезли на холм, поскольку он был очень крут и, как я сказал, покрыт кустарником; пули свистели ливнем над нашими головами, и склон был, очевидно, полон неприятеля. Мы заняли гребень, с которого могли видеть город, и обстреляли нескольких русских, которые пытались вдалеке тянуть полевое орудие, успели свалить двоих из них и одну лошадь прежде, чем они скрылись за постройками, которые, как я заметил, были все в бойницах и готовые к атаке. Затем они открыли огонь вверх по холму, по нас, и ранили нескольких людей - у одного бедняги картечью вырвало живот. Однако мы шли, теряя людей намного чаще, чем ожидали, но все они держались стойко, как и подобает англичанам. Не знаю места неприятнее этого - даже противника не видно, больно говорить об этом. Мы пробились к вершине холма, и тут справа от меня был застрелен морской пехотинец, но я сумел увернуться и проскочить выше, откуда было видно только семь или восемь человек - настолько холм был крут и столь плотно покрыт кустарником.

Прямо в этот момент выстрел прошил сердце капитана Паркера. Бедняга, он оставил молодую жену и четырех детей. Я немедленно приказал, чтобы морские пехотинцы рассыпались и оттащили его вниз по холму к лекарям. Ни один из нашей партии, что была со мной на вершине холма, не ушел невредимым. Тем временем часть нашей группы пошла вокруг гребня холма, но была встречена большим отрядом русских, и последние, зная местность, щелкали наших, словно воробьев. Тут я встретил французского офицера и двух наших, и мы подумали, что будет лучше отступить к подножию холма, построить людей на открытом месте и затем пробовать войти в город через батарею "лощины" ("F" на эскизе). Когда я попытался спуститься по холму, я обнаружил, что весь мой левый бок болит так сильно, что я едва могу двигаться, и что левая рука онемела. Если б не молодой мичман-француз и наш офицер морской пехоты Моулд, быть бы мне в плену - это уж точно. Первый лейтенант с "L'Eurydice" был застрелен сразу тремя пулями, когда спускался по холму. Люди были весьма растеряны, очень многие падали, так что кэптен счел благоразумным скомандовать отступление. Как только мы пошли к шлюпкам, русские снова начали стрелять по нам, но мы ответили огнем с вельботов. Мы сумели построить примерно сорок или пятьдесят человек позади батареи рыбного склада и хоть немного прикрыли обратную погрузку десанта, но сами были, как на ладони, и пули сыпались на шлюпки градом. Трое человек были застрелены в шлюпке, на которой уходил я, и которая отчалила от пляжа последней.

Пятеро молодых были на берегу в роли "помощников" и я счастлив сказать, что все они остались невредимы. Юный Джонни Керклэнд был расписан в носовом погребе, к своему возмущению, но был замечен, как мне сказывают, несколько раз и на главной палубе; он - всеобщий любимчик и хороший воспитанный мальчик. Некоторые янки, очевидно, дрались вместе с русскими - один из наших людей пронзил своим штыком неприятеля, который выкрикнул на очень хорошем английском языке: "Ты! Прикончил меня!" Некоторые из русских не успели уйти с батареи рыбного склада, и трое из них были найдены под брезентом французом, который, вытаскивая их, сказал на ломаном английском: "Ага! Спим?" и, сказав так, ткнул одного штыком. Двое других вскочили и побежали, но были подстрелены. Говорят, что французы засунули всех троих в горящий рыбный склад, и что они там изжарились, но я не верю этому - если б я поймал их за таким варварским занятием, то прирезал бы своей собственной рукою.

Беднягу Паркера видели некоторые непосредственно перед тем, как я подошел к нему - он срубил русскому голову одним ударом кортика. Я знаю, его кортик был что бритва - как и мой, но я б не смог даже выстрелить в человека из револьвера.

Я надеюсь, что больше никогда не пойду на берег с "джеками" драться в кустах - предпочитаю честный открытый бой. В английской эскадре у нас было 107 убитых и раненых, у французов - 87, всего же 194. Немало, но на это всем было бы наплевать, если б мы взяли город.

Мы ушли из Петропавловска 9 сентября, и в это же утро захватили отличное большое судно и шхуну с грузом для города. Факт, что они там остались зависеть от зимы, поскольку мы сожгли всю их рыбу, и они замерзнут через месяц-другой. Мы теперь на пути к острову Ванкувер - за водой, а затем идем в Сан-Франциско.

Хотя мне сейчас довольно неплохо, я все же предпочел бы иметь одну из четырех пар нежных рук в Саллингтоне (мама и 3 сестры), а вместо них у меня здоровенный морской пехотинец! Однако он весьма заботлив, и все мои соплаватели очень ко мне внимательны. Ховарду левую руку разбило пулей, которая все еще сидит внутри. Сперва боялись, что ее придется отнять, но все обошлось. Морган был слегка ранен осколком бомбы, которая попала в один из портов, оторвав ноги двух беднягам, работающим у пушки, и ранив еще четверых. Другому парню осколком просто оторвало челюсть. Воистину, они говорили, что сцена внизу, в корабельном лазарете, была ужасна, но не было слышно никаких проклятий. Когда все закончилось, можете быть уверены, я не забывал благодарить Бога за Его великое милосердие в том, что Он сохранял меня в тот злополучный день.

Все несчастные были похоронены в Тарьинской бухте поблизости того места, где лежит адмирал.

Русские держались смело, и заслуживают величайшего уважения. И уж если когда-либо человек заслужил орденские ленты и почет - так это старый Петропавловский губернатор...

ПИСЬМО ПРЕПОДОБНОГО ТОМАСА ХЬЮМА,

КАПЕЛЛАНА КОРАБЛЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА "PRESIDENT"

Корабль Ее Величества "President"

12 сентября 1854 года

Благодарение Господу, я могу описать эти ужаснейшие события. Вместо бескровной победы, которую я уверенно ожидал в Петропавловске, мы столкнулись с самым кровавым поражением; и этому несчастному завершению предшествовала трагедия, возможно, наиболее ужасная из всех, когда-либо случавшихся в британском военно-морском флоте.

В час дня, когда был отдан приказ поднять якорь, я заметил адмиралу свою надежду в том, что мне сегодня будет нечего делать. Он ответил: "Не думаю, мистер Хьюм", и затем быстро добавил: "Не только воздать благодарение после победы". Я тогда пошел к себе в каюту, и уже заканчивал письмо к Вам, мысленно прощаясь в случае, если что-нибудь со мной случится, когда услышал, что меня громко зовут по имени; я выскочил узнать, что там случилось - сказали, чтобы я поторопился сразу на главную палубу, поскольку, кажется, адмирал застрелился и громко зовет меня.

Это оказалось более чем правдой. Несчастный человек, после того, как я оставил его, спустился в небольшую бортовую каюту, где были его пистолеты, и, приставив один из них к левой части груди, попытался прострелить себе сердце. Пуля, однако, отклонилась и вошла в легкое, причинив смертельное ранение, но не такое, чтобы смерть наступила мгновенно. Он был в совершенном сознании и выкрикнул, как только увидел меня: "О, мистер Хьюм, я совершил страшное преступление. Бог да простит ли меня?"

Я постарался направлять его мысли ко всемогущему Божьему милосердию, читал ему молитвы и молился с ним до самой его смерти, которая наступила в пять часов того же вечера. Я думаю, что он истинно раскаялся в великом преступлении, которое совершил; и полагаю, Бог простит его. Он искреннейшим образом повторял за мной каждую молитву, которую он знал, и в один момент, находясь уже в агонии, он выкрикнул: "О, Боже, убей меня сразу!" Я порицал его, говоря, что единственной просьбой, которая должна сойти с его губ, должно быть: "Боже, помилуй меня, грешного!", и что он должен сердечно благодарить Бога за столь долгое время, ниспосланное ему для раскаяния. Более он не произнес ни одного слова молитвы. Всякий раз, когда я на какое-то время прекращал читать или молиться, он, казалось, чувствовал очень сильную боль; но мой голос, читая слова утешения Бога, который примет смерть любого грешника, успокаивал его.

Он различал большинство офицеров, которые пришли увидеть его, и сказал, что причиной преступления была неспособность перенести мысль о том, что ему придется послать в бой столь многих достойных и добрых людей; людей, которых он так любил и кого любая его ошибка может привести к погибели. Вообще, это была самая жуткая сцена, которую я только мог себе вообразить. Я чувствовал, что Бог поддерживает меня; моих собственных сил почти не оставалось. Бедный старик всегда был очень слаб и нерешителен во всем, что делал, но ни у кого из нас и в мыслях не было, что он способен совершить такое. И нет никакого шанса сокрыть это неприятное дело от мира: прибыл французский адмирал, чтобы увидеть его - и также признал преступление.

Верю, Бог простит его. Мы часто беседовали на религиозные темы, и во вторник перед его смертью - в связи с падением сверху и гибелью одного из людей мы вместе читали панихиду в его каюте, много говорили о смерти и Страшном Суде. Я думаю, кое-что из того, что я сказал ему тогда, возвращалось в его разум на смертном одре и успокаивало его. Я все еще не могу отойти от этого неприятного дела. А что скажут дома об английском адмирале, оставившем свой пост в такой момент - подумать только!

Следующим днем, 1 сентября, мы доставили останки нашего покойного командующего на борт "Virago" и пошли через бухту с печальной похоронной миссией. Мы выбрали уютное место в Тарьинской бухте. День был великолепен, и пейзаж, богатство которого не поддается описанию, выглядел красиво. Великолепные горы Камчатки, покрытые снегом до самых подножий, окаймляли картину; все мы чувствовали, что это место достойно нашего адмирала. Но всего лишь несколько офицеров сопровождало погребение, и мы похоронили его безо всяких воинских почестей под маленькой березой, на которой вырезали его инициалы и дату смерти.

Во время первой высадки[149]:

Некоторое время я оставался на палубе. Одно ядро пролетело в нескольких футах от моей головы и надвое порвало грота-брас. Потом еще одно расщепило бизань-мачту. Я был послан вниз, где моей обязанностью было помогать доктору. Я и минуты там не пробыл, как в один из портов главной палубы влетело ядро, ранившее осколками человек пять. Один упал замертво, другие были ужасно искалечены. Наш артиллерийский лейтенант Морган был ранен, но не сильно. Едва мы расположили их насколько могли удобно, как услышали топот ног, и нам передали еще раненых (то ли пять, то ли шесть), двое с ногами, оторванными выше колена. Оба они были с "Pique" и работали с нашими пушками на верхней палубе. Они были прекрасными молодыми парнями, воистину, и я надеюсь, что мои слова и молитвы утешили их, подготовив ко встрече с Богом. Один из них умер тем же вечером, а другой на следующий день после ампутации. Бедняга Даунс! Я ушел на пароходе хоронить мертвых и не был с ним, когда он умер; а он несколько раз звал меня. Ужасная вещь - война. Господь да ниспошлет нам мир вскоре, и да сохранит нас.

Во время второго боя:

Сцены на бортах кораблей были ужасны. Каждую минуту вниз передавали несколько новых раненых, и наше внимание постоянно отвлекалось от раненных прежде к новым раненым. Наконец, нас отвели насколько возможно, и я лег спать приблизительно в 12 часов, с сердцем, благодарным Богу, чьей милосердной заботой я был охранен весь день. Я был разбужен следующим утром в четыре утра, чтобы снова отправиться на пароходе в бухту Тарьинскую на похороны мертвых. Французский священник с "L'Eurydice" также ходил хоронить своих убитых. Было шесть англичан и пять французов, один из которых был лейтенант. Мы вырыли две больших могилы рядом, приблизительно в 50 ярдах от того места, где мы похоронили адмирала и одну для французского офицера - под деревом, в десяти ярдах. Две моих поездки в Тарьинскую бухту, которая мне представляется самой красивой во всем мире, были воистину очень печальными. Погибшие бедняги, однако, мужественно встретили свою смерть, и мы поместили поверх их могил два креста: на одном написано "English", а на другом - "FranГais". Поперек каждого идет надпись "Requiescant in Pace". Тело бедняги Паркера было оставлено на том берегу; но мы были не в том состоянии (даже не знаю, как его назвать), чтобы послать белый флаг и просить о нем. В целом наши потери, как мы можем подсчитать, были приблизительно 50 убитых и 150 раненых.

При уходе:

Без излишней поспешности покинули мы бухту 7-го, потом мы обнаружили два паруса, один - большое судно, а второй - шхуна. "Virago" преследовала шхуну, мы - большее судно, думая, что оно из состава русской эскадры. После долгого преследования (ибо оно шло очень хорошо) было обнаружено, что это "Ситка", судно русской меховой компании, отличное новое судно с грузом военной амуниции для Петропавловска. Шхуна оказалась примерно такой же - отличный приз.

The Times, четверг, 23 ноября 1854 г.

ОБЪЕДИНЕННЫЕ СИЛЫ НА ТИХОМ ОКЕАНЕ

Сан-Франциско, 15 октября 1854 г.

Вероятно, к этому времени вы уже услышите о нападении, произведенном союзной французско-английской эскадрой на Петропавловск, российское поселение на восточном берегу Камчатки. Подробности этого дела будут, без сомнения, отправлены в Санкт-Петербург по суше, и оценка его будет неточной и односторонней. Царь, смею предполагать, выдаст все это за победу. Действительно, дело было печальное, ибо мы говорим о потерянных жизнях, включая нашего адмирала, одного английского и трех французских офицеров, и еще около 60 человек, французов и англичан, а также очень много раненых. Сведения принесены в Сан-Франциско французской эскадрой, которая прибыла сюда 3-го и включала "La Forte" (60 пушек, адмирал Де Пуант), фрегат "L'Eurydice" (30 пушек, командир де Ла Грандье) и военный бриг "L'Obligado" (18 пушек, командир де Розенкурт). 25 дней назад они ушли из Петропавловска. Английская же эскадра отправилась к острову Ванкувер и ожидается здесь со дня на день.

Лучший источник из тех, что есть - это из французской газеты "Тихоокеанское эхо", издаваемой в Сан-Франциско, который я привожу ниже, дабы дать понять, что Петропавловск является местом значительной важности, местопребыванием военного наместника с большим гарнизоном, который был значительно увеличен подкреплением из Сибири под командой опытного российского генерала за месяц до того, как объявление войны достигло Тихого океана. Это подкрепление было доставлено вниз по реке Амур к Сахалинскому заливу, а оттуда через Охотское море - к гарнизону. Отряды были перевезены пароходами, для которых Амур оказался судоходным. Город и гарнизон Петропавловск расположен в своего рода внутреннем заливе, поперек которого параллельно городу лежит длинная песчаная отмель, оставляя узкий вход из внешней гавани во внутреннюю. Союзники обнаружили здесь два русских корабля, "Аврору" (44 пушки) и "Двину" (20 пушек), разоруженные и ошвартованные, борта которых использовались как батареи (так мой источник определил их позицию), защищающие вход в гавань. Они были закрыты песчаной отмелью и стали видимыми, только открывши огонь.

Теперь я спешу предоставить вам хронологию атаки.

25 июля союзный флот, составленный из французских кораблей "La Forte", "L'Eurydice", "L'Artemise", "L'Obligado" и английских "President", "Pique", "Amphitrite", "Virago", покинул Гонолулу. 30 июля "Amphitrite" и "L'Artemise" были отправлены к Сан-Франциско. 28 августа флот находился в видимости Петропавловских гор. После разведки бухты на "Virago", 29-го флот вошел в бухту с развевающимися флагами в следующем порядке: "President", "La Forte", "Pique", "L'Eurydice", "Virago" (возле фрегата "President") и "L'Obligado" (возле "La Forte"). При отдаче якоря четыре русских батареи открыли по ним огонь. Эти четыре батареи были: батарея на мысу Шахова - слева от входа в гавань; батарея справа, открытая 12-пушечная на косе, закрывающая вход в гавань, и батарея на полуострове, за которым были видны мачты стоящих в гавани четырех кораблей. Три из них были военные, а также торговое судно.

Это было в половине пятого. "Virago" подошла к полуострову и открыла огонь по русским батареям. Ей ответила мортирная батарея, что около города, но бомбы не долетали, взрываясь высоко в воздухе. На кораблях ночью горели огни, чтобы обмануть русских, которые всю ночь поддерживали на своих батареях костры. Утром все было подготовлено к серьезному сражению. Батарея мыса Шахова имела пять тяжелых орудий, открытая батарея - 12 36-фунтовых, батарея справа была менее опасна и защищена слабыми укреплениями. Английский адмирал предписал старшему артиллеристу "Pique" успокоить одно из их орудий; выстрел поразил орудие, разбил его и вывел из строя. Открытая батарея была, очевидно, наиболее опасна и защищена фашинами диаметром в 12 футов.

"Pique" был пришвартован к правому борту "Virago", а "President" позади парохода; "La Forte" занял положение на левом борту "Virago". За песчаной отмелью был виден русский транспорт и три орудийных порта "Авроры". "Virago" подошла к маяку на дальность пушечного выстрела, орудие выстрелило, и ядро упало возле парохода; "Virago" ответила бомбой, которая ударила по маяку.

В это время (в четверть второго) от "Pique" к "La Forte" подошла шлюпка с его командиром. Французский адмирал со своим адъютантом и хирургом отправился на "President". Только что был смертельно ранен адмирал Прайс - его пистолет качнулся в руке, и пуля пробила сердце... Барабаны пробили "отбой", и изготовления к бою были приостановлены.

Часом позже был замечен идущий по Авачинской губе русский бот, оснащенный на манер каботажного судна. Две шлюпки с фрегата "President" преследовали его и захватили - на борту было девять моряков.

Утром 31 августа батарея мыса Шахова начала стрельбу; "Pique", "La Forte" и "President" ответили тяжелым огнем. "Virago" высадила возле правой батареи десантный отряд; обстрел с батареи мыса Шахова начал спадать; отряды с "Virago" бегом проследовали к правой батарее; "Аврора" задержала их на некоторое время своим огнем; огню сопутствовало громкое шипение, а когда дым рассеялся, обнаружилось, что отряд овладел батареей. Они разрушили орудийные лафеты и заклепали пушки. "Аврора" отрядила 200 человек, чтобы отбить батарею обратно. "Pique" и "La Forte" открыли огонь, чтобы прикрыть своих людей, которые организованно погрузились обратно.

"La Forte" обстрелял открытую батарею зажигательными бомбами, и она отвечала сильным огнем, поразив фрегат четырьмя ядрами в корпус и еще многими сквозь больверк. Спустя полчаса половина русских орудий была непригодна к стрельбе; затем "President" развернулся помочь "La Forte"; по истечении двух с половиной часов батарея умолкла, и русские ушли на борт "Авроры" и "Двины". Канонада прекратилась, и на кораблях ночь была потрачена для восстановления повреждений, полученных в течение дня.

1 сентября "Virago" ходила в бухту Тарьинскую, где было похоронено тело адмирала Прайса. Там же пароходом подобраны трое сбежавших с китобойного судна американских моряков, которые сообщили, как думалось, важную информацию в отношении расположения Петропавловска.

3 сентября на "La Forte" был проведен военный совет, где было решено предпринять вторую атаку на следующий день. Было решено высадить 700 человек десанта от обеих эскадр, включая 176 отборных карабинеров. Каждый человек получил по 60 патронов, а дополнительный боезапас размещался в шлюпках. Командирами десантных отрядов были назначены капитан де Ла Грандье у французов и кэптен Барридж у англичан. День прошел в приготовлениях.

В понедельник 4 сентября в 3 часа утра барабаны подняли всех из кубриков и кают; десантные отряды были приняты на борт "Virago", которая высадила их на низкой части полуострова. Батарея прострелила оснастку "Virago"; "La Forte" ответил и разбил на ней одну пушку; орудия батареи, наводимые мастерски, удвоили свой огонь по "La Forte". Ядра свистели над фрегатом. Одно прошило грот-мачту приблизительно в 15 футах выше палубы; другое попало в середину бизань-мачты. Десант был высажен в 8 часов; эти две батареи были уже выведены из боя. Командир "La Forte" указал на коптильню и пообещал наградить канонира, который сможет ее поджечь. Первый же снаряд поразил цель; тяжелое облако дыма, сопровождаемого ярким пламенем, отметило удачный выстрел. Пожар продолжался в течение шести часов. Отряды вышли на марш, впереди шли английские морские пехотинцы. По достижении батареи ее пушки были заклепаны. Отряды, обойдя батарею, быстрым шагом двинулись на холм и вступили в густой кустарник. Здесь они были встречены беглым ружейным огнем, на который они отвечали на ходу. "Virago", высадив десант, прошла севернее и вела оттуда плотный постоянный огонь. На ручье около города была обнаружена 5-пушечная батарея, которую "Virago" заставила замолчать.

Тем временем в кустах разгорелся очень серьезный бой. Под разорительным огнем русских моряки дрались, как сумасшедшие. Капитан Ч. А. Паркер погиб, будучи во главе английских морских пехотинцев; здесь же пал М. Бурассэ. Лейтенант Лефевр с "L'Eurydice" был убит. Мистер Ховард, адъютант английского адмирала, сломал руку. Неспособный выдержать неравную борьбу, десант был вынужден отойти к своим шлюпкам. Первая цель высадки была достигнута. Батарея была смята, русские артиллеристы лежали мертвыми на своих заклепанных пушках. Дальнейшее продвижение с вытеснением русских из леса, размер которого был неизвестен, потребовало бы серьезных потерь; требовалась осада. Десант отступал не спеша. Группа в 100 человек, скрытая среди развалин батареи, дала залп по продвигающимся русским, и под этим прикрытием англичане и французы вынесли своих раненых.

Плотники на борту "La Forte" была заняты восстановлением повреждений. На следующий день, 5-го, убитые десантники были похоронены в Тарьинской бухте. 6-го эскадра была готова отбыть, а 7-го ушла. В этот день были замечены два судна - трехмачтовое и шхуна. "Virago" взяла шхуну, а "President" взял "Ситку", 800-тонное судно из Аяна, что в Охотском море, с грузом продуктов и оружия для Петропавловска. Груз "Ситки" был оценен в 200 тысяч долларов. 8-го шхуна была сожжена в открытом море.

Таким было сражение в Петропавловске, одно из наиболее кровавых из всех столкновений, имевших место между союзниками и русскими. Хотя действия эскадры и не были полностью успешны, все же было получено несколько важных преимуществ. Русские потеряли множество людей, которых некем заменить в столь отдаленном месте. Также они потеряли множество пушек - заклепанных либо выведенных из строя. Кроме того, они остались без провизии и многих предметов первейшей необходимости, которые были на "Ситке". Далекий от всех видов подкрепления, без надежды получения продуктов, гарнизон Петропавловска отделен от остальной части мира арктической зимой.

Разрушение крепости, изолированной посреди льдов, не было бы никаким достижением. Цель состояла в нападении на русские корабли, а не на укрепления. Фрегаты, пусть не захваченные, по крайней мере, сильно повреждены. Мачты "Авроры" срезаны ядрами "La Forte", палубы пробиты, паруса порваны в тряпки, многие ее пушки выведены из строя. Эти повреждения вынуждают "Аврору" к бездействию в течение зимы - даже если лед и холод не будут препятствовать ее выходу в море.

Потери, понесенные нашими кораблями, не ослабили их и не уменьшили наш энтузиазм. Мы были остановлены не столько неприятелем, сколько препятствиями, преодолеть которые хватило бы духу, но не дало бы адекватного результата. Кроме того, флот был ограничен в продовольствии. Ожидалось, что Петропавловск сразу сдастся и не будет сопротивляться осаде.

В течение всей экспедиции наиболее полно проявилось согласие между французами и англичанами. На земле и в море, в гавани Гонолулу и под огнем Петропавловска офицеры и матросы двух наций в непрерывном общении учились любить и уважать друг друга. Две наших нации, конкуренты во все времена - теперь друзья, единомышленники, чья кровь соединилась на поле боя. В полярных морях Азии и на берегу Бомарше они воодушевляются общей симпатией и общим примером. Храбрый Паркер, что вел наших солдат вперед, погиб вместе с ними, и вокруг него наши офицеры и матросы пали, подкошенные невидимым врагом. Дружба, основанная на взаимном уважении и скрепленная такими воспоминаниями, служит залогом постоянного союза двух самых великих наций на Земле.

Я заручаюсь словом офицера, который был в этом деле, и подтверждаю, что данный отчет, в основном, правилен[150].

Имеются различные мнения относительно сил Петропавловска. Один из офицеров говорил мне о восьми батареях и 80 пушках, и, кроме того, два военных корабля, которые стали хорошим подспорьем для батарей; всего 144 орудия. Население насчитывает 2000 человек, считая последнее подкрепление гарнизона. Местность является хорошей позицией, укрепленной самой природой, и способно к сопротивлению превосходящим силам. Силы союзников подсчитать легче. "La Forte" - фрегат первого класса, 60 пушек, из которых 8 80-фунтовых, и 52 30-фунтовые, 500 человек; "L'Eurydice" несет 30 пушек, из которых 4 80-фунтовые и 26 30-фунтовых, 230 человек; "L'Obligado" имеет 12 30-фунтовых пушек и 120 человек. Английские корабли - 50-пушечный "President", 40-пушечный "Pique" и 6-пушечная "Virago" - все вместе несут 208 пушек, которые в совокупности с французскими дают 310 орудий со стороны союзников.

Потери при высадке десанта 4 сентября были следующие.

Англичане: капитан Паркер (Королевская Морская Пехота) и 29 человек убиты; нижеследующие девять офицеров ранены - лейтенанты Ховард, Палмер и Морган ("President"); Блэнд (лейтенант), Робинсон (помощник), Чичестер (мичман), Макколм (первый лейтенант Королевской Морской Пехоты) и Клементс (второй лейтенант Королевской Морской Пехоты), последний очень тяжело - с "Pique", и Уайтлок, боцман с "Virago", которому выстрелом оторвало палец. Все эти потери понесены на берегу. Ни один офицер не был ранен на борту корабля[151]. У французов три лейтенанта убито на берегу и пятеро офицеров ранено. Кроме того, примерно 147 человек раненых, примерно поровну французов и англичан. У меня не было возможности установить полные потери от начала до конца. Предположительно, 120 англичан и примерно столько же французов. Невозможно оценить потери русской стороны, но предполагается, что они намного больше, чем таковые у союзников. Французские офицеры описывают урон русских во время обстрела как чрезвычайно ужасный. Многие из их были надвое разорваны ядрами с кораблей - куски их тел были видны разлетающимися по воздуху над батареями, и нужно признать, что они дрались расчетливо, с предельной храбростью. Пример неустрашимой храбрости, проявленной ими - это рассказ о русском часовом, в которого было сделано 60 ружейных выстрелов, но ничто не могло сокрушить его дух, он продолжал вышагивать вверх и вниз по валам форта, где был поставлен, и головы не повернул. Он остался жив, поскольку заслужил это, хоть и русский.

Наиболее трагическими были события, связанные с десантом. Люди высадились, ведомые американским проводником, который описал окрестности города как весьма легкодоступные. Но - по его ошибке или по предательству - при продвижении на господствующую высоту силы союзников оказались среди густых зарослей, которые мешали их продвижению на каждом шагу, но в то же время способствовали русским снайперам, которые сидели в кустах в засаде; надежная и почти непроницаемая защита для них, откуда они смертельно разили каждого, кто попадался на глаза. Несмотря на мешающий им огонь, в который они попали и на который не могли эффективно отвечать, отряды действовали с максимальной отвагой, пока схожесть формы англичан и русских не вызвала замешательство в рядах французов, которые боялись стрелять в красные мундиры "морских пехотинцев", опасаясь, что это могли бы быть их собратья по оружию. Восстанавливая ориентировку, они заблудились, и внезапно оказались перед пропастью высотой в 70 футов. Смертельные залпы давили их с тыла, и у них не было другого выбора, кроме как прыгать в пропасть или быть застреленными; некоторые спрыгивали и были убиты, другие искалечены.

Адмирал Прайс умер 30 августа, когда флот готовился к атаке. Корабли немедленно были поставлены на якорь по случаю этого печального события, и все боевые действия были перенесены на следующий день - они пошли в бой с его телом на борту корабля "President". 1 сентября он был похоронен на берегу в местечке по имени Тарьинская, что за несколько миль от Петропавловска на противоположной стороне бухты. Смерть адмирала расстроила весь флот, поскольку он был всеми очень любим. Командование взял французский адмирал, и он вел все действия с момента смерти адмирала Прайса.

Английские корабли были повреждены не сильно - настолько легко, что все было восстановлено в море за три дня.

7 сентября, когда флот покинул бухту Петропавловска, фрегатом "President" после двухчасового преследования была захвачена "Ситка". Она была вооружена, загружена продуктами и военным имуществом для гарнизона. На ней было несколько русских обывателей, спешивших в Петропавловск, и несколько офицеров. "Pique" в тот же самый день взял русскую шхуну, уже упомянутую, тоже с грузом. Это было судно приблизительно тонн на 100. После снятия груза и экипажа она была сожжена. Команда и пассажиры этих двух судов, а также экипаж "Авачи" (малого бота с кирпичами, взятого двумя вельботами фрегата "President" в бухте 30 августа) были все переданы на французские корабли и доставлены в Сан-Франциско. Мирные жители были освобождены французским адмиралом, а военнослужащие все еще содержатся как военнопленные. "Ситка" приведена в Ванкувер для сдачи.

Важно понять, что союзный флот уничтожил бы Петропавловск, если бы не недостаток провизии. Некоторым промахом явилось отсутствие какого-либо судна-склада, приданного флоту, и эскадра была вынуждена из-за недостатка продуктов зайти в порт, где можно было бы пополнить запасы, либо продолжать обстрел до превращения этого места в пепел. Склады английской эскадры - на Сэндвичевых островах. Будет невозможным возобновить нападение этой зимой, так как преобладающие туманы делают навигацию слишком опасной. Например, когда флот продвигался к месту атаки, туман был настолько плотен, что сигналы едва могли быть различимы на расстоянии двух длин кораблей.

Поскольку неудача уничтожения Петропавловска вызвала много комментариев даже в нашем отдаленном месте и бесспорно будет подвергнута критике в Англии и Франции (да мало ли еще где) надлежит упомянуть, что нападение на это место не планировалось заранее. Союзный флот разыскивал русские корабли, а когда подошел к Петропавловску по недостатку воды, батареи внешней гавани открыли по нему огонь прежде, чем союзники сделали хотя бы один выстрел. Союзникам помешало многое - от сильных течений до густого тумана, не подпустившего корабли ближе трех миль до песчаной косы, закрывающей гавань, плюс всего лишь один пароход. Только из показаний пленных с "Ситки" после сражения стало ясно, что русская флотилия находилась в Охотском море, в устье реки Амур, где ей было назначено рандеву.

Корабли Ее Величества "Amphitrite" и "Trincomalee", а также французский корвет "L'Artemise" ушли из Сан-Франциско 23-го и пока не вернулись. По слухам, "Amphitrite" ушла к Сэндвичевым островам. Со смерти адмирала Прайса ею командует кэптен Фредерик[152], будучи старшим офицером эскадры.

The Illustrated London News, 28 ноября 1854 г.

ВОЕННО-МОРСКАЯ АТАКА

РУССКОЙ КРЕПОСТИ ПЕТРОПАВЛОВСК

Объединенная эскадра на Тихом океане атаковала русскую крепость Петропавловск на Камчатке, уничтожила две батареи и захватила два корабля - один из них "Ситка", торговый, имеющий десять пушек, с шестью русскими офицерами на борту, и грузовое судно стоимостью в 200 тыс. долларов. Петропавловск расположен на восточном побережье Камчатки у его южной оконечности, на широте 53оN и долготе 159оE от Гринвича. Это укрепленный город с примерно 2500 жителями, один из передовых постов, которые за последние полвека Россия установила на своих границах во времена мира для удобства торговли, и с которых могли бы поддерживаться действия на море во время войны. Атака была проведена в крайне невыгодных условиях 30-го и 31-го августа, и повторно 4 сентября. Потери союзников определены как шестьдесят четыре человека, но "L'Echo de Pacifique" за 15 октября пишет так: "Общее число убитых, раненых и оставленных на берегу - 98 с французской эскадры и 111 с английской; общие потери союзников - 209 человек". Контр-адмирал Прайс был случайно убит выстрелом из пистолета в своей собственной руке, а капитан Морской Пехоты Ч. А. Паркер с фрегата "President" пал в бою. Французы потеряли лейтенанта Лефевра с "L'Eurydice" и знаменосца Гукеля с "L'Obligado", оставленных на берегу, а также лейтенанта Бурассэ с "L'Eurydice", убитого в начале высадки.

Дело было жарким, одни только английские корабли выпустили около 3800 ядер. Потери русской стороны были очень тяжелы, хотя и не установлены. Русский фрегат "Аврора" (44 пушки) и "Двина" (20 пушек) были ошвартованы позади песчаной косы, служившей им защитой, и действовали как батареи, недостижимые для французов и англичан.

Утверждается, что целью союзников было не взять Петропавловск, а определить, где был русский флот. Если так, то, конечно, они преуспели и выяснили тот важный факт, что весь русский флот находится в устье реки Амур[153], которым овладели русские, так что непосредственной угрозы английским кораблям на Тихом океане нет. Объединенная эскадра не имела сил для высадки, и время года было позднее, поэтому было принято решение идти на Сан-Франциско, куда французская эскадра прибыла 3-го октября. Английские корабли ушли к острову Ванкувер, но ожидается, что он присоединятся к французским в ближайшие дни.

Говоря о союзной эскадре, "San Francisco Times" 11 октября писала: "Мы полагаем, она будет усилена кораблями "Amphitrite" и "Trincomalee", которые с французским корветом "L'Artemise" сейчас крейсируют у нашего берега, и объединенная эскадра из пяти британских и четырех французских кораблей затем, вероятно, отправится в Петропавловск и завершит свою работу.

The Illustrated London News, 9 декабря 1854 г.

ПОТЕРИ ОБЪЕДИНЕННОЙ ЭСКАДРЫ

Список офицеров, матросов и морских пехотинцев кораблей, действовавших против батарей и городка Петропавловска, убитых, раненых и пропавших без вести 4 сентября 1854 г.

"Pique" - 39: 12 убитых или пропавших без вести, 7 весьма тяжело раненых, 11 тяжело раненых, 9 легко раненых. Офицеры - 5: Э. Блэнд, лейтенант - легкая контузия, Г. Робинсон, помощник - легко ранен, Л. Чичестер, мичман - легко ранен, Э. Макколм, лейтенант Королевской Морской Пехоты - легко ранен, У. Х. Клементс, лейтенант Королевской Морской Пехоты - тяжело ранен. Матросы - 22: 8 убитых или пропавших без вести, 5 весьма тяжело раненых, 5 тяжело раненых, 4 легко раненых. Морские пехотинцы - 11: 4 убитых или пропавших без вести, 2 весьма тяжело раненых, 5 тяжело раненых, 1 легко ранен.

"President" - 50: 11 убитых или пропавших без вести, 2 весьма тяжело раненых, 28 тяжело раненых, 9 легко раненых. Офицеры - 4: Ч. А. Паркер, капитан Королевской Морской Пехоты - убит или пропал без вести, Э. Г. Ховард, флаг-лейтенант - тяжело ранен, Дж. Палмер, лейтенант - тяжело ранен, У. Х. Морган, лейтенант - легко ранен. Матросы - 25: 5 убитых или пропавших без вести, 2 весьма тяжело раненых, 14 тяжело раненых, 4 легко раненых. Морские пехотинцы - 22: 8 убитых или пропавших без вести, 10 тяжело раненых, 4 легко раненых.

"Virago" - 18: 3 убитых или пропавших без вести, 3 весьма тяжело раненых, 4 тяжело раненых, 8 легко раненых. Офицеры - 1: Т. Уайтлок, боцман - тяжело ранен. Матросы - 5: 1 убит или пропал без вести, 3 тяжело раненых, 7 легко раненых. Морские пехотинцы - 6: 2 убитых или пропавших без вести, 3 весьма тяжело раненых, 1 легко ранен.

Всего - 107: 26 убитых или пропавших без вести, 12 весьма тяжело раненых, 33 тяжело раненых, 26 легко раненых.

подписал кэптен Р. Барридж

Список офицеров и матросов на борту французской эскадры, убитых, раненых и пропавших без вести 31 августа и 4 сентября 1854 года в Петропавловске.

31 августа 1854 г.

"La Forte" - 8: 1 убит на борту, 1 весьма тяжело ранен, 6 легко раненых. Офицеры - 1: Дюмесиль, мичман - легко ранен. Матросы: 1 убит на борту, 1 весьма тяжело ранен, 5 легко раненых.

4 сентября 1854 г.

"La Forte" - 28. Матросы - 28: 7 оставлено на берегу, 1 убит на борту, 16 весьма тяжело раненых, 4 легко раненых.

"L'Eurydice" - 32: 10 оставлено на берегу, 1 умер на борту, 11 весьма тяжело раненых, 10 легко раненых. Офицеры - 6: Лефевр, лейтенант - оставлен на берегу, Бурассэ, лейтенант - умер на борту, д'Лакомб, лейтенант - весьма тяжело ранен, Гигель де Фуше, помощник - весьма тяжело ранен, Костэ, мичман - весьма тяжело ранен, Гьерин, врач - весьма тяжело ранен. Матросы - 25: 8 оставлено на берегу, 7 весьма тяжело раненых, 10 легко раненых.

"L'Obligado" - 35: 6 оставлено на берегу, 1 убит на борту, 10 весьма тяжело раненых, 18 легко раненых. Офицеры - 3: д'Жюрнель, помощник - легко ранен, Гигель де Туше, помощник - оставлен на берегу, Лютрэ, мичман - легко ранен. Матросы - 33: 6 оставлено на берегу, 1 убит на борту, 10 весьма тяжело раненых, 16 легко раненых.

Всего - 102: 22 оставлено на берегу, 4 умерло на борту, 38 весьма тяжело раненых, 38 легко раненых.

(в соответствии со списком, поданным капитаном де Ла Грандье)

Примечание Ю. З.: В списках не учтены раненые кэптен Р. Барридж и капитан де Ла Грандье, их составлявшие. Также не учтен умерший контр-адмирал Д. Прайс. Не указаны потери французов, имевшие место при атаке батареи Красного Яра, так же, как и потери англичан в этом бою. Кроме того, в самих списках не все цифры стыкуются.

The Illustrated London News, 16 декабря 1854 г.

АТАКА ПЕТРОПАВЛОВСКА

Извлечение из письма, полученного от офицера одного из Кораблей Ее Величества, участвовавших в атаке русского поселения Петропавловск на Камчатке.

9 сентября 1854 г.

Мы прибыли в Петропавловск, что на Камчатке, 28 августа после весьма утомительного перехода от Гонолулу. Часто попадали в штиль, и дождь поливал беспрестанно в течение восьми или десяти дней. Наша эскадра включала Корабли Ее Величества "President", "Pique" и "Virago"; французские - флагман "La Forte", "L'Eurydice" и "L'Obligado"; силы, в общем-то, внушительные. Все корабли были покрашены исключительно в черный цвет, чтобы ввести русских в заблуждение относительно их вооружения.

При виде высоких камчатских гор наше возбуждение сильно возросло, ибо мы мало думали (или совсем не думали) о батареях, которые предстояло атаковать. 28 августа около двух часов пополудни адмирал Прайс и его адъютант перешли на борт "Virago" и проследовали в Авачинскую губу на разведку. Мы пребывали в ожидании примерно до полуночи, когда адмирал вернулся, и мы получили первые сведения о силе нашего противника. Следующим утром вся эскадра пошла на вход в Авачинскую губу, подходы к которой очень величавы - по обеим сторонам высокие горы (вулканы), покрытые снегом, среди облаков они выглядят чарующе. Сбоку, на горе высотой примерно 700 или 800 футов, мы различили маяк, у которого была большая пушка, контролирующая вход, и как только мы приблизились, она выстрелила, давая сигнал батареям и городу, расположенным вне видимости от входа примерно в восьми милях вглубь бухты. Мы в красивом порядке прошли этот мыс, возглавляемые фрегатом "President" (с реющим адмиральским флагом). Встали на якорь вне пушечного выстрела батарей, на которых были люди, и которые были готовы встретить нас.

Затем адмирал приказал "Virago" подойти к пятипушечной батарее и дать по ней несколько дальних (около 2000 ярдов) выстрелов. Батарея тут же ответила огнем, и я думаю, что ядра "Virago" в тот день не принесли много толку. После перестрелки она заняла свое место среди эскадры. Боюсь быть неправильно понятым, но Петропавловск силен, и его позиция восхитительна. Русские в самом деле сделали его неуязвимым, а в действиях против них еще выяснилось, что у них хорошие и смелые бойцы. Авачинская губа, в которой расположено это осиное гнездо, величественна и велика настолько, что в ней могут свободно и безопасно маневрировать пятьдесят парусников. Само место расположено на подножии горы футов в 12000-14000 высотой, вулкан, полностью покрытый снегом - зрелище, заслуживающее внимания, и мы имели удовольствие созерцать его во время действий. Город лежит в низине, а позади него - другая гора. По своей форме гавань похожа на что-то типа подковы, и при входе в порт, с одной стороны - батарея из трех тяжелых пушек, а немного дальше в сторону города - другая длинная батарея из одиннадцати пушек, хорошо построенная, с амбразурами; расположена она на косе, тянущейся почти поперек гавани и делающей ее очень труднодоступной, а позади нее русский фрегат "Аврора" и корвет "Двина" бортами ко входу в гавань. Мы назвали это место "Змея подколодная"[154].

Вдобавок ко двум уже указанным кораблям, к нашему прибытию там еще стояли на якоре два купеческих судна - одно из Гамбурга, другое под американским флагом. Напротив тех двух батарей на другой стороне была круглая батарея из пяти пушек (также тяжелых), которая полностью перекрывала вход. Около холма, на котором размещена эта батарея, во впадине еще батарея на семь пушек, прикрывающая бухту, и немного дальше, на той же стороне холма, низкая батарея из пяти медных пушек, также прикрывающая бухту. В добавление к ним еще три батареи в городе и вокруг него; всего восемь батарей и крепость - всего примерно пятьдесят пушек. 29-го, спустя день после нашего прибытия, случилось ужасное несчастье, кое на некоторое время привело в смятение всю эскадру - наш любимый старый адмирал Прайс пал, смертельно раненный, грустно сказать, пистолетной пулей, выпущенной его собственной рукой. Он был на палубе с самого утра, с шести, и даже забирался на самый топ грот-мачты фрегата "President", чтобы получше разглядеть неприятельские позиции - до полудня он нанес визит французскому адмиралу и вернулся на свой корабль весьма бодрым. Мы все уже были готовы начинать дело, как адмирал спустился вниз и прошел в корму. И в эту минуту все на борту фрегата "President" услыхали пистолетный выстрел, а вскоре стало известно, что бедный старый адмирал застрелился. Это было примерно в пол-одиннадцатого утра. Немедленно возле него были офицеры-медики, и как только бедный старый джентльмен оправился от шока, причиненного раной, он успокоился и овладел собой - куда больше, чем все, кто был около него; он различал всех, обступивших его, и с теплотой говорил о своих офицерах и матросах. "Pique" уже открыл было огонь, когда сие бедственное событие имело место; ему было передано встать на якорь, и его командир (сэр Ф. Николсон) прибыл на борт фрегата "President"; вскоре прибыл и французский адмирал (очень пожилой и нерешительный офицер) со своим врачом; ему стало дурно, поскольку, говорю вам, он был настолько взволнован, что ему пришлось выйти, дабы прийти в себя. Адмирал Прайс попросил сэра Ф. Николсона принять командование Кораблями Ее Величества, следовать предписанному плану взятия города и выразил уверенность в нашем успехе. Капеллан фрегата "President" был с ним в его последние минуты. В этот печальный день, конечно, ничего не было сделано; но в последующих действиях, предпринятых с истинной серьезностью, батарея по имени "Змея подколодная" пала пред нами, так же, как Малая батарея и Круглая - все, что перед гаванью. В тот день ими занимались "President", "La Forte", "Pique" и "Virago". Малая батарея была вскоре подавлена, группа наших морских пехотинцев и моряков высадилась и заклепала пушки. Корабли в тот день сбили орудия Круглой батареи, и мы обратили все свое внимание на "Змею", которая причинила немало хлопот: жаркий душ из бомб и ядер вскоре умыл ее, а затем мы протрубили обед. После обеда мы вновь навестили наших "друзей", которые открыли огонь по "La Forte" с великой точностью, и обилие дыр в корпусе корабля подтверждает их меткость. В этот день на "La Forte" имели одного убитого. Вскоре в дело вступил "President", и вдвоем они вскоре покончили с батареей. Показателем стойкости русских был часовой, которого не согнали с места наши ядра: он невозмутимо вышагивал на своем посту, а ядра вонзались вокруг; надеюсь, ему посчастливилось уцелеть. "Virago", будучи под парами, получила ядро в "зад", которое повредило корабль, но никого не поранило. К вечеру все мы вытянулись из-под обстрела, удовлетворенные нашей первой попыткой.

2 сентября тело оплакиваемого нами адмирала (Прайса) было перевезено на борт "Virago", отправлено в редко посещаемую часть бухты и там предано земле. На погребении присутствовали только офицеры фрегата "President". Место захоронения в настоящее время отмечено буквами "D. P.", вырезанными на дереве слугой адмирала.

После некоторых дебатов между сэром Ф. Николсоном и французским адмиралом, ими было решено предпринять еще одну попытку штурма 4 сентября с высадкой десантной партии морских пехотинцев и моряков с французских и английских кораблей. Они доверились двум американцам, знакомым с местностью и подобранным партией, что ходила хоронить адмирала - их доставили на борт фрегата "President". В воскресенье 3 сентября была проведена полная подготовка к высадке: все люди были экипированы и проинструктированы относительно завтрашнего дня. Все были уверены в успехе этой опасной экспедиции. В понедельник, в пол-второго ночи всем сыграли подъем с намерением произвести атаку на рассвете. После завтрака подготовились к пересадке на "Virago". Десантная партия насчитывала человек 700, из них половина - французы. Все они были хорошо вооружены и готовы к чему угодно. Множество офицеров сопровождало эту партию. В шесть часов все были на борту "Virago". Взяв на буксир "La Forte" и "President", она под паром пошла в сторону батарей. План атаки был таков, что "President" возьмет на себя батарею из семи пушек, именуемую "Батарея Седла", а "La Forte" займется пятипушечной батареей, названной "Батареей Лощины"; "Virago" же обеспечит высадку десантной партии. "President" первым отцепился от парохода примерно в 600 ярдах от Батареи Седла. Поначалу его стрельба была не очень хороша, но, приловчившись, он скорректировал огонь, и вскоре его пушки подавили батарею, нанеся большие повреждения ее орудиям. И вновь - одинокий русский торчал на батарее и держал нас в напряжении, поскольку мы думали, он может нацелить одну из пушек и выстрелить, коли представится удобный случай. Было занятно наблюдать его ухищрения за насыпью - пушка ударила, а потом он встал и начал высматривать наши передвижения через подзорную трубу. В начальной стадии этой перестрелки фрегату "President" достались серьезные повреждения; ядро влетело в пушечный порт главной палубы, убив двоих из артиллерийской прислуги и ранив остальных. Корабль был в непосредственной близости от батареи и получил соответственно: несколько ядер попало ему борт по нижней палубе, а одно пробило сундук, принадлежащий одному из младших офицеров, оставив, странно сказать, всю одежду целой и невредимой, что вызвало восторг - как у него, так и у его подчиненных. "La Forte" сбил свою батарею без особых потерь, и как только все это было сделано, десантная партия высадилась.

Грустно говорить, их последующие действия привели к фатальным последствиям. Предусматривалось, что перед продвижением к зарослям партия будет построена в боевой порядок на пляже. Вместо этого сразу по высадке каждое подразделение взяло свое собственное направление и вместо того, чтобы всем вместе войти в город по дороге, обнаружили себя взбирающимися на холм позади города среди хитросплетений густого кустарника, в котором было невозможно отличить неприятеля от своих. В поднявшейся жестокой беспорядочной перестрелке, похоже, многие французы и англичане встретили свою смерть и без вмешательства русских. Наши потери были весьма серьезны, сколь и французские - множество нижних чинов и офицеров. Капитан Королевской Морской Пехоты Паркер, под чьим командованием высадилась десантная партия, но чьи распоряжения не были услышаны, был наповал застрелен вскоре после высадки. Два лейтенанта с фрегата "President" получили серьезные раны. После безуспешной борьбы против невидимого противника протрубили отход. Всей партии пришлось спускаться с высокого холма. С кораблей видели, как наши люди падали вниз по склонам, словно подстреленные - кто головой вперед, кто катится, и все в величайшем смятении. Когда десантная партия вернулась на борт (это где-то в 10.45 до полудня) корабли вытянулись из-под обстрела батарей, дабы заняться ранеными и исправлением повреждений. Печальные результаты этой попытки показаны ниже - это что касается английских кораблей:

1. Корабль Ее Величества "Pique": лейтенант Э. Блэнд, помощник Г. Робинсон, мичман Л. Чичестер, лейтенант Королевской Морской Пехоты Макколм легко ранены; лейтенант Королевской Морской Пехоты Клементс тяжело ранен; восемь матросов и 4 морских пехотинца убиты; 5 матросов и 2 морских пехотинца ранены весьма тяжело; 5 матросов и 5 морских пехотинцев тяжело ранены; 4 матроса и 1 морской пехотинец легко ранены. Всего же убитых и раненых 39.

2. Корабль Ее Величества "President": капитан Королевской Морской Пехоты Паркер убит; лейтенанты Королевского Флота Ховард и Дж. Палмер тяжело ранены; лейтенант У. Х. Морган легко ранен; пять матросов и 5 морских пехотинцев убиты; 2 матроса весьма тяжело ранены; 15 матросов и 11 морских пехотинцев тяжело ранены; 4 матроса и 4 морских пехотинца легко ранены. Всего же убитых и раненых 50.

3. Корабль Ее Величества "Virago": мистер Уайтлок, боцман, тяжело ранен; 1 матрос и 2 морских пехотинца убиты; 3 морских пехотинца весьма тяжело ранены; 1 матрос и 3 морских пехотинца тяжело ранены; 7 матросов и 1 морской пехотинец легко ранены. Всего же убитых и раненых 18.

Всего англичан убито и ранено 107.

С этого дня мы больше не предпринимали попыток взять город. Он, несомненно, является весьма сильным местом и задал нам жару. Наше разочарование было великим, поскольку мы прошли более чем 7000 миль от Вальпараисо лишь для того, чтобы признать, что нам тут дали отпор. Мы покинули Петропавловск утром 6-го, и, спустя два часа после выхода в океан, нам улыбнулось обнаружить два неизвестных парусника, один - шхуна, другой - большой корабль с грузом; сперва мы приняли их за русские фрегаты "Паллада" и "Диана". "Virago" была отправлена за меньшим кораблем. Он оказался русским купцом, спешащим в Петропавловск с грузом продовольствия и прочего. "President", будучи самым быстроходным в эскадре, бросился в погоню за тем, что побольше. Было туманно, и русский пытался ускользнуть; но спустя несколько часов, благодаря мастерству кэптена Барриджа, "President" сблизился с ним бортами. Незнакомец оказался "Ситкой" в 700 тонн, несущей десять пушек, одним из кораблей Российско-Американской компании, идущим из Аяна [в оригинале - Agan (прим. Ю. З.).], что на Охотском море, на Петропавловск с запасами продовольствия, амуниции и пр. для гарнизона на зиму. На борту был полковник и другие русские офицеры, также двадцать три русских пассажира до Петропавловска, и экипаж числом двадцать восемь человек - все они сейчас с нами. Они оказались славными малыми, их слуги весьма интеллигентны. Русских в экипаже нет вообще - все они немцы, шведы и датчане. Один молодой четырнадцатилетний мичман у нас сидит как пленник. С ними обращаются хорошо и дают все, что им пожелается. Мы сейчас идем десять узлов по штормовому ветру с "Virago" на буксире. Экипаж "приза" на борту "Ситки". Боюсь, что призовая плата будет небольшой, младшие офицеры получат шиллингов по 30.

Покуда над нами не взовьется флаг другого адмирала, мы будем под началом кэптена Фредерика с "Amphitrite", который временно становится коммодором первого класса. Мы находим эти времена трудными (это я насчет питания): пить нечего, и еды мало - свежего мяса нет с середины июля. Французская эскадра идет на Сан-Франциско, а мы к острову Ванкувер с тем, чтобы пополнить запасы воды, которой очень мало: в сутки по шесть пинт каждому из нас на завтрак, обед, чай и умывание.

P.S. Посылаю вам рисунок позиций кораблей и батарей.

The Illustrated London News, суббота, 16 декабря 1854 г.

ГЕРОИ КРЫМА

Чарлз Мэки[155]

Звоните в радостные колокола!

Их перезвон - от берегов до берегов!

Незыблемая, вечная, бесстрашная -

О, Англия, как прежде, побеждает;

И всей земле пусть люди возвестят,

Что в битве той великой и бессмертной

Все жившие и мертвые во славе

Оружье взяли в руки за Свободу,

За Правосудье проливали кровь

И истинно по праву победили.

Звоните в колокол, зажгите факела!

Пусть громогласно пушки прогремят!

В хвале сомкните руки и в молитве -

О, Англия, как прежде, побеждает;

В борьбе за истину, в борьбе за всех живущих -

Свободным Англии и Франции цвести;

И приумножена годов прошедших слава;

И дружбе щедрой всех последних лет

По силам поддержать всеобщий мир.

Звучи же громче, реквием великий!

По сыновьям убитым Англия скорбит,

С любовью плачет по потерянным героям,

Но смерть их не напрасною была.

И о всеобщей искренней печали

Сей колокол торжественный звенит!

Но высохните все же, слезы скорби!

Нам долг отдать последний сыновьям;

И тщетна грусть, коль ей дано забыть

Слова последние ушедших навсегда.

The Times,  вторник, 26 декабря 1854 г.

ПЕТРОПАВЛОВСКОЕ ДЕЛО

Следующее письмо было получено от м-ра Рошфора из Клогринана, графство Карлоу, который ныне служит мичманом на борту Корабля Ее Величества "President".

Корабль Ее Величества "President", Петропавловск, Камчатка, 5 сентября.

Прошлое письмо я писал Вам в море после того, как мы оставили Сэндвичевы острова. Я послал его с Кораблем Ее Величества "Amphitrite", который отделился от нас, чтобы идти к побережью Америки. После этого я был в бою. Мы прибыли сюда 29 августа. Мы нашли место изрядно укрепленным; помимо батарей, которых числом то ли семь, то ли восемь, как мне кажется, еще две или три внутри гавани, мы их не видели. Здесь стоит фрегат "Аврора", 44 пушки, и другой военный корабль, поменьше, называемый "Двина".

Днем позже нашего прибытия, когда адмирал Прайс намеревался предпринять атаку, пока мы поднимали якорь, дабы сблизиться с батареями, адмирал застрелил себя из пистолета, как я полагаю - из-за большого волнения относительно результата сражения; но, поскольку это, как казалось, сохранялось в тайне на борту корабля, лучше не говорить об этом слишком много. Конечно, сразу все было остановлено на этот день, и командование перешло к французскому адмиралу. На следующий день мы начали стрелять по батареям. Мы сумели успокоить одну из батарей и высадили своих морских пехотинцев, которые заклепали пушки на другой. В тот день выстрелы нас не коснулись, а на французском флагмане был один убитый и шесть раненых, большинство других кораблей были повреждены несколькими выстрелами и имели по несколько раненых. После этого французский адмирал сказал, что не будет возобновлять нападения, но наш командир убедил его атаковать еще раз. Поэтому вчера, то есть, 4 сентября, примерно в половине пятого утра, корабли начали обстрел двух батарей, которые умолкли примерно через час, хотя корабли долбили их очень сильным огнем. Затем все наши корабли послали шлюпки со столькими людьми, сколько могли дать; в целом приблизительно 700 человек, считая морских пехотинцев; я пошел с людьми фрегата "President", и мы высадились прямо под одной из батарей, которую русские оставили с заклепанными пушками, а затем взбежали на холм, который около батареи, и это было большой ошибкой, поскольку до высадки предполагалось идти в город по подножию холма, взять маленькую батарею из пяти пушек, которая была там, и взорвать пороховой погреб. И, конечно, это очень плохо обернулось для нас, поскольку люди толкались на холме безо всяких приказов и распоряжений. Русские, что были наверху, расстреливали их так споро, как могли. Я уж и не знаю, как уберегся от пуль, которые свистели вокруг со всех сторон и попали в несколько человек возле меня.

Когда я достиг вершины, там было крутое место, подобно пропасти до пляжа, где были наши шлюпки. Люди были настолько избиты близкими к нам и скрытыми кустарником русскими, что мы были вынуждены отступить вниз по крутому холму, и это было самое ужасное дело, поскольку это была голая земля; камни, которые катились на нас, пока мы спускались, ранили очень многих людей. Я думал, что никогда не смогу добраться до низа. Несколькими камнями меня поранило, но не столь сильно, чтобы об этом говорить.

На фрегате "President" было убитых 10 человек и 1 офицер, капитан морской пехоты, а кроме того - 42 раненых; и, поскольку каждый из других кораблей потерял примерно столько же, это было довольно бедственным делом. Место оказалось слишком сильным для нашей атаки, а потому 6 сентября мы ушли из Петропавловска. Как только мы вышли из бухты, мы увидели два судна; одно оказалось маленькой российской шхуной и было захвачено нашим пароходом "Virago". Поскольку мы были лучшим парусником в эскадре, мы преследовали другое судно, и приблизительно через четыре часа подошли к нему, когда оно подняло Российский торговый флаг. Тут мы дали по нему выстрел - оно немедленно спустило флаг, и мы его взяли. Это отличное торговое судно из Гамбурга с грузом провизии для Петропавловска. За нее мы ожидаем призовые деньги. А шхуна была сожжена после того, как мы все с нее сняли. На каждом из кораблей нашей эскадры есть несколько пленных с этих судов. Также нами взяты четыре леди, шедшие пассажирами. Я полагаю, через несколько дней французская и английская эскадры разделятся. Мы идем к острову Ванкувер, а французы к Сан-Франциско - это город не очень далеко от Калифорнии. Наши письма уйдут с французскими кораблями. Я надеюсь, наши эскадры будут более успешны дома, чем здесь, на Тихом океане. Предполагаю, что мы не будем нападать на Петропавловск до следующего года, поскольку хорошая погода закончится в течение этого месяца, и до самого апреля будет очень холодно - задуют частые ураганные ветра.

Адмирал Прайс выглядел весьма здоровым стариком; думалось, что он будет жить еще долго и будет, пожалуй, последним человеком в мире, который сделает то, что он сделал. Его смерть омрачила на корабле каждого, ибо его очень любили. Мы пошли в бой с его мертвым телом на борту; днем позже он был похоронен на берегу, на другой стороне бухты от города. Место, где он лежит, указывает дерево с вырезанными ножом буквами "D. P."...

The Times,  вторник, 30 октября 1855 г.

ОБЪЕДИНЕННЫЕ ЭСКАДРЫ В КИТАЙСКОМ МОРЕ

от нашего собственного корреспондента, Сан-Франциско, 19 сентября

12-го линейный корабль Ее Величества "Monarch" прибыл в этот порт из похода на север с адмиралом Брюсом на борту, и завтра убывает на Вальпараисо, сопровождая адмирала. Вчера на Ванкувер ушел "President". "Amphitrite" остается здесь, покуда не будет сменен идущим из Ванкувера "Trincomalee".

В моем последнем письме от 5-го я излагал, что новости, принесенные "Amphitrite" и кэптеном Фредериком (который прибыл сюда 21 августа) из северной части Тихого океана, убеждают нас в том, что объединенные эскадры (из Китая и Индии) шли в Татарский залив в то или примерно в то же время, когда "Amphitrite" был на своем пути к Амуру.

Сведения о передвижении эскадры, наконец, достигли нас. Возможно, информация из Китая достигнет вас раньше этого письма. Но если же нет, то я расскажу эту историю как она есть. Новости принесла американская шхуна "Caroline E. Foote", которая позавчера прибыла в Сан-Франциско из Японии. Это судно доставило из Симоды (Япония) в Петропавловск капитана и экипаж русского фрегата "Диана", погибшего там в прошлом декабре во время землетрясения. Капитан Лесовский[156], девять офицеров и 150 человек команды прибыли в Петропавловск, обнаружили место покинутым, зафрахтовали американский бриг "William Penn" и ушли на нем вместе с экипажем "Caroline E. Foote".

Эти последние сообщают, что 16 апреля покидающим свои места жителям Петропавловска пришлось прорубить в гавани канал во льду, чтобы вывести в море фрегат "Аврора", военный транспорт "Двина", а также корвет, барк и бриг. Рассказывают, что их эскадра была обнаружена одним из кораблей союзников, стоящим в бухте Де-Кастри - в Татарском заливе, лежащем между островами Йессо и Нифон. Затем английский пароход сходил в Хакодаи (берег Японии), чтобы связаться с остальным флотом для усиления, оставив для блокады два фрегата. Однако между тем русские сумели ускользнуть от этих двух фрегатов и исчезли, так что когда флот прибыл, он нашел бухту пустой. По ряду причин нет необходимости пересказывать детали; офицеры английской эскадры сомневались в правильности рассказа, но вчера в Сан-Франциско прямо из Татарского залива прибыл другой корабль, шлюп "Камчадал", который эти новости подтверждает. Поскольку у меня не было времени увидеть кого-либо с этого корабля, я даю источник - как это опубликовано сегодня в одной из газет Сан-Франциско.

Шлюп "Камчадал" (капитан Карлстон), прибыл сюда вчера из Татарского залива. Капитан Карлстон и экипаж "Камчадала" были прежде на бриге "William Penn", хорошо известном на этом побережье. Примерно шесть месяцев назад "William Penn" пришел с грузом из Сан-Франциско в Петропавловск. Он находился там, когда прибыла шхуна "Caroline E. Foote" с большим количеством офицеров и матросов русского фрегата "Диана", который был разбит в гавани Симоды прошлой зимой в результате землетрясения. Русские наняли "William Penn" для доставки экипажа "Дианы" из Петропавловска до реки Амур, взяв также на борт экипаж "Caroline E. Foot" пассажирами, и он немедленно проследовал по своему назначению. В конце мая милях в десяти от русского флота, идя в бухту Де-Кастри, "William Penn" во время циркуляции сел на риф около входа в бухту. Де-Кастри, или бухта Де-Кастри, лежит не на восточной стороне Татарского залива на острове Йессо, как мы рассказывали вчера, а на материковой части, в Манчжурии, на западной стороне залива, где-то примерно на широте 48 градусов.

Когда "William Penn" сел на мель, была ночь, и помочь было некому, но утром шлюпки с русских кораблей пришли к нему на помощь, сняв экипаж и пассажиров. Всего их было 180 персон. Бриг же был потерян.

Капитан Карлстон подтверждает новости о русском и английском флотах, принесенные "Caroline E. Foot" и поданные вчера в "Chronicle", но с некоторыми различиями, говорить о которых мы не уполномочены. Русский флот состоял из фрегата "Аврора", корвета "Оливуца", транспортов "Двина", "Байкал" и "Иртыш"[157].

После того, как капитан Карлстон и его экипаж оказались в безопасности на берегу, русский адмирал Завойко обходился с ними с добротой и уважением. Он подарил капитану Карлстону шлюп "Камчадал", чтобы он и его экипаж вернулись в Сан-Франциско. Этот корабль имеет грузоподъемность всего 35 тонн, но на таком малом корабле они сумели пересечь северный Тихий океан. Капитан Карлстон говорит о высоком уровне великодушия, с коим офицеры обращались с ним в Де-Кастри. Оказывается, и другие американцы, кто высаживался или терпел бедствие в Татарском заливе, всегда получали от русских столь же щедрый и добрый прием, с которым им посчастливилось встретиться в этой стране.

"Камчадал" также доставил список из 14 китобойных судов, потерянных в северной части Тихого океана...

РАПОРТ КОМАНДИРА ТРАНСПОРТА "ЯКУТ"

КАПИТАНА 2 РАНГА Е. М. ЧЕПЕЛЕВА

В ГЛАВНЫЙ МОРСКОЙ ШТАБ

1913 год

...40 мин. дня открылся по носу берег, затем и мысы Кроноцкого и Козлова, по которым определился.

В 3 час. 5 мин. ночи, 10-го Октября, открылся огонь Петропавловского маяка, а в 6 час.50 мин. утра стал на якорь в Петропавловском ковше. В тот же день приступили к изготовлению печи для отливки новых поршневых колец для замены поврежденных и к чистке левого котла.

14-го Октября, в 11. час. утра, пришел с моря транспорт "Вайгач", а вечером - транспорт "Таймыр".

17-го Октября, в 9 час. утра, расцветился флагами, по случаю годовщины дня чудесного избавления ЕГО ИМПЕРАТОРСКОГО ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, ЕЯ ВЕЛИЧЕСТВА ГОСУДАРЫНИ ИМПЕРАТРИЦЫ МАРИИ ФЕДОРОВНЫ и Августейшей Семьи от грозившей опасности при крушении поезда у станции Борки.

В 9 час. утра вышел в бухту Тарья, где нужно было взять кокс для отливки, который имелся на складе камчатской компании; для транспорта кокс в количестве 1/2 тонны был отпущен бесплатно.

В этой бухте съехал на берег, осмотрел могилу адмирала Прайса и выкрасил на ней крест. Было бы желательно заменить крест новым; он поставлен крейсером "Африка" в 1880 году, стал приходить уже в ветхость; английские суда при посещении Петропавловска заходят в бухту Тарья, о чем свидетельствуют камни с надписями судов, положенные у могилы.

В тот же день вернулся обратно и стал на якорь в ковше...

Известия Всесоюзного Географического Общества

том 75, вып. 2, 1943 г.

МОГИЛА АДМИРАЛА ПРАЙСА

Советом Всесоюзного географического общества получено от Приморского отдела Общества следующее сообщение:

В бытность свою в служебной командировке на Камчатке (ноябрь-декабрь 1941 г.) член Совета Приморского географического общества, военный историк, полковой комиссар тов. С. С. Баляскин установил, по нашему заданию, состояние ряда исторических памятников в г. Петропавловске на Камчатке. Отдельные из них находятся в весьма неудовлетворительном состоянии, особенно, памятник защитникам г. Петропавловска на Камчатке в 1854 г.

Обо всем этом С. С. Баляскин сделал соответствующее предложение местным советским и партийным органам и получил заверения, что все ненормальности по охране памятников будут устранены. Помимо этого, благодаря счастливому стечению обстоятельств, С. С. Баляскин установил местоположение могилы командующего соединенной англо-французской эскадрой в 1854 г. адмирала Прайса.

Факт наличия этой могилы известен давно, но точное ее местоположение не было установлено ни приезжавшими в период до первой империалистической войны специально для ее отыскания и возложения венков английскими военными моряками, ни местными старожилами.

Незадолго до приезда С. С. Баляскина в г. Петропавловске на Камчатке рабочие, производящие земляные работы, наткнулись на цинковый гроб. На гробу якобы имеется надпись на английском языке (к сожалению, она не записана и не сфотографирована) о том, что в гробу покоится тело английского адмирала Прайса, умершего в 1854 г.

Сам С. С. Баляскин гроба не видел. По распоряжению начальника военно-морской базы капитана 2-го ранга тов. Пономарева и С. С. Баляскина, могила была вновь зарыта.

Совет Приморского географического общества решил просить командование Тихоокеанского флота дать распоряжение на Камчатку о проверке данных, сообщенных С. С. Баляскину, и о бережном отношении к могиле адмирала впредь до получения соответствующих указаний от Академии Наук СССР и Наркомвоенморфлота.

В случае подтверждения этого факта, о чем мы сообщим дополнительно, все эти сведения будут сообщены представителям Англии, дабы получить их предложения относительно дальнейших мероприятий в отношении праха адмирала Прайса.

Командованием ТОФ в г. Петропавловск на Камчатке сделан запрос о дополнительных материалах, подтверждающих вышеизложенные факты.

The Mariner's Mirror, номер 49, ноябрь 1963 г.

СВИДЕТЕЛЬ В ПЕТРОПАВЛОВСКЕ, 1854 ГОД

Майкл Льюис, профессор

Основная причина реанимирования далеко не похвального военно-морского эпизода середины девятнадцатого столетия состоит в привлечении внимания читателя к документу, до настоящего времени, мне думается, неопубликованному. Его прислал мистер Р. В. У. Сток из Сент-Джонс-Вуд, любезно разрешив мне привести его здесь. Он содержит послания, написанные преподобным Томасом Хьюмом - капелланом флагманского судна контр-адмирала, командовавшего британской Тихоокеанской эскадрой - и датированы 12 сентября 1854 года. Это не оригинал, а копия, сделанная почти сразу же, очевидно, супругой мистера Хьюма. Не подлежит сомнению, что она (или кто-то из ее семейства) сделала несколько копий письма, дабы отправить друзьям и близким, которые могли бы заинтересоваться очень необычным его содержанием. Заметно, что переписчик скопировал всю первую часть послания, которое отражает действительно уникальный инцидент. Но во второй части, которая описывает действия, которые последовали после инцидента, рукопись становится простым рядом отрывков, предназначенных, вероятно, к тому, чтобы уточнить сведения, уже освещенные в печати - новые добавления и комментарии от первого лица. Первая часть может находиться отдельно на своем надлежащем месте; вторая стала значащим документом только после того, как опущенные детали были заменены в общем контексте.

Англо-русская война в 1854 году развивалась на четырех фронтах - Крым (который дал имя войне в целом), военно-морская кампания на Балтике, интересные, но почти забытые небольшие эпизоды на Белом море и (который интересует нас здесь) действия на Тихом океане. Этот последний подвержен некоторому замалчиванию, особенно, британской стороной; возможно, потому, что большинство викторианцев устраивала формулировка "отход на запасные позиции", в то время как автор данного послания (свидетель неприятной правды) назвал его "кровавым поражением".

Англо-французская эскадра на Тихом океане была весьма сильна и состояла из девяти кораблей, несущих 282 орудия. А вот где она была намного слабее - так это в своих целях и, как следует добавить, в своем верховном командовании.

Во-первых, сдается, что не было никакого плана кампании, оправдывающего ее имя. Союзники встретились в Гонолулу в июле. Здесь они узнали о двух русских кораблях, фрегате и корвете, находившихся в небоеготовом состоянии в Петропавловске, главном, но маленьком российском порту на восточном побережье Камчатки. Туда они и отправились; 29 августа достигли цели и после поверхностной разведки назначили прямой штурм на следующий день. Не очень понятно, почему они так решили - даже небрежная разведка показала, что место было чрезвычайно хорошо защищено, и в его взятии было нечто большее, чем просто престиж.

Следующим утром, после того, как якоря были подняты, и когда флот фактически стоял готовым к атаке, действия были внезапно отложены - к сожалению, не потому что адмирал изменил планы, а по причине совсем иной, которая возвращает нас ко второй и наиболее серьезной слабости эскадры, к ее верховному командованию.

Французский командующий, контр-адмирал Феврье Де Пуант, был больной старик, который мало значил в объединенной эскадре и во всей этой истории. Другое дело британский командующий контр-адмирал Дэвид Прайс. Уроженец Уэльса, отпрыск хороших семейств в Кермартэне и Брекнокшире, он был в 1854 в возрасте 64 лет, и (теоретически) был на службе 53 из них. Это было его первое флагманство; он был произведен в контр-адмиралы в 1850 году, и только в 1853-м был назначен руководителем Тихоокеанской эскадры. Нам сегодня он мог бы показаться чересчур старым для такого поста и не чересчур опытным. Последующие события достаточно ясно показывают, что и то, и другое; но в службе, где со времен наполеоновских войн еще не появился офицерский корпус с опытом боевых действий, он ни в коем случае не был слишком стар или, скажем, неопытен. Действительно, по сравнению с его современниками, занимавшими схожие посты, он был почти молод - Напье (Балтика) было 68 лет, а Дандасу (Черное море) - 69; с учетом действительной службы это даже несколько лучше, чем в среднем. Его суммарный послужной список выглядит так (по датам и возрасту):

1801 (11 лет) - вышел в море. Участвовал в битве под Копенгагеном.

1803 (13 лет) - мичман. Вест-Индия, на малых судах.

1805-1808 (15 - 18 лет) - на корабле "Centurion"[158] под командованием сэра Сэмюэля Худа. Действия под Ла-Рошелью и у Копенгагена (под командованием Гэмбье), ранен.

1809 (19 лет) - действующий лейтенант. Отважно дрался на малых судах с датчанами и дважды взят в плен. 1809 (сентябрь) - подтвержденный лейтенант.

1811 (21 год) - отважно дрался при Барфлере. Тяжело ранен, выведен из строя на год.

1812-1813 (22 - 23) - на больших кораблях под Шербуром и Тулоном.

1813 (23 года) - произведен в коммандеры.

1814 (24 года) - в операции против Балтимора; Потомак и Нью-Орлеан. Тяжело ранен, но отмечен высоко.

1815 (25 лет) - made Post for his services. (Прекрасная боевая запись: полностью используемый по выздоровлению от ран. Но посмотрим дальше.)

1815-1824 (25 - 34) - отставка.

1834-1838 (44 - 48) - командир 50-пушечного корабля "Portland" (Средиземноморье).

1838-1846 (48 - 56) - отставка. Жизнь в Брекнокшире, должность мирового судьи.

1846-1850 (56 - 60) - комендант верфей в Ширнессе.

1850 (60 лет) - произведен в контр-адмиралы.

1850-1853 (60 - 63) - отставка.

1853 (63 года) - назначен на Тихоокеанскую эскадру.

Итого выходит (после последнего ранения): служба на флоте - 4 года, служба на берегу - 4 года, отставка - 30 лет.

Представляется справедливым суммировать именно так. В своей молодости - отважный воин; но в зрелом возрасте полностью отделен от профессии, в которой сверкал; утеря не только непрерывности опыта, который прибывает от регулярного продвижения вверх, но даже (через некоторое время) и боевого чутья. Как мы можем судить по тому, что мы знаем о других его современниках в подобных обстоятельствах - он, очень вероятно, провел много времени, безуспешно околачиваясь вокруг Адмиралтейства и ожидая назначения, которое так и не пришло. Так или иначе, мы не знаем, как он провел эти долгие 19 лет - его главные годы от 25 до 44 лет; не знаем, что он чувствовал в связи со всем этим. Наконец, однако - и это выглядит почти как официальная подачка его чувствам - ему позволили покомандовать 50-пушечным кораблем. Но потом снова пропасть, в которой он, без сомнения, понял, каково иметь дело с записными бюрократами своей собственной страны. Затем вдали снова забрезжили паруса и мачты, но в доках, а не в море; и вновь возвращение в старое графство Брекнок - хоть и в форме флаг-офицера. Имел ли он то, что более чем бесстрастные англичане называют "кельтский характер"? Действительно ли он был впечатлительным, легковозбудимым, пылким и склонным к самолюбованию? Очень возможно, но кто знает? Был ли он расстроен или оскорблен? Снова возможно, но вряд ли - видя, что жил он в целом намного лучше, чем большинство его современников.

С другой стороны, был ли он в 1854 году на пике своей военно-морской "формы", настоящим профессионалом, которого не страшит ничто, готовым и горящим нетерпением использовать этот самый великий шанс для своей военно-морской карьеры? Боюсь, что это совсем другая история. Предоставим свидетельствовать его капеллану.

Что же случилось с адмиралом? Это дело более психотерапевта, чем историка; было бы интересно узнать мнение современного психиатра. Многое из свидетельства капеллана помогло бы ему в постановке диагноза - например, довольно болезненная реакция адмирала на смерть моряков, что упали сверху, его почти истеричное отношение к своим людям в общей массе; капеллан прямо отмечает, что "бедный старик был всегда очень слаб и нерешителен во всем, что он делал". Общественное мнение, ничего не зная о его комплексах и ограничениях, расценило все это дело как отказ Прайса от исполнения обязанностей, и капеллан (который вообще ничего не знал относительно них), вероятно, под его давлением, мог прийти к тому же самому заключению. Намного позже, сэр Джон Лафтон ("Словарь Национальной Биографии", пункт "Дэвид Прайс") счел это маловероятным: "Он был здоровый веселый мужчина 64 лет, которому вид врага был не в диковинку". На мой взгляд, это непоследовательно. Лафтон полностью игнорирует тот факт, что Прайс своего последнего врага видел приблизительно 40 лет назад, и мы не имеем никаких доказательств того, о чем говорит сэр Джон. На самом деле, все они (Лафтон, капеллан и общественное мнение) кажется, упускают ту особенность, которой, я уверен, не пренебрег бы современный психиатр: влияние всей предыдущей адмиральской карьеры на его тело и его разум: неистово активная молодость, несколько серьезных ран, период почти бесконечных расстройств, сопровождавших его внезапный новый приход на значительно изменившуюся службу. Наиболее вероятное заключение, думается, таково: он был уже разрушен ментально и нравственно - если не "физически" - прежде, чем возглавил Тихоокеанскую эскадру, и потому был совершенно не способен адаптироваться ни к новым условиям войны, ни к незнакомому ему доселе бремени более высокой ответственности.

Все же, после всего сказанного имеется кое-что большее, чем принятие "странности" относительно британского адмирала и всех людей на земле, делающих что-то столь чуждое их традициям. Мне это представляется уникальным случаем в истории Королевского Военно-морского флота, если не военно-морского флота вообще. Командиры, конечно, сводили счеты с жизнью - после поражения, например, или в преддверии поражения; или когда они уже совершили некую ужасную ошибку, пожертвовав жизнями многих из своих собственных людей. Но Прайс не был ни в каком таком положении. Он даже еще не начал свои действия; в любом случае, как и все его офицеры, он был полностью уверен в победе и еще не совершил никакой ужасной ошибки. Действительно, ничто не указывает более ясно на столь сильный умственный дисбаланс (не сказать "безумие"), чем выбор времени для самоубийства. Это был не только самый плохой момент, это было также наименее логично для человека, связанного боязнью подвести любимых им людей; момент, наиболее подходящий, чтобы послать их навстречу ненужному поражению и смерти, оставляя в замешательстве и подрывая их мораль.

Отчет капеллана, как выдержано в его послании, является, очевидно, весьма неадекватным, без сомнения, из-за ошибки его первоначального редактора. Это продолжение было трагическим, хотя и менее драматичным, чем его начало. Дело, которое сразу пошло хуже некуда, в последующих стадиях не показало признаков выправления. За Прайсом следовал его "старший помощник", который был сравнительно молодым человеком, сэр Фредерик Уильям Эрскин Николсон, на 15 лет моложе[159] и командир с непрерывным восьмилетним стажем, офицер без опыта наполеоновских войн, но - наследственный баронет, сын выдающегося генерала и, как говорится, "свой" в высших кругах. Никакого умаления. Подобно своему предшественнику, он имел хороший боевой послужной список в более нижних чинах; и я наверняка не ошибусь, сказав, что его список был не намного меньше, чем у Прайса. И при этом он не может быть обвинен системой, лишившей его даже более, чем Прайса, фактически всего командирского опыта: он никогда не отвечал даже за походный ордер, не говоря уж о флоте.

Его первыми действиями было отложить атаку на 24 часа, и трудно обвинять его еще и в этом. Он, должно быть, был шокирован (да как и любой другой) столь внезапно обнаружив себя командующим, да еще по такой причине. Возможно, это довольно сложно для любого человека - выбросить за борт план своего начальника без того, чтобы испытать его в действии, но, тем не менее, теперь мы можем видеть, что это могло быть самым умным решением. Это был не только изначально непродуманный план с риском, не стоящим взятия, но он также вызвал и отсрочку, где был дорог каждый час; естественно, русские и использовали эту отсрочку для существенного укрепления своей обороны.

И пошло-поехало. Первый день был - чистый Севастополь, хотя, к счастью, в меньших масштабах. Как и там, проблемы корабельного огня против берегового не были оценены как следует. Корабли союзников держали слишком большую дистанцию и получили много больше повреждений и потерь, чем причинили сами. Фактически следует признать, что день был потрачен на разрушение одной или двух второстепенных батарей, которые были восстановлены уже к следующему утру.

Теперь, однако, под угрозой был престиж Королевского Военно-морского флота, и требовался человек, намного больший, чем Николсон, чтобы прекратить все это дело. Поэтому тремя днями позже он попробовал снова. На сей раз наши пушки преуспели в разрушении двух больших батарей; и, приободренный, он позволил себе попасть в западню. Введенный в заблуждение дезинформацией, вероятно, "представленной" ему тремя американскими китобоями-дезертирами, он высадил 700 моряков и морских пехотинцев, чтобы штурмовать береговой форт, который представлялся ключом ко всему городу. Тот форт оказался несуществующим, а вот что имелось на его предполагаемом месте, так это лесистый холм, который был вне огня нашей корабельной артиллерии. Моряки стойко штурмовали его, чтобы оказаться полностью окруженными превосходящими силами русских снайперов, скрытых в маскировавших их кустах. Затем последовала резня. Капитан Королевской Морской пехоты Чарлз Паркер, командуя десантной партией, был убит со многими из его людей; еще больше было ранено, а многие оставшиеся были взяты в плен. Только тогда флот отошел и, не производя никаких дальнейших усилий по взятию реванша, ушел через Тихий океан к Сан-Франциско. На следующий год - и это правда - он возвратился опять и "взял" Петропавловск весьма легко, видя, что русские демонтировали форты и эвакуировали город.

Выдержки из письма капеллана дают возможность несколько глубже проиллюстрировать этот печальный рассказ.

Все это было очень грустно. Как и отовсюду в англо-русской войне, некоторые из наших изуродованных соплеменников возвращались домой. После переваривания послания капеллана мы можем только утешать себя тем, что, в отличие от своих руководителей, тем людям было почти не в чем упрекнуть себя - ни тогда, ни после. В тот же самый день 12 сентября, когда мистер Хьюм писал свое послание, за тысячи миль от него британская армия впервые увидела Крымский полуостров. А неделей позже состоялось сражение под Альмой, "корона наших рядовых и кладбище генералов".

Джон Дж. Стефан

КРЫМСКАЯ ВОЙНА НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ

(извлечение)

Фиаско в Петропавловске

Англо-французская экспедиция против Петропавловска летом 1854 года является той главой военно-морской истории, которую союзники предпочли бы позабыть. "Ежегодный Регистр" 1854 года упомянул о ней как о "печальной неудаче в Петропавловске"[160] с серьезными основаниями, поскольку смерть британского Главнокомандующего от своей собственной руки и позорное отбитие предпринятой высадки едва ли являются подвигами, достойными похвалы - особенно, когда нападавшие наслаждались преимуществом в огневой мощи шесть к одному.

Многие аспекты экспедиции остаются неясными и по сей день, хотя заинтересованный обозреватель имеет доступ и к вахтенным журналам кораблей, и к переписке Адмиралтейства (большая часть которого уничтожена или отсутствует), и к дневнику злополучного командующего. Если судить по доступным свидетельствам, то ясно, что истоки неудачи лежат в решениях, принятых в Южной Америке за четыре месяца до сражения.

Объявление англо-французами войны с Россией (28 марта) застало контр-адмирала Дэвида Прайса, Главнокомандующего Тихоокеанской эскадры, в море, на пути в Кальяо из Вальпараисо на его 50-пушечном флагманском корабле "President". Вскоре, 9 апреля, в Кальяо к нему присоединился контр-адмирал Феврье Де Пуант, Главнокомандующий французской Тихоокеанской эскадры. Прайс знал, что военные действия с Россией могут вспыхнуть в любой момент, но почте из Европы тогда требовалось от одного до двух месяцев, чтобы достичь Перу. Главнокомандующий не мог сделать ничего, когда 15 апреля 44-пушечный российский фрегат "Аврора" пришел в Кальяо после шестидесяти трех дней перехода из Рио-де-Жанейро. "Аврора" оставалась в порту рядом с англо-французскими кораблями в течение одиннадцати дней, занимаясь пополнением провианта. Когда 7 мая прибыли новости о войне, "Аврора" имела чуть более, чем недельное преимущество, оставив Кальяо 26 апреля.

Трудно объяснить, почему Прайс и Де Пуант отложили преследование одинокого русского фрегата. Они имели приказ атаковать неприятеля и обладали достаточными силами, чтобы перехватить "Аврору". Дневник Прайса жалуется на недостаток угля и говядины, но кажется, что в корне бездеятельности лежит нерешительность. 9 мая Прайс написал своим капитанам в Вальпараисо и у побережья Мексики, назначив рандеву в Гонолулу на Сэндвичевых (Гавайских) островах, но в тот же день отменил этот приказ. Только 16 мая он определил встречу английских и французских военных кораблей у атолла Нукухива (Маркизские острова), находящегося приблизительно в 3 тыс. миль к западу от Кальяо. Эта задержка стоила союзникам драгоценного времени и внесла свой вклад в трагедию, которая еще ждет впереди.

Прайс и Де Пуант покинули Кальяо 17 мая, ведя эскадру, состоящую из английского флагманского фрегата "President" (50 пушек) и парохода "Virago" (6 пушек), флагманского корабля французского адмирала "La Forte" (60 пушек), французского корвета "L'Artemise" (30 пушек) и французского брига "L'Obligado" (18 пушек). Эскадра бросила якорь в Тойя-Хой у Нукухивы 9 июня. Три недели адмиралы ждали прибытия остальной части эскадры. Усиленный 27 июня французским корветом "L'Eurydice" (30 пушек) и 30 июня английским корветом "Amphitrite" (24 пушки), 3 июля флот прибыл на Гавайи. К этому времени он уже был далеко позади "Авроры".

Переход в 2400 миль до Гавайских островов был осуществлен за две недели, и 17 июля эскадра прибыла в гавань Гонолулу. Прайс узнал, что "Аврора" ушла отсюда месяц назад, направившись в Петропавловск. Главнокомандующий все еще не выказывал никакой решительности в плане преследования врага. Он оставался в Гонолулу в течение восьми дней, занимаясь общением с гавайским монархом, королем Камеамеа III. Доклады Прайса Адмиралтейству с очевидным удовольствием описывали дворцовые приемы, красочные банкеты и удовольствие короля при смотре эскадры на борту парохода "Virago". Адмирал выказал беспокойство единственно по поводу американских интриг в отношении попыток присоединения Гавайев и предположительного взяточничества короля ("непоправимый алкоголик"). Он оставался до странного спокойным насчет предстоящего визави с русскими.

Союзная эскадра, к которой присоединились британские корветы "Trincomalee" (24 пушки) и "Pique" (40 пушек), насчитывала девять военных кораблей, когда 25 июля покинула Гонолулу и пошла на северо-запад. После пяти дней в море Прайс снова повел себя необъяснимо, внезапно отправив "Amphitrite" и "L'Artemise" обратно в Гонолулу. С ними он послал свои последние доклады Адмиралтейству, в которых заявлял, что идет в Ситку (штат Аляска) искать русские военные корабли. Тем не менее, нерешительность все еще путала его планы[161]:

Если окажется, что там делать нечего [в Ситке], мы, несомненно, пойдем в Петропавловск... мы, однако, весьма не уверены; один день может изменить все наши предположения ...

Прайс так и не пошел в Ситку. Он продолжал двигаться на норд-вест, пока 14 августа эскадра не вошла в холодный густой туман. Корабли тут же разделились[162], каждые два часа паля из пушек, чтобы поддерживать контакт. Туман рассеялся 27 августа, открыв серые гористые берега. Это была Камчатка. На следующий день эскадра подошла ко входу в Авачинскую губу, в которой и лежит Петропавловская гавань. В полдень Прайс и Де Пуант пересели на пароход "Virago", дабы разведать бухту и гавань, после чего решили ввести эскадру в бухту.

Бой у Петропавловска начался 29 августа, как только союзная эскадра вошла в Авачинскую губу[163]. В 15.45 одна из семи русских батарей открыла огонь по идущим кораблям. После оживленной перестрелки эскадра встала на якорь вне обстрела. Первый день сражения прошел без особых результатов.

Адмирал Прайс, должно быть, сразу понял, насколько серьезной была его ошибка в откладывании преследования фрегата "Аврора". И "Аврора", и вооруженный транспорт "Двина" стояли в гавани, ошвартованные напротив песчаной отмели, блокирующей вход, бортами наружу. Половина их орудий была снята и распределена между семью береговыми батареями вокруг гавани. Контр-адмирал Завойко, русский командующий, грамотно использовал естественные преимущества ландшафта, чтобы выстроить систему обороны. Если бы союзники прибыли месяцем раньше, положение Завойко было бы безнадежным. Задержка и нерешительность в Кальяо, у Нукухивы и в Гонолулу дорого стоили нападающим.

В шесть утра 30 августа "Pique" открыл огонь по русским батареям. Адмирал Прайс наблюдал бомбардировку со своего флагманского корабля "President". В одиннадцать часов он составил компанию своим офицерам на ленч. Позавтракав, он удалился в свою каюту, записал несколько строк в своем дневнике и в 12.15 застрелился[164]. Адмирал Де Пуант на "La Forte" был тут же уведомлен и послал на "President" своего хирурга, но напрасно. Прайс цеплялся за жизнь до 16.50. После его смерти Де Пуант принял командование над всей экспедицией, в то время, как кэптен Фредерик У. Николсон с "Pique" стал действующим командующим британской эскадры.

Неожиданная потеря командующего экспедицией бросила тень уныния и печали на всю эскадру. При рассмотрении ее действий в последующие пять дней кажется, что союзники потеряли способность рассуждать. Детали высадки от 31 августа и 4 сентября рассмотрены в других статьях[165], и нет потребности останавливаться на них здесь. В поддержку этого говорит факт, что пожилой Де Пуант, задавленный аргументами молодых офицеров, сгорающих от нетерпения отомстить за смерть Прайса, опрометчиво решил предпочесть бомбардировке с моря прямое нападение на Петропавловск объединенным отрядом моряков и морских пехотинцев. Союзники высадились 31 августа, но были быстро отбиты русскими. Затем нападающие провели четыре дня в интенсивной подготовке к нападению большего масштаба.

Высадка союзников в Петропавловске 4 сентября, оказалась неимоверным бедствием. Стремясь к овладению горным холмом, защищающим гавань, нападавшие внезапно стали жертвой замаскированных снайперов. Охваченные паникой в этой разрушительной засаде, морские пехотинцы бежали в беспорядке только для того, чтобы падать с крутого утеса на камни или погибать, пробираясь к шлюпкам. Из семисот человек, которые штурмовали холм, 209 было убито, а большинство остальных ранено. Русские потеряли тридцать пять человек.

Происшедшее убедило адмирала Де Пуанта прекратить осаду Петропавловска. После сжигания безоружного русского транспорта 7 сентября союзники покинули Авачинскую губу. Французская эскадра пошла прямо на Сан-Франциско, в то время как британская направилась к Ванкуверу. Военные действия 1854 года против русских на Дальнем Востоке закончились.

Петропавловское дело оставило неразрешенную тайну, а именно - смерть адмирала Прайса, главы экспедиции, ставшего первой ее жертвой. Совершил ли он самоубийство или действительно стал жертвой несчастного случая? Большинство историков считает, что Прайс убил себя преднамеренно, апеллируя при этом к очевидности некоторых интересных психологических догадок типа старости и временного безумия[166]. Э. Дю Айи, французский член экспедиции, считал, что адмирал обвинял себя в задержках, начавшихся в Перу, которые препятствовали эскадре достичь Петропавловска прежде, чем русские смогли установить сильную оборону. Ожидая больших потерь как следствие этих задержек, он привел себя в состояние раскаяния, которое объединилось с атмосферой напряженности, в результате чего произошло самоубийство.

Более близкий взгляд на доступные свидетельства не обязательно поддерживает аргумент, что смерть Прайса была преднамеренна. Во-первых, его длинный и выдающийся послужной список во Флоте не дает никакого намека на умственную неустойчивость или депрессию[167]. Во-вторых, те офицеры, которые знали Прайса хорошо, считали его здоровым, веселым и любезным командующим[168]. В письме к своему семейству офицер фрегата "President" писал[169]:

Адмирал Прайс выглядел здоровым пожилым мужчиной, думалось, он проживет еще много времени и будет, пожалуй, последним в мире, кто совершит то, что совершил он. Его смерть омрачила всех на корабле, поскольку все его очень любили.

В-третьих, вахтенный журнал фрегата "President" дает, в лучшем случае, сомнительно лаконичное утверждение, которое позволяет любую интерпретацию: "12.15 пополудни, контр-адмирал Прайс был застрелен пистолетной пулей, своей собственной рукой". Сообщения, которые достигли Гонолулу через французские источники, содержат тот же самый элемент двусмысленности. Прайс, согласно им, застрелил себя "при засовывании своих пистолетов за пояс" перед сражением. В итоге, смерть адмирала остается необъясненной, пока не появятся новые заключительные свидетельства. Бумаги Адмиралтейства хранят молчание, которое дает повод подозревать, что, как писал гардемарин на борту фрегата "President", "это, кажется, сохранялось в тайне на борту, так что лучше пока не говорить об этом".

Вторая экспедиция в Петропавловск

Если 1854 год на дальневосточном театре Крымской войны был годом трагедий, 1855 год был годом фарса. В течение первого года войны союзники не только были не в состоянии сколько-нибудь повредить российский флот, но даже не смогли препятствовать адмиралу Путятину 7 февраля 1855 года подписать договор о мире и дружбе с Японией. Посему военно-морские действия союзников в 1855 году были посвящены поискам российского флота и мести за оскорбление, нанесенное годом раньше в Петропавловске.

Новости относительно результата первой экспедиции в Петропавловск приветствовались в Санкт-Петербурге столь же ликующе, сколь мрачно воспринимались в Лондоне и Париже. Планы Муравьева касательно использования Амура подтвердились - весной и летом 1854 года для Петропавловского гарнизона оттуда было отправлено все, что можно.

Жертвой ложного оптимизма Муравьев не пал. Он понимал, что противостоять следующему нападению союзников, которое состоится непременно, Петропавловск не сможет. Времени для укрепления тамошнего гарнизона не было совершенно. Решив сконцентрировать свои силы на Амуре, в декабре 1854 года Муравьев послал своего адъютанта полковника Мартынова в Петропавловск с распоряжениями относительно его, Петропавловска, эвакуации. Мартынов прибыл в Петропавловск 15 марта после нескольких сотен миль зимнего санного пути. Он помог контр-адмиралу Завойко в подготовке гарнизона к полной эвакуации вместе с семействами и запасами провизии. Отход был отсрочен тяжелой ледовой обстановкой до середины апреля, когда проход из замерзшего залива был просто прорублен. 17 апреля эвакуируемые разместились на "Авроре", "Двине" и двух зафрахтованных американских транспортах. Затем эта разномастная флотилия ушла из Авачинской губы, столь богатой событиями, с тем, чтобы достигнуть реки Амур.

Муравьев был прав, предполагая, что союзники предпримут вторую, уже более мощную попытку захватить Петропавловск. Контр-адмирал Генри Уильям Брюс, который 25 ноября 1854 года вступил в командование Тихоокеанской эскадрой, в мае 1855 года вел к Петропавловску грозные силы[170]. Тем временем, сэр Джеймс Стирлинг (Китайская эскадра) установил, что русских в Южно-Китайском море нет, и направил свое внимание на север. Он выделил из состава своей эскадры два парохода, "Barracouta" (6 пушек) и "Encounter" (14 пушек), с приказом присоединиться к эскадре адмирала Брюса у Камчатки, на широте 50 град. N и долготе 160 град. E[171].

По иронии судьбы Стирлинг назначил для кораблей "Barracouta" и "Encounter" точку рандеву, хоть и столь близкую к Петропавловску (200 миль), но все же не достаточную, чтобы обнаружить уход флотилии Завойко. Два эти парохода прибыли на указанную позицию 13 апреля (за четыре дня до эвакуации русских) и оставались там в праздности до 23 мая, пока не появилась армада Брюса[172]. В то время как союзники собирались вне Авачинской губы, адмирал Путятин, застрявший в Японии с тех пор, как "Диана" в декабре предыдущего года погибла от волны цунами, 22 мая пришел в Петропавловск на маленькой шхуне. Найдя городок оставленным, он спешно убыл прочь под самым носом эскадры Брюса[173].

Утром 31 мая адмирал Брюс торжественно вошел в Авачинскую губу и приблизился к Петропавловской гавани. К удивлению нападавших, они увидели пустой город. Как Брюс писал Адмиралтейству: "я нашел место полностью эвакуированным: ни кораблей, ни оружия, ни людей, только пустые амбразуры и брошенные здания".[174] Лишенные возможности реабилитироваться за разгром предыдущего года, союзники сожгли часть города, снесли оставшиеся батареи и 12 июня ушли в море. Брюс направился к русским поселениям на Аляске, надеясь, что там его ждут лучшие результаты.

Бесплодность результатов второй экспедиции в Петропавловск вызвала в Англии сердитую реакцию. Когда стало известно, что русский гарнизон ускользнул, и что флотилия Завойко была фактически неспособна к сопротивлению, перегруженная людьми и грузами, и что адмирал Путятин заходил в Авачинскую губу и обратно, в то время как она была под наблюдением союзников, "Таймс" взорвалась[175]:

Уход русских кораблей из Петропавловска в то самое время, когда "Barracouta" и "Encounter" блокировали порт специально для того, чтобы это предотвратить - ощутимый прокол, который составляет серьезное обвинение офицерам экипажей обоих кораблей.

Не сознавая, что пароходам было просто приказано ожидать в заранее назначенной точке рандеву, газета потребовала публичного открытия вахтенных журналов и назначения компетентной следственной комиссии, заключив, что "операции союзного флота были однозначно направлены не туда".

В то время, как Брюс исследовал пустынную Авачинскую губу, Китайская эскадра была занята унылыми поисками неуловимых русских военно-морских сил между Сахалином и материком. Британскому командующему было невдомек, что они были ни чем иным, как конвоем Завойко, который эвакуировался из Петропавловска...

ПРОСТИТ ЛИ МЕНЯ БОГ?

АНГЛО-ФРАНЦУЗСКОЕ НАПАДЕНИЕ НА ПЕТРОПАВЛОВСК,

1854 ГОД

Род Робинсон

Эта статья необычна по двум причинам: она уносит нас с Крымского полуострова на Тихоокеанский театр, где русский колосс держал под чуть более чем символическим контролем несколько изолированных поселений и гаваней. Во-вторых, она рассказывает о редчайшей вещи - о чисто русской победе в этой войне. Единственные другие обе были в войне против турок - сражение под Синопом в ноябре 1853 года и осада Карса в 1855-м.

Прежде всего, следует сказать, что эта победа в значительной степени была обеспечена бедностью стратегической мысли со стороны союзников, ибо они превосходили русских как численностью, так и оружием; тем не менее, русский командующий взял в свои руки и ситуацию, и ее развитие, а русские солдаты продемонстрировали много большую предприимчивость и стойкость, чем их коллеги в Крыму.

Когда в 1854 г. (для союзников) началась Крымская война, взгляд Англии был сфокусирован на Балтийском море, казавшимся естественным театром военных действий. Королевский флот должен был просто прийти в российскую столицу Санкт-Петербург и дать царю в морду, в то время как армия должна была сломать русским позвоночник на Черном море. По всему миру английский Джек должен был захватить все русские корабли и базы. Это дутое английское превосходство вскоре было развеяно, когда уязвимость деревянных кораблей против береговых орудий стала очевидной, но на Тихоокеанском театре ни один русский порт по качеству укреплений даже близко не напоминал Кронштадт и Севастополь, и британская Тихоокеанская эскадра получила известие об объявлении войны 7 мая 1854 года, будучи полностью уверенной в своих силах.

Британская эскадра под командованием контр-адмирала Дэвида Прайса стояла в Кальяо (Перу) в компании с эскадрой французов. Достаточно интересно для тех, кто любит рассматривать ситуации типа "А что, если?.." - они только что избежали встречи с русским фрегатом "Аврора", который был в том же самом порту, только несколькими днями раньше. В самом деле, британский пароход "Virago" на своем пути к английской эскадре был на расстоянии пушечного выстрела от "Авроры", но британский командир решил, что куда более важно доставить Прайсу декларацию об объявлении войны, так что русский корабль пошел дальше. Мы еще услышим об "Авроре" - чуть позже.

На первый взгляд казалось, что англичанам повезло с командующим; у него был прекрасный послужной список, три ранения, дважды был захвачен в плен, ведя в бой малые лодки при особо опасных обстоятельствах, стремительный рост до командира корабля. Но все это было давно, в Наполеоновских и Англо-Американских войнах. 30 лет его, безработного, футболили, а он надеялся получить что-то лучшее, чем кресло местного чиновника. Четыре года из девяти, проведенных на службе во флоте, он был комендантом верфей в Ширнессе, что вряд ли его, воина, могло устроить. В 1815 году ему было 25, и он был на гребне волны. Теперь ему было 64, и его последнее командование на море было 16 лет назад. Что привнесли в его характер те долгие годы бездеятельности, те 30 лет, потраченных впустую?

Несмотря на объявление войны, Прайс не выглядел напуганным возможной встречей с неприятелем во время перехода через Маркизские острова к Гонолулу, где они развлекали короля Камеамеа своими попытками противодействовать американцам в создании "сфер влияния". В конечном счете, он взял курс к русским берегам и 27 августа достиг полуострова Камчатка.

Противостоящие силы

Прайс ослабил свои первоначальные силы, выделив корабли для охранных целей (торговый флот всей Пасифики, казалось, ожидал налета русских каждую минуту) но флот все еще был силой, с которой приходилось считаться. Он включал следующие корабли:

- британские - 50-пушечный парусник "President", 40-пушечный парусник "Pique" и 6-пушечный пароход "Virago";

- французские - 60-пушечный парусник "La Forte", 30-пушечный парусник "L'Eurydice" и 12-пушечный парусник "L'Obligado".

Общие силы моряков и морских пехотинцев насчитывали около 2000 человек.

Русских возглавлял контр-адмирал В. С. Завойко, губернатор региона. Число его войска варьируется, но лично я склонен верить капитану 1 ранга Арбузову из состава гарнизона. Он называет "...983 солдата плюс 30 вооруженных жителей, всего 1013 человек". В это число входят экипажи 40-пушечного фрегата "Аврора" и "Двины" (12 пушек). "Двина" доставила подкрепление (400 человек), преимущественно солдат (включая довоенный гарнизон), остальные были моряками.

Русским не хватало береговых орудий, поэтому часть пушек была снята с кораблей. Ничего удивительного, что они сконцентрировали свои силы на подступах к гавани, но поставили несколько редутов и на подходах со стороны суши. До сих пор идут дебаты насчет того, сколько батарей русские построили со стороны моря; я отмечаю все, которые могли существовать. Однако, эти "сомнительные батареи" вряд ли имели более одного орудия вообще. Более вероятно, что они были подготовлены, но из-за нехватки орудий так и не использовались, хотя могли послужить и укрытием для пехоты.

Число орудий на шести обозначенных батареях было следующим: номер 1 - 5 орудий, номер 2 - 11 (кстати, эта батарея была хорошо построена и укреплена фашинами), номер 3 - 5 орудий, номер 4 - 3, номер 5 - 10 (но только 4 современных) и номер 6 - 6 орудий.

Два русских корабля были ошвартованы позади длинной песчаной косы, так что их надводный борт также представлял некоторую защиту от неприятельского огня. Коса также позволяла экипажам кораблей быстро прибыть к угрожающим местам, но немногие орудия (если не все) могли быть перемещены, поскольку не были установлены на колесные лафеты. Можно предположить, что не все орудия были размещены в готовности к огню (некоторые стояли так, что стреляли через нос или корму), поэтому можно считать в надводном борту "Авроры" 18 пушек, а у "Двины" - 5, таким образом, получаем общее количество русских орудий равным 63. Если принять орудийный расчет за 6 человек (как минимум), получим 378 канониров - ну, пусть 400. Около 130 солдат, остается 270 моряков. Получается 600 человек - 470 пехотинцев и 130 моряков.

Русская оборона в сложившейся ситуации выглядела как нельзя лучше. Любая атака прямо на гавань натыкалась на огонь с трех сторон, но фланговые батареи можно было бы брать одну за другой довольно легко. Батарея номер 2 и корабельные борта были наиболее сильной частью обороны. На западном берегу подходы с суши защищали слабые батареи. Пехота находилась в мобильном резерве.

Местоположение и карты

Моя карта Петропавловска - это компиляция двух карт, британской и русской. Ландшафт обозначен как холмистый, с зарослями. У союзников не было иных точных карт, кроме превосходных схем, начерченных в 1827 году лейтенантом Белчером, когда "Blossom" заходил сюда в надежде найти экспедицию Франклина[176], искавшего Северо-Западный проход. Так что, они имели полное представление об акватории вокруг гавани, но не об особенностях суши.

Печальная миссия

28 августа Прайс и французский командующий контр-адмирал Феврье Де Пуант произвели разведку русских позиций на пароходе "Virago". Уильям Эшкрофт, бывший в экипаже "Virago", писал, что "...мы насчитали шесть береговых батарей и заметили "Аврору" позади песчаной косы..." Оборона была слегка опробована на следующий день кораблями "President" и "Virago", когда "Virago" обменялась несколькими выстрелами с батареей номер 2.

Тем же вечером Прайс провел военный совет. Был принят план, который состоял в том, чтобы уничтожить батарею номер 1 на мысу, затем из-под защиты Шаховского мыса батарею номер 2, где пушки "Авроры" будут бесполезны. Тем временем должна быть смята батарея номер 4, оставляя свободным наиболее опасный путь для атаки, и затем прямая атака гавани и "Авроры". Это был простой, но логичный план, максимально использующий преимущества союзников.

На следующий день был полный штиль, и парусные корабли были фактически неподвижны. Пароход "Virago" был вынужден буксировать их на свои позиции. Эти сложные маневры уже начали выполняться, когда произошла трагедия: адмирал Прайс спустился на нижнюю палубу и застрелился.

Одним из первых свидетелей был преподобный Томас Хьюм. Позднее он описал события в письме домой: "...(он) спустился в маленькую бортовую каюту, где были его пистолеты, приставил один из них к груди и попытался прострелить себе сердце. Пуля, однако, немного отклонилась и прошла в легкое, причинив смертельную рану, но не такую, чтобы вызвала немедленную смерть. Он был постоянно в сознании, и как только завидел меня, воскликнул: "О, мистер Хьюм, я совершил страшное преступление. Простит ли меня Бог?.."

Почему он сделал это? По общему мнению, все в союзном флоте ожидали победы. Мы должны вернуться обратно к письму преподобного Хьюма: "...он различал большинство офицеров, которые пришли посмотреть на него, и сказал, что причиной его поступка стала неспособность перенести мысль об отправлении в бой стольких многих достойных и смелых людей... которых может подвести к гибели любая его ошибка".

Дальше в письме Хьюм сообщает нам, что адмирал всегда был "очень слаб и подвержен колебаниям". Конечно, это был уже не тот человек, который был ранен под Копенгагеном, Барфлером и Новым Орлеаном, который одиннадцати лет пошел в море, в 19 стал лейтенантом, в 23 - коммандером, а в 25 - кэптеном. Это было его первое флагманство, и, возможно, ему было сложно приспособиться к ответственности, но я верю, что все это было из-за тех долгих расстраивающих и уничтожающих душу лет безработицы. Просто факт, что Крымская война началась слишком поздно для этого бедняги.

Первая атака

Теперь командование английской эскадрой перешло к кэптену сэру Фредерику Уильяму Эрскину Николсону, командиру "Pique". Он был на 25 лет моложе Прайса, сын генерала, наследственный баронет с фактически никаким опытом командования. Теперь он стал руководителем эскадры, шокированной и приведенной в уныние самоубийством британского адмирала, и обременил себя нуждой играть с французами в дипломатию. Прайс, при всех его предполагаемых неудачах, решал эту проблему с тактом и любезностями, но Николсон и престарелый слабый адмирал Де Пуант (который умер вскоре после сражения) немедленно выдали шоу под названием "дивергенция мнений".

Первым решением Николсона стало отложить атаку на 24 часа. Тело адмирала Прайса было помещено в ялик и спрятано подальше от остального флота. На следующий день план Прайса был приведен в действие. По-прежнему был штиль, поэтому "Virago" вновь использовался для буксировки других кораблей к месту сражения. Имея "La Forte" на одном борту, "President" на другом и "Pique" по корме, он был целью, по которой трудно промахнуться, и вскоре полетели русские ядра, круша мачты, разрывая паруса и сбивая с мест орудия. Однако, союзники заняли свою позицию - "President" против батареи номер 1, "Pique" против батареи номер 4 (вместе с "Virago") и "La Forte" против батареи номер 2. Через некоторое время с трудом удалось заставить замолчать батареи номер 1 и номер 4. Часть союзных морских пехотинцев и моряков была высажена с "Virago" возле батареи номер 4 с приказом захватить ее. Дневник Уильяма Эшкрофта рассказывает нам, что использовалось два вельбота, так что мы можем предположить, что этот отряд насчитывал, по-видимому, не более 60 человек. Лейтенант Попов, командир батареи номер 4, заклепал свои пушки и отступил к батарее номер 2. Окрыленная успехом, десантная партия, ведомая трубачом в полной одежде горца, маршировала вдоль берега "разобраться с другой батареей", но появление около 200 русских пехотинцев отчасти изменило их планы. Огонь орудий "Virago" и "Pique" удерживал русских достаточное время, чтобы десантная партия вернулась на корабль.

И десантная партия планировала маршировать к батарее номер 2 - с ее 11 пушками, за 1200 метров? Это, я думаю, является хорошим доказательством наличия других батарей вдоль береговой линии, хотя я подозреваю, что они, вероятней всего, не были укомплектованы пушками.

Батарея номер 1 на мысу Шахова была оставлена. Лейтенант Гаврилов был ранен в самом начале, так же, как большинство его людей. Орудия также были выведены из строя, и подпоручик Губарев вывел уцелевших вокруг к батарее номер 2.

Сбив обе фланговых батареи, союзные корабли сконцентрировались на батарее номер 2 под прикрытием мыса Шахова. Русские достойно отвечали, но не могли состязаться с плотностью огня союзников. Тем не менее, батарея так и не была смята полностью, и смелые русские канониры подползали к своим пушкам, едва огонь союзников чуть стихал.

Союзный флот также получил повреждения - хуже всего пришлось "Virago", получившей пробоину ниже ватерлинии, когда она прикрывала отход десантной партии. Пароход находился в зоне действия батареи номер 2 и "Авроры", и ему пришлось быстро отойти, избегая дальнейших повреждений. Пробоина, довольно большая, была быстро заделана, и вскоре "Virago" вернулась в бой, буксируя "La Forte", когда фрегат подвергся тяжелому обстрелу. После этого в действиях был перерыв на ночь.

Каковы были достижения? Две батареи разрушено, третья повреждена и, по большому счету, выведена из строя. Однако, оставались русские корабли - практически невредимые. Это не было громадным успехом, но едва ли это было и "Севастополем малого масштаба", как позже заявляли некоторые источники. Русские береговые укрепления были, конечно, трудны для взятия, но далеко не неприступны.

Изменения в плане

Русские не сомневались насчет того, что будут делать союзники на следующий день, 1 сентября. Экипажи союзников тоже всю ночь были заняты приготовлениями к новой атаке. Логично было бы сделать это, уже очистив дорогу для атаки гавани - линию к окончательной победе. Союзники не знали, а ведь боеприпасы русских были на исходе, так что борт "Авроры" вряд ли сдержал их надолго.

Однако адмирал Де Пуант не был приверженцем нового штурма, хотя Николсон был настроен более воинственно. Споры продолжались целый день, и на следующий, и не были разрешены до вечера третьего дня. Момент был потерян, хуже того - он приободрил русских, которые всерьез поверили, что причиной задержки явились сильные повреждения союзных кораблей.

Уже покойный, адмирал Прайс вызвал окончательное поражение союзников. 1 сентября "Virago" была отправлена на другую сторону Авачинской губы с приказом захоронить Прайса и других погибших в бою. Здесь, в Тарьинской бухте, были обнаружены четверо американских моряков, живущих в палатке, очевидно, дезертиров с китобоя, которые сообщили британцам, что Петропавловск уязвим для десанта с суши. Видимо, они дали информацию относительно расположения сухопутных батарей, которых не могли видеть союзники, а также об особенностях города и силах гарнизона. Насколько точна была эта информация - сложно оценить; когда адмирал Де Пуант услышал ее, она его не убедила. Среди некоторых историков есть подозрение, что американцы были "подсадными", засланными по заданию русских, чтобы подсунуть ложную информацию, и может даже заманить союзников в тщательно подготовленный капкан.

Лично мое мнение на этот счет противоположное. Конечно, в 1854-м у американцев не было любви к британцам, в которых они продолжали видеть имперские устремления. Также у них были хорошие отношения с Россией, они были встревожены британскими попытками блокады русских портов. Однако, кажется несколько неправдоподобным предположить преднамеренный обман с американской стороны; куда более вероятен такой сценарий - моряки, говоря на одном языке, обсудили события последних дней, и, как все тактики-дилетанты, американцы высказали свое мнение, что город может быть взят с суши. Не будет беспричинным предположить, что американцы могли недавно быть в Петропавловске и видели русские приготовления. Легко кричать после поражения: "Предательство!", но я боюсь, что скорее оно произошло из-за изъянов в плане союзников, вот штурм и провалился.

Когда Николсон услышал доклад о встрече с американскими моряками, он сформулировал новый дерзкий план. Отряд в 700 человек высаживается у батареи номер 6 (на схеме) после того, как она и батарея номер 3 будут сбиты. Отряд разделяется на четыре колонны: морские пехотинцы обоих флотов, французские моряки с "La Forte" и "L'Eurydice", британские моряки с кораблей "President" и "Pique" и смешанная группа с "Virago" и "L'Obligado". Морская пехота с французскими моряками взбирается на Никольский холм и занимает вершину, бомбардируя город полевыми пушками, в то время как британская и смешанная группы идут вокруг подножия горы атаковать батарею номер 5 (на карте), и, таким образом, открывают себе дорогу в Петропавловск.

План имел несколько изъянов, которые никто не заметил: во-первых, не было точно известно число неприятельских сил в городе, поскольку союзники не имели никаких карт и возможности разведки; растительность была густой, а Никольский холм - крутым; всегда нужно быть готовым к сложностям со связью, тем более, что атакующие принадлежат к разным нациям; и даже мысли не было об отвлекающей атаке гавани. Последний пункт касается штилевой погоды, поскольку при атаке "Virago" снова должна была буксировать остальные корабли по позициям.

Вероятный вид десантных сил должен выглядеть следующим:

Морская пехота - 100 британцев, 100 французов - итого 200;

Французские моряки - 200;

Британские моряки - 200;

Смешанная колонна - 100;

Всего - 700 человек.

Французская группа была вооружена несколькими легкими орудиями; я могу предположить 4 пушки 6-фунтового калибра с 30 бойцами. Боезапас, видимо, был ограничен ввиду проблем с его ношением. Британская колонна также могла иметь у себя какую-то артиллерию, допустим, 2 пушки с 15 бойцами прислуги. Имеет смысл предположить, что союзники были вооружены винтовками; однако, только морские пехотинцы и некоторые моряки могли быть специалистами в их использовании.

Вторая атака

Как и в первом штурме, "Virago" буксировала корабли к месту действия. В 07.15 "President" обстрелял русскую батарею номер 3. Несмотря на стойкое сопротивление, батарея утихла в 09.00. "La Forte" точно так же обстрелял батарею номер 6 и вынудил русских оставить ее. Путь для десанта был чист.

Союзники были высажены с "Virago" в небольших лодках и овладели батареей номер 6, заклепав на ней пушки. Однако, боевой энтузиазм и недисциплинированность повели их в гору беспорядочно, вместо того, чтобы маршировать вокруг нее, согласно плану. Морская пехота и французские моряки под командованием капитана Королевской Морской Пехоты Паркера в длительной схватке с русскими пробили себе путь на самый верх холма, который дорого стоил - особенно, офицерам. Тем временем, восторженная смешанная колонна моряков карабкалась на холм с северной стороны, наперекор своим приказам, и взяла русских с фланга. Поручик Губарев со своей командой был сброшен с вершины. Британские моряки также действовали против батареи номер 5 и, по британским источникам, она была взята, хотя русские это отрицают.

Было 09.00. Высадка была в 08.30, в полчаса союзники заняли вершину Никольского холма и вышли к окраинам города. Но течение боя было уже повернуто против них. Завойко собрал имеемые у него резервы, около 300 человек, и тремя группами отправил их против союзников. Две группы усилили русские ряды на холме, тогда как третья атаковала британских моряков около батареи номер 5. Это было слишком много для союзных сил, которые устали и были почти обезглавлены. Русские отбили вершину горы на ее северной стороне и отбросили позиции союзников. Беспечность союзников улетучилась, сменившись всеобщей паникой. Люди ринулись вниз по крутым склонам холма, преследуемые штыками русских. Отступление десантной партии было возможным только при помощи поддержки небольшого арьергарда вблизи батареи номер 6 и пушек "L'Obligado", который сумел приблизиться, идя на помощь, используя слабые порывы ветра. К 11.00 десантная партия отчалила.

Это было поражение. Потери были относительно высоки:

Британские: 26 убитых либо пропавших без вести, 79 раненых.

Французские: 26 убитых либо пропавших без вести, 84 раненых.

Русским тоже досталось. Общие их потери за два боя были 37 убитых и 78 раненых. К тому же, погибли некоторые городские постройки и дома. Но победа была их.

Последствия

Снова "Virago" отправилась в Тарьинскую бухту со своей печальной миссией хоронить погибших, покуда союзники оставались на якоре у Петропавловска. 7 сентября были замечены два паруса, которые оказались русскими торговыми судами. Оба они были захвачены и взяты как "призы" - единственный успех союзников в этом деле. Вскоре после этого объединенный флот ушел: британцы на Ванкувер, французы в Сан-Франциско.

Когда вести о русской победе достигли столицы, русские праздновали - после поражения под Альмой и Инкерманом, после тупика Балаклавы. В столицах союзников было решено повторить атаку в следующем году, для чего была собрана большая эскадра. Однако, когда 31 мая она прибыла в Петропавловск, город и порт были пусты - оставлены и эвакуированы по приказу генерал-губернатора Сибири Муравьева. Два корабля были вытащены изо льда с помощью пил, и они ушли в середине апреля.

Источники:

Я. Р. Стоун, Р. Дж. Крэмптон. Печальное дело, англо-французская атака Петропавловска в 1854 году. Polar Record, 22 (141): 629-641, 1985.

М. Льюис. Свидетель в Петропавловске 1854 года. Mariner's Mirror, 49, 265-272, 1963.

У. П. Эшкрофт. Воспоминания Уильяма Петти Эшкрофта. Naval Review, 53, 275-278, 1965.

Размышления о Петропавловском бое

Есть два очевидных аспекта боя, которые можно переиграть - атака с моря и высадка. Мне представляется, что Петропавловск расположен на местности прекрасно. Играющий за русских имеет возможность расположить свои пушки и батареи где он хочет, и союзному флоту также подобрать подходящий план бомбардировки. Погода играет большую роль в действии, лишая союзников полной свободы передвижения кораблей. Командующий союзников может и подождать более благоприятных ветров (что может быть решено бросанием кубиков - с этими штилями, которые, как известно, имели место между 31 августа и 5 сентября и были более вероятны) с учетом того, что запасы пищи и, особенно, пресной воды все это время расходуются. "Virago" была послана набрать пресную воду в Тарьинскую бухту, когда ходила хоронить погибших, так что это можно было делать понемногу в течение всего дела. Еще была опасность, которую не надо сбрасывать со счетов, что к русским могло прибыть подкрепление. Когда 7 сентября были замечены два корабля, это могли быть два русских фрегата, "Паллада" и "Диана". Если на кубиках выпадет явление этих кораблей на сцену, это может придать баталии еще один интригующий аспект.

Позволительным должно быть выделить умение русских канониров и (для полноты) плотность артиллерийского огня союзников, которая вынуждала русских "пригибать головы". Частенько во время военных игр на столе мы видим канониров "торчащими возле своих пушек" под огнем, когда на практике им приходится искать укрытия, возвращаясь к орудиям при ослаблении неприятельского огня.

И в высадках - играющий за союзников может затевать их когда угодно, или замыслить военную хитрость, как ему захочется, но я предполагаю, что он должен выбросить секретный процент этого на кубиках после первого дня бомбардировки. Повреждения на русских батареях и повреждения на его флоте должны быть выкинуты на кубиках, так что он должен принять решение, продолжать ли в соответствии с планом. Если он выбросит меньше, должна быть предпринята высадка, как это случилось в реальности. Если больше - играющий за союзников имеет свободу действий. Другая возможность - ввести третьего игрока на роль Де Пуанта, французского адмирала. Ему следует дать задачу достичь победы союзников возможно меньшей ценой для французского флота, отражая осторожность подхода. Поскольку он более высокого ранга, чем британский командующий, французам может быть приказано не атаковать вообще, хотя, конечно, если британцы победят в баталии самостоятельно, французскому командующему будет присуждена неудача в достижении этой цели.

Допуская, что союзники имеют свободу действий, но по-прежнему решились на высадку, играющий (или играющие) за них может выбрать место высадки, а также может попробовать предпринять отвлекающую атаку; погодные условия позволяют. Он может высаживаться любыми силами вплоть до 700 человек, предполагается, во взаимодействии с французами. Однако на берегу союзники не имеют карт местности, связь между ними желательно затруднить. Эффективное и подчас веселое правило: заставить играющих за союзников разговаривать друг с другом только на чужом языке, которым тот или другой игрок владеет на рудиментарном уровне.

Моральный дух моряков был, понятно, переменным. Если правила позволяют, они должны быть классифицированы как нерегулярные войска "А", склонные к неконтролируемости морального духа вплоть до непредсказуемого его падения. Морские пехотинцы должны быть более устойчивыми войсками. Русские не показали своей обычной тупости - возможно, из-за присутствия моряков, которые вообще были более качественными мужчинами, чем русские пехотинцы. Также, хотя и не могу подтвердить это, солдаты Петропавловска были, вероятно, из Кавказской Армии, которые также были вообще более инициативны, чем их европейский русский эквивалент.

Руководство было сильным фактором в поражении союзников, начиная с главнокомандующего, и вплоть до действий на суше, про которые мы говорим, что потери среди союзных офицеров были очень велики. Люди, находя себя без офицеров, были неспособны реагировать и координировать усилия с прибытием русских подкреплений и были сметены с горы. Правила, используемые в игре, должны допускать эффект потерь среди офицеров. Правила должны быть максимально приближены к этому бою. Безусловно, при таком небольшом количестве людей с обеих сторон, соотношение человеко-фигур может быть высоким, 1 : 5 или даже выше, в зависимости от числа доступных фигур.

Союзники были вооружены винтовками, часть русских тоже. Мичман Фесун писал, что 30 человек из 1-го стрелкового отряда с фрегата были даны ему под командование и посланы на подкрепление русским на холм. Природа местности также мешала обычному превосходству винтовки над ружьем по дальности стрельбы. Я не имею данных, сколько русских были вооружены винтовками, но предполагаю, что, как минимум, одна треть. Дальность стрельбы винтовки должна быть снижена по причине густой растительности.

Надеюсь, этой информации будет достаточно для вас, чтобы успешно представить эту баталию.

И, что бы вы ни делали - не стреляйтесь до того, как действие началось!

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ АДМИРАЛА ПРАЙСА

А. И. Цюрупа

Во все времена судьбы военачальников решались либо в самом сражении, либо после него. В бою при мысе Трафальгар, выигранном его эскадрой, погиб вице-адмирал Нельсон. Убит и обезглавлен римский полководец Марк Лициний Красс, победитель Спартака. После поражения при Ватерлоо сослан на остров Св. Елены Наполеон. После окружения и разгрома немцами в июне 1941 года Западного фронта, застигнутого врасплох на самой границе на необорудованных и невооруженных позициях, расстреляны по предписанному вождем приговору генерал армии Д. Г. Павлов и его штаб.

Командующий англо-французским соединением контр-адмирал флота Ее Величества королевы и императрицы Виктории Дэвид Пауэлл Прайс предстал перед Всевышним не во время и не после, а накануне решающего сражения.

Известный историк Б. П. Полевой убежден, что вплоть до последнего времени в Европе бытовала официальная английская версия боя, согласно которой "Прайс погиб из-за неосторожного обращения с оружием". Считали также, что он был смертельно ранен в день первого огневого контакта с русскими. Эти версии давно опровергнуты документально, но политические амбиции "владычицы морей" оказались живучи.

Командующий объединенной эскадрой совершил самоубийство, но не после сражения и понесенного в нем поражения, а до того, действительно сразу же после первого обмена пушечными выстрелами. Это беспрецедентное в истории событие нуждается в анализе.

Бортовой журнал флагманского фрегата "Президент" 31 августа 1854 г.[177] лаконично констатирует: "В 12 часов 15 минут пополудни контр-адмирал Прайс был поражен пистолетной пулей от своей собственной руки". Патриоты выжали из этого лаконизма максимум, который он позволял: сомнения в преднамеренности самоубийства.

Истина о судьбе Прайса вошла в научный обиход со времени опубликования в английском журнале "Зеркало моряка" (ноябрь 1963) статьи профессора Майкла Льюиса[178], в руки которого попали записки капеллана флагманского фрегата "Президент" преподобного Томаса Хьюма. Записки эти - не оригинал, а копия, выполненная, как полагает Льюис, супругой священнослужителя или кем-то другим из членов его семьи ради удовлетворения любопытства друзей и родственников по поводу события, освещение которого в печати, видимо, подавало повод для разнотолков. Сам Льюис называет этот военно-морской эпизод "ущемляющим самолюбие" (far from creditable). Преподобный Хьюм не оставлял места для сомнений: он принял причастие у умиравшего и выслушал его признание, которое он передал цитатой: "О, мистер Хьюм, я совершил страшное преступление. Простит ли меня Бог?" (Напоминаю, что христианин не имеет права лишать себя жизни, узурпируя это право у Того, Кто дал ее ему - у Бога).

Далее адмирал сказал, что "причиной его преступления была неспособность перенести мысль о том, что ему предстоит повести в бой столько благородных и доблестных людей... которых любая его (адмирала - А. Ц.) ошибка может подвести к гибели".

"Зеркало моряка" издается в провинциальном английском университете города Эксетер. Мне повезло получить этот и многие другие документы благодаря письму, которое я направил в московское представительство знаменитой газеты "Таймс" и в котором просил откликнуться родственников и потомков участников тихоокеанской кампании 1854 года.

Почему "из нескольких тысяч писем, получаемых газетой ежедневно" (так расценил вероятность события помощник военно-морского атташе Соединенного Королевства Р. Дэвис), для опубликования было выбрано мое? Неужели потому, что я подписался не как младший научный сотрудник одного из институтов Академии Наук, а как заместитель председателя Петропавловск-Камчатского горсовета?

Так или иначе, 26 сентября 1990 года письмо было опубликовано, а спустя три недели мой почтовый ящик "распух" от длинных заграничных конвертов. Помимо оттиска статьи Льюиса в моем распоряжении оказалось письмо участника сражения лейтенанта Палмера (я опубликовал его в Вестнике Дальневосточного отделения АН СССР, ныне РАН), датированное 8 сентября 1854 г. Пришли копии других публикаций, текст памятной надписи (его я опубликовал в журнале "Вопросы истории") в церкви селения Силиким в Уэльсе, откуда родом адмирал, многочисленные данные о его жизни и боевом опыте. Я тепло поблагодарил всех моих корреспондентов, со многими остался в переписке, а с правнуком лейтенанта Палмера, отставным полковником Рональдом Палмером повидался лично.

Мой долг как гражданина и педагога сделать собранные мной свидетельства и факты всеобщим достоянием.

Кто же такой был контр-адмирал флота Ее Величества королевы Виктории Дэвид Пауэлл Прайс?

Могила его затерялась где-то на побережье Тарьинской бухты (Тарья, ныне - бухта Крашенинникова). Неподалеку была и братская могила его подчиненных, тела которых оставались на руках интервентов после поражения. Интенсивное освоение ее не видимого с зеркала Авачинской губы побережья было вызвано строительством известной всему миру, а теперь и нам, военно-морской базы. Объект был режимным, и "посторонние" (к которым, как правило, принадлежали историки и археологи) туда не допускались.

В "Известиях ВГО" в 1943 году (т. 75, вып. 2, С. 58-59) была опубликована заметка без подписи, но со ссылкой на Приморское отделение Всесоюзного географического общества. В ней сообщалось, что полковой комиссар С. С. Баляскин, будучи в командировке на Камчатке в ноябре-декабре 1941 года "установил местоположение могилы командующего соединенной англо-французской эскадрой в 1854 году адмирала Прайса... Незадолго до его приезда... рабочие, производящие земляные работы, наткнулись на цинковый гроб. На гробу якобы имеется надпись на английском языке... (не записана и не сфотографирована). Сам Баляскин гроба не видел. По распоряжению начальника военно-морской базы капитана 2-го ранга Пономарева и С. С. Баляскина, могила была вновь зарыта. Командованием ТОФ сделан запрос о дополнительных материалах, подтверждающих вышеизложенные факты".

О существовании этой заметки знал Б. П. Полевой, но он забыл ее выходные данные.

Совсем недавно это ценнейшее свидетельство времени вторично нашел мой коллега А. В. Пташинский.

После моего выступления об иностранных захоронениях на Камчатке по камчатскому телевидению в редакцию позвонили с "той стороны". Оказывается, была жива очевидица находки, но той ли, о которой сообщал Баляскин, или повторной - неясно. Вероятно, повторной, поскольку речь шла не о закрытом гробе, а о теле и личном ("золотом?!") оружии при нем. К сожалению, в 1992 году свидетельница умерла. Ее дочь (которая и звонила) высказала предположение, что захоронение находилось в месте, ныне застроенном производственными сооружениями.

Другой звонивший сообщил альтернативную версию. Захоронение было-де не вскрыто землекопами, а подмыто морем...

Какие-то надежды продолжает питать директор Музея Боевой Славы Камчатской флотилии ТОФ Александр Христофоров, но о резонах своих он высказывается с шутливой таинственностью.

Так что, где сейчас прах Дэвида Пауэлла Прайса, мы не знаем наверняка. В том же, что он сознательно покончил счеты с жизнью, уверены, но почему он выбрал этот исход?

Обоснованные предположения о причине самоубийства можно при сложившихся обстоятельствах высказать, только проследив весь жизненный путь покойного.

Текст надписи на красивой мраморной плите в Силикиме был прислан мне Э. Джеффри Джеффрисом из Мобила, Алабама, США. Будучи правнуком кузины адмирала Прайса по отцовской линии, он сохранил контакты с родиной предков. Один из друзей и прислал ему вырезку из газеты "Таймс" с моим письмом к редактору.

В надписи сказано, что Дэвид Прайс был вторым сыном Риса Прайса из Булчребанна, в этом же приходе, дворянина, от Анны, дочери покойного Дэвида Пауэлла из Аберсенни, в приходе Дифинок, дворянина.

"Его карьера военного моряка началась бомбардировкой Копенгагена в 1801 году. С этого события и до всеобщего мира, заключенного в 1815 году, во многих эпизодах, в которых он принимал участие, он проявлял умение, храбрость и преданность долгу британского моряка..."

Но ошибется тот, кто сделает вывод, что против гарнизона Петропавловска и его командира В. С. Завойко выступил военачальник с 53-летним стажем.

Действительно, юный Дэвид начал службу десятилетним парнишкой, как волонтер I класса на линейном корабле "Аднт". В 1803 году, 13 лет от роду, был произведен в мичманы и служил на малых судах в Вест-Индии. В 1805-1808 гг. воевал против Ла-Рошели на "Центурионе"[179] под командованием сэра Сэмюэля Худа (имя которого стало недобрым символом в истории британского флота: два крейсера, названные в честь Худа, были потоплены немецкими рейдерами - по одному в каждую из мировых войн). Под Копенгагеном Прайс воевал под командой Гамбье и был ранен. В 1809 г. он - временный лейтенант[180], впрочем, уже в сентябре этого года звание подтверждено.

В 1811 году Прайс отчаянно дерется на малых судах при Барфлере, городке на побережье полуострова Котантен, восточнее Шербура, где спустя 133 года высаживались наши союзники по войне с Гитлером. Молодой лейтенант тяжело ранен и на целый год выведен из строя. По выздоровлении он служит на больших судах под Шербуром и Тулоном и в 1813 году произведен в капитаны 3 ранга.

Прайс был активным участником англо-американской войны 1812-1814 годов. Командуя плавучей батареей "Вулкан", он бомбардировал 13-дюймовыми разрывными снарядами форт Мак-Генри на подходе к Балтимору. Этот эпизод упомянут в американском национальном гимне "Звездное знамя". Прайс вместе со своим кораблем вошел в историю США. При нападении Пакнэма на Нью-Орлеан Прайс был снова ранен. Адмирал его погиб и вернулся в Альбион в виде тела, "заспиртованного" в бочке с ромом... Прайс уже успел вернуться в строй, чтобы снова принять участие в захвате форта Бойер в южной Алабаме (теперь называется форт Морган).

В 1815 году наш персонаж вновь повышен в должности - и выведен за штат.

Лучшие годы своей жизни, с 25 до 44 лет, Прайс провел в отставке. "В полном разводе с профессией, в которой так отличился, - пишет М. Льюис, - вероятно, он без толку отирался возле Адмиралтейства, тщетно домогаясь назначения... Проклятое время!"

Новое назначение нашло Прайса только через 19 лет! В возрасте 44 лет он получил в командование 50-пушечный корабль "Портленд" из состава Средиземноморской эскадры. И Прайс снова проявил себя с наилучшей стороны. На этот раз в ходе войны за независимость Греции. Во всяком случае, в 1837 году король Греции Отто наградил его высшим орденом и распорядился написать парадный портрет в капитанском мундире на борту своего корабля.

История многократно демонстрировала, что геополитико-меркантильные интересы ведущих европейских держав, Франции и Англии, в другие времена - Германии, несмотря на христианскую фразеологию, частенько ставили их на сторону мусульманской Турции, а не ее христианских противников. Так было даже во времена, когда религиозные связи и противостояния неизменно выдвигались на первый план. Так было и во время войны Греции за независимость.

Вероятно, британское Адмиралтейство не разделяло восторги греческого короля по поводу успехов Прайса в этой войне, в которой погиб (правда, от лихорадки, а не от пули) другой известный англичанин - великий поэт Байрон.

И Прайс снова на берегу, без должности. Он становится мировым судьей графства Брекнокшир, кстати, даже не имевшего выхода к берегу моря. Еще восемь лет дисквалификации. Но на шестом году этой сухопутной жизни, в 1844 году, в возрасте 53 года, Дэвид Прайс женится. Избранница престарелого отставника - родная племянница самого адмирала У. Тэйлора! Это перелом, но какой поздний! Спустя всего лишь два года, в 1846-м Прайс возвращается на службу, но не в море - он назначен комендантом доков в Ширнессе, порте на острове Шеппи, вплотную примыкающему к побережью графства Кент, на входе в эстуарий Темзы.

К 60-летию Прайс - контр-адмирал. И снова отставка. А в 1853 году последнее назначение - командующим тихоокеанской эскадрой.

Не слишком ли стар и далек от моря этот моряк? Для Англии - нет. Адмиралу Напье, английскому командующему на Балтике, было 68 лет, а Дандасу, воевавшему на Черном море - 69.

Объявление войны с Россией застало Прайса 7 мая 1854 года в перуанском порту Кальяо. Все три флота (англичан, французов и русских) были рассредоточены по самой большой акватории мира. Но - мир тесен! Всего лишь 24 апреля (по записям французского офицера Дю Айи - 26-го) Кальяо покинул русский фрегат "Аврора" (официально война была объявлена еще 28 марта). Неподалеку, в Вальпараисо, видели "Диану". Где была "Паллада" под флагом адмирала Путятина, где были остальные суда, были ли среди них пароходы - ничего не известно... И вместо немедленной погони за "Авророй" Прайс и французский адмирал, престарелый Феврие-Депуант, десять дней раскидывали мозгами... Они покинули Кальяо только 17 мая и, достигнув Гонолулу, узнали, что "Диана" ушла оттуда 18-ю сутками раньше, уже зная о состоянии войны! Получив подкрепление в виде двух корветов, англо-французы продолжили путь на север 25 июля.

Надо отдать должное мастерству союзных навигаторов. Плывя две недели с 14 августа в густом тумане, корабли, сигналя друг другу каждые два часа пушечными выстрелами, не растерялись, как корабли Беринга веком раньше, и 28 (29) августа обнаружили себя близ входа в Авачинскую губу, в видимости заснеженных вулканов.

Увы, навигационная точность не могла компенсировать огрехи стратегии: серьезную ошибку совершили союзники, промедлив с преследованием. "Аврора" и "Двина", вооруженный транспорт, были здесь, пришвартованные к песчаной косе (отделявшей ковш гавани от внешнего рейда Петропавловской бухты) одним бортом к противнику. Орудия другого борта были сняты на наземные батареи. Появись союзники у Петропавловска месяцем раньше, положение русского командующего Завойко оказалось бы безнадежным.

Штиль 29 августа воспрепятствовал немедленному продвижению эскадры, но не помешал осуществить рекогносцировку на пароходе "Вираго". Замаскировавшись американским флагом, "Вираго", подойдя вплотную, разглядел и батареи, и оба подготовленные к обороне судна за песчаной косой, увернулся от высланной навстречу шлюпки и тут же ретировался.

"Американцы, проживающие в Петропавловском порте, изъявили сильное негодование за то, что пароход воспользовался флагом их нации", - докладывал позже адмирал В. С. Завойко в своем рапорте от 7 сентября. А редакция русского "Морского сборника" в 1860 году отметила "снисходительность" французского автора к этой хитрости, которую союзники, не смущаясь, именуют "унизительной", коль скоро сами становятся объектом ее применения со стороны третьих держав.

Дискриминационное отношение к русским со стороны европейских держав и граждан, примеры которого, увы, куда как многочисленны и в наши времена, искажает и наше восприятие мира. Б. П. Полевой сомневается в свидетельстве лейтенанта Палмера, что один из участников последовавшего боя на суше с русской стороны был американцем (пораженный пулей, он издал восклицание по-английски). Полевой считает, что Палмер "явно фантазирует", поскольку другие американцы "оказали англичанам существенную помощь". Разные бывают американцы, так же, как и русские. Почему бы одному из негодующих янки (о которых упоминает Завойко) не взяться было сгоряча за оружие?

Посоветовавшись, английский и французский адмиралы решили подойти всем флотом к Петропавловску.

"Рано утром 31 августа адмирал Прайс отправился на "Ла Форт", чтобы обсудить с французским адмиралом план атаки. Он вернулся на борт в приподнятом настроении и какое-то время изучал береговые батареи в подзорную трубу. Потом он спустился вниз... Я находился в одной из гамачных сеток, когда услышал хлопок, похожий на выстрел. В следующее мгновение снизу появился капитан и выпалил: "Адмирал застрелился! Ради Бога, проследите, чтобы команда не знала!" Но было уже поздно. Адмирал оставался в сознании еще два с половиной часа, непрерывно говоря о жене и сестрах. Он говорил о том, что совершил свой поступок, предвидя адские мучения... и умер, получив святое причастие". ("Извлечения из писем и судового журнала моего деда, адмирала Джорджа Палмера", составленные полковником Рональдом Палмером для своих внуков).

Свидетельства капеллана Хьюма вы уже прочли в начале статьи.

Б. П. Полевой в статье "Несчастное дело" ("Камчатская правда", 22 августа 1992 г.) делает закономерный вывод из собственных слов покойного, независимо друг от друга переданных двумя свидетелями: "Прайс понял, что тут его ждет неизбежное поражение. И именно это и привело его к роковому решению".

Однако в этой логической цепочке ощущается отсутствие решающего звена. Не мог адмирал не понимать, что, ускользнув от боя в мир иной, он не только не облегчил участь подчиненных, о коих говорил капеллану, но, наоборот, отягчил ее. Следовательно, не о них он думал, "ложась на дуло". А о ком?

Нельзя, конечно, исключить и аффективный, импульсивный поступок, в котором ни тогда, ни теперь нельзя проследить логику. Дю Айи упоминает, в частности, что Прайс уже пять дней провел без сна...

Попытаемся все же восстановить сопутствующие обстоятельства и возможные состояния души, которые, может быть, побудили Д. Прайса именно к такому, а не иному выходу из коллизии:

1. Жалость к подчиненным, которым предстояло ввязаться в опасное, возможно, безнадежное дело. Такие настроения прямо прозвучали в собственных словах умирающего адмирала. Однако совершенно справедливо подмечает М. Льюис, что выбранный адмиралом метод (самоубийство) и момент его исполнения менее всего способны были изменить эти обстоятельства к лучшему. М. Льюис пишет прямо: "Что произошло с адмиралом? Ответ на этот вопрос - скорее дело психиатра, нежели историка".

2. Нерешительность. Лирическое подтверждение нерешительности пожилого адмирала дает Хьюм: "Вообще-то, бедный старикан всегда был очень слаб и склонен к колебаниям по поводу всего, что он делал". О том, что "тревога и нерешительность, насколько мы могли судить еще до прохождения Рио, владели адмиралом", писал и Дж. Палмер. Однако единственное подтверждение такой нерешительности помимо медлительности в Кальяо и последующих гаванях на пути на Камчатку - это указание на посланное 25 июля с пути между Гавайями и русскими колониями сообщение о намерении идти в Ситку, при том, что вплоть до 14 августа эскадра продолжала идти на NW, на Камчатку. После этого, когда эскадра на две недели вошла в густой туман, вопрос о смене курса отпал автоматически.

Действительно, бывает, что неспособность принять тривиальные, но логичные решения побуждает человека к решению нетривиальному, даже нелогичному, смертельно опасному, в том числе - к самоубийству. Однако, рассмотрим и другие обстоятельства.

3. Накопленные переживания. Сэр Джон Лафтон, автор статьи о Дэвиде Прайсе в "Словаре национальной биографии", считает его, "крепкого веселого человека, для которого лицезреть врага было не вновь", неспособным к болезненным переживаниям по поводу будущего боя или упавшего накануне с мачты матроса. На взгляд Льюиса, Лафтон "полностью игнорирует тот факт, что последний раз Прайс видел врага 40 лет тому назад". Все они - капеллан, Лафтон, тогдашнее общественное мнение - по-видимому, не заметили обстоятельство, которое не пропустил бы современный психиатр, а именно: несколько тяжелых ран и смену яростной юности нескончаемым периодом разочарований.

В целом, его жизнь стала отражением резко сословной структуры английского общества. Ни больших средств, ни знатных предков у простого сельского сквайра Прайса не было. Удачная женитьба принесла не только определенные дивиденды, но и социальные обязательства, выполнение которых военное поражение могло сорвать. Словом, поводов для беспокойства было хоть отбавляй, так же как и причин к исчезновению запасов "прочности", обычного терпения и надежд.

4. Последние впечатления. Они были получены, как отмечают свидетели, с помощью бинокля. Вспомним, что всю свою жизнь Прайс "штурмовал бастионы". Именно в предстоящем виде столкновения он обладал уникальным опытом и был в состоянии оценить по особенностям рельефа и расположению русской артиллерии опасности предстоящего дела и вероятность неуспеха.

5. Ожидаемые последствия. Любой знающий историю своей страны англичанин знает случаи, когда военное поражение, иногда даже не ахти какое существенное, приводило неудачливого начальника на эшафот. И это происходило не в результате каприза абсолютной монархии, а в рамках парламентских процедур. Упущенная выгода империи расценивалась в самом старом парламенте мира как серьезное преступление.

Будущее подтвердило такие опасения. Дж. Стефан, автор наиболее подробного из зарубежных описаний событий на Тихоокеанском театре Крымской войны, сообщает, что 8 марта 1856 года в палате общин прозвучало предложение отдать под военный трибунал виновников благополучной эвакуации на Амур камчатского гарнизона в начале лета 1855 года. А ведь главной причиной, помешавшей англичанам перехватить флотилию русских, явилось в первую очередь тщательно скрытое Россией от всеобщего сведения островное положение Сахалина, то, что в устье Амура можно было попасть не только с севера, из Охотского моря, но и с юга, из Татарского "залива", оказавшегося проливом. Здесь нет и не могло быть субъективной вины никого из англичан.

Останься Прайс в живых, он, чужой в высших сферах Адмиралтейства, мог бы не только жестоко пострадать сам, но и навлечь болезненно ощущаемую немилость света на жену, кузин и прочих близких ему людей. То, что сменивший его молодой (сорокалетний) капитан Фредерик Николсон не пострадал, ничего не означает - он, баронет, сын прославленного генерала, был как раз из круга своих.

БЕЗЫМЯННЫЕ МОГИЛЫ

И

ТЕХНОЛОГИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ

(новые материалы к военной кампании 1854 года на Камчатке)

Алексей ЦЮРУПА, кандидат наук, доцент

1. Лет 20 назад журналист В. Овчинников в большой статье об Исландии ("Новый мир", 1979, N 9) высказал гипотезу о механизме удивительной цепкости исторической памяти исландского народа. Вся суть в персонифицированности не только устной литературы, но и любой географической информации. В том числе топонимической. Овчинников сравнивает формирование преданий в сообществах российских альпинистов и исландских жителей. Предположим, что в районе какого-то кавказского перевала сорвался и погиб некто Лобунец. У него остались друзья, родичи. Возможно, где-то поблизости зацементируют памятную плиту, которую притащат туда в рюкзаках. И, тем не менее, уже несколько лет спустя это место будет помниться как место гибели безымянного альпиниста. В Исландии на века безымянный перевальчик будут называть местом, где "сорвался со скалы" потому что "перетерлась веревка" какой-нибудь Торкель Бахрома или Торстейн Толстый. Во многих родовых сагах рассказывается как бы только то, что сохранилось в традиции, или же специально оговаривается, что о том или ином не сохранилось сведений (М. Стеблин-Каменецкий, вступительная статья к книге "Исландские саги", М., 1956). Один из способов обеднения исторической памяти народа - безобразное содержание кладбищ. Камчатка не стала исключением и унаследовала не только издержки принципиальной недолговечности деревянной культуры русского земледельца, но и бездумный приоритет "не вполне представимого будущего" (А. и Б. Стругацкие, "Понедельник начинается в субботу", 1963) над реальным собственным прошлым. Жертвой этого идеологически выпестованного небрежения стало большинство захоронений Камчатской кампании Крымской войны 1854 года. Особенно грустная судьба оказалась у воинских могил наших противников на внутреннем, южном побережье Тарьинской бухты. Они попросту утрачены. Еще в 1913 году протоиерей Даниил Шерстянников сообщал, что в часовне над братскими могилами у подножья Никольской сопки "написаны будут имена павших воинов". Тогда, накануне I Мировой Войны, списки погребенных россиян, внесенные в синодик для вечного поминовения, еще существовали, несмотря на бесчинства японцев в 1905-м, когда они "опалили огнем престол, жертвенник и стены алтаря деревянного храма, построенного при братской могиле купцом А. Филиппеусом в 1885 году" ("Памятники и надписи как достопримечательности города Петропавловска на Камчатке", Владивосток: Типолитография газеты "Дальний Восток", 1913). Последующего исторического пути ни бумага, ни дерево, ни даже камень и чугун не вынесли. Даже само городское кладбище, теперь уже пред-пред-пред-последнее. Что может быть эффективнее для удушения исторической памяти, чем перетаскивание кладбищ с места на место? - подумал я, читая надписи на старинном кладбище Дрездена, разрушенного под занавес исторической драмы германского народа, именуемой "фашизм". А размещается это кладбище на низкой (!) террасе реки Эльбы - в посмеяние над перестраховщиками насчет фосфора и трупного яда...

Разрыв исторического наследования, по счастью, лишь выборочно обрушился на Землю. России, на которую пал выбор рока, впрочем, от этого не легче. Но будем великодушны хотя бы к другим - а там, глядишь, и сами научимся бороться с предпосылками к амнезии.

2. Главным вопросом моего письма редактору газеты "Таймс", опубликованного 26 сентября 1990 года, было обращение к потомкам воинов, не вернувшихся с Тихого океана: не сохранились ли в фамильных архивах имена этих людей и другие сведения?

Первый год переписки дал немало интереснейших материалов, но все они относились к двум людям: главнокомандующему союзной эскадрой контр-адмиралу Дэвиду Прайсу и молодому британскому лейтенанту, позже тоже адмиралу, Джорджу Палмеру. Часть этих материалов была мной опубликована, в том числе письмо раненого в сражении Джорджа Палмера, отправленное домой с первой же оказией ("Вестник ДВО РАН", 1991-1992. N 1). Один из материалов моего собрания, перепечатку 1963 года письма еще одного свидетеля битвы, флагманского капеллана преподобного Томаса Хьюма, датированного 12 сентября 1854, опубликовал в изложении доктор исторических наук Б. П. Полевой (Камчатская правда, 1992, 22 августа, "Несчастное дело, или фиаско"). Наконец, в апреле 1994 года я получил письмо следующего содержания:

"Дорогой мистер Цюрупа. Я обнаружила ваши имя и адрес в декабрьском выпуске журнала "Семейное древо". На вас ссылались, как на человека, интересующегося потомками британских моряков, участвовавших в англо-французском нападении на Петропавловск в августе 1854 года. Одним их них был брат моей прабабушки, молодой человек, так и не вернувшийся домой; его родители ничего не знали о его смерти вплоть до марта 1859 года. Звали его Джосайя Даун. Он родился в Вудбери, графство Девон, в ноябре 1834 года. Впервые в жизни он ступил на борт корабля (фрегата "Pique") в феврале 1854-го в возрасте 19 лет. 4-го сентября, накануне штурма, его перевели на фрегат "President" вместе с другим юношей. Оба помогали в бою обслуживать орудия верхней палубы и оба были тяжело ранены цепным ядром. [Имеется в виду книппель (прим. Ю. З.).] Им оторвало ноги выше колен. Другой парень умер этим же вечером, а Джосайя на следующий день[181]. Только за последние два года я установила, что он похоронен не в море, а в братской могиле в Тарьинской бухте. Я счастлива, что память о Джосайе не затерялась, но мне хотелось бы закрепить достигнутое. Я связалась с другим потомком рода Джосайи. Это Робин Татлоу, который живет в Фарнэме, графство Суррей. Его прабабушка была родной младшей сестрой Джосайи. Пришлите мне, пожалуйста, хоть какие-нибудь подробности".

Капеллан Хьюм упоминает этот случай:

"...вниз спустили еще пять или шесть раненых, у двух из которых были оторваны ноги выше колена... Другой умер после ампутации, на следующий день. Бедняга Даунс (не Даун - А.Ц.)! Я ушел на пароходе хоронить умерших, и не был рядом, когда он умер, а он звал меня несколько раз"[182]. После отбития десанта Хьюм вторично ходил на южный берег хоронить погибших. На этот раз их было 11 - 6 англичан и 5 французов. Захоронили покойных в трех могилах: двух братских для рядовых и в отдельной могиле - французского лейтенанта. Все они располагались в 50 ярдах (около 45 м) от захоронения адмирала Прайса. Численность захороненных накануне Хьюм не приводит, но указывает, что тело командира десанта капитана Паркера было оставлено на берегу: "мы были в таком состоянии (не знаю, как назвать его) что не могли заставить себя с белым флагом просить о его возврате". Если учесть сообщаемые Палмером потери (26 убитых и 81 раненый англичанин, а также 87 французов - по сумме убитых и раненых), поименный список захороненных под Никольской сопкой остается принципиально неопределенным. Единственный достоверный кандидат на опознание 38 тел интервентов - капитан Паркер, у которого "остались жена и четверо детей" (письмо Джорджа Палмера).

Не могу исключить, что обстоятельства смерти предка стали известны миссис Джанет Изинер через документ капеллана Хьюма. Я сообщил ей все, что знал о перипетиях захоронений на "той стороне" Авачинской губы, а письмо поместил в известный камчадалам конверт с часовней на Никольской Сопке. Но больше всего обрадовал миссис Изинер вид южного берега Авачинской губы с Вилючинском и сопкой Голгофа из известной серии "Петропавловск-Камчатский", снимок "Морской порт".

"Я обрадовалась, - ответила миссис Изинер, - убедившись, что Джосайя на самом деле похоронен в земле, а не в море. И в таком красивом месте, окруженном горами! Как жаль, что на месте могил теперь судоремонтный завод!"

Как мало нужно человеку для утешения и счастья! И какие негодяи те, кто отказывает им даже в этом малом - и уничтожает захоронения наших предшественников на Земле.

Использованная литература

Русские источники

Защитники Отечества. Героическая оборона Петропавловска-Камчатского в 1854 году. Сборник официальных документов, воспоминаний, статей и писем. Петропавловск-Камчатский: Дальневосточное книжное издательство. Камчатское отделение, 1989.

Петропавловск-Камчатский. История города в документах и воспоминаниях (1770-1990). Сост. Б. И. Полевой. Дальневосточное книжное издательство. Камчатское отделение, 1994.

Журнал военных действий, веденный на фрегате "Аврора" под командою капитан-лейтенанта Изыльметьева с 14 июля по 28 августа 1854 года. РГА ВМФ, ф. 283, оп. 2, д. 3003, л. 52-56.

Е. В. Тарле. Крымская война. М.; Л., 1950.

Камчатка, XVII-XX вв. Историко-географический атлас. М.; Федеральная служба геодезии и картографии России, 1997.

Г. И. Щедрин. Петропавловский бой. М.: Военное издательство МО СССР, 1975.

М. В. Чекуров. Загадочные экспедиции. М.: "Мысль", 1984.

И. В. Витер, А. А. Смышляев. Город над Авачинской бухтой. История города Петропавловска-Камчатского. П-Камчатский: "Камчатский печатный двор", 2000.

Плавать по морю необходимо. Сборник, сост. М. Жилин. П-Камчатский: "СЭТО-СТ", 1998.

В. П. Кусков. Камчатские были. П-Камчатский: Дальневосточное книжное издательство, 1970.

Оборона Петропавловска глазами лейтенанта Дж. Палмера. Подготовка, перевод и комментарии А. И. Цюрупы. Вестник ДВО АН СССР. номер 1, 1991. С. 142-150.

И. Каменев. Из истории бухты Тарья."Приморская газета", номер 22, 24. Вилючинск, 1992.

А. И. Цюрупа. Самоубийство перед поражением."Вопросы истории". 1996, номер 9. С. 135-139.

Л. М. Пасенюк. Адмирал застрелился накануне сражения."Вести". Петропавловск-Камчатский, 7 декабря 1996 г.

А. И. Цюрупа. Жизнь и смерть адмирала Прайса."Неизвестная Камчатка". Петропавловск-Камчатский. номер 2, 1997. С. 2-7.

А. И. Цюрупа. Тайна адмирала Прайса. К 145-летию обороны Петропавловска-Камчатского.Архив "Тихоокеанской вахты". 7 сентября 1999 г. С. 2-15.

С. В. Гаврилов. Маленькие камчатские истории. Петропавловск-Камчатский: "Камчатский печатный двор", книжное издательство, 2002. С. 3-8.

А. М. Борщаговский. Русский флаг. Владивосток: Дальневосточное книжное издательство, 1989.

Н. Задорнов. Петропавловская оборона. Главы из романа "Война за океан". М.: "Современник", 1996.

Вилючинск: сборник документов, фотографий, воспоминаний. Вилючинск: Центральная городская библиотека, 2000.

Суицид: Хрестоматия по суицидологии. Сост. А. Моховиков. Киев: "А.Л.Д.", 1996, С. 216.

А. Моховиков. Суицидальное поведение и гештальт-подход. Сборник материалов Московского Гештальт Института за 1997 г. М.: МГИ, 1998. С. 79-84.

Американские источники

Mr. Gregg to Mr. Marcy, extract from the letter. Honolulu, July 26, 1854.*

J. J. Stephan. The Crimean War in the Far East. Modern Asian Studies, III, 3 (1969), pp. 257-277.

Английские источники

Captain F. W. Nicholson. Official report to Captain C. Frederick. Admiralty, 1854.

Captain R. Burridge. The Affair at Petropaulovski. Official report to Captain F. Nicholson. Admiralty, 1854.

Colonel R. Palmer.Extracts from the letters and Log of my Grandfather, Admiral George Palmer.

The Pacific Squadron.The Times, October 24, 1854. London.

The allied forces in the Pacific.The Times, October 15, 1854, London; November 23, 1854, San Francisco.

Naval attack of the Russian fort of Petropaulovski.The Illustrated London News, November 28, 1854. London. p. 534.

Official despatches from the Pacific.The Illustrated London News, December 9, 1854. London. p. 591.

The attack of Petropaulovski.The Illustrated London News, December 16, 1854. London. p. 622.

The heroes of the Crimea.The Illustrated London News, December 16, 1854. London. p. 632-633.

The Affair of Petropaulovski.The Times, December 26, 1854. London.

The Allied squadrons in the China seas (from our own correspondent). San Francisco, Sept. 19.The Times, October 30, 1855. London.

J. Laughton. Dictionary of National Biography. London. XLVI, 326, Price, David.

M. Lewis. An eye-witness at Petropaulovski, 1854.The Mariner's Mirror, Vol. 49, November 1963.

R. Robinson. Will God forgive me? 1989. Предположительно, английские журналы "War Correspondent" или "Polar Records", текст и иллюстрации присланы Кеном Хортоном по e-mail.

I. R. Stone, R. I. Crampton. The Franco-British Attack on Petropavlovsk, 1854.The War Correspondent, Vol. 19, No.3, 4. West Sussex: Barnham. October 2001.

The Log Book, HMS President, August 28 - September 8, 1854. London: National Archive.

The Log Book, HMS Pique, August 27 - September 5, 1854. London: National Archive.

The Log Book, HMS Virago, August 30 - September 7, 1854. London: National Archive.

The Machine Log, HMS Virago, August 29 - September 7, 1854. London: National Archive.

The Log Book, HMS Barracouta, May 31 - June 4, 1855. London: National Archive.

Journal H.M.Ship Pique 40 guns, by Alexander Vernor Maccall, Clerk's Assistant. Greenwich: National Maritime Museum.

HMS Amphitrite, remarks, June 10th - June 14th, 1855. Greenwich: National Maritime Museum.

O'Bryne's Naval Biography. London: John Murray. 1849.

Colonel C. Field. Britain Sea Soldiers. Vol. II, p. 333.

P. H. Nicolas. Historical record of the Royal Marine Forces. London: Boone. Vol. 2, 1845. p. 326-330.

R. Jackson. History of the Royal Navy. London: Parragon. 1999, edition of 2001.

КАНАДСКИЕ ИСТОЧНИКИ

Barry M. Gough. British-Russian rivalry and the search for the Northwest Passage in the early 19th century. Wilfrid Laurier University, Waterloo, Ontario N21, 3C5, Canada. Polar Record 23 (144): 301-317 (1986), London.

G. P. V. Akrigg, Helen B. Akrigg. H.M.S. Virago in the Pacific 1851-1855.Sono Nis Press, Victoria, British Columbia, Canada.

1

Компас и астролябия (франц.)

2

1/10 морской мили, 185,2 метра.

3

David Powell Price и Febvrier Des Pointes.

4

В то время её также называли Восточной войной.

5

Памятник был поставлен в 1843 году начальником Камчатки капитаном 2 ранга Страннолюбским. Несколько пострадавший при описываемых событиях, он был восстановлен Б. Дымбовским в 1882 году, а в 1892 году экипаж крейсера "Забияка" установил новый памятник, который в 1935 году был перенесён на улицу Ленинскую, где и стоит поныне.

6

И в итоге был продан в Голландию на слом.

7

President - президент (англ.). Об истории этого корабля и его названия - немного позже.

8

Virago - мифическая мужеподобная женщина с сильным характером, проще - бой-баба, или даже мегера (англ.).

9

Верповать - буксировать, тащить корабль с помощью специальных якорей-верпов или шлюпок.

10

Отплававшая своё "Паллада" стояла в бездействии в устье Амура. Последующая участь "Дианы" была более печальной - в декабре 1854 года цунами выбросило ее на японский берег.

11

Между прочим, бутерброд называется сэндвичем тоже в его честь.

12

Тринкомали - город и порт на острове Шри-Ланка. Корабль был построен в Индии.

13

Всё тот же "мыс Шахова". С 1826 года на нём стоял флаг, при утреннем подъёме которого стреляли из пушки, отсюда и название.

14

Деревянный памятник капитану Кларку (Charles Clerke) поставил в 1804 году русский мореплаватель И. Ф. Крузенштерн. Кларк возглавил Третью экспедицию капитана Джеймса Кука после трагической гибели последнего на Гавайях; отважные англичане пытались отыскать за Беринговым проливом таинственный Северо-Западный проход в Атлантику, но угрюмые паковые льды не пустили их. Сам Кларк подхватил тяжёлую форму туберкулёза и умер, когда экспедиция вновь вернулась в Петропавловск. Каменный памятник установлен англичанами в 1913 году, когда могилу Кларка перенесли на улицу Ленинскую. В 2003 году памятник отреставрирован и имеет первоначальный вид.

15

Между прочим, не полуголый князёк-людоед в набедренной повязке и с перьями, а благородный и вполне образованный человек с европейскими манерами, почётным караулом, кабинетом министров и заслуженными амбициями.

16

"Св. Магдалина". Судно было зафрахтовано Российско-Американской компанией и привезло в Петропавловск продовольствие.

17

Американцы в те времена вообще куда больше симпатизировали русским, чем англичанам.

18

Эта линия была установлена только тридцать лет спустя.

19

Читай: "грабить". Чего греха таить, приватирство есть один из обычных способов войны на море, и тут все хороши - что русские, что англичане, что французы, что испанцы. Этот полузаконный морской грабёж будет отменён только в 1856 году Парижской конвенцией.

20

Бомбические орудия стреляли разрывными ядрами.

21

В те времена калибр пушек редко измерялся диаметром канала ствола в дюймах. Чаще - весом ядра в фунтах. Английский фунт как мера калибра - libres (устар.) и pounders - равен 0,45 кг. 24 фунта = 10,8 кг, 32 фунта = 14,5 кг, 68 фунтов = 31 кг. Кроме того, для описания пушек (как и для подсчёта веса сожжённого в топке парохода угля) англичане применяли cwt, или hundred-weight - "сотки" как мера веса (112 фунтов, или 51 кг). На "Virago", к примеру, стояли пушки: 1 68-фунтовая поворотная в 95 соток, 1 10-дюймовая в 84 сотки и 4 32-фунтовых в 22 сотки. Русский же фунт равен 0,41 кг.

22

Согласно традиции, однофамильцы (хотя бы и братья) на русском (да и на английском) флоте отличались порядковым номером: Иванов 7-й, Павлов 2-й и так далее.

23

От 60 на "Авроре" до 30 на иных батареях, в среднем же - по 37.

24

К сожалению, два инициативных человека, Арбузов и Завойко, так и не сумели найти взаимопонимания. Арбузов был даже отправлен из Петропавловска "в командировку", но с появлением неприятеля наотрез отказался покидать город. В итоге был поставлен во главе одного из отрядов и дрался отменно.

25

Зажигательный метательный снаряд с пороховой начинкой, изобретение Уильяма Конгрева.

26

Лагом - борт к борту.

27

Вообще-то вельбот имеет острую корму, и таких шлюпок на английской эскадре не было. Но поскольку слова "пиннас" (англ. pinnace) и "каттер" (англ. cutter) для нас не очень привычны, здесь мы будем часто говорить "вельбот", хоть это слово и происходит от понятия "лодка китобоев". В современном русском языке оно обычно означает "большая шлюпка".

28

Ванты - снасти стоячего такелажа, удерживающие мачту с бортов; по ним же матросы поднимаются на мачту. Брас - снасть бегучего такелажа для поворота рея при настройке парусов.

29

По русским источникам, был небольшой перерыв в стрельбе, вызванный необходимостью спрятать от неприятеля запасы пороха и ядер. Но тогда выходит, что боезапас прятали до высадки десанта. Странно...

30

Union Jack - фамильярное, но традиционное название флага Великобритании.

31

Тузик - маленькая разъездная шлюпка.

32

Пьер Легран и "последний флибустьер" Жан Лафитт не в счёт. Хотя, стоп... был такой адмирал Вильнёв, но и он проиграл Нельсону при Трафальгаре.

33

Здесь Николсон предпочитает не вспоминать про бомбу с "Virago", а также про то, что в ретираде с батареи Красного Яра принимали участие не только французы.

34

Шпринг - здесь: постановка корабля на два якоря, чтобы он не менял своего положения под влиянием ветра и (или) течения.

35

Кроме трёх: И. Изыльметьев ("Журнал военных действий"), Н. Фесун ("Критический разбор статьи Дю Айи") и инженер-поручик К. Мровинский в своём официальном донесении правильно называют позиции фрегатов.

36

Банка - сиденье в шлюпке.

37

God damn - обычное английское ругательство типа "черт побери", но поминающее почему-то Бога. En avant - вперед (франц.)

38

Из вполне логичных соображений одного американца оставили на "Pique", а второго взяли в состав десанта.

39

А в одном из писем Завойко, видимо, увлекшись, даже напишет: "1 тысяча".

40

Damned! - Проклятие! (англ.)

41

А следующей весной, едва сошёл лёд, там же, на пляже, собрали ещё до тридцати поржавевших ружей.

42

Позже Завойко упоминает о 77 - может, это с учетом погибших, выброшенных впоследствии прибоем на берег? Правда, это плохо стыкуется с английскими и французскими списками погибших. А кто скажет, где их похоронили? Кроме того, в списках союзников числится только три офицера, оставленных на берегу.

43

С количеством пленных в источниках постоянная путаница - их то четверо, то только двое. Чаще четверо, но год спустя все равно только двое. Весьма интересная тема.

44

Весьма противоречащих друг другу.

45

А Эдмон дю Айи прямо так и пишет: "мы потеряли треть своих людей". Разумеется, он имеет в виду десантную партию, а не весь состав эскадры. Хотя... слово не воробей.

46

Брандскугель - зажигательный снаряд. Книппель - ядра или две половины ядра, соединённые цепью или штоком для надёжного поражения рангоута и такелажа кораблей.

47

Брандер - лодка с миной (например, с бочонком пороха).

48

Между прочим: мы, конечно, привыкли к фамилии "Холмс", но это ошибка самого первого перевода книг великого сэра Артура Конан-Дойла. Holmes - фамилия валлийская, а не английская, происходит от Hulme (Хьюм), а потому правильно произносится - "Хьюмс". Другое дело, что для нас он так навсегда и останется Шерлоком Холмсом...

49

В английских источниках она почему-то называется "Caroline E. Foote".

50

Бухта Де-Кастри открыта Жаном-Франсуа де Ла Перузом в 1787 году и названа в честь французского военного министра.

51

Низшее адмиральское звание в британском флоте.

52

И даже сам Невельской не верил в своё открытие, рисуя карту Сахалина.

53

Сибилла, Сивилла - прорицательница бедствий из древнегреческой мифологии; hornet - шершень, а ещё так именовался боевой горн; bittern - выпь (англ.).

54

Так его называет американский историк Дж. Стефан, живущий и работающий на Гавайях.

55

Айны - коренное население севера Японии, юга Сахалина и южных Курильских островов.

56

L'Isle de l'Alliance, Fog Archipelago (франц. и англ.)

57

Финской постройки (в Або) и принадлежавшее Российско-Финляндской китоловной компании.

58

Альцест - пастух-поэт у Дж. Боккаччо, а также главный герой "Мизантропа" Ж.-Б. Мольера.

59

В бортовом журнале шлюпа "Amphitrite" записано, что инициатором поджога Петропавловска явился капитан французского корабля "Alceste".

60

Больверк - устаревшее название фальшборта, планширя, часть надводного борта выше уровня палубы (bulwark - англ.).

61

Его именем названа улица в Петропавловске.

62

"L'Obligado" упоминает также француз Эдмон Дю Айи, находившийся на английской эскадре.

63

Топорок - небольшая морская птица с большим красно-жёлтым клювом, чёрным оперением и щёгольскими белыми кисточками на голове. Её ещё иногда шутливо называют камчатским попугаем.

64

Выстрел - вываливаемый перпендикулярно борту брус со шторм-трапами. Под него на якорной стоянке ставятся шлюпки.

65

Шэнти - разновидность нехитрых старинных морских песенок, мелодичная присказка типа "эй, ухнем!" - помогает в тяжёлой работе. Например, знаменитая "Йо-хо-хо, и бутылка рома!" (chantey - англ.).

66

Кабестан - ручной шпиль для работы с тяжёлыми тросами, в него вставляются рукоятки-вымбовки (capstan - англ.).

67

Выбленка - верёвочная ступенька на вантах.

68

Барридж был у Прайса первым лейтенантом (старшим офицером) на фрегате "Portland" в составе Средиземноморской эскадры.

69

Cinderella - Золушка (англ.); Озёрная Леди (Lady Of The Lake) - фея, которая помогла рыцарю Ланселоту обрести волшебный меч Экскалибур. Если учесть, что Вираго - тоже женщина, то...

70

Man of War - так англичане в обиходе (а порой и в документах) называли военные корабли - и свои, и неприятельские. Кстати, отсюда и ошибочное название "мановар" как тип военного корабля.

71

Пиллерс - вертикальная подпорка.

72

Крюйт-камера - помещение для хранения запасов пороха на корабле.

73

Deck - палуба (англ.).

74

Pique weighed at which time - Rear Admiral was sh [зачеркнуто] Price was shot by a pistol ball by his own hand (англ.).

75

Mon ami - мой друг (франц.)

76

Традиционное название барабанной дроби, означающей время обедать.

77

Ростры - здесь: шлюпбалки (устар.)

78

04.50 PM. Departed this life - Rear-Admiral David Price - Commander-in-Chief (англ.)

79

Le capitaine de vaisseau - капитан 1 ранга (франц.).

80

Au revoir - до свидания (франц.)

81

Жёлтый Джек - тропическая лихорадка.

82

Кошка - здесь: морская плётка.

83

Специально устроенный фальшивый погреб. Настоящий находился рядом, чуть в стороне, и был тщательно замаскирован. Барридж об этом, конечно, не знал.

84

Свободные (ходовые) концы тросов на парусниках крепятся на коффель-планке нагелями - особыми деревянными штифтами с рукоятками.

85

Подволок - потолок на корабле.

86

Действительно, обычай с надеждой прикасаться к деревянным предметам есть не только у русских, но и у англичан, и у французов, и у испанцев... заметим, кстати, что предсказание Барриджа сбылось.

87

1 ярд = 0,92 метра.

88

Мартин-гик - рангоутное дерево, торчащее вертикально вниз от середины бушприта.

89

Передние косые паруса, поднимаемые между бушпритом и фок-мачтой.

90

Площадка на стеньге фок-мачты.

91

Cap'n - сокращённое от английского captain (капитан, кэптен). Несколько фамильярное, в русском языке трансформировавшееся в "кэп".

92

Напомним, pique - задетое самолюбие (англ.)

93

По-английски skysail, "небесный парус" - прямой парус, ставящийся над бом-брамселем, самый верхний на мачте.

94

Верхний треугольный косой парус на бизань-мачте фрегата, поднимается между мачтой и гафелем.

95

1 фут = 0,305 м

96

На войне, как на войне (франц.)

97

Cossack - казак (англ.). Мыс Казак - правый входной мыс в бухту. Слово и впрямь странное для лейтенанта Палмера, но что ещё более странно - в позднем английском флоте были боевые корабли с таким названием. В один ряд с другими названиями однотипных кораблей ("Маори", "Африди", "Эскимо", "Зулу"..., т.е. порабощённых народов колоний огромной империи Британской Короны), откровенно русский "Казак" попал непонятно как.

98

Мыс Артюшкин, раннее название нынешнего мыса Входного.

99

И по сей день корабли английского военного флота (за исключением вспомогательных) обозначаются и называются H.M.S. - Her (His) Majesty's Ship, т. е. "Корабль флота Её (Его) Величества королевы (короля) Великобритании".

100

Игра слов: motherland - буквально: "мать-земля", материковая часть суши, "большая земля". Кстати, это же слово означает "Родина" (англ.)

101

Master и chief-mate - капитан-хозяин судна и старший помощник.

102

Ворвань - китовый жир.

103

ОБУХОВ. ЗАВОДЪ No. 634 [к примеру]; FRIED: KRUPP 1885.

104

Флагдух - специальный материал, из которого шьются морские флаги.

105

Erryd. В Англии почти все дома имеют своё уникальное имя, которое ничего не означает на английском языке, и не переводится ни на какой другой.

106

Правильнее было бы сказать: "в мичманы", но что поделать! - так уж принято на флоте, с ударением на последнее "а": ветра, флагмана, крейсера, клипера... Помните, у Высоцкого: "Мы говорим не "штормы", а "шторма"... Раньше ещё часто говорили "господа офицера".

107

Приз - захваченный неприятельский (а хотя бы и нейтральный) корабль. За каждый "приз" участвовавшим в захвате полагалось вознаграждение - "призовые" (или премиальные) деньги.

108

В британском флоте полагалось сначала представлять офицера на должность, которую он даже начинал исполнять фактически, но соответствующий чин и денежные выплаты получал только после того, как своей службой доказывал свои способности по чину и должности. Очень даже неплохая традиция, которую имело бы смысл перенять некоторым флотам...

109

Полностью подлежит к использованию согласно рангу по выздоровлению от ран (англ.).

110

Первым лейтенантом (старшим офицером) у Прайса тогда был Ричард Барридж.

111

Вообще - странно, но похоже, что французы совершенно не заинтересованы в каком-либо освещении событий тех дней и лет. Попытки автора получить у них какую-либо информацию провалились.

112

Edmond Du Hailly, "L'Expedition de Petropavlovsk", Revue des Deux Mondes, 1 августа 1858 г., 686-718.

113

Н. Фесун. "Критический разбор статьи Дю Айи".

114

J. Laughton. Dictionary of National Biography.

115

Во многих местах просто ни дать, ни взять - "Малая Земля" Л. И. Брежнева, но в то время Щедрину и не позволили бы написать по-другому.

116

The object of the attack was not attained, it is thought from want of stores. Admiral Price was killed by an accidental discharge of his own pistol (англ.).

117

Здесь автор беспокоится - угадает ли читатель, что в виду имеется "прославленный" советский маршал Г. К. Жуков, которого чуть ли не святым собирались объявить? Да и ещё кое-кто...

118

Rear-Admiral Price was accidentally killed by a shot from a pistol in his own hand (англ.).

119

Раньше патрон представлял бумажный пакетик с пулей и порохом. Была даже такая команда - "Скуси патрон!" Порох высыпался в ствол, потом туда запихивалась пуля, сама бумажка шла на пыж, ещё немного пороху на полку... можно стрелять. На всё про всё требовалась "всего лишь" одна минута, от силы полторы.

120

Велодог - специализированный револьвер, с помощью которого его хозяин-велосипедист отбивался от собак.

121

Можно было бы еще уточнить, что бывают револьверы одинарного и двойного действия, но здесь это не суть важно.

122

На самом деле полковник Кольт револьвер не изобретал. Он просто оказался прозорливым предпринимателем и наладил их выпуск, а также финансировал разработку новых моделей.

123

Хотя, глядя на бравые действия некоторых английских адмиралов и кэптенов в 1854-55 годах, невольно начинаешь сомневаться в умственных способностях адмиралтейских кадровиков.

124

Вторая, если считать очерёдность попаданий. Если считать места попаданий от носа - то третья (прим. Ю. З.).

125

А вообще-то - наверно, одному только Богу известно, почему...

126

Thanatos - символ смерти из древнегреческой мифологии - притягательность неминуемости смертельного рока.

127

"Highland Park" - знаменитый сорт шотландского виски.

128

А. П. Арбузов. "Из записок очевидца и участника в этом деле".

129

В те времена - Губернаторской бухты (по названию поставленного там Губернаторского маяка). Бухтой Ягодной именовалась нынешняя бухта Саранная на берегу Тихого океана, через перешеек.

130

Николаевка - поселок на полпути между городами Вилючинск и Елизово.

131

Кутху, или Кутх - старый и мудрый ворон, языческое божество ительменов, хозяин камчатского леса. Его потомки живут на Камчатке повсюду.

132

Paddle warships - боевые корабли с гребными колесами (англ.).

133

5. Sent the deceased (killed in late action) on board Virago to be interred on an Island in Tareinski Bay (англ.)

134

The next day we went over in the Virago, five or six of us, and buried the poor Admiral on a small woody point in a beautiful little bay... We had to cut away a path through the brushwood and long rank grass with our swords. We buried him under a solitary tree and the only inscription was D. P. August 1854 cut in the tree trunk. I made a sketch of the place and took a piece of the bark of the tree (англ.)

135

Вообще-то с завода пошла история Сельдевой. Приморский появился благодаря четырём особым войсковым частям. Потом эти два посёлка плюс Рыбачий и образовали город Вилючинск.

136

Драматичная история этого заброшенного гарнизона подводников ещё ждет своего написания.

137

WSW - West-South-West - запад-юго-запад (англ.).

138

Именно там 25 октября 2005 года группой энтузиастов был восстановлен памятный крест, поставленный в 1880 году - уже стальной, с памятной плитой и якорем. Печально, но уже 12 ноября того же года памятник был снесён по указанию начальника ФГУП СВРЦ (нынешнее название завода СРЗ-49) капитана 1 ранга (!!!) Аверина В. Н. и под его личным руководством. Мотивировка: "нечего ставить супостатам памятники на земле Министерства Обороны". Комментарии излишни...

139

...Tareinski Bay, which is, I think, the most beautiful in the whole world... (англ.)

140

Переводить названия кораблей и указывать фамилии капитанов больше не будем - здесь их слишком много.

141

Для примера взята относительно современная популярная книга Роберта Джексона "История Королевских ВМС" (см. список литературы).

142

"Королевский дуб". Торпедирован в 1939 году немецкой подлодкой U-47 под командованием капитан-лейтенанта Гюнтера Прина прямо в своей закрытой базе на Оркнейских островах.

143

Оба английских крейсера, гордо названные в честь адмирала лорда Сэмюэля Худа, были относительно легко потоплены немцами: один в Первую Мировую войну, другой - во Вторую.

144

Например, лёгкий крейсер "Belfast", активный участник Второй Мировой войны в Арктике, стоит на вечной стоянке прямо напротив лондонского Тауэра, и тёмная вода Темзы мерно плещет в его стремительный светло-серый корпус... Вход - 4 фунта стерлингов, в день около 500 посетителей, поэтому корабль-музей дотируется из бюджета страны.

145

Звёздная экспедиция - 5-я Тихоокеанская гидрографическая экспедиция, работавшая на всё, так или иначе связанное с космосом, и базировавшаяся на Вилючинск. От неё чудом остался только "Маршал Крылов". Придёт и его время...

146

Зимой 2004 года в преддверии юбилея памятник, наконец-то, был помыт силами энтузиастов. Потом ещё раз. Потом ещё. И опять весь измалёван. Мы люди или кто? А?

147

В оригнале приводятся схемы (Ю. З.).

148

Синие куртки, джеки - так английские офицеры в обиходе называли своих матросов (прим. Ю. З.).

149

Здесь ошибка переписчика (а может, и самого Хьюма). Описываемое относится ко второму бою 5 сентября (прим. Ю. З.).

150

Предоставим судить читателю... (прим. Ю. З.)

151

А Э. Блэнд, например? (прим. Ю. З.)

152

Имеется в виду кэптен Чарлз Фредерик, командир шлюпа "Amphitrite", а не кэптен Фредерик Николсон, командир фрегата "Pique" (прим. Ю. З.).

153

В оригинале - Aznoor (прим. Ю. З.).

154

Вот еще загадка: автор этого письма и Джордж Палмер называют "Змеей подколодной" две совершенно разных батареи.

155

В газете также приведены ноты этого реквиема. Автор музыки - Фрэнк Морл (прим. Ю. З.).

156

В оригинале - Dasoffki (прим. Ю. З.).

157

В оригинале - "Aurora", "Ohetus", "Dwina", "Bycaul" и "Arteria" (прим. Ю. З.).

158

Уважаемый г-н профессор ошибается. Корабль назывался "Centaur" (прим. Ю. З.).

159

Снова ошибка профессора. На 25 (прим. Ю. З.)

160

The Annual Register, 1854. Лондон, 1855.

161

"Таймс", 24 октября 1854 г.

162

Дневник Прайса, 14 августа 1854 г.

163

Для детального исследование Петропавловского боя со стороны союзников см. вахтенный журнал фрегата "President", 29 августа - 5 сентября 1854 г.; Э. Дю Айи, "Экспедиция в Петропавловск", Revue des Deux Mondes, 1 августа 1858 г., 686-718; У. Лэйрд Клаус, "Королевский Флот", VI, Лондон, 1901, 430; "Таймс", 23 ноября, 6 декабря 1854 г. Русская версия может быть найдена в: Vladimir, Russia on the Pacific and the Siberian Railway, 218; "Таймс", 23 декабря 1854 г.

164

Дневник Прайса, 30 августа 1854 г. В последних строках дневника Прайс не оставил ключа к состоянию своего сознания.

165

Клаус, VI, 430-432; Дю Айи, 705-710; Vladimir, 219-225; Равенштейн, 123; "Таймс", 23 ноября 1854 г.

166

Клаус, VI, 430; Равенштейн, 123. Окудайра Такео, "Kurimiya senso to kyokuto", Kokusaiho gaiko zasshi, XXXV, 1936, 317.

167

Прайс пришел на флот в 1801 г. и завоевал репутацию храбреца после участия в действиях против французов и датчан. Он захватил часть французского конвоя (1811), дважды был захвачен в плен датчанами, служил у сэра Сэмюэля Худа при атаке Балтимора и был несколько раз ранен в сражении за Нью-Орлеан (1815). Он стал командующим Тихоокеанской эскадрой в августе 1853 года. "Таймс", 25 ноября 1854 г.; "Словарь Национальной Биографии", XLVI, Лондон, 1896, 326.

168

"Словарь Национальной Биографии", XLVI, 326.

169

Письмо опубликовано в "Таймс" 26 декабря 1854 г.

170

Адмиралтейство, входящие документы, д. 5656, Брюс - Адмиралтейству. N 47, 12 июня 1855 г. "Военно-морская биография О'Бернса", Лондон, 1860, 135-136. "Таймс, 12 сентября 1855 г.

171

Дж. М. Троунсон, "Путешествие в Японию, Камчатку, Сибирь, Тартарию и различные части китайского побережья на Корабле Ее Величества "Barracouta", Лондон, 1859, стр. 86. Адмиралтейство, входящие документы, д. 5672, Стирлинг - Адмиралтейству, N 101, 11 декабря 1855 г.

172

Троунсон, 89.

173

Ленсен, "Русско-японская экспедиция", 135-136.

174

Письмо рассекречено Адмиралтейством и опубликовано в "Таймс" 12 сентября 1855 года. Брюс преувеличивает. Союзники обнаружили двоих, американца и француза, живущих в городе. Троунсон, 94; "Таймс", 10 сентября 1855 г.; Равенштейн, 128; Дю Айи, 182; Клаус, VI, 432.

175

"Таймс", 10 сентября 1855 г.

176

Здесь неплохо уточнить. Капитан HMS "Blossom" Ф. У. Бичи не искал Франклина. Он имел задачу отыскать Северо-Западный проход либо встретить вторую экспедицию Джона Франклина, исследовавшего север Канады к западу от устья реки Маккензи. Из-за тяжелых паковых льдов у мыса Барроу (самая северная точка Аляски) встреча не состоялась. Джон Франклин пропал в Арктике много позже, в 1845 году, во время своей третьей экспедиции, и вот тогда его действительно начали искать. Он погиб на острове Кинг-Уильям в 1847 году после двух зимовок; судьба экспедиции была выяснена только в 1857 году. (Прим. Ю. З.)

177

Все даты даны по современному григорианскому календарю. Сопоставляя их с данными исторических публикаций, следует вносить поправки. Первую - в русские источники, за счет несовпадения юлианского ("старый стиль") и григорианского календарей. В XIX веке оно составляло 12 суток. Вторая обусловлена направлением движения вражеской эскадры - по солнцу. Интервенты пересекли международную линию перемены дат, но не учли ее, ибо не знали, что она будет установлена 30 лет спустя и где, а русские - не пересекали. Поэтому вторую поправку (плюс 1 сутки) следует вносить в западноевропейские источники.

178

За возможность познакомить русскую аудиторию с этим источником я благодарен м-ру Л. А. Хаслетту из Бристоля. К сожалению, профессора Льюиса уже нет в живых.

179

Ошибка, перекочевавшая из статьи М. Льюиса. Корабль назывался "Кентавр", а не "Центурион" (прим. Ю. З.).

180

Временное (acting) воинское звание дается в английской и американской армиях в соответствии с занятием определенной должности и может быть подтверждено формальным производством впоследствии, а может и не быть. Обычай, служащий фильтром для предохранения офицерского корпуса от засорения лицами, кадровое продвижение которых вызвано стечением внешних обстоятельств, а не наличием устойчивых умений и талантов. Генерал О. Бредли, командующий группой армий на западном фронте в 1944 году, уже носил знаки различия генерал-лейтенанта, имея постоянное (confirmed) звание полковника. Представляется, что этого правила во все времена чрезвычайно недоставало советской армии (ныне - российской)...

181

Здесь ошибка. Правильно читать: "Другой парень умер на следующий день после Джозайи" (см. след. прим. - Ю. З.).

182

В списке 11 убитых и 28 раненых фрегата "Pique" (вахтенный журнал за 4, фактически же - за 5 сентября) - под номером 13 значится Джос. Даун (Jos. Down). В вахтенном журнале фрегата "President" за 5 (6) сентября, уже после упоминания об уходе "Virago" для вторых похорон, в 16.00 сделана запись о том, что "...скончался матрос Джеймс Даунс [James Downs], прикомандированный с "Pique" для работы с пушками, которому во вчерашнем бою ядром оторвало ногу". В вахтенном журнале фрегата "Pique" не записывали, кто и когда умер, это делалось в Журнале cобытий, и то не всегда. Итак, получается, что Даун и Даунс - разные люди с одного корабля. Почти однофамильцы, они наверняка дружили, и недаром стояли около одной пушки, поделив один русский книппель на двоих... Джосайя Даун похоронен в братской могиле в Тарьинской бухте; могилой же Джеймса Даунса, по-видимому, стало море (прим. Ю. З.).

Content

Завражный Юрий Юрьевич (Юрий РОСС)
Забыть адмирала!

вместо предисловия

Часть I. Крымская война вдалеке от Крыма.

Часть II. Выстрел перед полуднем.

Часть III. Рок или ...?

Часть IV. Крест на мысу.

Часть V. Забыть адмирала!

вместо послесловия

ПОСЛЕСЛОВИЕ ПОСЛЕ ПОСЛЕСЛОВИЯ

ПРИЛОЖЕНИЕ

к книге "Забыть адмирала!"

Г-н ГРЭГГ - г-ну МАРСИ

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА КЭПТЕНА БАРРИДЖА

ЗАПИСКА КОНТР-АДМИРАЛА ДЕ ПУАНТА

ЗАПИСКА КЭПТЕНА НИКОЛСОНА

ОФИЦИАЛЬНЫЙ РАПОРТ КЭПТЕНА НИКОЛСОНА

ОФИЦИАЛЬНЫЙ РАПОРТ КЭПТЕНА БАРРИДЖА

ЖУРНАЛ ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

ЖУРНАЛ КОРАБЛЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА "PIQUE", 40 пушек.

ВЫДЕРЖКИ ИЗ ПИСЕМ И ДНЕВНИКА МОЕГО ДЕДА, АДМИРАЛА ДЖОРДЖА ПАЛМЕРА

ПИСЬМО ПРЕПОДОБНОГО ТОМАСА ХЬЮМА, КАПЕЛЛАНА КОРАБЛЯ ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА "PRESIDENT"

The Times, четверг, 23 ноября 1854 г. ОБЪЕДИНЕННЫЕ СИЛЫ НА ТИХОМ ОКЕАНЕ

The Illustrated London News, 28 ноября 1854 г. ВОЕННО-МОРСКАЯ АТАКА РУССКОЙ КРЕПОСТИ ПЕТРОПАВЛОВСК

The Illustrated London News, 9 декабря 1854 г. ПОТЕРИ ОБЪЕДИНЕННОЙ ЭСКАДРЫ

The Illustrated London News, 16 декабря 1854 г. АТАКА ПЕТРОПАВЛОВСКА

The Illustrated London News, суббота, 16 декабря 1854 г. ГЕРОИ КРЫМА

The Times,  вторник, 26 декабря 1854 г. ПЕТРОПАВЛОВСКОЕ ДЕЛО

The Times,  вторник, 30 октября 1855 г. ОБЪЕДИНЕННЫЕ ЭСКАДРЫ В КИТАЙСКОМ МОРЕ

РАПОРТ КОМАНДИРА ТРАНСПОРТА "ЯКУТ" КАПИТАНА 2 РАНГА Е. М. ЧЕПЕЛЕВА В ГЛАВНЫЙ МОРСКОЙ ШТАБ 1913 год

Известия Всесоюзного Географического Общества том 75, вып. 2, 1943 г. МОГИЛА АДМИРАЛА ПРАЙСА

The Mariner's Mirror, номер 49, ноябрь 1963 г. СВИДЕТЕЛЬ В ПЕТРОПАВЛОВСКЕ, 1854 ГОД

Джон Дж. Стефан КРЫМСКАЯ ВОЙНА НА ДАЛЬНЕМ ВОСТОКЕ (извлечение)

ПРОСТИТ ЛИ МЕНЯ БОГ? АНГЛО-ФРАНЦУЗСКОЕ НАПАДЕНИЕ НА ПЕТРОПАВЛОВСК, 1854 ГОД Род Робинсон

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ АДМИРАЛА ПРАЙСА А. И. Цюрупа

БЕЗЫМЯННЫЕ МОГИЛЫ И ТЕХНОЛОГИЯ ИСТОРИЧЕСКОЙ ПАМЯТИ (новые материалы к военной кампании 1854 года на Камчатке) Алексей ЦЮРУПА, кандидат наук, доцент

Использованная литература

Русские источники

Американские источники

Английские источники

КАНАДСКИЕ ИСТОЧНИКИ

1