Анатолий Аврус, Александр Новиков

СТАТЬИ

ЭСЕРОВСКИЙ ЖУРНАЛ «ЗА СВОБОДУ»

О ВНУТРЕННЕЙ И ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКЕ СССР В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

В многочисленных публикациях советских учёных о Великой Отечественной войне весьма проблематично обнаружить объективную картину того, как воспринимали войну и какую оценку давали борьбе российского народа против фашизма наши соотечественники, волею судеб в разное время оказавшиеся в эмиграции.

Тому есть немало причин. Одна из них, пожалуй, главная — это невозможность для советских исследователей в течение долгих лет широко использовать богатейшие источники, хранящиеся в зарубежных библиотеках и архивах. Ситуация начала заметно меняться лишь в последнее десятилетие XX века, что сразу же позволило существенно расширить тематику исследований. В частности, открылись довольно широкие возможности на совершенно ином, чем прежде, уровне подойти к изучению истории российской эмиграции.

Немалая заслуга в этом принадлежит тем работникам зарубежных библиотек и архивохранилищ, которые охотно и радушно откликаются на запросы современных российских исследователей. В этой связи мы хотим выразить особую признательность и искреннюю благодарность сотрудникам библиотеки Гуверовского института О. Katz и М. Molloy, а также сотрудникам библиотеки Грин Стэнфордского университета G. Worthey и S. Нот (США) за предоставленный в наше распоряжение полный комплект эсеровского журнала «За Свободу», который издавался в Нью-Йорке в 1940-е годы.

В настоящей статье нам бы хотелось проанализировать материалы, опубликованные в данном журнале, особо остановившись на том, как лидеры партии социалистов-революционеров, являвшиеся основными авторами этого периодического издания, оценивали и освещали внутреннюю и внешнюю политику сталинского руководства в годы Великой Отечественной войны.

Следует заметить, что отношение первой волны политических эмигрантов из России к тому, что происходило на советско-германском фронте, было далеко не однозначным. Часть эмиграции, связывавшая свои надежды на возвращение в Россию с военным поражением большевиков, поддержала фашистскую агрессию против СССР и даже готова была служить в вермахте и войсках СС. Однако таких было немного. Основная же масса российских эмигрантов, независимо от идеологических воззрений и политических симпатий, проявила патриотические чувства, выступила в поддержку Советского Союза, считая своим священным долгом оказывать всевозможную помощь Красной Армии и народам СССР в их героической борьбе за свободу и независимость своей Родины.

При этом одни из них считали, что следует полностью отказаться от критики большевистской диктатуры, примириться с ней как с народным выбором. Другие же, сохраняя критическое отношение к внутренней и внешней политике советского руководства, признавали насущной задачей момента совместную борьбу демократических стран и Советского Союза против общего и главного врага — фашизма.

Что касается эсеровской эмиграции в Соединенных Штатах Америки, то она появилась там задолго до начала Второй мировой войны. Ещё в дореволюционное время отдельные члены ПСР, спасаясь от преследования царских властей, находили на американском континенте надёжное убежище. После октябрьского переворота и гражданской войны число эсеров, оказавшихся в США и других американских странах, заметно увеличилось, чаю привело к возникновению там партийных эсеровских групп, прежде всего в городах. Но всё же основная часть эсеровской эмиграции и лидеры партии продолжали проживать в европейских государствах.

И только Вторая мировая война, оккупация большинства европейских стран фашистскими войсками, преследования и гонения деятелей международного рабочего и социалистического движения заставили многих эсеров спешно покинуть Европу и начать новую жизнь в далёкой, незнакомой и не всегда понятной для российского менталитета заокеанской стране.

Многие из прибывших в Америку лидеров партии социалистов-революционеров осели в Нью-Йорке.

В составе нью-йоркской группы эсеров оказались такие видные партийные деятели, как Н. Авксентьев, М. Вишняк, В. Зензинов, С. Соловейчик, В. Чернов и другие. Нью-Йорк стал своего рода штаб-квартирой хоть и поверженной, распылённой, но всё же не потерявшей революционного духа и не утратившей верности социалистическим идеалам эсеровской партии. Поэтому вполне естественно, что именно здесь стал выходить новый орган партии социалистов-революционеров — журнал «За Свободу», к изданию которого нью-йоркская группа эсеров приступила в конце весны 1941 г.

В начале 1942 г. редакция журнала была утверждена в составе Н. Авксентьева, В. Зензинова и В. Чернова.[1] Активное участие в работе редакции принимал М. Вишняк. В последних номерах журнала помещались статьи видного российского философа и историка Г. Федотова. Кроме них, на страницах журнала нередко публиковались статьи члена РСДРП (меньшевиков) Г. Аронсона и некоторых других. Помимо авторских работ журнал перепечатывал отдельные публикации из других изданий, помещал письма читателей, рассказы перемещенных лиц о жизни в Советском Союзе и заметки иностранцев, посетивших СССР. Специальная рубрика регулярно информировала читателей о внутренней жизни нью-йоркской группы ПСР.

В отдельные годы тираж журнала составлял от 700 до 2,5 тыс. экземпляров и, судя по полученным редакцией письмам, распространялся довольно широко: его читали не только в Европе и Америке, но и в Азии и даже в Австралии, где также нашли убежище члены эсеровской партии.

Журнал «За Свободу» выходил более 6 лет, всего было издано 18 номеров (12 книг), из них 6 сдвоенных. Первоначальная цена одного номера журнала составляла 15 центов, затем она выросла до 50 центов. Задумывался он как ежемесячный, но этим планам так и не суждено было осуществиться в основном из-за финансовых трудностей. В 1944 г. не вышел ни один номер, а в 1946 и 1947 г. — по одному. В августе 1947 года журнал прекратил свое существование.

Во всех 18 номерах журнала нами обнаружено свыше 50 статей и заметок, прямо или косвенно связанных с отражением событий Великой Отечественной войны.

Тут материалы и о военных действиях Красной Армии (Н. Авксентьев «На русском фронте», № 4–5; «Исторический год», № 8–9; В. Чернов «Сталинград», № 10–11; «Пятый год войны», № 14; Обозреватель «Летняя кампания немцев на юге России», № 10–11 и др.), и о состоянии советской экономики (В. Чернов «К познанию советской экономики», № 6–7; «На путях этатизма», № 8–9 и др.), и о межсоюзнических отношениях и внешней политике СССР (Л. Менделеев «За кулисами союзной дипломатии», № 12–13; В. Чернов «На историческом перевале», № 14; «Атлантическая хартия на ущербе», № 15; «На путях великого соблазна», № 15; Г. Федотов «S.O.S.», № 14; «С Востока тьма», № 15; В. Зензинов «Борьба за мир», № 16; М. Вишняк «Организация разъединенных наций», № 17 и др.), и о жизни советского тыла (А. Клюев «Москва в дни войны», № 8–9; В. Зензинов «О социальном расслоении в Советском Союзе», № 14; Г. Аронсон «Спецы, интеллигенция, административные кадры в СССР», № 15 и др.).

Поднимались в журнале и такие проблемы, как поставки по ленд-лизу (№ 15), советский патриотизм и национализм (№ 4–5, № 14 и № 16), помещались письма перемещённых лиц, представителей второй волны эмигрантов из СССР, заметки американских военнослужащих о встречах с бойцами и командирами Красной Армии.

Особое место отводилось полемике с той частью эмиграции, которая встала на позиции безоговорочной поддержки большевистского режима и выступала против какой бы то ни было критики сталинской политики (С. Соловейчик «Оборончество или соглашательство?», № 2; «Три вопроса», № 4–5; Г. Аронсон «Война в России и наша эмиграция», № 2; В. Чернов «Пораженцы и оборонцы», № 4–5; М. Вишняк «Капитулянты, выжидающие, непримиримые», № 16 и др.).

Почти в каждом номере журнала можно найти обращение к читателям о необходимости оказывать всемерную материальную поддержку народам России в их борьбе с фашизмом. Особое внимание уделялось организации помощи российским военнопленным в Германии, которым через американский Красный Крест посылались посылки с продовольствием. На фоне отказа советских властей от какой бы то ни было поддержки пленных красноармейцев и командиров эта помощь особенно показательна.

Первый номер журнала вышел до начала Великой Отечественной войны, в мае 1941 г.

Судя по этому номеру, главной своей задачей журнал считал бескомпромиссную, принципиальную критику советского тоталитарного режима. Весьма примечательно, что в помещённых на его страницах статьях исключалась сама возможность войны между СССР и Германией, подчёркивалось продолжающееся их сближение на общей почве — непримиримости и даже ненависти к западным демократиям. Так, С. Соловейчик в статье «Об одной навязчивой идее», отметив, что в определённых российских эмигрантских кругах, да и среди самих американцев стали распространяться идеи о скором разрыве союза между Сталиным и Гитлером, пытался убедить читателей в их беспочвенности, несостоятельности и даже абсурдности.

Свои аргументы он черпал из работ таких признанных специалистов по Советскому Союзу, как Ю. Лайнос, М. Гастингс, Л. Фишер, В. Михельс, О. Гефдинг и другие, которые полагали, что СССР и Германия вряд ли будут воевать друг с другом в ближайшее время, ибо обе страны заинтересованы в дальнейшем сотрудничестве, а Советский Союз к тому же слишком слаб в экономическом и политическом отношениях, чтобы угрожать Германии. Из чего Соловейчик заключал, что переход Сталина на сторону демократических государств в принципе невозможен, так как их победы он опасается гораздо больше, чем победы Гитлера, с которым ему всегда можно будет договориться о сохранении в Советском Союзе тоталитарного режима.[2]

Но 22 июня 1941 г. большинство отмеченных выше прогнозов оказалось несостоятельным: германские войска вторглись на территорию СССР, начав тотальную войну, нацеленную на уничтожение независимого государства и значительной части его населения, на порабощение народов и разграбление природных богатств России. Такой оборот дела сразу же изменил настроение российской эмиграции. Уже второй выпуск журнала «За Свободу» (№ 2–3), вышедший в июле 1941 г., красноречиво свидетельствовал, что теперь главной задачей всех демократических сил провозглашалась помощь и поддержка Советского Союза.

В резолюции нью-йоркской группы партии социалистов-революционеров «О советско-германской войне», принятой единогласно на специальном собрании группы 25 июня 1941 г., указывалось: «Россия стала очередной жертвой гитлеровской агрессии. Ей грозит расчленение, порабощение и обращение в вассальную колонию Третьего Рейха. В этот роковой исторический момент мы единодушно признаём необходимость стать на защиту России и всемерно приветствуем соответствующие решения Лондона и Вашингтона».[3] Хотелось бы обратить внимание ещё на одно место в данной резолюции: «…государства и народы, пострадавшие от захватнической политики Сталина, не должны поддаться соблазнам и обманчивым иллюзиям вернуть утраченное путём тайного или явного, прямого или косвенного сотрудничества с фашистскими агрессорами.

Путь к свободе для них лежит через поражение нацизма и через организацию новой Европы на началах демократического права».[4]

В помещённых в этом выпуске статьях Н. Авксентьева, А. Керенского, В. Зензинова и других подчёркивалось, что в сложившихся условиях главное — это помощь народам России в войне с фашизмом. Но в то же время авторы публикаций причины начавшейся трагедии усматривали и в политике Сталина, а поэтому не отказывались от критики тоталитарного режима и призывали к демократическим переменам в Советском Союзе. Как писал в своих мемуарах М. Вишняк, «…мы считали необходимым поддерживать советскую власть в её борьбе против Гитлера и одновременно с тем „давить“ на Сталина, как это делали даже по отношению к Черчиллю и Рузвельту патриоты Англии и Соединенных Штатов».[5]

Уже в первые недели войны Н. Авксентьев, В. Зензинов и другие авторы, анализируя материалы американских газет и прессу других стран, не без гордости констатировали, что гитлеровский план «молниеносной войны» терпит крах, что вермахту не удалось уничтожить Красную Армию, несмотря на её колоссальные потери, и что бойцы и командиры этой армии проявляют высокие образцы мужественности, стойкости, самоотверженности и героизма, искони присущие российскому воину.[6] «И теперь, несмотря ни на что, мы верим — не можем не верить! — что русский народ выйдет из тяжкого испытания, в конце концов, победителем, что Россия будет, и что — хоть и крёстным путём — она придёт к свободе и счастью»,[7] — такими словами заканчивал Николай Авксентьев свою статью «Судьба России».

Поскольку журнал «За свободу» выходил в свет нерегулярно, на его страницах не получили отражения отдельные события Великой Отечественной войны, а появлялись обзорные статьи, подводившие итоги определённому периоду военных действий. Так, в № 4/5 (январь-февраль 1942 г.) Н. Авксентьев давал оценку зимнему наступлению Красной Армии, в № 8/9 (июнь 1942 г.) он же писал об итогах первого года Великой Отечественной войны, а в № 10/11 (январь 1943 г.), автор, подписавшийся «Обозреватель», оценивал летнюю кампанию 1942 г. В статье «На русском фронте» Н. Авксентьев отмечал: «Русская армия первая доказала, что немцам можно не только успешно сопротивляться, но их можно бить и заставить отступать. Этот факт придал новые силы борющимся с Германией народам…».[8] В то же время статья предостерегала от иллюзий, что германская военная мощь сломлена, и со ссылкой на генерала Говорова автор прогнозировал новое мощное наступление немцев с широким применением бронетанковых сил.[9]

Анализируя итоги первого года Великой Отечественной войны, тот же Авксентьев делал вывод, что, несмотря на все тяготы, Россия не только устояла, но и своим героическим сопротивлением спасла демократические страны, оказавшиеся практически не подготовленными к столь тотальной войне.[10] В публикации Обозревателя «Летняя кампания немцев на юге России» речь шла о том, что произошло на советско-германском фронте летом 1942 г. Успехи немецких войск объяснялись прежде всего их превосходством в танках и авиации, а также высокой маневренностью. Но массовый героизм советских бойцов, по мнению автора, спас Красную Армию от полного её разгрома, остановил фашистские полчища у стен доблестного Сталинграда и заложил прочные морально-психологические основания для того, чтобы «превратить вчерашнее поражение в завтрашнюю победу».[11]

Необходимо также заметить, что уже с лета 1943 г., когда фактически исход Великой Отечественной войны был предрешён и во многом стало ясно, что фашистская Германия потерпит окончательное поражение, со страниц журнала практически исчезли аналитические статьи о военных действиях на советско-германском фронте. Тональность опубликованных материалов заметно меняется. Теперь главное внимание сосредоточивалось на дипломатических проблемах, вопросах послевоенного устройства мира, и прежде всего Европы. В публикациях усиливается критика сталинского режима, чувствуется разочарование в том, что в России не только не произошло никаких демократических перемен, но, напротив, власть Сталина ещё более упрочилась. В этой связи авторы статей высказывали серьёзные опасения о возможном распространении большевистских порядков на европейские страны, о грозящей народам Европы сталинской диктатуре. В журнале появлялись рекомендации лидерам США и Великобритании занимать более жёсткую позицию в ходе переговоров с советским руководством.

Г. Федотов со страниц журнала предостерегал о советской угрозе для западных стран. Об этом свидетельствует даже сами названия таких его, например, статей, как «SOS» и «С Востока тьма».[12] Во второй из них он писал: «Ещё недавно можно было серьёзно обсуждать вопрос о западных границах России, как об исторически данной величине. Сейчас вопрос ставится так: где границы России — на Одере, на Рейне или на Ла-Манше?».[13] Отмечая одинаковую агрессивность, по его мнению, национализма и коммунизма, Г. Федотов считал необходимым единение всех демократических сил и создание на этой основе единого духовного фронта борцов за свободу.[14]

Ряд журнальных материалов был посвящён анализу положения советского тыла. Одной из первых на эту тему была статья Г. Аронсона «Война и тыл».[15] В ней автор отмечал, что писать о состоянии советского тыла очень трудно, ибо советская печать полна сообщениями определённого направления и характера: об успехах стахановского движения, о казённых митингах, о патриотических инициативах и так далее. Но и сквозь эту демагогически патриотическую риторику прорываются факты, заставляющие серьёзно задуматься: о привлечении женщин и подростков на тяжёлые физические работы, о нарушении элементарных правил охраны труда и тому подобное. В этой связи Аронсон, учитывая предшествовавший российский опыт, ставил вопрос о привлечении общественных организаций к решению многих вопросов жизни тыла, но подобного рода организации, как он полагал, необходимо заново создавать, ибо большевистская диктатура либо уничтожила, либо подмяла их.

В этом же номере были помещены заметки о поездке в Советский Союз лидера британских тред-юнионов У. Ситрина, который побывал в нашей стране в октябре 1941 г.[16] Британский профсоюзный деятель отмечал спокойствие и выдержку населения, самоотверженный труд людей на оборонных предприятиях, где до 75 % работавших составляли женщины. Обращал он внимание и на огромные очереди за продовольствием на улицах советских городов, и на медленное движение поездов (от Москвы до Куйбышева поезд шёл 4 суток), и на скученность людей на вокзалах. Но главный его вывод от общения с советскими людьми заключался в том, что все, с кем он встречался, выражали непоколебимую уверенность в своей победе и проявляли свою готовность до конца бороться с фашизмом (а это был октябрь 1941 г.!).

К таким же выводам приходил и представитель «Рейтера» в Москве А. Верт, автор книги «Moscowwardiary», которая стала предметом анализа А. Клюева в 8–9 номерах журнала (лето 1942 г.).

Заметим, что дневники А. Верта особенно ценны, ибо этот человек не только в совершенстве знал русский язык — он родился и 17 лет провёл в Санкт-Петербурге, но и был воспитан на русской культуре. Поэтому его наблюдения, зарисовки, выводы представляют особый интерес. От его взгляда не могли ускользнуть такие специфические явления большевистской эпохи, как настороженность населения по отношению к иностранцам, отсутствие свободы слова и мнений, размещение в старинных церквах и соборах клубов, запущенность жилищного фонда и тому подобное. В целом же он благожелательно относился к России и с нескрываемым для себя удовольствием отмечал позитивные моменты: новое строительство в Москве, повышение жизненного уровня народа, прекращение воинствующей антирелигиозной пропаганды, поддержка населением правительства в борьбе с фашизмом и многое другое.[17]

Не оставались без анализа авторов журнала и более глубинные процессы, происходившие в социально-экономической сфере советского общества. Так, В. Зензинов, проанализировав проблему социального расслоения в Советском Союзе, пришёл к выводу, что в стране существует довольно большой разрыв в доходах разных слоев населения, а поэтому не может быть и речи о социальном равенстве в СССР, о чём неустанно сообщала советская пропаганда. «Все утверждения о том, что в Советском Союзе нет классов и социальной дифференциации — пропаганда, которой противоречат известные нам факты», — заключал он.[18]

К этой же проблеме обращался в своих статьях и В. М. Чернов. Он неоднократно подчёркивал, что в СССР экономическое развитие происходило за счёт беспощадной эксплуатации трудящихся со стороны государства, что экономический строй в Советском Союзе эволюционировал от государственного капитализма к этатизму, не имевшему ничего общего с социалистической экономикой.[19] Уже в 1942 г. Чернов указывал, что в СССР народился новый слой людей, который получил право от имени государства распоряжаться общественной собственностью. Этот слой он называл правящим классом, правящим сословием, правящей кастой и замечал, что социально-политическое расслоение между этим слоем и людьми труда усиливается и углубляется.[20]

Словом, на страницах журнала постоянно проводилась мысль о том, что средний американец не имеет реального представления о советской действительности, что внешние перемены, проведённые Сталиным (обращение к историческим традициям, улучшение отношений с Православной церковью, введение в армии старой военной формы и т. п.), не изменили существа тоталитарного режима в стране.

Пристальное внимание в журнале уделялось также внешней политике Советского Союза в годы Великой Отечественной войны. О самых различных её аспектах писали В. Чернов, В. Зензинов, М. Вишняк, Г. Федотов, Л. Менделеев и другие. Они обращались к анализу таких вопросов, как создание и укрепление антигитлеровской коалиции, роль СССР в решении проблем мировой политики, деятельность советских дипломатов в союзных государствах, установление в мире, и в первую очередь в Европе, демократических порядков после разгрома фашизма, сталинская политика в отношении стран Восточной Европы, формирование Организации Объединённых Наций. По мере успехов Красной Армии авторы статей все больше и больше выражали озабоченность тем, что в СССР не происходило никакой демократизации, что существовала реальная опасность экспорта советских порядков в те страны, куда вступала Красная Армия в своём освободительном походе на Запад.

Предметом постоянной критики был и изоляционизм советской внешней политики, взявший своё начало с Бреста и продолжавшийся даже в первый год Великой Отечественной войны. Так, в статье С. Соловейчика «Конец советского изоляционизма» отмечалось, что до самого последнего времени в советской печати и официальных государственных документах игнорировалось участие США и Великобритании в войне в качестве союзников, в них постоянно подчёркивалось, что СССР ведёт войну в одиночку. И лишь союзный договор с Англией от 26 мая 1942 г. и соглашение с США от 12 июня 1942 г. положили конец советскому изоляционизму, поставив Советский Союз в ряды мирового демократического и антифашистского сообщества.

Ряд статей был посвящён проблеме открытия второго фронта как одного из основных моментов в укреплении сотрудничества стран антигитлеровской коалиции. Так, в публикации Л. Менделеева «За кулисами союзной демократии» особо подчёркивалось, что обещания Черчилля и Рузвельта открыть второй фронт в 1942 году в Европе во многом были беспочвенны, ибо Англия и США не имели тогда возможностей сделать этого. Но после высадки англо-американских войск в Северной Африке вопрос об открытии второго фронта в Европе приблизился к осуществлению, и об этом, как предполагал автор, шла речь на конференции Черчилля и Рузвельта в Касабланке, куда Сталин отказался приехать и даже прислать своего представителя. В этой связи на страницах журнала высоко была оценена Московская конференция министров иностранных дел СССР, США и Англии в октябре 1943 г., которая со всей очевидностью показала, что три государства полны решимости довести войну до победного конца, добиться полной капитуляции Германии и готовы согласованно вести дальнейшие военные операции. А это означало, что антигитлеровская коалиция превращается в блок государств, соединённых общими целями не только на период войны, но и в послевоенное время.

В то же время в некоторых статьях уже с лета 1943 г. стали высказываться опасения, что Сталин имеет собственные цели в войне и что курс советской внешней политики начинает меняться. В статье Обозревателя, например, отмечалось, что в Москву были отозваны два самых видных дипломата (посол в США М. Литвинов и посол в Англии И. Майский) и несколько месяцев спустя их заменили малоизвестными людьми; американский посланник в Москве длительное время не мог встретиться со Сталиным; на территории Советского Союза созданы организации «Свободная Германия» и «Свободная Польша» с целью передать им управление Польшей и Германией после вступления в эти страны советских войск. Другие авторы журнала прямо заявляли, что внешняя политика Советского Союза начинает противоречить духу Атлантической хартии, ибо Сталин претендовал не только на сохранение границ 1941 г., но и на их дальнейшее расширение. В связи с этим особенно остро в журнале ставился вопрос о будущем Польши. Отмечая позицию советского руководства по отношению к польскому правительству в Лондоне, многие авторы приходили к выводу, что над Польшей снова нависла опасность оккупации со стороны восточного соседа, а поэтому апеллировали к правительствам США и Англии не допустить развития такого хода событий.

Публиковавшиеся в журнале эсеровские деятели с недоверием отнеслись и к созданию Организации Объединённых Наций, предрекая ей ещё более незавидную судьбу, чем была у Лиги Наций. Наибольшую их критику вызывало право вето в Совете Безопасности, которое, по мнению ряда авторов, приведёт к серьёзным противоречиям внутри ООН.

Статья М. Вишняка, например, так и называлась — «Организация разъединённых наций».

Таким образом, журнал «За Свободу» в годы Великой Отечественной войны, выражая позиции лидеров партии социалистов-революционеров, с одной стороны, всемерно поддерживал героическую борьбу советского народа против фашизма, а с другой — не отказывался от критики внутренней политики сталинского руководства и давал весьма негативные оценки ряда аспектов советской внешней политики, особенно на заключительном этапе войны.

Эсеровский журнал «За Свободу» о внутренней и внешней политике СССР в годы Великой Отечественной войны // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. тр. Вып. 5. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2003. С. 313–323.

ВОЗВРАЩЕННЫЕ СТРАНИЦЫ

С ВЕРОЙ В ПОБЕДУ

Начало Великой Отечественной войны привело к серьёзным изменениям в среде многочисленной российской эмиграции. Большая часть наших зарубежных соотечественников, независимо от их политических и идеологических пристрастий, выступила в защиту своей Родины, проявив подлинно патриотические чувства и солидарность с борющимся российским народом. Среди тех, кто активно поддержал священную борьбу народов России за свою свободу и независимость, особенно громко звучал голос небольшой нью-йоркской группы партии социалистов-революционеров. В состав этой группы входили такие видные деятели эсеров, как Н. Авксентьев, М. Вишняк, В. Зензинов, В. Чернов и другие.

В 1941 г. нью-йоркская группа начала выпускать партийный журнал «За свободу», который выходил до августа 1947 г. Всего было издано 18 номеров журнала, из них 16 вышли в свет в период Второй мировой войны. Постоянными авторами журнала были вышеназванные члены эсеровской партии, но нередко на его страницах публиковались материалы представителей и других демократических партий, в частности меньшевиков. Значительная часть публикаций была посвящена крупным событиям, происходившим в Советском Союзе, и прежде всего на советско-германском фронте.

Солидаризуясь с героической борьбой народов СССР против фашистских захватчиков, разоблачая людоедские планы гитлеровцев в отношении славянского и еврейского народов, авторы журнала не прекращали жесткой и принципиальной критики сталинского режима и искренне питали надежду на то, что после победы над фашизмом на их Родине произойдут подлинно демократические перемены и народы Советского Союза получат возможность избавиться от большевистской диктатуры.

Вместе с тем в журнальных публикациях, особенно к концу войны, неоднократно высказывалась мысль, что Сталин не упустит случая воспользоваться победой для укрепления своей диктатуры, что он может предпринять новые попытки распространить свою власть на соседние государства и что демократия в Европе в таком случае вновь окажется под угрозой. Но все же главную опасность для мира, свободы и демократии авторы журнальных статей видели в фашизме, против которого они и призывали объединить усилия всех демократических стран и всех народов.

Для современного читателя журнал «За свободу» интересен ещё и тем, что он убедительно опровергает стереотипы большевистской пропаганды о позиции наших зарубежных соотечественников в годы Великой Отечественной войны.

Большинство из них оставались российскими патриотами, искренне беспокоились о судьбе своей Родины, мечтали о её свободном, демократическом развитии и были глубоко убеждены, что грядущие перемены в стране не будут навязаны извне, а явятся массовым творчеством российского народа, сбросившим с себя оковы диктатуры. Они не переставали верить, что это время неумолимо наступит.

Для того чтобы лучше представить позиции эсеровской партии в годы Великой Отечественной войны, достаточно обратиться к статье «Сталинград», опубликованной в журнале «За свободу» в 1943 г. Её автор — лидер и теоретик партии социалистов-революционеров, наш великий земляк Виктор Михайлович Чернов.

В США В. М. Чернов прибыл в июне 1941 г. — с помощью друзей и с риском для жизни ему удалось выбраться из оккупированной фашистами Франции. В то время ему было без малого 68 лет, и он перенёс несколько хирургических операций. Но, прибыв в Нью-Йорк, он с головой окунулся в работу местной эсеровской группы, стал членом редколлегии журнала «За свободу», выступал с лекциями и докладами в разных городах США. К тому же, как показывают архивные материалы, хранящиеся в Гуверовском институте войны, революции и мира (Стэнфордский университет, Калифор-,ния), в Америке В. М. Чернов усиленно занимался изучением истории России — он проштудировал огромное количество источников и литературы по отечественной истории.

Глубокое знание истории своей Родины, российских национальных традиций и народного духа нашло отражение в предлагаемой статье. В героизме и самоотверженности, проявленных народами Советского Союза в годы Великой Отечественной войны, Виктор Михайлович видел продолжение лучших народных традиций, сложившихся еще во времена Древней Руси. Статья свидетельствует не только о большой эрудиции и публицистическом даре её автора, но и о его горячей, трепетной любви к своей Родине.

А волжский город Сталинград был особенно близок и дорог для В. М. Чернова, родившегося и выросшего на великой русской реке Волге.

В. М. Чернов

СТАЛИНГРАД

Сталинград! Это имя собственное давно уже превратилось в слово-символ.

Самый корень этого слова — сталь — как нельзя более идет к этому городу-центру сталелитейной, оборонной промышленности низового Поволжья. Но этот город, кующий сталь, сам оказался словно вылит из стали. В нем воплощена стальная воля русского народа к сопротивлению. Опираясь на такой город, можно сказать незабываемыми словами защитников Мадрида: «No passeran! Здесь они не пройдут!»[21]

Сталинград… Не скроем: мы предпочли бы начертание — Стале-град. Нам не кажется делом хорошего вкуса наименование — а тем более переименование людьми власти в свою собственную честь целых городов, совсем не им обязанных своим существованием. И вообще: ну, зачем торопиться с постановкой себе прижизненных памятников? Предоставим уж это лучше «благодарному потомству», когда нас не будет и для нас настанет время ничем не стесненной исторической оценки. Всякое иное поведение было бы суетностью. Но, в конце концов, что нам сейчас до этого! «Человеческое, слишком человеческое» иногда берет свое. И какая же это мелочь в сравнении с величием событий и с величием духа, проявляемым здесь, в Сталинграде, изо дня в день — не каким-нибудь героем полководцем, а героической массой рядовых русских людей, в которых мужество отчаяния, познав свою мощь, перерождается в мужество веры: новой веры в себя и в победу!

Месяц за месяцем, месяц за месяцем длится… не осада, что — осада! — а не знающая передышки схватка на жизнь и смерть; рукопашная на улицах, в домах, между этажами, на чердаках и в подвалах, в развалинах домов; короткие промежутки, целиком заполненные то заградительным, то подготовительным огнем дальнобойных орудий и ныряющих бомбовозов. Кажется, и в преисподней ада не придумаешь более кошмарных видений, чем в стенах раскаленного добела Сталинграда, «стального города». Чтобы не сойти от них с ума и не ослабеть духом, нужны, кажется, силы сверхчеловеческие. Кто мог рассчитывать наткнуться на них именно здесь?

Панцирные[22] дивизии Гитлера легко и быстро прокатились по всей Европе до ледяных просторов Арктики на севере, до берегов Эгейского и Средиземного морей на юге, до океанического побережья Атлантики на Западе. В их лице «нордический» воитель, новый Зигфрид[23] из Тевтобургских лесов,[24] во всеоружии кованых доспехов, налетел, как былинный Волыга Всеславович, на нашего сермяжного, пестрядинного богатыря Микулу Селяниновича, неразлучного с «тягой матери — сырой земли»; дерзкою рукою ухватился за его «селянскую» суму, рванул и еще, и еще… и увидел, что только увяз глубоко своими ногами в черноземной стихии, да так увяз, что еще неизвестно, удастся ли подобру-поздорову их вытащить.

Предоставим признанным авторитетам военной науки в условиях более спокойного будущего вынести окончательный приговор над обороной нашей родины с точки зрения чисто-стратегической. Правы ли немецкие военные эксперты в их суровой критике советского командования? Или критика эта полна чудовищных преувеличений, продиктованных пруссаческим высокомерием и заносчивостью? Отчасти она стучится в открытую дверь: из трех первоначальных командующих фронтами, Буденного, Ворошилова и Тимошенко, двое первых сразу же оказались падучими звездами, а затем разделил их участь и последний.

Что из этого? Никто не станет отрицать, что немцы — мировые чемпионы военного дела. В то время, как большинство народов предвоенной Европы лишь нехотя и скупо уделяли часть своих ресурсов дальнейшему развитию высокого искусства массового человекоистребленья, — немцы предавались ему с самозабвением и окружали его ореолом всеобщего почти религиозного преклонения. Расположившись в самом центре Европы, имея со всех сторон соседей-врагов и не обладая ни с какой стороны природной оградою, к которой можно прислониться, как к безопасному тылу, — германский народ испокон веков ощетинивался во все стороны остриями своих копий, мечей, штыков, жерлами орудийных дул и всех иных последовательно совершенствующихся средств военной техники. Даже в наиболее мирные эпохи старой своей истории он был для всех государей Европы поставщиком самых надежных и дисциплинированных ландскнехтов.[25]

Нигде дух казармы не проникал так глубоко в недра всей жизни нации. Старая немецкая военная культура дала всемирно знаменитую галерею полководцев, начиная от Фридриха Великого,[26] через «классического» основоположника современной военной науки Клаузевица[27] через победоносного Мольтке[28] через ученейшего фон Шлиффена,[29] через дерзкого Людендорфа[30] и напроломного Макензена[31] вплоть до фон Кейтеля.[32] Роммеля[33] и всей остальной блестящей плеяды нынешних покорителей европейского континента. Что же удивительного в некоторой слабости, сравнительно с ними, советских стратегов? Наши красные командиры выковывались в огне гражданской войны, методы и масштабы которой совершенно несоизмеримы с методами современной внешней войны, ультраиндустриализированной и мотомеханизированной. Притом даже и из них много ли уцелело звезд первой величины в судорогах партийной «чистки»?

Но чем больше было у нас пробелов и недостатков в сфере высшего командования, тем ярче на этом фоне выступает редкостная доблесть красного бойца, красного партизана и их окопного товарища, — красного строевого офицера. Эти последние пока сильнее в тактике, чем в стратегии, в обороне укрепленных мест, чем в наступательных действиях большого масштаба, в руководстве отдельными военными операциями, чем в комбинировании их в стройный «план кампании». Все это еще придет. Недавно мы были свидетелями производства в широких размерах боевых полковников в генералы. Оно было справедливой оценкой выдвинувшихся на глазах у всех новых, молодых военных дарований. У создающегося вновь молодого советского генералитета перед генералитетом старой России есть, во всяком случае, одно огромное преимущество: это — не чуждая армейской массе «белая кость», — а плоть от плоти и кость от костей самого вооруженного народа в серых шинелях. Красная армия — армия плебеев снизу доверху. Мы имеем право в них верить.

* * *

На русского красного бойца немецкие дееписатели в большой претензии: он бьется не по правилам. Там, где по точному смыслу военной теории он уже побежден и должен сложить оружие — он стреляет до последнего патрона и кончает рукопашную только тогда, когда штык вываливается из онемевших рук. Там, где красный командир должен бы был во избежание бесполезного кровопролития капитулировать, он ведет свою часть в контратаку и падает во главе атакующих. Там, где поврежденный боевой авион[34] должен осторожно спуститься, будь-то среди расположения противника, — он просто таранит ближайший немецкий авион, чтобы рухнуть вместе с ним наземь.

Красный боец — это наименование кажется нам гораздо лучше старого, избитого, с немецкого языка взятого «солдат» (что означало наемника) показал себя вполне достойным своих легендарных предков.

Свыше тысячи лет тому назад римские и византийские авторы так же жаловались на этих предков, как немецкие — на их потомков. Для авторов «жития Георгия Амастридского»[35] мы были «губительный именем и делами народ Рос». Лев Диакон[36] про «тав-роскифов Сфентослабоса» (воинов кн. Святослава русских летописей) с нескрываемым изумлением рассказывал, что они «не отдаются в руки врагов и сами себя убивают».

Он мог объяснить себе это только языческим их суеверием; «чтобы на том свете не быть рабами своих победителей». Он не плохо излагал и речи их на военном совете: «мужество наше от предков; вспомним, как непобедима была русская сила; будем в битве искать спасения. Не наш то обычай — бегством добраться до дому; но или жить победоносным, или умереть со славой, показав себя, как подобает смелым людям».

Иоанн, епископ Эфесский,[37] был повергнут в полное недоумение этим «проклятым народом славян»: они ведь, подобно глупцам, вчера еще не имели понятия о том, что такое настоящее оружие, и не смели выглянуть из своих лесов — и вдруг «выучились с непонятной быстротой вести войны лучше римлян».

Прокопий Кесарийский[38] пережил нечто подобное тому, что пришлось ныне пережить творцу немецкой танковой тактики Гудериану:[39] на глазах Прокопия появившимися из-за Дуная славянами римские легионеры, сильнейшие вооружением, искусством, а иногда и числом, «паче чаяния побеждены были, низложены и со срамом прогнаны»; против русов, пеших, не устояли даже меднолатные бойцы славной отборной конницы Асбада «отчасти побиты на месте, отчасти безо всякого порядка спаслись бегством…».

Будет кстати вспомнить, на какие выводы наводили эти и подобные факты научную знаменитость того времени, испанского араба-географа Аль-Бекри, в его «Книге путей и стран»: «Славяне — люди смелые и наступательные, и если бы не было разрозненности их вследствие многочисленных разветвлений их колен, — не померился бы с ними ни один народ на свете!»

Так было. Так есть.

* * *

Когда иностранцы хотят воздать честь Сталинграду, они любят называть его «русским Верденом». Никто не отнимет у Вердена его чести и славы. Но разве надо нам непременно искать для этого иностранные образцы? Их сколько угодно в анналах русской истории с древнейших ее времен.

Уличская крепость Пересечен на низовьях Днепра, по свидетельству летописцев, пала только на исходе третьего года осады. Знаменитый византийский полководец Иоанн Цимисхий[40] тщетно запирал в Переяславле-Болгарском русов Святослава, тщетно отрезал им отступление по Дунаю своей эскадрой, вооруженной знаменитым «греческим огнем».

Не зная устали, не смущаясь превосходством сил осаждающих, русы снова и снова выходили из крепости в открытое поле попробовать военного счастья. К сдаче принудить их так и не удалось: пришлось удовольствоваться достаточно выгодным миром и пропустить осажденных домой с оружием.

Быть может, нам скажут, что осадное искусство было тогда еще в колыбели. Да, но не более, чем искусство возведения крепостей. Все пропорции остаются прежними.

Впрочем, если угодно, перенесемся на несколько столетий дальше.

Не последний воин своего времени, польский король Сигизмунд, в сентябре 1609 г. врасплох напал на Смоленск и бился под ним целых четырнадцать месяцев (до октября 1610 года). После того, как отбиты были, один за другим, четыре общих штурма, поляки сделали «передышку» и подвезли осадную артиллерию. Стены города были взорваны, — и, несмотря на это, обречены были на неудачу три новых последовательных штурма. Пришлось перейти к долгой блокаде брать осажденных измором, и лишь после крайнего их изнурения возобновить свои атаки. Но даже и под самый конец, «жители и гарнизон долго еще держались в улицах, домах и развалинах». Нашедшие убежище в церкви Богоматери защитники, предпочитая сдаче смерть, «взорвали порох и взлетели на воздух». В отчаянной борьбе погибло около семидесяти тысяч жителей; но за то и от осаждающего войска после падения Смоленска осталось — не более трети. Король Сигизмунд приказал даже выбить особую почетную медаль «за взятие нового Сагунта».

С какою радостью сделал бы то же Гитлер, если бы Сталинград постигла участь Смоленска!

Еще более классической была оборона Троице-Сергиевской Лавры, осада которой была начата войсками Сапеги и Лисовского 23 сентября 1608 года. В Лавре собралось около 3000 воинов, монахов и поселян, с воеводой Роща-Долгоруким и неким Голохвасто-вым во главе. Упорные, беспрерывные бои длились до 12 января 1610 года; поляки не хотели уходить, надеясь на подкоп, который они вели к центру Лавры; но два простых крестьянина, Шилов и Слота, успели пробраться в него и взорвать его с самими собою вместе. Тогда поляки попробовали снова обратиться к приступам, отбиваемым каждый раз с невероятным ожесточением и упорством. Под конец в Лавре оставалось не более 200 боеспособных защитников. Зато и у Сапеги из 30 000 войска, с которым он начал осаду, оставалось лишь около 6 тысяч совершенно изнуренных воинов, и, подсчитав свои потери, он предпочел с пустыми руками и бесславно уйти, откуда пришел.

Кажется, — нет нужды в подробностях одиннадцатилетней[41] эпопеи Севастопольской обороны в эпоху Крымской кампании. Общая императорская стратегия того времени была достаточно жалкой; солдаты долго распевали юмористическую песенку, сделавшую имена ген. Реада, Липранди и т. п. анекдотическими; автором ее был такой «свидетель истории», как Лев Толстой. Но обычное упорство русских в защите крепостей им не изменило и тут. Севастополь стал гордостью России. И особым императорским указом повелено было приравнять по службе каждый месяц «севастопольского сиденья» — к году. Оно стоило того.

Не прошло и столетия, как Севастополю пришлось снова выдержать еще злейшую осаду — немецкую. И на этот раз защитники его оказались вполне достойны своих славных предшественников. И на этот раз, вторично, имя Севастополя неизгладимыми буквами вписано было в золотую книгу истории русской армии.

Но апогеем массового героизма, жертвенности, подвижничества, которыми оказались так богаты народы нашей родины, с русским народом в их центре, является защита подступов к исконно свободолюбивому Волжскому понизовью, защита Сталинграда. Этот город отныне — непреходящий символ непокорного сердца, сверхчеловеческой выносливости и гордой воли нашей родины.

* * *

История не часто баловала русского солдата полководцами, в руки которых он мог с полным доверием отдать силы свои и самою жизнь. Но когда это случалось — для русского солдата непосильных задач не было (вспомним хотя бы суворовских «чудо-богатырей»!). И тогда иностранные мастера военного дела, не исключая Фридриха Великого, слагали крылатые слова: «русского солдата мало убить, его еще надо повалить»; «с такими солдатами можно взяться самого дьявола выгнать вон из пекла».

Откуда же с недавних времен о русском солдате взялась такая плохая слава, что сила русского сопротивления гитлеровскому нашествию показалась многим чем-то неожиданно-чудесным? Таким неожиданно-чудесным, что один из русских митрополитов Америки принялся даже славословить советские «власть предержащия» за то, что это, видите ли, они выучили русского солдата любить родину и жертвовать за нее жизнью!

Мода говорить о русском солдате, как о человеке, недозревшем до патриотизма, готовом воткнуть штык в землю, «побрататься» с неприятелем, покинуть фронт и родину на произвол судьбы, в надежде, что «мы — рязанские, до нас немцы все равно не дойдут» — эта мода взялась со времен Первой мировой войны.

А мы говорим, что русский солдат Первой мировой войны был оклеветан и оклеветан жестоко. Не мы будем отрицать, что к концу этой войны русская армия была усталой, изверившейся и в своей силе, и в своей подготовке, и в своем командовании, и в возможности победы. Но кто же был в этом виноват? Кто и что довели армию до такого состояния?

Добрая половина этой армии была с самого начала оставлена без лучших своих кадров, брошенных до конца пополнения запасными в лабиринт Мазурских озер[42] и там бессмысленно загубленных. А главной армейской массе пришлось на втором же году войны пережить беспримерную в военной истории трагедию, когда в самом разгаре жестокого вражеского нажима ее артиллерия оказалась без снарядов, пулеметы без лент, подвергавшиеся газовым атакам части без противогазовых масок; когда новобранцев обучали с палками вместо ружей, а пополнения привозились прямо на фронт — дожи даться, пока для них на поле битвы соберут винтовки павших товарищей, на смену которых они предназначены. Какая из армий мира не была бы этим деморализована и даже, пожалуй, сильнее нашей? А этим дело еще не исчерпывалось.

Русский солдат живой человек. Он никогда не был и не будет так автоматически безупречен, так машинообразно вышколен, как немецкий, который одинаково великолепно бьется, все равно, растаптывает ли он чужую свободу или защищает свою собственную. Разницу эту мы видели и на современном красном бойце. Мы видели у него два лика: один — смущенный, дезориентированный, неловкий — во время неправого советского вторжения в маленькую, ничем не грозившую русскому великану Финляндию; и другой — векам на изумление и на зависть — когда он заслонял от немецкого, закованного в железо гиганта — подступы к Ленинграду, Москве и Ростову.

В 1914–1917 годах смысл войны для русского солдата с самого начала был достаточно темен, а последующею внутреннею сумятицей, хаосом и ожесточенной партийной борьбой он был окончательно затемнен. Те, кто наблюдал армию осенью 1917 года, не могли не видеть, что ее, как монолита, давно уже нет и в помине. Внутреннее ее единство было разъедено ужасной червоточиной. В недрах ее уже клокотала своя собственная, пока еще подспудная «вражда-война» между будущей «белой армией» командных верхов и будущей «красной армией» серых шинелей. Первые еще третировали и презирали последних, но уж начали их втайне бояться; последние постепенно выходили из состояния забитости и запуганности и копили мстительную ненависть к первым; средина, строевое офицерство, трагически металось между ними, как «между молотом и наковальней». И выхода из тупика так и не нашло.

Но покуда всем этим, — и еще многим другим, о чем говорить здесь не время и не место — армия не была расшатана в конец, разве русский солдат Первой мировой войны был хуже своих предков или потомков?

Прислушаемся к голосам немецких военных специалистов — К. Гессе («Der Feldherr-Psychologos»), M. Шварте («Der Grosse Krieg 1814–1918»), Франсуа («Manenschlacht und Tannenberg»). Везде натолкнетесь вы на самые лестные отзывы о русских — «хороших по природе» бойцах, «храбрых, упорных, умело применяющихся к местности», окапывающихся, «как по мановению волшебного жезла». Вы узнаете, как об упорство русского сопротивления «разбивались боевые достоинства лучших немецких корпусов, вплоть до знаменитого Макензеновского 17-го корпуса» или до не менее прославленных померанских гренадер. Выше всякой похвалы оценивалась немцами русская артиллерия, то обрушившая на атакующих «огненную бурю», то воздвигавшая перед ними заградительным огнем «невидимую огненную стену». Этот огонь заставлял залечь, не подымая головы и не слыша сигналов к атаке; он «сеял панику, побеждавшую самую прочную дисциплину, дисциплину восточно-прусских полков». А русская пехота? За нее говорило немое красноречие фактов: «покрытые убитыми русскими поля сражений показывали, как тяжелы были потери русских, а также — как храбро сражались они…».

Факты — упрямая вещь. Если «красный» генерал Верховский[43] с ужасом рассказывает нам о доблестной борьбе дивизий и корпусов, терявших в бою более половины своего состава, то ведь и «контрреволюционный» ген. Головин повествует о таких же случаях с потерею в 74 %.

Правый Гучков[44] во втором году войны подводил кошмарный итог: «начали войну с 5 милл. солдат, из них потеряли уже около 4 милл.». А сторонний наблюдатель, французский посол Морис Палеолог, доносил из Парижа: «Каждое сражение представляет для русских войск чудовищную гекатомбу». У него было и утешение: «русский народ безропотно приносит эти жертвы». Кажется, он забывал, что имеет свои пределы и безропотность «всевыносящего русского племени», особенно когда оно не видит, что же собственно оплачивает оно такой неслыханной ценой.

Кто смеет в эту армию бросить камень?

Повторяем: да, русский солдат Первой мировой войны был оклеветан!

Враги, обменивавшиеся с ним тяжкими ударами, — и те отнеслись к нему справедливее, чем его собственные, ослепленные политическими страстями командиры старого закала, русский солдат всегда был сколком с многострадального народа русского.

Его тиранили Клейнмихели,[45] Аракчеевы,[46] над его отцами, матерями, сестрами и детьми издевались то опричники Грозного, то просто наемные черкесы — объездчики новопомазанных помещиков из царских или царицыных фаворитов, а он верною службой защищал и расширял пределы государства, каково бы оно ни было, вместе со всем очередным его историческим тиранством.

Его возглавляли порой истинные полководцы, прирожденные организаторы народной самозащиты, а чаще полководцы липовые, обязанные возвышением своим не таланту, а политической, придворной угодливости. Он вырастал при первых и претерпевал последних. Он выпрямился во весь свой рост, когда было налицо самоочевидное оправдание войны, как войны отечественной или войны за свою и чужую свободы.

И он воевал через силу, со смертью в душе, когда приходилось служить воинским авантюрам, смысл которых был для него ребусом на неизвестном языке Он знал, что делал, когда низвергал власть ханов Золотой Орды; но лишь злая ирония истории могла увенчать его победное усилие тем, что ореолом ордынского деспотического величия окружили себя отныне его собственные владыки.

Он знал, что делал, сто тридцать лет тому назад, сваливая в бездну «отяготевший над царствами кумир» и «своею кровью искупая Европы вольность, честь и мир»; но злою ирониею истории было, — когда этот всеобщий освободитель и искупитель, вернувшись домой, должен был сам по-прежнему носить постылые крепостные цепи. Ныне, когда пережившая великую русскую революцию и встряхнутая ею родина наша имеет бойца, не менее стойкого и мужественного, но более сознательного, культурного и интеллигентного, чем солдат прежних времен; ныне, когда доблесть его сопротивления нацистскому нашествию стерла все былые счеты и трения и распахнула настежь для Советского Союза вход в великий мировой союз свободолюбивых народов, — было бы такой же злой иронией, если бы он после победы вернулся на родину, не преображенную и не просветленную внутри духом тех же великих начал, во имя которых вырвано с корнем международное зло тоталитарных диктатур.

Веруем и исповедуем: мыслима одна лишь награда, сколько-нибудь соразмерная с величиною проявленного под Сталинградом — этим символом всей войны нашей — массового героизма и подвижничества русского красного бойца, русского вооруженного народа. Это — его восхождение на всю, ныне доступную человечеству, высоту демократической культуры, гражданских свобод, раскрепощения личной и общественной инициативы. Ибо без них нет истинного расцвета человеческой личности и ее морального достоинства; ибо без них самое социальное равенство теряет свой освобождающий и возвышающий смысл. Помириться на меньшем было бы недостойно его самого, как недостойно и всей той новой эпохи, в которую вступит человечество, вдохновленное пафосом грандиозного победного усилия и великим историческим крушением основной твердыни «человеческого бесчеловечья»…

Чернов В. М. СТАЛИНГРАД // Военно-исторические исследования в Поволжье: Сб. науч. тр. Вып.5. Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2003.С. 364–374.

Эта статья впервые была напечатана в эсеровском журнале ЗА СВОБОДУ (Нью-Йорк, 1943. № 10–11. С. 6–14.). К ней в «Военно-истор. исследованиях» была помещена вводка: С ВЕРОЙ В ПОБЕДУ, с. 362–363.

Примечания

1

См.: За Свободу. 1942. № 6/7. С. 51.

2

За Свободу. 1941. № 1. С. 25–37.

3

За Свободу. 1942. № 2/3. С. 1.

4

Там же. С. 2.

5

Вишняк М. Дань прошлому. Нью-Йорк, 1954. С. 84.

6

За Свободу. 1942. С. 4, 19 и др.

7

Там же. С. 7.

8

Там же. № 10/11. С. 21.

9

Там же. С. 3.

10

Там же. № 8/9. С. 6.

11

Там же. 1943. № 14. С. 33–38.

12

За Свободу. 1945. № 15. С. 13–16.

13

Там же. С. 15.

14

См.: Там же. С. 16.

15

Там же. № 4/5. С. 35–40.

16

За свободу. 1945. С. 41–49.

17

Там же. 1942. № 8/9. С. 45–54.

18

За Свободу. 1943. № 14. С. 50–56.

19

См.: Там же. 1942. № 6/7. С. 9–16; № 8/9. С. 36–44.

20

См.: Там же. 1942. № 8/9. С. 43.

21

В статье не совсем точно дан перевод этой фразы, следует читать: «Они не пройдут!».

22

Панцирные дивизии — так В. М. Чернов называл танковые дивизии.

23

Зигфрид — герой немецкой мифологии в сагах о Нибелунгах, олицетворение лучших качеств мужской части германских племён.

24

Тевтобургский лес — лесной массив на гряде невысоких гор между реками Везер и Эмс на территории современной ФРГ, где в 9 г. н. э. германские племена разгромили римские легионы.

25

Ландскнехты — наёмные пешие войска в Германии XV–XVII вв. Ландскнехты — наёмные пешие войска в Германии XV–XVII вв.

26

Фридрих Великий — Фридрих II (1712–1786), прусский король (1740–1786), известный полководец и военный теоретик XVIII в., один из создателей военного могущества Пруссии.

27

К. Клаузевиц (1780–1831) — генерал прусской армии, крупный военный теоретик, оказавший большое влияние на развитие европейской военной мысли.

28

Г. Мольтке (1800–1891) — военный теоретик, генерал-фельдмаршал, начальник полевого штаба прусской армии в войнах с Данией, Австрией и Францией.

29

А. Шлиффен (1833–1913) — генерал-фельдмаршал, начальник штаба германской армии, разработавший план разгрома первоначально Франции, а затем России в Первой мировой войне.

30

Людендорф (1865–1937) — генерал пехоты, один из руководителей немецкой армии в годы Первой мировой войны, сторонник доктрины «тотальной войны».

31

А. Макензен (1849–1945) — немецкий генерал-фельдмаршал, командовал германскими армиями, действовавшими против России, Сербии и Румынии в Первой мировой войне.

32

В. Кейтель (1882–1946) — генерал-фельдмаршал, один из руководителей вермахта, повешен по приговору Нюрнбергского суда как военный преступник.

33

Э. Роммель (1891–1944) — немецкий генерал-фельдмаршал, командовал экспедиционным корпусом в Африке, обороной французского побережья, покончил с собой после провала заговора против Гитлера.

34

Авион — так В. М. Чернов именовал самолёт.

35

Георгий Амастридский (? - 802/807) — епископ города Амастрида, святой.

36

Лев Диакон (ок. 930 —?) — византийский историк.

37

Иоанн Эфесский (ок. 506/507-595/596) — монофизитский епископ города Эфеса, первый сирийский церковный историк, святой.

38

Прокопий Кесарийский (конец V — вторая пол. VI в.) — византийский историк.

39

Г. Гудериан (1888–1954) — немецкий генерал, главный идеолог массового применения танковых и механизированных войск во Второй мировой войне, командовал танковой армией в битве под Москвой.

40

Иоанн I Цимисхий (925–976) — византийский император (969–976), полководец.

41

Очевидно, надо читать «одиннадцатимесячной».

42

Мазурские озёра — ряд озёр в Северо-Восточной Польше, в этомрайоне была окружена немецкими войсками и погибла армия генерала Самсонова в сентябре 1914 г.

43

А. И. Верховский (1886–1938) — генерал-майор русской армии, последний военный министр Временного правительства, с 1919 г. служил в Красной Армии.

44

А. И. Гучков (1862–1936) — видный политический деятель России, лидер партии октябристов, военный министр Временного правительства.

45

П. А. Клейнмихель (1793–1869) — русский государственный деятель, генерал от инфантерии, начальник военных поселений, главноуправляющий путями сообщений при Николае I.

46

А. А. Аракчеев — (1769–1834) — русский государственный деятель, генерал-аншеф, военный министр, создатель военных поселений.

Content

Анатолий Аврус, Александр Новиков
СТАТЬИ

ЭСЕРОВСКИЙ ЖУРНАЛ «ЗА СВОБОДУ» О ВНУТРЕННЕЙ И ВНЕШНЕЙ ПОЛИТИКЕ СССР В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

ВОЗВРАЩЕННЫЕ СТРАНИЦЫ С ВЕРОЙ В ПОБЕДУ

В. М. Чернов СТАЛИНГРАД

Примечания