А. Веста

Доля ангелов

Пролог

Легенда о перстне Чингисхана

«…Воины спали, подложив под головы сёдла, привычно сжимая в ладонях костяные рукояти мечей. Сухой колючий снег заметал степь. Сквозь вой метели сонно перекликались караулы. Это недоброе время кочевники зовут часом волка. Волк никогда не выходит к огню. Другое дело — степные псы, прикормленные падалью. В войске этих рыжих собак звали „лисицы Чингисхана“. И были они так же яростны и неотступны, как свита из верных джунгаров: личной охраны Великого Кагана. „Лисицы Чингисхана“ повсюду следовали за войском, до рассвета успевая подобрать остатки конины и обглодать брошенные посреди степи трупы. Долгими зимними ночами они выводили свои унылые песни, тревожа сон Великого Кагана.

Чингиз стар, и силы его уходят, как вода в песок, но спит он, как в молодости, тревожно и чутко. Под пологом юрты — багровый сумрак, лишь серебряная лампа с душистым багдадским маслом освещает груды меховых одеял и мешки с драгоценным ясаком. Среди них сундук из индийского дерева, а в нем — резной ларец из слоновой кости.

Чингиз открывает ларец и достает перстень червонного золота: угрюмый змей свернулся кольцом и сжимает извивами тела красный кристалл. Камень тяжел и велик, он похож на яйцо огненной птицы, на тлеющий уголь в походном очаге, на искристое вино в византийской чаре, на молодую кровь. Камень вправлен в „колесо счастья“, символ неукротимой воли и движения вперед. Ровный, немеркнущий свет наполняет юрту, и сумрак отступает. Всякий раз, глядя в алую переменчивую глубину, Чингиз вспоминает горную крепость в горах Кушана.

* * *

Весною, в месяц Верблюдицы под ударами монгольских мечей пали заставы халифата и крепость Аламут, обитель Горного Старца, встала на их пути. Молва о Гасансинах, „сынах Горного Старца“ катилась от Хорезма и Византии до моря Хвалынского, от предгорий Тубота до Великой стены империи Сун. Неуловимых „ночных убийц“ боялись правители полуночных стран.

Семь тысяч сабель было под началом Горного Старца. Белые стены крепости походили на каменные челюсти, сомкнутые злобой. Три дня и три ночи выстояли Гасансины против десяти отборных туменов Угедея. С гортанными кличами, похожими на крики стервятников, бросались они на чагатаев. Один воин вставал против десяти монгольских мечей, словно духи мести вытеснили из них человеческое дыхание.

В черном шелковом плаще с красным поясом, в глухой повязке, скрывающей лицо, стоял Хасан под дождем поющих стрел, пущенных из тугих монгольских колчанов. Перстень Бога Войны сиял в его руке, и боевое железо не смело коснуться его. Тогда белоголовый кипчак пробрался на башню Аламута и резким взмахом меча срубил руку с перстнем. В кровавом прахе под ногами коней блеснул и пропал перстень. И увидел Чингиз позор своих воинов: полки смешались, люди и кони барахтались в ржавой пыли. В бешенстве монголы разили друг друга, словно опились они хмельного кумыса, и самому Сульде, Богу Войны, стало стыдно за своих сыновей. Видя это, начальники-нойоны камчами образумили их. Тумен Угедея первым ворвался в крепость. Котел битвы вскипел кровью.

После взятия крепости тумены построились походным порядком и шаманка Саган-куул указала на молодого голубоглазого кипчака. Лицо его было как выбеленная солнцем кость, а волосы цветом напоминали зимнюю траву.

— Зачем ты держишь на языке красный камень? Разве не жжет он тебя, как уголь костра? — прошептала шаманка.

Взвизгнул кипчак и, дернув поводья, умчался в сторону перевала. Верные чагатаи, „Волки Чингисхана“ сорвались в погоню и вскоре принесли на пике голову беглеца. На ладонь хана лег окровавленный перстень.

— Это перстень владыки гор, — прошептала шаманка. — Его страна Шембо-Ло лежит в долине, похожей на чашу лотоса. Смерть не знает туда дорог, и люди в той стране не старятся и пребывают в любви и мире пред светлым ликом Тенгри.

— О Высочайший! — возразил советник хана Данцон. — Это перстень Совершенных. Владеть им достоин лишь мудрец, познавший сокровенное Дао. Оглянись — где побывали твои войска, ныне растет терновник. Следом за войском идет голод. Мудрость и истину нельзя купить за деньги или взять силой. Этот перстень лишь умножит горе и кровь, вместо того чтобы умножить мудрость. Пусть пошлют гонца в обитель Совершенных и перстень вернется туда, откуда пришел.

— Я не знаю, кто из вас прав, — хмуро сказал Чингисхан, раздраженный советом ламы. — Пусть мои толмачи спросят о перстне у старейшин племен, покорных нашей силе.

Монголы не умели писать. Все указания Великого Кагана вестники учили наизусть и пели их перед войском, как звучную песнь.

Множество легенд достигло ушей Великого Кагана. В Хазарии говорили о перстне царя Соломона, изготовленном из осколков небесного камня. Из большого осколка волшебники страны Кем сделали чашу, а из малого — перстень, и сам Царь Царей носил его на своей благоуханной руке. Обладатель перстня мог повелевать духами и понимать язык животных и птиц.

Жители Кавказа и горного Кушана помнили о перстне царя Кобы, великого мага и чародея.

На дальнем Севере рассказывали о кольце Силы. Его выковали рыжие карлики, живущие во тьме пещер. Волшебники вправили в перстень солнечный камень, умножающий волю и мужество.

В выжженной солнцем Бактрии хранили иную легенду. Тысячу лет назад, Искандер Ненавистный на вспененном скакуне ворвался в благословенную страну пророка Зороастра. Он погасил огни священных башен. Великое множество магов и жрецов пало от его руки. Тогда навстречу воителю вышли из горных пещер отшельники и отдали Искандеру перстень Зороастра — знак таинственной страны.

Получив перстень, Искандер спешно покинул Бактрию. Драгоценная Индия несбыточной мечтой палила уста воителя, но иная сладость была суждена им. Тело его было залито медом и доставлено в страну пирамид, для тайного погребения.

Чингиз надевает перстень на левую руку и всматривается в камень. Он видит свое детство. Две таежных реки: Онон и Керулен качали его берестяную зыбку. Он родился в год Барса в лютый мороз, когда лопалась кора на березах и птицы замертво падали на землю. В его кулаке темнел кровавый сгусток — верный знак от Сульде, Бога Войны, и мщение рано вошло в его сердце. В детской ссоре из-за рыбы, он убил сводного брата: застрелил из детского лука и тем отворил кладезь, полный огня и крови.

Чингиз не послушал совета ламы и оставил перстень себе. Великая власть над жизнью и смертью и кровавый хмель побед выжгли в нем все человеческое. Пустынями-солончаками пролегли под копытами его коней плодородные долины. Смердящими руинами рассыпались древние города. Кочевники не брали пленных. Города, где мужи сложили оружие, древние крепости, взятые без боя, вырезали с еще большей жестокостью, чем те, где осмеливались сопротивляться.

Хан перенес перстень на правую руку и всмотрелся в смутное будущее: он никогда не придет к последней волне Последнего моря. Его сыновья перегрызутся между собой, как псы, кидающиеся без разбору. Пройдут столетия, и остатки кочевой империи впадут в немилость у Тенгри. Его потомки уйдут в безводные сухие степи, и дым полынных костров будет служить пищей его народу.

Много лет прошло с той давней битвы в горах Кушана. Ковылем и сорной колючкой поросли развалины Аламута, но не остыла погоня за перстнем Бога Войны. Хасансины умеют обращаться в злых степных лисиц и желтых змей. Два раза в шатер Чингисхана подбрасывали лепешки-хлебцы, темные от толченых трав и твердые, как солончаковая глина. Такие лепешки рассылал Горный Старец своим недругам, в знак скорой расправы.

* * *

Незадолго до смерти Хан Войны, послал перстень своему третьему сыну — любимцу Угедею. От Угедея перстень перешел к Хубилаю, избравшему путь желтой веры для степных народов.

„Перстень Чингисхана“, ключ страны Шембо-Ло семь столетий хранился в монастырях Тибета, пока не перекочевал в монастырь Та Куре, в Ургу, столицу степной империи. Но во время кровавой распри внутри Тибета, китайской экспансии и русской революции, прокатившейся по окраинам Евразии, следы золотого „ключа от страны счастья“ затерялись. Перстень исчез в человеческом море, словно его не было уже вчера…»

* * *

Я поставил точку и выключил компьютер, крайне недовольный собой. Искать потерянные сокровища — все равно, что выворачивать карманы истории в поисках монетки, завалившейся за подкладку, но почему я вновь и вновь загораюсь, как мальчишка, при одной мысли о Копье Судьбы, о наговоренном кистене Стеньки Разина или перстне барона Унгерна?

Поэты и романтики часто опережают историков в погоне за мифическими дарами: «Пять коней подарил мне мой друг Люцифер. И один золотой с рубином перстень, чтобы мог я спускаться в глубины пещер и увидел зари молодое лицо», — писал Николай Гумилев. Не каждому дано дружить с Падшим Ангелом, и дорогостоящие подарки, обычно получают во временное пользование в обмен на нечто бесценное.

А может быть, дело в другом… Земные сокровища и святыни — лишь знаки на нашем пути, они якоря небесных кораблей, в чьи парусах ветер вечности.

Великое множество драгоценных духовных истин, принявших облик сияющих кристаллов, перлов и самоцветов, рассыпано по черному бархату прошлого. Свернувшимся змеем дремлет в них всемогущее время и великое знание Земли.

Глава 1

Caput mortuum[1]

В моей крови — слепой Двойник.

Он редко кажет дымный лик…

М. Волошин

Поздний телефонный звонок похож на взрыв хрустальной витрины. Я вскакиваю, чертыхаюсь в темноте и не сразу нахожу самого себя в сумрачном, ночном лабиринте. А телефон все звонит. В темной прихожей я на ощупь достаю из кармана забытый мобильник.

До меня доносится музыка, звон, бульканье и дразнящий женский смех. Где-то в разгаре ночная жизнь:

— Здорово, Маркел! День рождения?! — ору я в пластиковое ухо мобильника. — О, поздравляю! «Мертвая голова»?… Ха! Круто… Да… Записываю…

Итак, будем знакомы, Арсений Варрава, и если вы еще не видели моего портрета на обложках книг, то добавлю: я молод, бодр, у меня стальные мышцы, лицо аскета, темные брови и нелюдимый взгляд. Я не верю ни в один из священных мифов. Я одинок и свободен.

Из всей родни у меня — только брат Маркел, сводный по отцу, а по матушке он вообще гражданин другого государства. И если я все еще беден и неискусен в любви, то, судя по его жизненным успехам, он мне полная противоположность. Это он, Мара, вспомнил обо мне между переменой блюд и танцовщиц в стриптиз-шоу. Если честно, я позабыл про его день рождения, но по странной прихоти именинника, я мобилизован на этот смотр бизнес-достижений и парад амбиций.

Через день я бреду вдоль пологого берега, блаженно улыбаясь: еще бы! Справа плещет залив. Обветренная скала в километре от берега и старый маяк дополняют благостный пейзаж. Гусиный пух облаков не застит солнца. Босые ноги окатывает шипучая волна. Кривые сосенки осыпают рыжие иглы, это догорают сухие и тихие дни лета. Ветер Варяжского моря, так в старину называли Балтику, щекочет ноздри, шуршит в траве, пересыпает золотой песок времени.

В такие минуты я бываю почти счастлив.

У пристани яхт-клуба постукивают бортами шикарные посудины, и я сразу цепляюсь взглядом за белоснежную ладью. Легкая, как чайка на волне, она покачивается у пирса. Это и есть «Мертвая голова», о которой я узнал прошлой ночью. Суденышко радовало глаз женственными обводами корпуса и не имело в своей наружности ничего флибустьерского.

На берегу два дюжих молодца в тельняшках шаманят вокруг костра.

Потягиваясь из трюма вылезает Маркел, сумрачный гурман, из тех, что придирчиво изучают меню и подолгу выбирают женщин, но никогда не бывают довольны ни тем, ни другим. В миру он преуспевающий фотохудожник, мастер оптических иллюзий, талантище и счастливчик. Я не видел Маркела уже лет пять, зато частенько наблюдал его на голубом экране, в разделе светской хроники и скандалов, и за эти годы он преуспел, раздобрел и подернулся легким презрением к остальному человечеству.

На берегу лает и скачет на гнутых лапах гладкий пес, больше похожий на антикварный табурет, чем на спутника человека.

— Флинт, Флинтушка…Фас! — Мара с борта заискивающе протягивает собаке колбасу. Но пес, должно быть, страдает морской болезнью и, поймав кусок на лету, бежит в сторону, поджав обрубок хвоста.

— Эй, Тело, лови! — Мара бросает с борта яхты початую бутылку пива. Бутылка шлепается в воду и выныривает, как поплавок.

Из-под сходней выходит бурый от запоя абориген, на ходу сбрасывает тельняшку, заходит в воду, хватает бутылку зубами и выходит на берег.

— Учись, Флинтушка!

Тело с головы до ног покрыто бесцветной шерстью, и для спившегося прощелыги он довольно упитан. На берегу пловец садится в песок и жадно выдувает бутылку пива. По щекам его бегут прозрачные капли.

— Родимый! Приехал-таки навестить… — Маркел раскидывает родственные объятия.

Я взбегаю по сосновому со слезинкой смолы трапу и вручаю Маркелу свой аляповатый подарок. Что можно подарить человеку, тонущему в море вещей и удовольствий? Спасательный круг! Точнее, брелок в виде человечьего скелета со спасательным кругом на костлявых бедрах, к ногам Веселого Роджера прикован увесистый якорь. Я чинно жму руку Маркелу, хотя после всего увиденного радость встречи убывает, как осеннее солнце.

Девушку я замечаю позже и внутренне вздрагиваю. Она покачивается на белом корабельном канате, как на качелях. Пушистый свитер, синие шорты… На длинных загорелых ногах наивные белые носочки а-ля Лолита, та самая, набоковская, заповедная: бессмертный демон женской мести, облеченный в нежную плоть. Ветер перебирает ее светлые волнистые пряди. На тонком смуглом лице светят ярко-синие глаза. Обветренные губы прозрачны и алы, как схваченная морозом ягода. Она лениво спокойна, как все на этом Острове Везения, но затаенный огонь в глубине зрачков выдает ее неземное происхождение, словно она — командированный ангел на задании.

И тут во мне просыпается мое второе я: слепое и жадное, как личинка хруща. Я жестоко завидую Маркелу. Я хочу всего и сразу: белую яхту, синее море и любви красотки с атласной кожей. Мне трудно дышать от нахлынувшей ненависти к его богатству и удаче, словно он и вправду любимчик богов. Как начинающий историк смею утверждать, что история — есть повторение одного и того же мифа, а отдельная жизнь часто повторяет земную историю. В эту злую минуту во мне оживает Каин, смертельно ужаленный змеем зависти в мозолистую пятку.

— Ты чего встрече не рад? А исхудал-то как! — пыхая жаром, как былинный Тугарин-змей, Мара мнет мои бурлацкие плечи.

Сам Маркел дебел и рыж. Его раздутые ноздри и бесцветные глаза навыкате напоминают библейского золотого тельца в пустыне Синая.

— Познакомься, брателло, это Маша, моя невеста.

Девушка скользит с качелей и подает мне зацелованную Варяжским морем ладонь. И я, обычно нордически спокойный, вместо дружеского пожатия, нежно касаюсь губами солоноватой жилки на ее запястье.

Да, в этой пташке есть все, что способно разбередить меня. И еще этот загадочный, русалочий взгляд, где на самом дне спрятана печаль и женская тайна.

Первым делом я оглаживаю шевелюру и вспоминаю, что небрит, хотя ей на это плевать. Этот рыжий минотавр ни словом не обмолвился о том, что будет не один, когда зазывал меня отпраздновать день рождения и искупать в шампанском новую яхту. Значит, кроме презентации «Мертвой головы», намечалось нечто вроде помолвки на волнах. Но вряд ли Маша знает, что Маркел каждую очередную пассию представлял друзьям как «невесту». Ну, ничего, еще узнает!

— Ну, братец-кролик, чем занимаешься?

— Пишу исторические новеллы.

— О как! И много платят?

— Не много.

— Историю курносой Расеюшки, этой уездной Татарии уже не исправишь и заново не напишешь. Советую вместо всякого хлама сочинять детективы. За писателей, за «совесть нации»! — балагурил Маркел, а я уже жалел, что отозвался на его приглашение.

— Кстати, о пчелках! — Мара вальяжно потянулся и зевнул. — Я тут затеял новый рекламный проект. Заказчик — ювелирная кампания «Де Брис». Представь себе сто голых телок, одетых только в бриллианты, рубины и изумруды. Камушки — это круто! Сейчас я открываю собственное дело, — доверительно шептал Маркел. — Бриллианты — это нетленка! В ближайшее время драгоценности вырастут в цене круче нефти! Так что, Иванушка-дурачок, лови момент и чаще советуйся со старшим братом. Я вижу будущее!

Откровения Мары давили свинцовой правдой. Долгое время я был уверен, что Мара всегда получает завтрашнюю газету. Некое сверхъестественное чутье приводило его к месту событий за несколько минут до начала очередного стихийного бедствия, захвата, штурма, пожара, взрыва или обрушения. За его кровавую свежатину дрались ведущие информ-агентства мира. Но Мара забросил оперативную журналистику и уже несколько лет «жил для души»: снимал «обнаженку» для мужских журналов и затевал скандальные проекты.

— В этом мире все имеет цену, а значит, и продается… — Мара закончил зажигательный спич и залил его жар пивом, крякнул, почесал волосатое брюхо и отправился в кают-кампанию, где за бамбуковыми жалюзи скрылась Маша.

На берегу трещал высокий ритуальный костер. В мореных бочках обреченно скребли крабы. Вокруг столиков мотыльками кружили официанты, яростно «давили песняка» пригашенные «звезды» и несколько напрочь обезжиренных девиц ритмично покачивались в объятиях солидных спутников. В вечернем небе вспыхивал салют. Мара в тельняшке и черной пиратской бандане, размахивая початой банкой пива, живописал скоростные достоинства своей новой яхты.

В сумерках к костру подошла Маша. Пламя костра красило ее лицо отблесками пожарищ: тени ресниц дрожали на ее щеках и горькая морщинка в уголках юных губ стала заметнее.

О, Боги, сжальтесь и откройте мне: что такого особенного есть в моем названом братце, чего нет во мне, ну кроме денег, конечно? Да, я не скоро забуду эту девчонку с золотисто-русой косой через плечо и такими глазами, что если долго глядеть в них, то вспоминаются прошлые жизни: зарева костров у Непрядвы, конское ржание за Сулой, ночной туман в росных луговинах и иконописные лики на стенах деревянных церквей.

Ни хмельные гости, ни я сам, трезвый как стеклышко сначала не поняли, что происходит. Из распахнутых дверей четырех черных джипов бесшумно, уверенно и стремительно, как в кино, вываливаются боевики в черной униформе. Автоматные очереди и одинокие выстрелы в воздух сливаются со взрывами петард, а резкие «люди в черном», окружившие пикник, кажутся участниками карнавала. Гром команд перекрывает вопли тамады.

— Всем лицом вниз! Это захват!!! — ревет мегафон.

Толпа шарахается в стороны, освобождая арену для мрачного представления, и тут же обреченно замирает. Группа захвата валит прикладами замешкавшихся. Официант, пытавшийся бежать, падает навзничь и судорожно бьет ногами. Все это я вижу, приподняв голову от земли, сбитый наземь и затоптанный табуном гостей.

Автоматные очереди рвут шелк вечернего неба. Маркел плашмя летит на песок, получив увесистый пинок под зад. Маша, упав на жениха, закрывает его от выстрелов растопыренными «крыльями», как малиновка огромного жирного кукушонка. Вот это любовь!

«Люди в черном» заламывают руки Маше и оттаскивают ее подальше от «жениха».

— Эй, горилла, отпусти девушку! — успеваю крикнуть я и получаю отрезвляющий удар прикладом.

Именинника поднимают с песка и ставят на ноги. Мара тихо воет, его брутальное мужество выдыхается вместе с винными парами:

— Циклоп, я все верну, Циклоп… — Мара дрожит, как гора холодца. От близкого выстрела он оседает на колени.

— Молчать, гнида! Козел опущенный!

На запястьях Маркела щелкает металл. Мара близоруко подносит к глазам толстый золотой браслет часов, украшенный алмазами. В руках главаря взрывается шампанское, боевики гогочут как безумные и стреляют короткими очередями в испуганно сжавшееся небо.

Главарь снимает с лица маску с прорезью для глаз: режиссер «черного розыгрыша» мрачен и страшен, а свирепое выражение его единственного ока устрашило бы любого Одиссея.

— Прошло время постановочных кадров, только кровавые драмы и съемки вживую! Посмотрите, как прекрасна жизнь, друзья! — вопит тамада.

Лихое одноглазое чудовище от души желает подмокшему имениннику «семи суток под килем», вместо жизненно необходимых всякому яхтсмену «семи футов» и разбивает шампанское о борт «Мертвой головы».

Бледный, всклокоченный Мара принимает поздравления с днем рождения от своих партнеров по бизнесу. В четырех развеселых автобусах, спрятанных за дюнами, Циклоп привез новомодное шоу «Мертвая голова». Праздник «зажигают» стриптизеры обоего пола, наряженные эсэсовцами. В фуражках с лихо заломленной тульей и в галифе с декольтированными ягодицами, они явно намерены продолжить садистские выходки Циклопа. Приунывшее было общество быстро взбодрилось, и праздник завертелся с новой силой, словно в муравейник плеснули рюмку хереса.

Глава 2

Поcледний форпост

Этак гуторя, плывем в тишине…

Н. Некрасов

Чертыхаясь на острых камнях, я босиком брел вдоль берега и бормотал проклятия Маркелу, его синеокой крале и «Мертвой голове» — кораблю сумасшедших. Заполошный ветер валил с ног. Море волновалось и расходилось с каждой минутой. Впереди помаргивал береговой маяк. На макушке маяка, под круглой крышей, похожей на шляпку гриба, светилось окошко. Этот золотой, едва теплящийся светоч будил грезы о зачарованных замках и мудрецах, бодрствующих в ночи: может быть — чернокнижниках, может быть — святых. Я добрел до маяка и постучал в дощатые двери.

Дверь подалась. По винтовой лестнице я поднялся наверх. Тусклый старческий приют, запах сельди и керосина развеял романтические грезы.

Высокий костистый старик, невзирая на поздний час корпел над котелком. Из кипятка выныривали зеленые рыбьи хвосты и плавники. Дребезжало неисправное радио, выплевывая марши.

— Отец, пустишь на ночь? — осведомился я.

Он молчал, всматриваясь в меня красными глазами с выпавшими от старости ресницами. Во взгляде читались недоумение и опаска, замешанные на достоинстве, редкой по нашим временам пробы.

Я поежился под этим немигающим волчьим взглядом. Вдоль спины прошла морозная волна.

— Я заплачу, разумеется.

— Для двоих здесь нет места, — проскрипел он с жестяным немецким акцентом.

— Разрешите я просто посижу в тепле?

Он пожал плечами и снова занялся рыбой. После поставил на стол сковородку с картошкой и жестом пригласил к столу:

— Ночлег надо заработать. Поможешь мне выбрать сети.

— Буду рад редкому развлечению.

Старик исподлобья зыркнул на меня:

— Радоваться нечему. Шторм идет северных румбов. Жди беды…

Набросив бушлат, старик вел меня к посаженной на цепь парусной ладье.

«Шпангоуты и форштевни!» — чье сердце не дрогнет, когда поскрипывает просмоленная посудина и ноздри обдает запахом свободы.

Ветер ломил в грудь, море глухо стонало, но до шторма было еще далеко. Мы вынули из песка ржавый якорь и погрузились в посудину. Я начал табанить веслами.

— Смотри не сломай…

Старик неодобрительно косился на мои босые ноги и бурчал:

— Мужчине полагаются ботинки…

Я налег на весла, старик командовал на корме:

— Табань левым веслом, а то завалит. Упустишь волну — каюк! В щепы о скалу разнесет, мозги на Чертов Клык выбросит!

Впереди, в клокочущей пасти маячила скала, та самая, что живописно дополняла утреннюю идиллию.

Метрах в ста от нас без огней шла яхта. Паруса были свернуты, посудина коптила дизелем. На гребне волны среди грозового неба мелькнул точеный силуэт и слился с темными волнами. Если бы я не знал, что Мара пирует на берегу, я бы решил, что вижу «Мертвую голову».

— Что-то они в доки зачастили, — проворчал старик.

Нашу ладью бросало с волны на волну. Шпангоуты вихлялись и скрипели, как суставы ревматика, и все плавсредство грозило рассыпаться от сильных боковых ударов. Налегая на весла, я боролся с волной. Каждая следующая волна била жестче, грозя уложить нас набок, но вместо страха я чуял отчаянную веселость безнадежного спорщика.

Я сам залез в утлое корыто с безумным стариком, и теперь судьбе надо было применить максимум изворотливости, чтобы мы благополучно достигли берега. Я абсолютно уверен, что глупая смерть не для меня.

— …А доннер вэтер!!! — прорычал старик. — Фал! Руби фал!!!

Во тьме белело его страдальческое лицо.

Бросив весла, я прыгнул на корму. Капроновый шнур сети обкрутил его кисть и тянул вниз. Выхватив нож, я мигом перерезал его.

— Ух… Еще секунда и оторвало бы руку к чертям собачьим. Это правильно, что нож носишь, — похвалил меня старик, растирая запястье.

— Не осуждай сибиряка,

Что у него в кармане нож.

Ведь он на «русского» похож,

Как барс похож на барсука! —

подбодрил я его озорным стишком.

— Ты похож на русского, но на какого-то другого русского, — проворчал немец и добавил загадочно: — А уж их-то я видел немало…

Я скромно промолчал. На самом деле я чту своих предков и гордо считаю себя сибиряком. В моей крови смешались казаки, спутники Ермака и смиренные сельские батюшки, таежные охотники из тех, что «белку в глаз», и шаманы, земские врачи, и революционеры-народники. Я уверен, что именно сибирские эшелоны зимой сорок первого решили исход битвы за Москву. Мой прадед погиб на Бородинском поле под Можайском, где насмерть стояли сибиряки. Все это живет в моей крови и памяти. В человеке все решает кровь. В силу этих вопиющих противоречий натуры, я таскаю на поясе нож-выкидушку, радуюсь редким приключениям, мотаюсь на разбитом байке и упрямо верю в светлое будущее рода людского, весьма равнодушно глядя в собственное.

Встав с подветренной стороны Чертова Клыка, мы собрали скомканные, сбитые штормом сети. Через полчаса подгоняемые бодрым ветром, ухая с волны на волну, мы шли к берегу.

— Не одиноко на маяке? — спросил я, отжимая майку.

Буржуйка шипела, нагнетая жар. Старик подбросил еще угля в малиновое жерло.

— Одному хорошо. Я двадцать пять лет не был один, потом двадцать пять лет был один и не успел соскучиться. Я повидал много людей и городов. В Сибири был, в Заполярье…

— Лагеря?

Он не ответил, раскуривая старинную, с медными накладками трубку. Пламя яркими всполохами обрисовало крупный череп, изувеченный нос и седой щетинистый подбородок, выступающий вперед, как носок сапога.

— Двадцать пять лет — долгий срок… За что сидел, отец?

— Стоять за свои убеждения иногда приходится сидя, — усмехнулся старик. — Я солдат. Я воевал против вас, вы воевали против меня.

Он подбросил дров в буржуйку и продолжил:

— Сейчас принято во всем винить Гитлера. Но так ли уж он виноват? Почему двенадцать миллионов русских солдат не смогли удержать нашего натиска? Над этим вопросом я бился большую половину своей жизни.

Я всмотрелся в него с нехорошим любопытством, так изучают посетители музея ритуальный топорик индейцев майя или ржавые орудия палача.

— Гитлер и Сталин — близнецы-братья…

— Хозяин, ты веришь в то, что сейчас говоришь?

— За пятьдесят лет, еще никто не опроверг моей веры, — он протянул ладонь к ревущему пламени, словно присягая. — Оба они были людьми из народа, не слишком образованными, но очень способными. По убеждениям Гитлер был социалистом и революционером. Как и Сталин, он мечтал выправить людскую породу и вывести «нового человека», совершенное творение без страха и упрека, и в этом деле оба вождя не чурались магических штучек. Они искали союза с древними богами, а может быть и демонами своей мечты. Они ставили дух выше плоти и не боялись пускать кровь. Перед войной у Сталина и Гитлера, действительно, наметились общие цели. В лагере я слышал от одного немца, а тот слышал от другого немца, что перед войной Гитлер и Сталин тайно встречались на яхте в Черном море.

— Нет ничего странного, что лидеры двух держав встречались, странно, что из этого делают тайну. А что было дальше?

— Яхта называлась «Мертвая голова» и принадлежала Германии. Гитлер был весел и радушен, он сказал, что уже видел Сталина в кинохронике и тот сразу показался ему симпатичным. Эти слова передал мне единственный уцелевший свидетель. Все остальные были уничтожены. Так вот, он утверждал, что Сталин и Гитлер решили не только мирно поделить земной шарик, но и вместе осваивать Луну. Они договорились совместно бороться за оздоровление белой расы и против всех видов дегенерации.

— Вот это, действительно, смело. Оба вождя имели явные признаки этой самой дегенерации.

— Должно быть, это их и сблизило. К тому же на пути к столь грандиозным планам их подстерегал общий враг…

— Общий враг?

— Ну да… Две великие империи Россия и Германия оказались на пути у одного завоевателя: мирового заговора ростовщиков, жиреющих на крови и войнах. Это бесчестие рода людского умеет рядиться в пышные одежды идей и тогу гуманизма, но если вывернуть исподом любую войну или революцию — ты увидишь только одно — деньги, грязные деньги, которые переходят из рук в руки.

— Нет, хозяин, ты не прав. Все войны в мире идут за мозги. И деньги, эта желтая и зеленая слизь, только оружие в этой битве.

— Ладно, кто старое помянет… — примирительно сказал немец. — Здесь, в России я обрел вторую Родину. Тогда в сорок первом я высадился на этом берегу, теперь держу здесь последний форпост и называю твою страну своею, ведь я полюбил ее! Не надо много ума, чтобы поливать свою историю грязью. Ты попробуй вместить ее в свое сердце и голову, понять и простить, отделить черное от белого, и то, что прежде тянуло вниз, станет опорой в твоем пути. О, это великий труд: познать истину, значит стать свободным!

Сталин сумел воплотить великие мечты вашей нации. Ни страх перед НКВД, ни репрессии не могли породить «русское чудо» — всплеск героизма, научных открытий и трудовых подвигов. Он научил ваш народ великой любви сквозь страдание.

— Но какой ценой… Империи, построенные на не отпетых костях, обречены на гибель.

— Но есть и другой закон: чтобы получить все, надо отдать все! Были времена, когда русские продавали в рабство своих жен и детей, чтобы собрать деньги на ополчение. Не каждый способен отдать самое дорогое за Родину, за своих братьев по крови и вере. Ваши старики до сих пор преданы своему великому вождю, я тоже не изменил присяге. Я и есть тот самый «новый человек», в любую минуту готовый умереть за свой народ.

Я с невольным почтением посмотрел на старика. Я завидовал ему; умереть с молитвой или гимном на устах дано не каждому. Дайте и мне великую идею, за которую не жалко умереть!

— Русские — великий народ! — немец поднял палец. — Мы шли освобождать Россию от ига комиссаров, мы думали, что встретимся с марксистскими недочеловеками, азиатскими выродками. Но очень скоро мы поняли, русские — мужественные, благородные и великодушные… Я восхищен ими. Фридрих Второй, прусский король, говорил: «Русского солдата мало заколоть, его еще и повалить надо». Вы единственный народ в Европе, у которого еще есть шанс в истории.

— Довольно позднее прозрение…

— Правда всегда бесстрашна, но если ты в чем-то не согласен со мною, парень, тебе лучше уйти.

— Да, мне, пожалуй, пора.

— Прощай… Ты бы мог стать хорошим солдатом, — сказал старик на прощание. — Если будет нужда, приходи на маяк. Я, Генрих Штихель, пожизненно приписан к этой развалюхе.

— Ты не пытался вернуться в Германию? — спросил я, прежде чем старик запер за мной дверь.

— Нет, — он покачал своей тяжелой «тевтонской» головой. — Я скоро умру, но совесть моя чиста. Я — ангел ада, железный солдат — заплатил по всем счетам, но не нарушил присягу. Но ты спросил, где бы я хотел умереть? Я бы хотел умереть в родной Вестфалии.

Я вернулся в палаточный лагерь на берегу во второй половине ночи. Шторм утих. Ветер смел с ночного неба обрывки туч. Над заливом висела тусклая грязно-желтая луна. Глухо выла собака. Подходя к пристани, я заметил, что «Мертвой головы» нет на приколе. Плеск воды заставил меня сбавить шаг и укрыться в тени палаток. Я даже решил, что вижу морскую деву. Облитая лунным светом девушка вынырнула вблизи пирса, вскарабкалась по сваям и принялась отжимать волосы. Я скорее почуял, чем узнал ее. Это была Маша, кто же еще?

Я ушел под широкий тент и лег на жесткую лавку, подложив под затылок скрещенные руки, желая лишь одного — как можно скорее забыть все, чему был невольным свидетелем.

Глава 3

Наследник из Гурзуфа

Так много тайн хранит любовь,

Так мучат старые гробницы…

Н. Гумилев

Очнулся я от стрекота вертолета. Под парусиновым тентом гулял холодный ветер. Я отряхнулся, заглянул в полированную стенку титана: в глазах плавала муть, в щеку ребристым иероглифом впечаталась клешня краба.

«Мертвая голова» мирно покачивалась у пирса. На берегу совещались водолазы в полной экипировке, похожие на глянцевых игуан, вставших на задние лапы. Подразделение ихтиандров собиралось обшарить подветренную акваторию. С большой долей вероятности туда должно было прибить волной нечто их интересующее.

Я сполоснул лицо и поплелся к яхте, чтобы попрощаться. На выскобленных добела досках палубы, обхватив руками колени, сидела Маша, не в силах унять дрожь в хрупких стеблях рук и ног.

— Что случилось, Маша?

В ответ ее зубы заплясали. Предчувствуя дурные известия, я сел рядом с ней на свернутые пирамидой канаты. И тут я разглядел ее окончательно: смазливая девочка из предместья, нищая студенточка государственного вуза, юная нимфа, на миг оседлавшая золотого быка и мгновенно поблекшая, как бабочка в сачке.

— Где Маркел?

— Я уже все рассказала следователю. Маркел поспорил с Маугли, что дойдет до маяка по ночной воде. Я легла спать в кемпинге. Утром яхту нашли пустой.

Моя рука, предательски подрагивая, ложится на атласное плечико «невесты моря»:

— Маша, я видел тебя сегодня ночью… Это был ночной заплыв?

Она едва заметно повела плечом.

— Ну, допустим, что дальше? — бросила она с колючим вызовом.

— Ты поссорилась с моим братцем и решила удрать с яхты?

Маша молчала. На ее предплечье тлел бледный, расплывшийся синяк.

Зная Маркела, я мог предположить только одно: он напился и стал выкручивать ей руки. Маша оказала достойное сопротивление. Такие колючки вполне могут дать отпор любому королевичу: «только после свадьбы!»

Облет с вертолетов и напряженные поиски в течение дня не принесли результатов.

Поздним вечером при тусклом свете фонарика мы собрали имущество Мары, погрузили в недра гигантского «джипа» и под скулеж осиротевшего Флинта, в сопровождении милиции отбыли в столицу. Волей-неволей мы с Машей стали кем-то вроде душеприказчиков без вести пропавшего Маркела Горского.

В элитном поселке Тихая пристань Мара недавно прикупил недвижимость и обставил со всей возможной роскошью. Его мать, Фира Горская пребывала в платном пансионе для маразматиков. Выдернуть Эсфирь из ее довольно комфортной «растительной жизни» не представлялось возможным. Озадаченная домработница закрывала зеркала темным крепом. Флинт, поджав обрубок хвоста, скулил под столом, намекая, что после всего случившегося я просто обязан усыновить его.

Я потерянно бродил по комнатам. Здесь уже успело поселиться сиротливое эхо. Пол в мастерской был завален прижизненными «трофеями» Мары, в лаборатории сохли «пеленки» с изображениями сладострастных сирен, увешанных бриллиантами, как новогодние елки зеркальными шарами. Мельком я отметил, что мне по-прежнему нравятся худощавые блондинки, вроде Маши. С гадливым чувством я ревниво проинспектировал «постеры». Нет, «невесты моря» среди них не оказалось, но для Мары воистину не было ничего святого. Русские красавицы в жемчужных кокошниках, в коронах или в строгих одеяниях монахинь служили моделями для его порнографических фантазий, больше похожих на черное заклятие. На снимках мелькали не в меру похотливые негры, животные, голубые обезьяны Содома и нежные отроковицы, оскверненные фотообъективом Маркела. Похоже, эти фантазии нешуточно занимали Мару при жизни.

В особняке тренькали приглушенные звонки. Уже начали приходить траурные телеграммы от комитетов, союзов, клубов и обществ, но были и письма, адресованные еще живому Маре.

Среди толстых белоснежных пакетов с эмблемой фирмы «Де Брис», торгующей алмазами, выделялся серый конверт, обляпанный марками и, в отличие от других, подписанный от руки. Вместо обратного адреса синел штемпель нотариальной конторы. Письмо нотариуса предписывало М. К. Горскому немедленно прибыть в Гурзуф для оформления наследства. Вне всякого сомнения, Мара имел в своем естестве магнит, даже посмертно притягивающий деньги и богатство.

До символических поминок Мары оставалось три дня, и я решил, что вполне успею смотаться в Гурзуф, дабы на месте разобраться с нотариусом.

Курортный городок был погружен в дождь и меланхолическую грусть. Живописный вид на бухту внизу заставил бы вздрогнуть сердце всякого потенциального наследника домика у моря, обвитого плетьми янтарного винограда и обсаженного высокими кладбищенскими кипарисами.

Спартак Петрович, местный нотариус со скрипом тер толстые стекла очков. Маленький, горбатый, настороженный, он был похож на сердитого ежа, которого попусту разбудили среди зимней спячки.

Благодетелем, завещавшим все свое имущество Маре, оказался некий Оскар Тайбеле, бывший фокусник-иллюзионист. Личность довольно известная, но лучи его славы заметно поблекли к тому времени, когда Маре суждено было родиться на свет, а спустя два с половиной десятилетия и вовсе превратились в тусклый венчик.

— А кем Тайбеле приходился Маркелу? — поинтересовался я. — Он никогда не говорил о дяде-циркаче.

— По документам они не были родственниками. Тайбеле был одинок и передача имущества — его посмертная воля, не нуждающаяся в объяснениях. Завещание составлено по всем правилам и, с точки зрения закона, абсолютно безупречно.

— Я надеюсь, он не слишком мучился перед смертью? — спросил я из вежливости.

— Нет, он умер быстро и тихо от внезапного сердечного приступа. Но обстоятельства его смерти пока не выяснены.

Я издал невнятный возглас, изображающий крайнюю заинтересованность.

— Оскар Вольфович был найден в кровати, аккуратно прикрытый пледом, — вот это-то и показалось подозрительным. На одеяле ни складочки: ни следов агонии, ни попыток сопротивления. В тот последний вечер кто-то навестил старика, похоже, в его вещах основательно порылись. Следствие рассматривало версию убийства, но, кажется, дело уже закрыли за недостатком улик. Насколько мне известно, в комнате были найдены подозрительные отпечатки, но их не удалось идентифицировать.

— Да… не тянет даже на банальную завязку для детектива «карманной серии». Скажите, а что представляет собой имущество Тайбеле?

— Тайбеле жил в частном секторе, в собственном доме, но сразу после смерти Оскара Вольфовича домик сгорел. Скорее всего, поджог. Солнечный Крым — настоящее яблоко раздора, и эта часть известковой террасы с уцелевшим садом весьма лакомый кусочек, и не только для законных наследников. Кстати, несколько лет Тайбеле снимал ячейку в депозитарии. Оплата за хранение не поступила, я забрал эти вещи и оставил у себя.

— И что за раритеты так тщательно хранил Оскар Вольфович?

— Большая коробка с мемуарами, газетными и журнальными вырезками, цирковыми афишками, а также старинная резная трость.

— Да небогато… И какова их дальнейшая судьба?

— Трость, вероятнее всего, поступит в антикварный магазин, а мемуары… Кому они нужны в наше время…

— Скажите, а я могу стать потенциальным наследником вместо брата?

— Конечно!. Если докажете свое родство с Горским в сроки, указанные законом, и оплатите налог.

Я предложил Спартаку Петровичу сократить формальности и начать с уплаты налога. Так я заполучил мемуары и трость как предметы, не представляющие исторической ценности, но дорогие как память. И поверьте, сумма, за которую мне удалось уладить формальности, была не так велика, как того требует современный роман, рассчитанный на читателя с воображением.

Итак, в моих руках кипы пожелтевших листков, упакованных в опечатанную картонную коробку, и резная полированная трость в индийском стиле. Неизвестный мастер изобразил змея, вставшего на собственный хвост, а равнодушной змеиной морде он даже ухитрился придать выражение мудрости и всеведения.

Остаток дня я посвятил экскурсии по городку с посещением памятных мест, овеянных дыханием любовниц былых времен, включая Даму с собачкой. Времени до автобуса было предостаточно, и я решил заглянуть в милицию. Первый же хмурый майор в курилке оказался следователем, ведущим дело о смерти фокусника.

Я представился дальним родственником Тайбеле, возможным наследником сгоревшего домика у моря. Через четверть часа я уже угощал майора Леонова в летнем ресторане со всей щедростью столичного гостя.

Мы сидели в полотняном балагане на вылизанной ночным штормом набережной. Вокруг с криками летали жирные чайки.

— За день до смерти Тайбеле доставили посылку… — под грохот прибоя рассказывал Леонов. В его глазах зажегся желтый охотничий огонек. От хмурого вида и следа не осталось. — …Бандерольку с липовым обратным адресом. Никогда не видел ничего подобного. Представь себе высохшую ржаную лепешку с потрескавшейся коркой.

— Оскар Вольфович отравился лепешкой?

— Нет. Эта штука оказалась твердой как камень, пришлось ножовкой пилить, чтобы отправить кусок на экспертизу. И что оказалось? Первое, лепешка эта испечена в глиняной печи. Второе, этот вид злаков встречается только в горных районах Тибета, Индии и Пакистана, и, наконец, трещины на корке — буквы!

Кстати, в день убийства некий гражданин Пакистана был задержан дорожной инспекцией на Симферопольском шоссе и сразу отпущен. Паспорт на поверку оказался поддельным, но поймать его вторично не удалось. Похоже, он дал хорошую взятку. Я сразу догадался, что в хлеб впечатано послание и запросил Симферополь. У них там есть специалисты по криптографии. Оказалось, что на хлеб нанесены руны, но не обычные, а какие-то особенные, короче, расшифровать текст не удалось.

— А можно увидеть это печное изделие?

— Оно в моем сейфе.

Я посмотрел на часы: до автобусного экспресса в столицу Крыма оставалось полтора часа, и я не стал настаивать на повторном освидетельствовании вещдока в пользу еще одного бокала «Крымского».

— Этот Тайбеле странно закончил свою карьеру, — следователь оказывал мне полное доверие, рассказывая подробности дела. — Я запросил о нем спецархив в Москве. У разведчиков кое-что имелось на вашего чудака!

— А почему чудака?

— Он в последние годы по здравницам ходил, фокусы показывал, но не за деньги, а из любви к искусству. А за месяц до смерти такое отчудил, что если дать делу ход, поместили бы его в местную психушку на полный пансион. Странный был старик. Стая дельфинов у него была своя, ручная. Бывало он на берегу сядет, тросточкой по воде водит, а дельфины, как в цирке по кругу плавают, выпрыгивают из воды и сальто крутят!

И все бы ничего, да на той неделе депеша из Москвы пришла. «Центральный архив ФСБ сообщает…» Если непредвзято посмотреть — ничего особенного, обычная анонимка времен застоя, но если вдуматься…

Через полчаса мы продолжили наш «симпозиум», что на языке древних римлян означает «чинное возлияние», в кабинете Леонова. Письмо анонима не было перлом этого жанра, но дышало неподдельной злобой:

Москва.

Комитет Государственной Безопасности.

Главному.

От доброжелателя.

15 июня 1958 г.

«Довожу до вашего сведения происшествие, имевшее место быть на гастролях цирка-шапито. По преступному умыслу оно не попало в газеты и не обсуждалось общественностью. Во время представления шапито знаменитый факир Оскар Тайбеле вынул из своего волшебного сундука отрезанную женскую голову и с полминуты демонстрировал ее зрителям, вернее, сам разглядывал ее на глазах потрясенного зала. В рядах началась паника, свет погас, и когда спокойствие все же было восстановлено и на арену выпустили дрессированных медведей, публика продолжала покидать зал. Деньги за испорченный иллюзион администрация цирка не вернула, выдав возмущенным гражданам контрамарки на заключительное представление.

Попрошу проверить все вышеизложенные факты и сделать необходимые выводы.

P. S. Рубин на факирской чалме этого чудодея, возможно, похищен из Гохрана.

Аноним»

— Стукачок еще старого закала. Такие в тридцать седьмом половину страны в лагеря отправили… А вот и та самая лепешка, — следователь достал из сейфа экзотический артефакт.

Я долго разглядывал лепешку из муки грубого помола с загнутыми вверх краями. Вся ее поверхность была испещрена чертами и резами, как новгородская береста. На всякий случай я попросил у Леонова фотографию лепешки, надеясь на досуге заняться ее расшифровкой.

— У вас есть флэшка? — поинтересовался Леонов.

Я молча кивнул.

— Ну, тогда нет проблем.

Он достал цифровой фотоаппарат и сделал несколько снимков, под разными ракурсами поворачивая «коржик» в свете настольной лампы:

— Готово!

Мы скачали фотографии на флэшку, и я продолжил расспросы.

— А что же отчудил старичок перед своей безвременной кончиной? — поинтересовался я, надеясь месяца за два состряпать из этого всего приличный детектив.

— Письмо написал самому Президенту.

— РФ?

— А какому еще, не Ющенке же… Да еще «передать в собственные руки». Пусть спасибо скажет, хотя он уже ничего не скажет, что мы его самого никуда не передали.

— А это письмо, где оно?

— В спецотделе. Там таких писем знаешь сколько… Мы с ним по-дружески побеседовали, но старик совсем чокнулся. «Обладаю, — говорит, — тайной мирового значения. Выдайте визу на проезд до Тибета». Ну, в общем, как в песне: «Отпустите меня в Гималаи!»

— Да, неприятное совпадение: едва человек заявляет о тайне, как вскоре умирает.

— Старенький он был, восьмой десяток разменял, заговариваться начал, отсюда и всякие тайны.

Через полчаса, после трех тостов, когда я еще ближе узнал этого милого человека, я даже признался ему, что пробовал писать детективы, но пока не нашел своего золотоносного героя: мечущего искры обаяния, невозмутимого мужественного красавца, русского «терминатора», взламывающего пин-коды и неприступные женские крепости. Я честно искал «реального пацана» среди братков и юных отказников, среди исполняющих свою карму ментов и следаков, но ни один не зажег священного огня ни в моей душе, ни в сердце читателя.

Нагруженный наследством Тайбеле и сосудами с кровью виноградных лоз, я едва пролез в автобус и теперь с недобрым предчувствием посмотрел на короб бумаг.

Глава 4

Цирк имени Сталина

Как огонь, подвижный круг.

Люди — звери, люди — гады…

М. Волошин «В цирке»

Крымская ночь — как женщина южных кровей — теплая, ароматная, с привкусом молодого вина на ярких губах. Пыльный поезд «Крим» покачивается, как огненный змей, готовый рассыпать искры и взлететь в небеса, или это я пошатываюсь, в последний раз глядя в мерцающее небо Тавриды.

Теперь я могу надолго забыть о провонявших уриной плацкартных местах в конце вагона и передвигаться со всеми удобствами в классе «люкс», но игристая радость быстро выдыхается, уступая место дорожной скуке.

Едва поезд набрал скорость, я открыл мемуары Тайбеле и «сломал печати».

Рукопись была обернута в старую цирковую афишку, изображавшую синеглазого блондина, принца дамских грез. Златокудрый Лоэнгрин был одет в цилиндр и черный лоснящийся фрак с пышным жабо и хризантемой в петлице. В руке зажаты три карты: тройка, семерка и туз. Белая перчатка оттеняет непорочность намерений, в роковом прищуре — грусть провидца и одиночество гения. На плече, свесив розовый хвост на атласный лацкан, примостилась белая мышь.

Афишка гласила:

Оскар Тайбеле

Сеанс прямого видения

ДК «Прожектор»

11 ноября 1959 года. 19 часов.

Поезд присвистнул, вагон мягко качнулся и поплыл в прошлое. Я раскрыл рукопись, заранее опасаясь стариковских бредней:

«Друг мой неведомый, дальний и бесконечно близкий!

Я отдаю на твой суд исповедь закоренелого праведника, принесшего в мир больше зла, чем убийца и насильник. В этой страшной сказке — слепок времени, в котором мне довелось жить и любить.

Свою драгоценную реликвию я отдаю тебе, именно тебе, и в этом не просто моя воля, но и перст судьбы, вверяющий тебе тайный ключ от истории мира…»

Уф! Я перевел дух. Пожалуй, слишком напыщенно для крепкой «завязки», но в целом весьма впечатляюще, особенно про «закоренелого праведника». И предвкушая почти любовное свидание, я погрузился в чтение.

«Долгое время я был уверен, что моя мать — старая цирковая тигрица, ибо ее теплый, костлявый бок и шершавый язык остались в моей памяти, а вместо повивальной бабки мое появление на свет приветствовал циркач в цилиндре и черном фраке.

Цирковые „рождаются в опилках“. Я выпал на арену из летающего сундука уже семилетним, одетым в аккуратное пальтишко, штанишки на помочах, чулки и тяжелые осенние башмаки. Под плеск аплодисментов меня обнесли вокруг арены. Черный стриженый пудель танцевал на задних лапах, колючие блестки конфетти и белые голубиные перья сыпались мне на лицо. О небесах, с которых упал мой волшебный сундук, я, как и положено, ничего не помнил. В силу какого-то глубокого испуга, я потерял дар речи, хотя прекрасно слышал и все понимал. За гранью памяти все еще брезжили глухие и сокровенные тени, там жила загадка моего рождения и тайна моего молчания.

Все это случилось осенью печально известного 1937 года. Во имя смутных опасений и предосторожностей, а, может быть, во исполнение обряда огненного крещения, всю мою одежду сожгли в первую же ночь.

„Тебя мне подарили звезды“, — объяснял мое появление из чрева летающего сундука мой учитель, и я представлял волшебные красные звезды, похожие на людей, раскинувших руки и ноги: материнские знаки моей страны.

Вероятно, вследствие межпланетных перегрузок, в первую же ночь я едва не умер от мозговой горячки. Я метался в липком жару. Сквозь адский гомон и хрустальный звон до меня доносилось унылое пение, прерываемое гортанным голосом с сильным акцентом:

— Тайбеле, маленький Тайбеле, белый голубок в стране черных воронов. Я возьму тебя с собой, в далекое странствие по этой грустной планете…

Это обещание было исполнено. На следующий день цирк погасил гирлянды разноцветных лампочек, свернул свои шатры и дырявые полотнища и исчез из старинного парка.

С этой ночи моим отцом стал Вольф Кинг! Сам Кинг, фокусник и гипнотизер, медиум, вопрошающий прошлое, ясновидец, читающий будущее, как утреннюю газету за чашкой кофе. В то время уже гремели имена таких артистов, как Вольф Мессинг и гипнотизер Орнальдо. Кинг таился в тени их славы, хотя его дарование было столь же сильным и глубоким.

Моим домом стала арена, а семьей — святой и грешный цирковой народ: спившийся клоун-буфф, престарелая клоунесса в школьных бантах, силовой жонглер, девушка-змея, человек-ядро и „говорящая собака“. Смертельный номер „Из пушки на Луну“ исполнял отважный лилипут Карлен, недаром его имя расшифровывалось героически: Красная армия Ленина. Его крошечным тельцем, как ядром, заряжали огромную пушку и отправляли в полет.

Юная страна задыхалась во враждебным кольце, но именно ей был открыт путь в небо, откуда был изгнан бородатый библейский старец, сидящий на облачке. Мы бредили далекими мирами и вселенским коммунизмом. Красноармейцы дальневосточного округа штудировали глобус Луны, точно собирались занимать там позиции, а красноватый Марс представлялся новой советской республикой. Рядом с живыми „колесами Осоавиахима“, „полетами на Марс“ и „лампочкой Ильича“, беспричинно возгорающейся в правой руке Карлена, наш аттракцион казался средневековым колдовством, но почему-то особенно трогал зрителей. Погруженный в каталепсию, я лежал затылком и пятками на хрупких, качающихся предметах, вроде пирамидки из бокалов или воткнутых в пол шпаг. Меня пилили на части, прятали в зеркальном ящике и обращали в ревущего тигра. За три года я вырос в гибкого, смышленого циркового подростка. Но мой главный „рост“ оставался тайным для зрителей. Я был по-прежнему нем, но Кинг „слышал“ мои мысли, и я научился „разговаривать“ с ним совершенно беззвучно, исполняя его приказы и тайные подсказки во время выступлений. Невзирая на особую диету из грубой овсянки, меда и чайной ложки красного вина, как известно задерживающего рост, к десяти годам я вымахал в плечистого крепыша, и вскоре цирковой реквизит отказался выдерживать меня. Тогда мой учитель решился посвятить меня в более высокий сан.

Я заучивал наизусть страницы газет, мог читать стихи в обратном порядке и воспроизводить в уме сложнейшие формулы и вычисления. Силой взгляда я катал каплю ртути и сдвигал пустой спичечный коробок. Я повторял „чудо“ Николы Тесла с горящей лампочкой в поднятой руке, но без скрытого в подставке высокочастотного генератора, который использовал в своем номере Карлен.

Я всем сердцем обожал своего учителя, которого восторженно считал своим отцом, не вдаваясь в подробности явного несходства генотипа. Я был ярким, северным блондином, а мой патрон напоминал иссохшего колдуна из восточной сказки. „Связался черт с младенцем“, — читал я мысли людей, видевших нас рядом. У Кинга были черные с проседью волосы, крючковатый нос и узкое смуглое лицо с заостренным подбородком.

Как у всякого прирожденного гипнотизера его глаза мерцали в центре зрачка. В стране ликующего коллективизма он сохранял печать избранности и отрешенного одиночества. Пользуясь тем, что я слышу его беззвучные монологи, Вольф говорил со мной, как со взрослым, готовя к посвящению:

— Следующим твоим шагом будет ясновидение, ты научишься читать запечатанные письма, ты сможешь проходить сквозь стены и материализовывать любое свое желание. В стране повального дефицита ты сможешь не просто творить чудеса, но даже помогать производству. Открою тебе один секрет. Мир облечен в Слово, как дерево в одежду из коры и листьев. Называя явление по имени, мы проявляем его из хаоса, подобно Богу, создавшему наш мир словом. Речь — признак божества, и чем выше и сложнее речь, тем более высокий мир мы создаем. Наш мир есть воплощенное Слово, а слово есть воплощенная мысль. Твой родной русский язык ближе других к языку Бога.

Ты знаешь сказки о волшебниках? Их чудеса — это раскаленная воля, пролившаяся в наш скудный мир, как восковая капля. Но все чудесные предметы, являющиеся „оттуда“, первое время очень горячи, как горяча человеческая мысль. Поэтому прямо на арене ты сможешь наладить производство теплых хлебных булок и раздавать их зрителям.

— А мороженое? — загорался я вечной детской мечтой.

— Нет, оно сейчас же растает, даже для волшебников есть свои правила. Но тебе повезло, что ты встретил старика Вольфа, я научу тебя летать без крыльев и без тайной лонжи, которая не дает упасть гимнасту.

Наше земное тело — оковы, тяжелый чемодан, который мы вынуждены таскать с собой. Ты научишься „выходить из себя“ и возвращаться обратно, ты сможешь становиться невидимым и дарить дыхание жизни, ты сможешь отправляться в звездные миры без помощи урановой крошки. Ты станешь первым „новым человеком“, светлой надеждой твоей страны…

— Я полечу к звездам?

— Возможно, хотя человечеству еще рано в космос, даже если оно взнуздает пламя, забронирует череп и вставит стальные ребра, а вместо крови зальет антифриз. Открою тебе один секрет: там наверху на расстоянии десяти километров от земли сначала очень холодно, а потом становится почти тепло. Но об этом еще мало кто знает. И чем чище и выше будут мысли людей, тем теплее. Поэтому, если каждый из людей будет добр и светел, на землю вновь вернется теплый, щедрый рай, похожий на сады Эдема.

— Это будет коммунизм?

— О да! Полный! Но сначала мы должны открыть и развить в себе то, ради чего и были когда-то сотворены из ржавого праха. Мы рождены восходить все выше к заповедным вершинам. Тебе повезло, малыш, ты родился в стране великого Сталина, в империи порядка и справедливости, грозно карающей врагов. И если будет нужно, я вручу тебе непобедимое оружие.

— Пистолет?!

— О нет, человеческий ум — более страшное оружие, чем порох, но к своему счастью, люди пока не умеют им пользоваться.

Наступил 1941 год. Нервное электричество близкой войны было рассеяно в воздухе. Даже партерные клоуны и жонглеры оделись в форму красноармейцев. Жонглируя винтовками, они „обучали“ развинченных и фатоватых „пижонов“ стрелковому делу. Весной сорок первого года в нашу труппу влился венгерский цирк Кингов, спасшийся от нацистов. Группой гимнастов-вольтижеров руководил Ральф Кинг, может быть двоюродный брат, а может быть дальний родственник Вольфа. Ральф почти не говорил по-русски, а его пестрая труппа была собрана со всего мира. Звездой его труппы была русская девочка Анастасия Манс. Она исполняла пластические этюды на крупе бегущей лошади, крутила сальто сквозь круг из папиросной бумаги и показывала номера воздушной гимнастики. Я влюбился в нее сразу. Да и могло ли быть иначе? Ее лучистая красота завораживала мужчин, женщин, детей и даже цирковых зверей. Для нее вскоре был придуман великолепный номер „Аэлита“, сменивший в связи с успехами воздухоплавания старинный аттракцион „Человек-ядро“. Под марш „Покорителей космоса“ на арену вывозили серебристую ракету с надписью „СССР“. Под ней вскипало пламя, и вся конструкция окутывалась разноцветным огнем и дымом. Корпус ракеты распадался, как дольки апельсина. Держась одной рукой за трапецию, из нее вылетала девочка-космонавт в серебристом трико и прозрачном шлеме, похожем на воздушный пузырек нарзана. Отработав полет под куполом, она уносилась сквозь купол шапито прямо в звездное небо.

Публика ломилась в цирк и, нетерпеливо отсидев полет „голубей мира“ и построение „пирамиды социалистического соревнования“, во втором отделении бурными овациями вызывала гипнотизера Вольфа Кинга и его воспитанника „Мальчика-Книгу“.

Коротко раскланявшись, Вольф выбирал из зала нескольких добровольцев и начинал иллюзион — добровольное исчезновение какого-нибудь угрюмого молотобойца на глазах вопящей от ужаса супруги. Для этого номера Кинг использовал большой ящик-шкаф, но потом, осмелев, проводил исчезновение безо всякого реквизита. Раскланиваясь, он иногда по „забывчивости“ снимал собственную голову или к пущему смеху публики неправильно складывал части „распиленной“ дамы. На его представлениях особо нервные зрители падали в обморок, а идейно незрелые боязливо крестились. Парторг Шулята, ответственный за идейное содержание фокусов и соблюдение всех тонкостей социалистического реализма на сцене, был вынужден написать докладную. Комиссия вдумчиво изучила рабочие секреты Вольфа Кинга. Суровые проверяющие установили, что „кратковременное исчезновение добровольцев в каскаде 'плановых' чудес, не связано с преломлением оптических лучей, а есть лишь 'тонкое мозговое воздействие', ввиду этого загадочное дарование фокусника не может быть использовано в нуждах военного дела или советской разведки“. По собственному „трудовому почину“ Вольф дополнительно выступал на заводах и фабриках с сеансами ясновидения. Но едва трудящиеся вопрошали провидца о международном положении, как двое товарищей, в одинаковых серых френчах без знаков отличия, коротким взмахом руки отменяли вопрос. Обескураженный, бледный Вольф снимал с глаз повязку и уходил за кулисы. Прежде чем снова выйти к зрителям он протирал виски и губы виноградным уксусом и менял рубашку.

Вокруг имени Кинга роилось множество слухов. Шептались о рубиновом перстне, который изредка видели на его правой руке, о том, что вся сила Вольфа в этом камне и вместо фокусника вещает „дух красного рубина“. В особо доверенной компании рассказывали о том, что Кинг по желанию самого вождя народов трижды оборачивался тигром на глазах изумленных чекистов и только вмешательство „самого“ спасло его от попыток раскрыть непростую тайну его дара весьма примитивными способами. Над судьбой Кинга и вправду, тяготело загадочное покровительство, словно его искусство было замечено и по заслугам оценено еще более высоким магом. Этого Высокого Неизвестного смешили шалости Кинга, однако Он осознавал их полезность. Массовые сеансы Кинга были нужны власти. Так прикармливают дрессированного зверя, выкупая голодную покорность.

Начало сорок первого года сошло на нас лавиной успеха, цветов, шоколадных бонбоньерок и плюшевых медведей. Подобными безделушками публика задаривала любимых теноров и танцовщиков.

14 июня 1941 года Кинга пригласили в Кремль. В этот теплый субботний вечер мы должны были дать представление перед „кремлевской деревней“, семьями наркомов, живущих в общежитии Московского Кремля.

Я всюду сопровождал Вольфа. Во время сеансов Вольф погружал меня в гипнотический сон, и я служил ему медиумом. Я был тем самым знаменитым Мальчиком-Книгой, безмолвным и всезнающим, о котором так много писали перед войной. В состоянии глубокого транса я угадывал имена и даты рождения, находил спрятанные вещи, читал крупные буквы и простые изображения в запечатанных белых конвертах и писал ответы на мысленные вопросы.

Хотя до Кремля было рукой подать, всего лишь перейти через реку и немного прогуляться по набережной, за нами был прислан зловеще-черный „Паккард“.

„А Медоро? Давай и его возьмем!“ — Наш стриженый „под льва“ королевский пудель, вывалив розовый язык, умильно заглядывал в глаза Вольфа.

— Нет, — покачал головой учитель, — сегодня мы возьмем другого помощника.

Он с улыбкой подбросил в руке свою трость с набалдашником в виде змеиной головы. Вольф немного прихрамывал, и эта старомодная трость всегда была при нем.

Светлой шелковой лентой струилась под мостом Москва-река. Посреди Садового кольца вместо разделительной полосы торчали огромные высохшие дубы и покосившиеся особнячки обреченно смотрели пустыми глазницами. Портреты Сталина в рамках из электрических лампочек украшали здания. В парке Горького бравурно играл духовой оркестр. Теплый ветер с Ленинских гор доносил облако цветущей сирени. В этот вечер, должно быть, один лишь Вольф был мрачен и задумчив. Он горбился в просторной машине, узловатые пальцы застыли на ручке трости, глаза его были полузакрыты, губы шептали одну из его странных молитв-заклинаний.

Изнутри Кремль показался мне обычной улицей, только светлой и пустой. Мы поднялись на второй этаж Потешного дворца. „Останься здесь“, — беззвучно приказал Вольф. Он оставил мне свой черный „испанский“ берет и полированную трость. Я огляделся, надеясь увидеть что-нибудь особенное. Но вокруг было тихо и сонно: диваны и кресла в зале были забраны белыми чехлами, по углам чахли пальмы в кадках. Багровое солнце уже зацепилось краем за крыши Замоскворечья.

За окном парила алая рубиновая звезда. Я верил, что в каждой звезде живет принц Рубинового Камня. По вечерам он зажигает над Москвой алые маяки. Эти рубиновые звезды рассыпают порошок коммунизма на все четыре стороны света. Если его крупинка залетит на Луну или в Америку, то уже на следующую ночь и Америка, и Луна станут советскими. А пока недремлющие часовые Кремля на рассвете объезжают город на медных крылатых драконах. У часовых холодные, настороженные глаза и острый слух, а чуют они не хуже Медоро, поэтому на самом деле у них головы черных псов, хотя этого никто не замечает.

Едва за учителем закрылась дверь, я надел берет и, постукивая тростью о паркет, обошел комнату, осмотрел шкафы и пальмы, полюбовался дымами Замоскворечья и принялся играть с тростью, удерживая ее на кончике указательного пальца. На зеркальном паркете я поскользнулся, но успел подхватить трость. Нос змея легонько стукнул по полу. Голова в резных чешуйках откинулась на шарнирах, и на пол выкатился перстень с крупным красным камнем.

Я успел подхватить его, до боли уколов ладонь острием кристалла. На камне осталась капля моей крови. Разжав кулак, я осмотрел перстень. Вокруг крупного алого камня вилась золотая свастика. Я знал, что это фашистский знак, и вид этих угловатых щупалец внушил мне неясный страх. На поверхности перстня были прочеканены мелкие змеиные чешуйки: змей, вцепившийся в собственный хвост, нес на своей спине камень и свастику. Внутри камня полыхнуло пламя, в огненных протуберанцах мелькнуло женское лицо с внезапно распахнувшимися глазами. Я до боли сжал перстень в кулаке, судорожно оглядываясь по сторонам. Через мгновенье все вокруг окрасилось красным, словно я смотрел на мир сквозь тонкое рубиновое стекло. В следующий миг я зажмурился от рези в глазах.

Лишь много лет спустя, я узнал древнее пророчество: если перстень Бога Войны обагрит кровь невинного ребенка, дух-разрушитель выйдет из плена…»

* * *

Я выронил рукопись Тайбеле, с трудом сохраняя спокойствие, словно кто-то в эту минуту мог видеть меня со стороны. Этот бессонный соглядатай, кажется, зовется совестью. Нарочито медленно я открыл багажное отделение и, едва владея руками, достал трость. Одеревеневшими пальцами надавил на нос «искусителя», щелкнул посильнее — тайник раскрылся.

Я перевернул трость: в подставленную ладонь упал тяжелый предмет, обернутый бурой от времени хлопковой ватой. Все еще не веря своим глазам, я развернул и ощупал перстень, взвесил его на ладони. Вот оно, чудо, которого я исподволь ждал всю жизнь! Поезд со скрежетом затормозил на станции, свет в купе погас. В слабом луче, пробивающемся сквозь жалюзи, камень мерцал алыми искрами. Повинуясь первому сумасбродному желанию, я надел перстень на безымянный палец правой руки, словно заключая мистический брак с пустотой, и благоговейно погладил рукопись, наивно полагая, что чудеса и драгоценности равномерно распределены по всей ее длине.

* * *

«…Перстень обжигал мой сжатый кулак. Высокие, выкрашенные белой краской двери распахнулась, я едва успел спрятать за спиной раскрытую трость. На пороге вился алый дым, он вытекал из курительной трубки. Сквозь клубы дыма я видел узкие, как у рассерженной рыси, глаза. Они были налиты кровью и в них плавали черные раскаленные угли. Багряные всполохи играли сквозь кожу. Это был могущественный и одинокий Дракон. Башни и зубцы Кремля были его зачарованным замком. Окруженный рубиновыми звездами, он творил одному ему известное заклятье, охраняя свое грозное царство.

— Это ты шумел? — с акцентом спросил Дракон.

От страха я едва не обмочил штаны, но успел спрятать перстень за спиной.

Из-за покатого плеча Дракона выглянул бледный Вольф:

— Это мой воспитанник, Мальчик-Книга.

— Не надо бояться товарища Сталина, он друг, — с улыбкой произнес багряный Дракон, и тут я узнал его.

Оцепенение и страх сменились восторгом. „Товарищ Сталин — лучший друг советских детей!“ Это он, осыпанный цветами, держал на руках маленькую узбечку Мамлакат, девочку-хлопкороба… Я видел самого Сталина!

— Он не говорит, товарищ Сталин.

— Глухонемой?

— Нет, его обследовал профессор Залкин, голосовые связки в порядке, это нервное. Но вас он хорошо знает, ваш портрет он нес Первого Мая!

На демонстрации Первого Мая я, действительно, нес маленькую фотографию вождя, обвитую лентами и колосьями.

Вождь усмехнулся и положил мне на темя тяжелую руку:

— Ты любишь сказки?

Я кивнул.

— Вам выпишут контрамарки на все спектакли Большого театра, — Сталин повернулся к Вольфу: — Вы иностранец, и вам должно быть интересно русское классическое искусство. Ленского поет Козловский. Советую посмотреть „Лебединое озеро“, там танцует Лепешинская.

Сталин усмехнулся, словно вспомнил полет стройных ног танцовщицы, пыхнул трубкой, зажатой в коротковатой левой руке, и, разглядывая меня, спросил:

— Сколько тебе лет? Десять?

Я кивнул. От горького дыма щипало в носу, в глазах скопились слезы.

— Значит, ты уже пионер. А каждый пионер должен уметь хранить тайну.

Я судорожно отдал Сталину пионерский салют.

„Как он догадался, что я знаю его тайну? Родной…“ Глотая слезы, я присягал ему в любви и беззаветной верности. Вольф казался мне слабым и жалким, я кожей чуял его липкий страх и холодный пот, стекающий между лопаток. Дверь в кабинет Сталина бесшумно закрылась.

А вдруг Вольф тайный шпион, недаром он прячет свастику от самого Сталина? Я должен был как можно скорее разрешить все сомнения.

Я огляделся. В зале было тихо и сонно. Алый бархатный свет лежал на низком письменном столе, на золотистых корешках старых книг. Я захлопнул трость, прокрался к дверям, встал на колени и приник к скважине, не соображая, чем рискую в эту минуту.

Шторы в кабинете Сталина были плотно задернуты. На столе тлела зеленая лампа, и бледное лицо Вольфа тонуло в тени. Сталин сидел за столом. Я жадно разглядывал его крепко посаженную голову, его знакомое до последних черточек солнечное лицо, дальнозоркий прищур мудрых, усталых глаз, отмечая новое: щербинки на носу и щеках, сивый цвет густых усов, низкий морщинистый лоб и короткую шею. Он сильно сутулился. Чирканье спички, покашливанье, дыханье казались небесным громом. Он заговорил, и я с обожанием и страхом слушал его, с одинаковым наслаждением вбирая долгие паузы и глуховатый, гортанный голос.

Я передаю тот давний разговор со всеми подробностями, ибо уверен, что кроме двух собеседников и мокрого от пота мальчишки, притаившегося за дверью, его никто не слышал, и в дюжине исторических анналов вы не найдете даже упоминания о приглашении в Кремль циркового факира Кинга с его ассистентом.

Попыхивая трубкой, Сталин угостил Вольфа папиросой из красивой черной с золотом коробки. И мой учитель неожиданно закурил, хотя ненавидел табак. Он поперхнулся и прикрыл рот рукой.

— Вы очень хорошо говорите по-русски, — Сталин словно ожидал ответа, хотя вопроса так и не задал.

— Я знаю семь языков и понимаю около двадцати, включая тибетский и письменность деванагари.

Я понял, что Сталину интересен разговор, и немного успокоился. Каждое слово он неспешно взвешивал на точных весах и добавлял промедление, чтобы было еще весомее. Они стояли рядом и были чем-то схожи. Оба невысокие, сдержанные в словах и жестах, в них обоих была сила, чарующая людей. Сталин не был „сыном сапожника“, так же как Вольф не был „сыном садовника“, у них обоих был тайный усыновитель.

— Где вы учились, товарищ Кинг?

— Не считая нескольких классов хедера при синагоге, я самоучка: когда заработал необходимые средства на обучение, то стал брать уроки философии и истории.

— Вы учились в хедере? Да вы не стесняйтесь! У нас половина политбюро училась в хедере. Я сам учился в семинарии, Ворошилов пел в церковном хоре, а наш уважаемый нарком Микоян готовился получить церковный приход. Если бы мы не избрали путь революционеров, кто знает, кем бы мы стали? Возможно, священниками…

Сталин умолк, усмехаясь своим воспоминаниям. Он позабыл о трубке, и она почти погасла в его ладони.

— Скажите, что больше всего поразило вас в нашей стране как иностранца? — внезапно спросил он у Вольфа.

Вероятно, этот вопрос он задавал всем, кто попадал в страну „оттуда“.

— Вы позволите мне быть искренним? — смущенно спросил Вольф и замялся, не решаясь начать.

Сталин решил его ободрить:

— Искренность — редкая монета. Помню, еще в семинарии рассказывали такой анекдот:

„Приходит послушник к настоятелю на исповедь и говорит:

— Отче, я неискренен!

— До какой степени, сын мой?

— Я неискренен, даже когда говорю, что я неискренен!“

Вольф хрипло рассмеялся.

— Говорите, товарищ Кинг, — подбодрил его Сталин. — Я вижу, что вы вполне искренни.

— Я приехал в Советскую Россию три с половиной года назад, — запинаясь начал Кинг. — Было начало января и градусник на Белорусском вокзале показывал тридцать восемь градусов мороза. Я ожидал встретить вымерший от холода город. О, это было похоже на чудо! Улицы кипели возбужденными людьми! На Красной площади около тридцати тысяч человек с плакатами в руках требовали наказать врагов народа, неких Зиновьева и Каменева. Там было множество женщин. В тот день они оставили детей, свои маленькие, пропахшие капустой кухни и гневно клеймили „наймитов империализма“. Сын степей в волчьем малахае пел „Сказ о батыре Ежове“. Мне объяснили, что это казахский акын Джамбул, а „батыр“ на его языке означает великан. Позже я увидел Ежова: это был крошечный человечек с ярко-голубыми, как медный купорос, глазами.

Как вам удалось так быстро сплотить свой народ и внушить ему то, что вы хотели внушить? Это похоже на чудо! Большевики вернули античный идеал красоты и утвердили символику Атлантиды. Ваше метро — это преображенная преисподняя, ваши гербы и символы, архитектура ВДНХ — это возрожденный культ Митры, древнейшего божества плодородия и воинственной силы. Ваши марши и парады разбудили древних богов! Я сам даю массовые сеансы внушения и знаю несколько способов введения публики в состояние транса: сон с открытыми глазами, но то, что удалось вам…

— Вы хотите сказать, что советские люди спят с открытыми глазами?

— Конечно, нет! Русские — глубоко общинный народ, склонный к сопереживанию. В нем исторически сильна тяга к жесткому центру, к сильной руке. Достаточно направить его чувства в нужное русло, и…

Приоткрыв занавеску, Сталин смотрел во двор Кремля, где в это время шел развод караулов.

— Расскажите лучше о вашем варшавском пророчестве, — перебил он Вольфа, — ведь именно из-за него вы были вынуждены бежать из Германии.

— О, это будет непросто. Предсказание было дано мною в состоянии транса, при полном отключении от внешних впечатлений: звуков, красок и ощущений реальности. В такие минуты мне подносят черное зеркало, и я вижу контуры событий, словно за туманным стеклом.

— Вы не помните, что говорили?

— Почти… В зеркале я увидел горящую свастику и алую пентаграмму. Я понял это видение, как войну свастики и пентаграммы. Борьба символов есть тайная суть большинства войн и революций. Символ и число правят миром…

— Звезда — это СССР?

— Сейчас на свете две державы, увенчанные звездой. Звезда — знак погибшего материка Атлантиды. Преемственность символов — это язык, понятный лишь посвященным, это мистическая печать на судьбе страны. Под знаком Атлантиды родились США и Советская Россия: через них Атлантида доныне руководит земной историей. Эта могучая цивилизация погибла, но остались ее символы. В них живет ее душа. СССР — это Новая Атлантида, как ее описал Френсис Бэкон, даже ваша архитектурная эстетика подтверждает это. Символ Атлантиды — пятиконечная звезда-кристалл. Лучи, исходящие из одной точки, означают неподвижность кристалла, мертвый закон, диктат центра. Но жестокий разум, диктат и мертвая логика порождают безумие и хаос. Мудрость жизни — в многообразии форм, в цветущей сложности и внутренней свободе. Творчество сопротивляется мертвой симметрии.

Некогда Атлантида воевала с Гипербореей. Символ этой полярной страны — свастика. Колесо счастья на знаменах Гитлера — знак вечного движения; круг бытия, с неподвижной точкой полюса в центре. Двадцать тысячелетий назад звезда уже воевала со свастикой.

— Свастика… — задумчиво произнес Сталин. — Насколько мне известно, этот символ пришел из Индии. Но почему именно свастика?

— У фюрера есть свой Распутин, — ответил Кинг. — Придворный мистик и чародей Карл Мария Вилигут. Его фамилия переводится, как „Бог Воли“ или „падший ангел“. Его род был проклят папской буллой за то, что столетиями хранил таблички с загадочными тибетскими письменами. В Германии его даже считают „тайным королем“. Герб Вилигутов содержит сразу две свастики. Точно такой знак был на знамени Чингисхана, позже у средневековых правителей Маньчжурии. Война звезды и свастики…

— Так вы уверены, что будет война? — перебил Кинга Сталин. — Разумеется, все, что вы скажете, останется между нами.

— Да, товарищ Сталин. Война начнется через неделю, 22 июня, около четырех часов утра.

— Это не новость! — было заметно, что вождь сердится. — Об этом кричат пьяные немецкие офицеры на улицах Данцига и оккупированной Лодзи. Я уже устал слышать эту дату. На ваших сеансах вы удивляете зрителей, но сегодня это вам не удалось!

— Да-да, товарищ Сталин, я знаю, что Гитлер не готов к войне. Ему не удалось заключить сепаратный мир с Англией, а воевать на два фронта опасно даже для хорошо вооруженной, вскормленной для войны Германии. Россия — северная страна, и лучшее время для начала боевых действий против СССР уже упущено, и каждый день и час в этом году играет против немцев. К тому же вы заключили взаимовыгодный договор о сотрудничестве, но…

Вольф застонал и выронил потухшую папиросу. Он судорожно растирал лоб, словно от жгучей боли:

— Поверьте мне, товарищ Сталин, я ясно вижу эту дату, как если бы смотрел на отрывной календарь в своей гримерке. В этой временно́й точке сходятся земные и небесные пути, и даже время здесь сжимается в тугой комок и начинает пульсировать.

— Не волнуйтесь, продолжайте, товарищ Кинг! — мягко приказал Сталин.

— Я еврей, и я мог бы стать раввином, но не стал. Но я успел узнать одну из тайн, которую под страшной клятвой передают в нашем кругу. Эта тайна заключена в существовании неких существ. В священных текстах их называют шеддим, — Вольф прикрыл глаза, как всегда, когда погружался в свой пророческий транс, голос его звучал глухо и четко: — Эти существа почти неотличимы от людей, но они гораздо более древние. Они стоят за самыми страшными и бесчеловечными заговорами, за кровавыми гекатомбами человеческих жертв. Это человекоподобные черные дыры, но они изощренно умны и абсолютно лишены совести, человечности. Шеддим рождены Лилит, первой женой Адама в сумерках шестого дня творения. Тайные свитки раввинов учат, что знак шеддим — „мертвая голова“.

Кинг замолк, судорожно хватая ртом воздух. У меня тоже перехватило дыхание.

— Вы сказали: „Мертвая голова“? — переспросил Сталин. — У Гитлера есть элитные подразделения „Мертвая голова“. Это как-то связано с вашей теорией?

— Несомненно. Позвольте мне кое-что показать вам…

Резкая боль в правом ухе опрокинула меня навзничь.

Перстень выпал из разжавшейся ладони. Надо мной склонилось круглое одутловатое лицо. Плоские очки на мясистом носу отсвечивали закатным пламенем. Пухлые лиловые губы кривились, словно человек держал пальцами жабу. Левой рукой он поднял с пола перстень и, продолжая терзать меня, посмотрел сквозь камень на тонущее солнце.

— Камень, конечно, фальшивка… — он опустил перстень в карман галифе.

Распахнув дверь в кабинет Сталина, продолжая удерживать меня за ухо и подталкивая коленом, он повел меня в кабинет.

— Полюбуйтесь, этот бачо подслушивал под дверью! — повернувшись к Вольфу, он бросил: — Ваш?

— Это мой сын. Он помогает мне во время выступлений.

— Отпусти его, Лаврентий, — сказал Сталин, — мальчишка глух, как пень.

Усмехнувшись, мучитель выпустил мое ухо и брезгливо вытер пальцы платком. Я уже знал о заговоре „десятилетних“. Мой возраст был вполне зрелым для „врага народа“, и в ту минуту я и Кинг были на волосок от очень больших неприятностей.

— Все готово, вас ждут, — вальяжно напомнил Лаврентий.

— Пусть подождут. Распорядись, чтобы поставили кресло для меня, — ответил Сталин.

Мягко переставляя ноги в блестящих сапогах, мой мучитель вышел за дверь.

Вольф осторожно вынул трость из моих рук, взглядом приказывая мне выйти.

От ужаса и нервного напряжения я перестал соображать и уже без всяких предосторожностей вновь прильнул к глазку двери.

— Товарищ Сталин, я обладаю неким сокровищем… Оно могло бы служить вашей стране, простите, нашей стране. Когда я впервые увидел красные звезды на шпилях Кремля, я вспомнил легенду о башне Шамбалы, украшенной кристаллом Чантамани. От кремлевских стен должен исходить тот же свет — свет истины и справедливости…

Произошла заминка. Сталин настороженно взглянул на Вольфа. В замочную скважину было видно, как, спрятав трость за спину, Кинг раскрыл тайник и попытался нащупать перстень. Его лицо было скрыто от меня, но Сталин внезапно спросил:

— Вам плохо, товарищ Кинг?

— Нет-нет, все в порядке.

— Вы говорите о пользе, которую ваше искусство может принести трудящимся?

— Да-да конечно… Гипнозом может овладеть каждый, — потерянно произнес Вольф.

— Каждый? — насмешливо усомнился Сталин.

Вольф смутился. Справившись с собой, он продолжил уже более осторожно:

— Профессор Павлов связывает явление гипноза с подкоркой, памятью предков, но он прав только отчасти. Этот канал еще не начал работать в полную силу, но я полагаю, что лет через сто все человечество сделает шаг к всеведению и интуиции. Этот шаг с неизбежностью уничтожит перегородки и запреты, уничтожит монополию на знание и власть. Огненный разум осветит самые дальние уголки Вселенной.

— Да, разум — самое дорогое, что есть у человека. И вы, наверное, уже убедились, сколь неразумно расходуют его силу враги Советской Власти. Мне иногда хочется, чтобы это были не враги, а дураки! Дураки! Но они не дураки и прекрасно понимают, что делают! — с раздражением выговаривал Сталин.

— На всякий случай я завещал содержимое моего черепа институту Мозга, его московскому отделению, и надеюсь на скорый прогресс науки в этой области. А если мне будет суждено разбрызгать свой „драгоценный килограмм“ раньше времени, я приму и это, — тихо добавил Вольф, глядя в пол.

Сталин усмехнулся, ему понравилась покорность циркача-иностранца справедливым законам его державы:

— Вы смелый человек, товарищ Кинг. Не рискуйте самым дорогим, что у вас есть… А вы могли бы, к примеру, сейчас прочесть мои мысли?

Вольф побледнел и даже немного отшатнулся от Сталина.

— Нет, — выдавил он, — ваши мысли мне недоступны.

Позднее, перебирая в памяти подробности той беседы в Кремле, я убедился, что мой учитель успевал считывать мысли Сталина и вести разговор в неопасном для себя русле. Этот поединок двух гипнотизеров, из которых один играл в поддавки, мог бы стать вершиной этого жанра.

— Я слышал, что на ваших сеансах исчезают люди и предметы. А сделать невидимый самолет, танк или автомобиль, это возможно? — с едва сдерживаемым азартом спросил Сталин.

— Теоретически да, ибо человек видит то, что хочет видеть. Однако для эксперимента такого масштаба понадобятся усилия хорошо подготовленных людей, целой лаборатории!

— А если мы поручим вам такую лабораторию, подберем помощников?

— Нет-нет, товарищ Сталин. Я не готов к такому назначению.

— Ну что ж, благодарю вас, Кинг. А знаете, наши конструкторы уже создали невидимый самолет! — Сталин щурился от удовольствия, точно выиграл у Кинга партию в шахматы.

Сталин сделал странный жест согнутой и поднятой до плеча кистью руки, словно благословляя и отпуская Вольфа. Со стороны это было похоже на пионерский салют или на жест священника. Потом он нажал на кнопку вызова охраны.

На лестнице Кинг грозно взглянул на меня и прочитал в моих глазах все происшествие с перстнем.

— Не бойся. Я верну перстень, — пробормотал он у дверей кремлевской столовой, — но я уже никогда не смогу передать его Верховному…»

* * *

Я убрал рукопись и погасил свет. Было ощущение, что изнутри лба бодается упрямый бычок.

Воспоминания Тайбеле открывали одну из наиболее закрытых страниц в истории сталинизма, его магическую сторону. И оправленный в золото кристалл, мерцающий на моей руке, был связан с тайной магического социализма; империи странных символов и тайных знаков, никогда так и не озвученного культа Новой Атлантиды, избранницы Бога, отмеченной кровавыми стигматами алых звезд. Иллюзионист Вольф Кинг хотел передать «кристалл воли» из рук в руки по закону древних магов, но сама судьба воспротивилась этому. Внезапно я замерз. Ледяной холод полз по руке вверх, словно камень жадно вытягивал мое тепло. Постепенно он нагрелся и стал излучать ровный жар.

Глава 5

Между тигром и драконом

Но вино, чем слаще, тем хмельнее,

Дама, чем красивей, тем лукавей.

Н. Гумилев

По коридору раздавались шаги, звучали приглушенные голоса: проводник вел позднего пассажира. Зеркальная дверь плавно ушла в стену, и на пороге возник романтический женский силуэт в стиле Лотрека. Следом за изящной дамой проводник внес небольшой чемоданчик.

Снаружи светил фонарь, и купе было ярко-полосатым от опущенного жалюзи. Поезд пошел, набирая скорость. Полоски света от жалюзи замелькали быстрее. Женщина быстро разложила постель, расстегнула и сняла курточку, через голову стянула свитер… Японцы, самая неромантичная нация, утверждают, что женщины бывают красивы в трех случаях: в ночной темноте, если смотреть на них издалека и когда они прячутся под бумажным зонтиком, намекая, что все зависит от освещения. Станционные огни и ленты «бонзайки» окрасили ее поджарую наготу пляшущими тигровыми полосами. Ночная тигрица! В «Дао любви», китайской разновидности любовной грамоты, которой я по молодости лет интересовался, свидание сравнивается с «игрой дракона и тигрицы». В ее холеном теле ощущалась сила и породистая нервозность.

Я перевел дыханье, как после бега.

— Вы не спите? Простите, если я вас разбудила, — произнесла незнакомка с явным европейским акцентом.

Она накинула блестящую шелковую пижамку. Взвизгнула застежка-молния, отрезая призрачный рай от дорожной обыденности.

— Все нормально, не беспокойтесь.

Она с легким вздохом, одинаково похожим и на легкую досаду и на смущенное хмыканье, легла и отвернулась к стене.

Поезд летел сквозь ночь, мелкие городишки осыпали нас огоньками света, в конце концов, я понял, что не могу спать, и впервые пожалел, что бросил курить.

— У вас бессонница? — промурлыкала она. — У меня с собой отличные таблетки, могу поделиться.

И я принял вызов:

— Ну, раз уж вы все равно не спите, давайте знакомиться. У меня очень редкое, нетривиальное имя: Арсений, правда, в таблице Менделеева «арсеникум» означает мышьяк.

— Ах, какая химическая прелюдия, — усмехнулась девушка. — Я — Анелия, а для друзей — Нелли.

— Вот и познакомились. Как-то неудобно так, лежа. Давайте зажжем свет, закажем чаю и разгоним дорожную скуку.

Я нажал кнопку ночника и зажмурился: Нелли была из редкой породы подлинно рыжеволосых, сочетающих тонкий профиль античной камеи с прозрачной, жемчужно голубоватой кожей, почти без румянца. И, конечно же, глаза! Зеленые, смеющиеся озера, опушенные густым лесом темных ресниц. Вырез ее губ и рассеянная улыбка манили загадочно, так что у меня предательски екнуло: «Хороша, ведьма!»

Нелли села, оперлась о столик мраморным локотком и с усмешкой смаковала мое изумление. И чем дольше я смотрел на нее, тем яснее осознавал, что уже где-то видел это запоминающееся лицо и отточенные линии: тут мой «тайный советник» не мог обмануться.

— А давайте вместо чаю выпьем-ка на брудершафт! — предложила Нелли, — у меня совершенно случайно есть бутылочка «Муската».

— Благодарствуйте, пани Анеля, но я не беру в рот спиртного. Знаете, еще вчера пил, как полковая лошадь, но теперь все — завязал.

— Почему?

— Теперь я не имею права губить свое здоровье и будущее нации.

— Ой, какой красивый! — Нелли заметила перстень на моей руке.

Она взяла мою руку в свои теплые соблазнительно нежные ладони, потрогала кончиком пальца граненую вершину камня.

— Осторожнее! — я остановил скользящий полет ее пальцев.

— Не волнуйтесь, я хорошо знаю камни. Это рубин редкого «винного» окраса, а в каждом рубине есть немного крови. Отсюда их зловещее обаяние и дурная слава. Вы что ограбили антикварный магазин?

— Нет, я всего лишь Гарун-аль-Рашид, путешествующий инкогнито.

— И какая же у вас легенда?

— В миру я писатель-детективщик, — доверительно признался я.

— А почему детективы? Все ясно: вы — бывший милиционер!

— Нелли… Как вы могли подумать такое?… — и тут меня понесло, как мустанга, — Детектив, Нелли, это начало всего. Ни больше, ни меньше! История всей нашей цивилизации началась с детектива. В первой книге Библии «Бытие» описан криминальный случай. Это история первого убийства. Она как подошва айсберга подпирает всю историю человечества. Помните, Каин убивает Авеля камнем, и когда сам Господь вопрошает, где его младший брат, Каин отвечает с беспримерной наглостью, что он не нанимался сторожить своего брата. В некоторых гностических текстах написано, что отцом Каина был лукавый демон, принявший облик змея. Как бы то ни было, но Каин получил Каинову печать, Божью кару. Загадка! Так и в детективе преступление, или тайна — всего лишь приманка, главное — скрытые вещи, которые обнажаются в результате расследования.

— И какие же вещи… обнажаются?

— Я только сегодня узнал об этом из одной старой рукописи: по происхождению Каин был шеддим. Наполовину человек, а на другую — падший ангел!

— По-моему, в каждом из нас есть что-то от Каина, но в целом, интересно… Так давайте же выпьем за ваш будущий роман!

— Нет, моя славная, пить мы не будем.

«Проклятие… — безмолвно чертыхался я, — такая женщина предлагает выпить за мой скорый и несомненный успех, а я уже влез в тесную маску Штирлица, вынужденного подозревать все и вся, включая самого себя».

— На нет и суда нет…

«А может, ты меня боишься?» — смеялись ее зеленые глаза.

— Ну, раз вы отказываете мне в теплой кампании, мне ничего не остается, как залечь спать.

Она картинно взбила подушку, и по-кошачьи сладко зевнув, устроилась ко сну.

Да, гениальный автор, сочинивший этот детектив с моим участием, не ошибся. Этот тип рыжей соблазнительницы навеки останется камнем преткновения для резидентов всех разведок и агентур. И кто сказал, что наша цивилизация уже исчерпала лимит на чудеса? Они еще витают вокруг нас и даже способны к обвальной материализации в виде драгоценных камней, реликвий исторического значения и просто рыжих красоток с зелеными кошачьими глазами. Гитарный изгиб ее бедра и рассыпанные по подушке рыжие пряди заставили мое сердце выстукивать в лад колесам.

Но я определенно где-то уже видел ее, и совсем недавно? Однако за точеным плечиком Анели, зиял пустой файл. Я не мог заснуть, и чтобы не смотреть безнадежно на Нелли, я раскрыл папку и предался чужим воспоминаниям.

* * *

«…После разговора со Сталиным Кинг спустился в столовую. На его представление собрались почти все насельники кремлевского общежития с чадами и домочадцами. У ног Сталина устроились нарядные дети, он шутил и был в отличном настроении. Вольф, напротив, был непривычно скован в общении с публикой. Берия сидел в первом ряду, высоко закинув и вывернув ногу в мягком кавказском сапоге.

Во время „каскада плановых чудес“ Кинг незаметно приблизился к Берии и под смех кремлевского общежития извлек из кармана его френча женский чулок и нитку жемчуга, а из кармана брюк — перстень с большим рубиновым камнем. Одарив зрителей улыбкой, Вольф сложил все эти предметы в цилиндр, перемешал и вытащил лопоухого белого кролика. Громче всех смеялся Сталин, подмигивая наркомам:

— Я всегда знал, Лаврентий, что у тебя есть секреты от политбюро. Так вот откуда ты достаешь свежие лимоны, когда в пайках у всех прошлогодние!

Лицо наркома побледнело, но смеялся он вместе со всеми. В конце выступления он дольше всех трескучими хлопками благодарил Вольфа, и в этих раскатах чудилось что-то зловещее.

Когда публика удалилась и стих шум в коридорах, он как ни в чем не бывало обратился к Вольфу:

— Мы собирались проверить служащих кремлевской охраны на профпригодность. Вы согласны нам помочь?

Вольф замялся и заметно побледнел сквозь слой рисовой пудры. Его обычный грим состоял из этого прозрачно-белого покрова на лбу и щеках и штриха черного грифеля, приподнимающего уголки бровей.

— Я готов, товарищ нарком.

— Постарайтесь заставить их спать, но так, чтобы они могли выполнять ваши команды, к примеру, выстрелить в меня.

— Солдаты довольно легко впадают в гипнотическое состояние, — заметил Вольф.

— Вот как! Почему?

— Привычка к послушанию и вера в авторитет руководства способствуют трансу. В солдате всегда присутствует обезличенность, отсутствие собственных желаний. Он беззаветно отдает свою волю вождю-командиру. Эта частица психической силы укрепляет власть руководителя и делает его сверхчеловеком.

— Товарищ Кинг, в нашей армии нет сверхлюдей, а есть присяга и дисциплина, — мягко поправил Вольфа Сталин.

— Я лишь изложил принцип гипноза! — растерянно оправдывался Вольф.

Мой учитель был не просто фокусником-иностранцем, он был волшебником, живущим в мире чудес, более реальном, чем окружающая его действительность. Поэтому он так и не смог усвоить особого языка, на котором говорила советская власть. Он не понял, что магическая доктрина социализма, при всей ее проявленной мощи, никогда не озвучивалась и не упоминалась. Это было тайное знание „красных жрецов“. Польский эмигрант Кинг, безродный космополит, был слишком прямодушен и наивен, чем раздражал священников новой веры.

По-видимому, согласие Вольфа было заранее угадано кремлевскими ясновидящими. В зал вошли трое офицеров охраны. Они разоружились, выложив пистолеты с запасными обоймами на стол.

— Начинайте!

Кинг быстро подбежал к парню с широким крестьянским лицом и раскрытой ладонью слегка ударил его в лоб. Тот пошатнулся, но остался стоять, глаза его закатились, губы посерели и пересохли, как у мертвого. Это было состояние сомнамбулы — активный сон с открытыми глазами.

Из всех испытуемых только один — молоденький офицер с голубыми кубарями в петлицах, перетянутый в узком поясе новенькой портупеей, щелкнул курком и был мгновенно „разбужен“ и уведен под руки.

— Я вижу, ваш гипноз не действует на абсолютно честных людей, — усмехнулся Сталин.

Он сидел в кресле, положив обе ладони на подлокотники и хитровато щурился. Происшествие с лейтенантом, выполнившим приказ гипнотизера, не произвело на него никакого впечатления.

— Вы правы, товарищ Сталин — не действует. Гипноз выявляет скрытое в подсознании, но не может сделать из труса — смельчака, а из гуманиста — убийцу.

— Так не проверить ли нам весь ЦК? — обратился к Берии Сталин.

Наркомат просвещения наградил Мальчика-Книгу путевкой в Артек. После вечернего представления, субботним вечером двадцать первого июня я торопливо затискивал в фанерный чемоданчик белые футболки, алый галстук, испанку с кисточкой и короткие штаны, представляя себя во всем этом на солнечном плацу под стук барабанов, но Вольф остановил меня:

— Не надо, Тайбеле. Поездки не будет…

Война, начавшаяся на следующий день, не спасла Вольфа от пристального внимания НКВД, да и напрасно было надеяться, что могущественный нарком забудет шутку с перстнем. За окном шумел дождь, и я уже дремал в обнимку с Медоро, когда меня разбудил чужой голос:

— …Немцы бомбят Киев и Смоленск, а вы укрываете исторические ценности…

Я не удержался и выглянул из-за пестрой занавески, отделявшей мою кровать. За столом, устало сутулясь, сидел человек в залитом дождем плаще. Фетровая шляпа и темный плащ были в те годы гражданской униформой НКВД.

— Я надеюсь на ваше благоразумие. Отдайте перстень, Вольф.

— Клянусь, это недоразумение! Этот перстень изготовлен в ювелирной мастерской города Любека и куплено в тамошней лавке, — бормотал Вольф.

— Не юлите, Кинг! Лгать в вашем положении не просто стыдно, но и опасно… Рубиновый перстень, который вы использовали в своем аттракционе в Кремле, по описаниям совпадает с перстнем Живого Будды Кутухту.

— Но я никогда не встречался с Живым Буддой!

— Никто не говорит, что вы с ним встречались. Этот перстень мог быть получен вами от бывшего колчаковского офицера Голомьянова. Именно он был личным адъютантом барона Унгерна во время его похода на Ургу.

— Пароль Шамбалы? — прошептал Вольф.

— Вот видите, вам многое известно. Перстень мог быть использован в качестве пароля на территории Внутренней Монголии и в Тибете. Голомьянов был последним, кто видел перстень на руке барона. Он же дал показания о происхождении этого перстня из сокровищницы монастыря Та-Куре.

— Но, позвольте, я не встречался ни с бароном, ни с Голомьяновым.

— Прекратите, Вольф! — человек казался смертельно усталым. — В тридцать четвертом вы гастролировали в Харбине, на ваши представления сходился цвет белой эмиграции.

— Но ведь я артист! И если бы я знал, что советская власть заинтересуется моим реквизитом, я был бы осторожнее. Мой перстень — обычная фальшивка, дабы произвести впечатление на экзальтированных дам, не больше!

— Вы, должно быть, забыли, что идет война и укрывательство исторических ценностей приравнивается к измене родине, в вашем случае стране, давшей вам приют.

— Да, я использую бижутерию в своих выступлениях, но, поверьте, эти стекляшки и сусальное золото ничего не стоят. Судите сами, неужели подлинная драгоценность могла оказаться в карманах моего сына?

— Предъявите перстень!

Вольф пошарил в коробке с реквизитом и протянул визитеру пустую руку. Тот с минуту вертел в руках воображаемый перстень, смотрел сквозь него на тусклый свет голой лампочки. Взгляд его остекленел, он принялся неудержимо зевать:

— Да, действительно… Обычная подделка… Примите извинения…

Этот случай так просто не сошел бы с рук, если бы не война и покровительство Сталина…»

* * *

Итак, если верить рукописи, одним из владельцев перстня был барон Роман Унгерн, после разгрома Колчака он возглавил белое движение в Сибири и Монголии. Многие очевидцы писали о золотом перстне с крупным рубином, который он носил на правой руке. Кровавые безумства барона отвратили от него армию. Алый кристалл на его руке лишь усилил его природную жестокость и не спас от гибели.

Да, опасно щеголять такой реликвией: вдруг камень вздумает усилить мои вполне человеческие желания и слабости. Смогу ли я совладать с конями Люцифера? Есть тайные глубины, куда мы боимся заглянуть, хотя самое страшное, что там есть — мы сами. Я спрятал перстень обратно в трость и убрал трость под свой матрас.

Анеля сошла с поезда раньше, чем я проснулся.

В окна вагона пробивался блеклый осенний свет. Я вытащил трость из-под матраса, скорехонько собрал вещи, ощупал бумажник.

— Что-нибудь пропало? — осведомился проводник.

— Нет, ничего.

— А то воруют, знаете…

Решительной походкой удачливого супермена я вышел на московский перрон.

Глава 6

Принц рубиновой скрижали

Здравствуй, отрок солнцекудрый,

С белой мышью на плече.

М. Волошин

Любая коммуналка — это горькое напоминание о несбывшейся мечте: коммунистическом общежитии народов будущего. По странной логике судьбы моя келья ученого отшельника соседствовала с павильоном Вакха и Диониса, о чем говорила армия пустых бутылок, выстроившихся в коридоре. Генералом всего этого воинства значился мой сосед, «бывший интеллигентный человек» Алеша. «Не судите, да не судимы будете…». Год назад этот строгий рыцарь закона внезапно оставил судейское кресло и пустился во все тяжкие. Подобно виноградной улитке, он выползал по ночам, инспектировал мой пустой холодильник, тщательно вытирал руки о мои майки на веревке и открывал очередную бутыль. Пока я мотался в Гурзуф, он выгуливал Флинта, и тот уже считал его настоящим хозяином. Очутившись дома, я первым делом прослушал звонки на автоответчике. Большинство было из милиции. Радостно встрепенувшись, затренькал телефон.

— Арсений… Здравствуй… — это была Маша.

Я поперхнулся крепким кофе.

— Арсений, нам надо встретиться, — голос ее тревожно дрожал, и от этих обманчиво-близких вибраций занималось сердце.

— Что-то случилось?

— Поговорим при встрече.

Парк шелестел осыпающейся листвой. Из динамиков лились ностальгические вальсы, особенно грустные под кленовый и липовый шепот.

В трауре Маша выглядела скромно и соблазнительно, но я продолжал мужественно сопротивляться судьбе. Как всякое сложно запрограммированное существо, я инстинктивно избегал банальных сюжетов, но кто-то настойчиво толкал эту девушку в пустую лузу моего сердца.

— Арсений, Маркела нашли… Его прибило к берегу у старого маяка. Меня вызывают на опознание.

— Само собой, на опознание поеду я.

— Приготовься к худшему…

— Что может быть хуже?

— У него головы нет.

— Как это нет? А что тогда есть?

— Есть версия, что ее срезало винтом теплохода. Тело сильно повреждено…

— Тогда почему решили, что это он?

— По спортивному костюму, ну и по татуировкам, так сказал следователь…

Я вспомнил кельтские узоры и извивы священного ясеня Игддрасиль на плечах Маркела и вздохнул, как это и положено по траурному протоколу. Колос с именем «Маркел Горский» преждевременно созрел для жатвы на Божьих лугах, хотя, если честно, при жизни он больше походил на сорняк. Мне стыдно признаваться в нелюбви к моему названому брату.

Некоторое время Фира носилась с утопической идеей равенства и братства. Я должен был возлюбить брата своего, терпеливо сносить и прощать обиды, думая лишь о собственном несовершенстве. Тем временем Маркел продолжал выковыривать из торта цукаты и пальцем лопать сгущенку из общей банки. А случись ему получить от меня оплеуху за подобное свинство, Фира сейчас же обвиняла меня во всех смертных грехах. Мара был «солью земли» и ее сливочным маслом, а я — черным хлебом с песчинками на корке. Но стоило ему нарисовать карандашом в альбоме немыслимую закорюку, как мамаша величала его талантом и гением и волокла к знакомым профессорам. В двенадцать лет Маркел стал призером международного детского конкурса на лучшее фото, щелкнув с балкона парочку мартовских кошек. Так стоит ли удивляться, что это возлюбленное чадо шагнуло так далеко, будучи не слишком щедро одарено природой. За что я мог любить его? Получается, что не за что. Будет ли мне отпущен этот грех?

Но как бы то ни было, символические похороны Марка наполнились вполне реальным содержанием. Сознаюсь, обезглавленный труп, «всадник без головы» и прочие гробовые ужасы немного действуют на мое воображение. С другой стороны, является ли человек без головы, собственно, человеком?

Маша потерянно молчала. Я нашел ее руку, тихо пожал и пошел напролом:

— Маша, из Крыма я привез нечто важное, может быть, даже мистическое. По идее, это должно было принадлежать Маркелу, но теперь я просто не знаю, что с этим делать.

— Что это?

— Оно у меня дома. Здесь недалеко, станции две на метро.

Маша печально усмехнулась, решив, что я заманиваю ее на огонек. Все еще удерживая ее руку, я тащил девушку к выходу из парка, к далекой пещере с огненным «материнским иероглифом» над входом.

Это ощущение никогда не лжет, это была «моя девушка», именно такая, которую я жду уже лет восемь с того момента, как впервые догадался о существовании этих странных существ. Нет, еще раньше. Я почти уверен, что уже когда-то встречал ее и вновь терял в призрачном пространстве между сном и явью. Там живет память племени и мудрые тотемные звери. Там хранятся обереги и смутные знаки узнавания. Я всегда был влюблен в нее: я помню этот синий, задумчивый и ясный взгляд, и строгие брови, и светлые волнистые пряди.

И я был благодарен рубиновому камню в лапах «колеса счастья» уже за то, что могу вести Машу по подземным ущельям, удерживая ее ладонь в своей.

В лифте я постарался встать так, чтобы загородить рисунок на стене, который прежде веселил меня и внушал оптимизм.

— Ты что-то пишешь? — удивилась Маша, разглядывая рассыпанные листы моих сочинений.

— Пытаюсь плеснуть живой водой на отмершие кости истории. Поэзия и проза спорят за ковшик.

— Да у тебя тут приют муз!

— Пожалуй, ты — единственная… Но если ты решишься провести раскопки в этих отложениях, то обнаружишь виртуальные следы многих преступлений века, которые не успел раскрыть Юлиан Семенов, а в верхнем уровне культурного слоя найдешь легенду о Чингисхане. Если хочешь, можешь почитать. Там есть пара страниц о загадочном перстне — наследии древних цивилизаций.

Маша удивленно подняла тонкие брови и впервые взглянула на меня с интересом:

— Перстень?

— Да, золотой перстень, где в свастику вправлен крупный камень, похожий на рубин. Некогда он служил паролем Шамбалы. Ты, я надеюсь, слышала о Шамбале?

Маша покачала головой, словно не до конца верила мне:

— Зачем русскому человеку какая-то Шамбала? Нам своих сказок хватает.

— Нет, Маша, ты не права. История Руси глубока. Ее исток скрыт в Гиперборейской древности. Я уверен, что Гиперборея и Шамбала тесно связаны, недаром русские староверы искали дороги в Беловодье и в Опоньское Царство:

Дорога к нему с Соловков на Тибет,

Чрез сердце избы, где кончается свет…

Это крестьянский поэт Николай Клюев писал. Он наверняка знал об этой тропе. Древний путь, «тропинка малохоженная, малозримая» духовно связывала Север и Восток. Кто откроет тайну русского Севера, прочтет и поймет легенды о великанах-волотах, перебрасывающихся топорами через Рипейские горы, тот узнает и тайну тибетских пещер, где спят великаны: атланты и гиперборейцы. Тибет — это остатки древнего материка. Возможно, некогда он был северным полюсом планеты и его населяли гиганты. Как в сказках!

— Перед исчезновением гиганты мельчают, — загадочно обронила Маша.

— Кстати, у русских был свой титан — богатырь Святогор. Святыми Горами мистики именуют Тибет. А там, в глубинах пещер спят волшебным сном праотцы-великаны. Я основательно изучил русские былины о богатырях. Даже Мать-сыра-земля отказывалась носить Святогора, и ему самому пришлось лечь в каменный гроб.

— Следы гравитационной катастрофы?

— Ты права! — я все больше удивлялся этой девушке. — Считается, что магнитные полюса Земли время от времени смещаются и даже опрокидываются, вызывая очередной глобальный катаклизм, поскольку внутри Земли перекатывается гигантский шар, создающий магнитное поле. Или, скажем, поверхность Земли прокручивается вокруг этого ядра, как шляпа на голове. Вот это смещение и вызывает землетрясения, заливает города лавой, порождает цунами, меняет климат. Так погибла смытая водами Потопа древняя цивилизация Атлантиды, а Гиперборея оледенела. Но остался священный Асгард, город Богов. Тибетцы называют его царством Агартхи, персы — Зима-Вара, русские — Китежем. Исток всегда чище устья. В этой обители хранится духовный закон наших арийских предков. Я ищу эхо изначальной традиции, объединяющей мудрецов и героев, крайний Север и палящий Юг, прагматичный Запад и мистический Восток…

— Не выходя из мышиной норы? — с легкой усмешкой спросила Маша.

— А зачем? Все уже написано в книгах. На вот, почитай-ка мой опус, — я протянул ей рукопись.

Пока я заваривал чай и гремел кружками, Маша с трогательным вниманием листала мои записи, и я испытывал почти любовную радость и волнение от того, что она читает мой труд, написанный этой весной.

— Вот тут у тебя написано про царя Кобу. Это имеет отношение к Сталину?

— А как же… История, Маша — это змея, вцепившаяся в собственный хвост. Мистики называют эту рептилию Уроборус. Обрати внимание, это странное слово читается в обе стороны одинаково, а из пасти Уробороуса изредка высовывается жало великой тайны!

«Коба», точнее «Царь Коба» — один из ранних псевдонимов Сталина. В молодости он был натурой яркой и романтической. Особенно в ту пору, когда, лихо подкручивая усы, грабил почтовые кареты и бегал от царской охранки. В своих воззваниях он клеймил чиновников и полицейских сатрапов, писал возвышенные стихи, некоторые из которых тут же включались в школьные хрестоматии. Исторический Коба, или Кавад — персидский царь Кобадес из династии Сасанидов. Он правил в шестом веке нашей эры. По свидетельству греческих историков, был он великим волшебником. Среди его сокровищ был магический перстень с алым камнем. Внутри камня обитала говорящая голова со змеями вместо волос, подобная Медузе Горгоне.

Но Коба был не просто царем, он был первым в истории царем-коммунистом! Его учителя — маги зороастрийцы, требовали разделить имущество богатых между всеми и жить в братской любви и поклонении Солнцу — символу справедливости. Кобадес пропитался идеями равенства и приступил к решительным действиям. Конечно же, придворные ретрограды возненавидели своего царя, он был свергнут и заключен в тюрьму. Прекрасная женщина помогла ему бежать, и Коба вернул себе престол. Кстати, Сосо Джугашвили не только принял на себя имя древнего царя-мага, но и следовал по его стопам. Он рано окунулся в мечты о царстве справедливости, он пережил гонения, и влюбленная русская девушка помогла ему бежать из ссылки. Он сумел создать новую религию, религию Великой борьбы и великой Победы, и все, кто поняли это, становились жрецами красной веры.

Но единожды примерив маску Кобы, не так-то легко ее снять. За два года до своей смерти Кобадес зверски расправился со своими сторонниками и учителями. Маздакитов заманили на пир, где все маги-коммунисты были уничтожены. Не так ли Сталин расправился со старой ленинской гвардией, непреклонной и тайно враждебной? Он сделал ставку на молодежь и оказался прав. Кстати и царь Коба сразу после постыдного кровопролития, силой покорил Восточную Грузию, но эти деяния не помешали ему остаться героем всего Закавказья.

— История, действительно, похожа на змею, кусающую собственный хвост.

— Не совсем верно, временами она напоминает кобру, изготовившуюся к атаке. Позвольте, сударыня… А теперь долгожданный сюрприз! — со значительной миной я вынул из ее рук листы с «Чингизиадой», достал трость, крепко щелкнул змея по носу и артистичным жестом перевернул тайник, чтобы перстень выпал в подставленную ладонь: — Алле, оп!

Перстня не было! Я выскреб из трости остатки пуха. Ничего… Представляю, каким идиотом я казался ей в эту минуту.

— Маша, он был! Был здесь еще вчера! Ты мне веришь?

— Конечно, верю, — ответила Маша, — и что там пряталось от света?

— Перстень с огромным рубином.

— Тот самый, о котором ты пишешь? Это что совпадение или шутка?

— Промысел судьбы! Знаешь, я уже убедился, если встаешь на тропу поиска, тебя, с одной стороны, стараются спихнуть. Но с другой — посылают ободряющие знаки…

— «Есть многое на свете, друг Арсений, что и не снилось нашим мудрецам…» Откуда у тебя этот раритет? — Маша указала глазами на тросточку.

— Наследство одного фокусника. Ничего не понимаю… Я всю ночь чуть ли не в зубах ее держал.

— Да, вот это фокус… У тебя, наверное, были попутчики?

При воспоминании об экстравагантной Анели я невольно опустил глаза:

— Была… попутчица.

— Какая-нибудь бодрая старушка донимала тебя рассказами о правнуках, и к утру ты уснул как убитый?

— Сознаюсь: она была красивая и молодая, к тому же с гривой рыжих волос.

— Все ясно… Наверняка поезд еще где-то в тупике. Если у проводника остались билеты, то эту красотку еще можно разыскать.

Близился вечер, в прозрачно-светлой, поредевшей листве ожили робкие фонари. Проспекты пылали неоновым пожаром, искрили колючими вспышками и всполохами. Я вновь взял ее за руку и пробормотал, словно извиняясь:

— Боюсь потерять тебя в этом море огней.

— Я тоже боюсь… Когда идешь одна, по огромному чужому городу, мимо зеркальных витрин, мимо шикарных авто и неоновых вспышек, мимо скользящих отражений, мимо равнодушных манекенов и людей с пустыми холодными глазами, мне кажется, что я — сон среди снов, плоское отражение в стекле. В этом кристальном городе нет ничего живого, настоящего. Здесь «быть» равняется «иметь». И даже не «иметь», а просто «казаться». Этот город выдуман злым волшебником.

Я даже не удивился ее словам, ведь это были мои собственные мысли:

— Я, Маша, родился в городе, но горожанином себя не считаю. Мои корни в Сибири.

— В крови шумят седые кедры и таежные реки бунтуют? — улыбнулась Маша.

— Нет, ты послушай! «В Сибири у нас народ другой, чем в России: вольный, смелый. И край-то у нас какой. Енисей течет тысячи километров, а шириною против Красноярска — верста. Берега у него глинистые, розово-красные. И имя отсюда — Красноярск. Про нас говорят: „Краснояры — сердцем яры“. Горы у нас целиком из драгоценных камней: порфир и яшма…»

— Здорово! Сам придумал, писатель?

— Нет, это Суриков, мой земляк. Отец все мечтал меня в родную деревню свозить, тайгу показать. Но так и не успел. Помню, нашу с ним последнюю зиму мы вдвоем изучали карту Куликова поля, а потом летом поехали к истоку Дона, «зачерпнуть шеломом» донской воды. Ночевали под открытым небом, пили из родников, так что на зубах песчинки хрустели. До сих пор эти дни — самые лучшие в моей жизни. Отца всегда принимали за моего деда… Он рано овдовел и лет до десяти воспитывал меня один. Я маму видел только на фотографиях. До сих пор не понимаю, как рядом с ним очутилась Фира, но прожил он рядом с ней недолго, это факт. Кстати, в библейской истории есть множество тому параллелей: очутившись в опасной близости с Юдифью, Саломеей или Эсфирью, мужчины быстро теряют головы. У Фиры уже был сын, мой погодок. Отец усыновил его. Так у меня появился брат Маркел, но мы и не смогли подружиться. Чужие мы какие-то были, совсем чужие. Даже люди в очереди были ближе мне, чем мачеха и названый брат, словно они прилетели с другой планеты. Отец часто спорил с женой, заводился с пол-оборота. Фира была дама начитанная и остроумная, с такой не поспоришь. История — набор анекдотов, народ — скопище идиотов. Деньги и комфорт — вот главное! Отец пытался им что-то доказать, обратить в свою веру, но его сердце просто сломалось.

— А я помню своих родителей очень молодыми. До десяти лет у меня было счастливое детство. Летом — дача, цветы, море, путешествия. Зимой — английская школа, коньки, театры, музеи, книги. Знаешь, кто-то из поэтов сравнил семейный уют и покой с «цветком над бездной». Все кончилось в один день, они вдвоем возвращались на машине из гостей. Столкновение на трассе, пожар… Меня отправили в приют.

— Ты не похожа на детдомовку. Я уверен, что голубоглазых блондинок сейчас же удочеряют состоятельные граждане.

— Так бы оно и было, но я от них сбежала.

— А дальше?

— «А дальше — тишина».

— Подписка о неразглашении государственной тайны, клятва «синим небом, землей, или хлебом на острие меча»?

— Хлебом?

— Да, так клялись в верности воины-язычники в княжеских дружинах. Их клятва называлась «рота».

— Во мне есть что-то языческое или воинственное?

— Скорее всепобеждающее, я даже на тебя смотреть побаиваюсь.

— Ты так же быстро капитулировал перед той незнакомкой?

Удар ниже пояса. Да и глупо рассыпаться охрипшим соловьем, в прямом смысле проспав рубиновый перстень.

* * *

Поезд «Крим» мы разыскали на запасных путях. Растормошили спящего проводника, он еще не сдавал содержимое своего клеенчатого планшета, но билета моей роковой попутчицы у него не оказалось. И тут я все-таки вспомнил, где видел эти порочно припухлые губы, веки, похожие на цветочные лепестки, жемчужную кожу и рыжую гриву. Меня даже потом прошибло от этого открытия: Анелия позировала Маркелу в его рекламном проекте! Фривольно раскинувшись на тигровой шкуре, она держала в правой руке серебряный меч. Однако главным сокровищем на снимке были ювелирные цацки — кованый пояс с алмазами и алмазные подвески.

Я нащупал в кармане куртки ключи от особняка Маркела. Ничего не объясняя Маше, я поймал такси и, решительно усадив ее на заднее сиденье, повез за город в Тихую Пристань.

Массивные ворота были не заперты. Мы прошли по мощеной «итальянской» дорожке мимо пустых бассейнов и запертых чайных домиков. Перед домом я остановился, как конь перед полыньей, позвоночником чуя неладное.

Хлопала на сквозняке сорванная ставня, дверь подалась со зловещим скрипом. В доме, казалось, побывал тайфун: все было перевернуто вверх дном. Громили безо всякого смысла, потроша подушки, переворачивая ящики, срывая бархатные завесы, круша кузнецовский фарфор и весь почти дворцовый интерьер. Ночной ветер шелестел бумагами на полу.

Я прошел в лабораторию. Все прельстительные картинки были сожжены в жерле камина. Пепел был еще теплый.

— Что это? Обыск? Погром?

— Похоже, здесь и вправду что-то искали… На домушников не похоже.

Я плотнее задернул шторы и зажег свет. Дубовые панели, украшавшие стены, были сорваны, в кирпичной кладке темнел провал, похожий на взломанный тайник.

Старые письма, облигации, крупные купюры и фотографии шелестели под ногами, как осенняя листва, но грабителей не интересовали ни деньги, ни семейный архив.

Я поднял трубку телефона, чтобы вызвать милицию. Маша запоздало остановила мою руку:

— Не трогай! Телефон наверняка прослушивают…

— Откуда такие подозрения?

— В кино видела. Лучше скажи, зачем мы сюда приехали? Блестящая научная интуиция привела тебя на место погрома?

— Нет, Маша. Здесь я впервые увидел Анелию.

Маша едва заметно вздрогнула, и я осекся. Все же она была невестой Маркела, и может быть, даже любила его. Стоп, стоп! Сейчас я опять заведусь, и кони Люцифера порвут удила.

— Ты не так поняла, — поправился я, — я видел только ее снимок на глянцевой бумаге. Она совсем недавно позировала Маркелу. Мой брателко задумал проект для крупной алмазной компании. Для этого он выловил в мутной водичке ровно сто золотых рыбок и, присыпав драгоценностями, фотографировал для рекламы. Но откуда эта шельма узнала о перстне в трости, если даже Маркел еще не успел узнать об этом?

— Да, друг Арсений, видимо, ты столкнулся с матерой разведчицей.

Я довез Машу до метро. Дальше она запретила себя провожать.

Дневник факира оставался единственной ниточкой в моих руках, ведущей к перстню, и мне предстояло распутать этот клубок Ариадны.

* * *

«…В военном Свердловске не было раздельного обучения, и я крепко сдружился с Анастасией. Третьим в нашей неразлучной паре „цирковых“ был Оюшминальд Бровкин. Его странное имя было составным и расшифровывалось героически: „Отто Юльевич Шмидт на льдине“. До войны с немцами его звали Отто, но во время войны спешно переименовали в Юшу. Юшка был единственным отпрыском высокопоставленного тылового чина НКВД.

Я злился и ревновал, предчувствуя, что рано или поздно мы схлестнемся из-за Насти. А пока мы по очереди носили за ней коньки и связку книг. Настя слышала мои мысли, а я слышал ее, и мы беседовали безмолвно. Я забыл сказать, что в переполненном эвакуированными Свердловске, мы жили в маленьком путевом вагончике, из окна которого торчала труба буржуйки, но это было надежное и уютное жилье, и Настя часто заходила погреться в нашу „теплушку“, и как полагается, я не знал, чем развлечь и занять свою гостью.

„Давай возьмем перстень Вольфа! В нем живет маленький красный карлик, он знает прошлое и будущее. Он похож на китайского мандарина: раскосый, как лама Дацан. Он кривляется и грозит пальцем“.

Я был готов на любые безумства, лишь бы она верила мне. Это была смесь мальчишеского озорства и уже вполне мужское желание удивить и потрясти это таинственное создание с лилейной кожей и сапфировыми глазами.

Кинг запрещал мне трогать трость, но в тот вечер он где-то задержался. Я достал из тайника под вагонной полкой, служившей мне кроватью, посох Вольфа и вынул перстень. Я уже знал, как вызвать „дух камня“. Нужно было надеть перстень на левую руку, мысленно задать вопрос и прикрыть глаза. В ожидании ответа надо было дышать ровно, чтобы расслышать слабый голос камня и не „расплескать“ изображение.

Внутри камня родилось слабое свечение. Настя заглянула в мерцающую глубину, крупно вздрогнула и закрыла лицо ладонями:

— Нет, мне страшно, давай лучше спрячем его!

Внутри камня, как в алом аквариуме плавала спящая голова. Вокруг нее колыхались размытые космы, похожие на солнечные протуберанцы.

„Ты, кто живет в этом камне, покажи мою мать!“ — беззвучно приказал я.

Губы „мертвой головы“ страдальчески дрогнули, тяжелые веки приоткрылись, и мир вокруг меня окрасился кровью.

Я увидел ребенка лет шести или семи, большеглазого, с нежной кожей и мягкими золотисто-русыми волосами и не сразу понял, что это я сам. Мальчишка хныкал и протирал глаза. Дощатая дверь трещала под ударами.

— Откройте! Наркомат внутренних дел!

— Мама! — позвал ребенок.

— Тише! Тише!

Молодая женщина, стоя на коленях, натягивала на ноги мальчика теплые чулки и тяжелые зимние ботинки. Почему лицо ее не осталось в моей памяти? Я помню даже кружевной воротничок на сером платье; последние дни она спала одетой, но не помню ее лица. Задыхаясь от спешки, она выталкивала меня с черной лестницы:

— Беги!

У крыльца дымил черный автомобиль, по осенним лужам растекались радужные бензиновые всполохи. Я не знал, куда мне идти, и топтался в темном осеннем дворе. В наших окнах, единственных во всем доме, горел свет. Я услышал приглушенный крик, посыпалось битое стекло, и я бросился обратно, вверх по лестнице. Я колотил в дверь, но запор уже захлопнулся, и я не мог попасть туда.

— Мама!!!

Это были последние слова, которые я произнес, перед тем как Всевышний наложил на меня обет молчания. Я бился грудью о дверь, пока меня не схватили за шиворот и не приподняли от пола. Извернувшись, я с визгом вцепился в жесткую волосатую руку и, прокусив ее до крови, ринулся вниз на улицу. Я слышал свистки и вопли, топот сапог и крик матери:

— Беги! — ее голос захлебнулся и стих.

Я бежал сквозь дождь, по лужам, через темный парк. Уже никто не гнался за мной, а я все бежал, не в силах остановиться, не встречая на своем пути и малого укрытия, чтобы забиться в пещеру, в щель, в древесное дупло и наконец-то ощутить себя в безопасности.

Впереди мигали гирлянды разноцветных лампочек. Я пролез между досок забора и, ринувшись напролом, прополз в дыру под тентом. Все еще спасаясь от погони, я ужом ввинтился сквозь решетку и оказался в клетке. Чудовище, дремавшее в углу, забило полосатым хвостом. Я упал на спину. Зверь потрогал лапой глухо застегнутое пальтишко, обнюхал мое лицо, щекоча проволочными усами, и ворча улегся в углу клетки. Я выбрался из клетки, нашел большой ящик, залез в него и накрылся крышкой. Забившись в угол, я заснул от пережитого страха.

…Я очнулся под гром оркестра, в яростном свете прожекторов и беззвучно закричал от ужаса. В горле дрожали натянутые струны, но я не слышал своего голоса, и от этого было еще страшнее. Пестрая, раскрашенная тарелка арены неслась мне навстречу. Алые и белые зубцы по ее краям вертелись, сливаясь в сплошной узор. Я летел вниз в сундуке среди развевающейся кисеи и разноцветных огненных струй, под оглушительный рев оркестра, как упавший с небес метеорит.

Кинг в ту ночь не пришел ночевать. Не было его и на следующее утро. В отчаянии я решил „спросить“ о нем перстень. Как всегда после короткого головокружения и падения в алую бездну, я получил то, о чем просил.

…Воображение перенесло меня в комнату с низким потолком и решетками на окнах. На стуле сидел полураздетый Вольф. Белая рубаха на нем была разорвана. В углах губ присохла кровь.

— Итак, вы Вольфганг Зейберг, польский эмигрант? — допрос вел худощавый, обритый наголо человек. — 1900 года рождения. Местечко Кадош под Краковом. Еврей. Из ремесленников. Основное занятие фокусник-иллюзионист. Вы подтверждаете, что знакомый вам лама Данцон — официальный агент Токио?

Вольф молчал.

— Говорят, если выбить зубы, язык работает гораздо лучше, — заметил офицер.

Вольф вздрогнул, словно проснувшись:

— Лама мой друг и, если хотите, тоже мастер иллюзиона. Он пришел из алтайского дацана и к Японии не имеет никакого отношения.

— Тогда откуда ты взял сведения о передвижениях японцев? — следователь резко перешел на „ты“. — Ты работаешь на японскую разведку?

— Я не располагаю никакими сведениями о деятельности этой разведки.

Несколько дней назад Кинг выступал перед резервом Дальневосточной армии и на вопрос о судьбе без вести пропавшего летчика сказал, что его самолет был сбит над позициями японцев, но летчик жив и переведен в лагерь военнопленных вблизи японского местечка Хиото. В зале наверняка был агент „Смерша“, который и донес о „пророчестве“ куда надо.

— Откуда ты узнал о пленных в Хиото?

— Я умею читать небесную книгу пророчеств, — обреченно произнес Вольф.

— Что ты тут пропаганду разводишь, грязный жид?

Вольф встал без приказа. Его глаза были полузакрыты, словно он читал невидимый текст в гранях хрустального шара:

— Перед Огненным разумом нет ни эллина, ни иудея. Но есть люди, и есть — дьяволы! Мне не нужно собирать информацию. Не нужно кропотливо изучать и анализировать ее, как разведчику или резиденту. Это слишком человеческий путь. Мои прозрения похожи на вспышку. Мне ведомо время Ангелов, где все, что будет, уже свершилось…

Вольфа сбили с ног и принялись молотить ногами. Это приемы жесткого следствия назывались „французской борьбой“. Я не чувствовал боли, от которой корчился мой учитель, но потерял сознание. Очнувшись, я больше не мог „нащупать“ мысли Вольфа. Мне чудились крадущиеся шаги вокруг вагончика, и я плакал от страха. В ногах скулил Медоро. Глубокой ночью пудель лапами открыл дверь вагончика и убежал в дождливый мрак. Сквозь шум ливня я не сразу расслышал тяжелые шаги. Скрипнула дверь, в вагончик запрыгнул рыжий от глины Медоро.

— Тайбеле, — позвал из тьмы знакомый голос.

С плеч Вольфа сползала мокрая земля, по лицу бежали потоки грязи, и мешались с кровью. Я бросился к нему, тычась в ледяные щеки и омертвелые губы:

— Папа…

— Мальчик мой… Ты говоришь! Говори, говори еще!

— У тебя кровь? Они били тебя? — шептал я.

— Восемь пуль прошли мимо, но ни одна пчела не укусила… — он силился улыбнуться. — Это всего лишь царапины. Меня забросали землей под обрывом у Исети. Но Медоро нашел меня, он помог мне разрыть землю и окончательно вернул к жизни. Но мне придется исчезнуть, Тайбеле, — говорил Вольф. — Они не прощают своих же собственных ошибок. Я верил, что найду в этой стране царство справедливости. Мудрый, как змей, я оказался наивен, как ребенок. Я так и не научился разговаривать с центурионами и Пилатами, казнившими Христа. Лама Данцон поведет меня на Восток.

— Он жив?

— Да, наш оранжевый старик умеет отводить глаза. На память я оставлю тебе свою тросточку-змею. Трость подарил мне индийский факир. Клянусь, на моих глазах он превратил в этот посох свою змею, танцующую под дудку. Индийцы называют „змеей“ тайную силу, дремлющую в основании позвоночника. Когда „змея“ встает на собственный хвост, человек становится волшебником, и то, что прежде мешало, становится опорой в его пути к вершинам. Ты хочешь спросить меня о перстне? Я заберу его с собой, хотя по праву он принадлежит тебе.

Вольф откашлялся и продолжил:

— В тот ненастный осенний вечер, когда я достал тебя из летающего сундука, он висел на твоей груди, на узкой ленточке под одеждой. Я сразу понял, что с твоими родителями случилась беда и Бог препоручает мне свое дитя в куцем пальтишке и грубых башмаках. Твоя судьба доказывает, что великие способности познания могут быть развиты практически у каждого человека. Ты и есть тот самый „новый человек“. Ты — мой лучший фокус!

Теперь я расскажу тебе о перстне. У него много имен. В северных сагах его называют перстнем Нибелунгов. На авестийском языке его зовут „кровь алой звезды“. С тибетского его имя переводится, как „ключ Агартхи“. Так называет камень лама Данцон. Данцон говорит, что если перстень берет в руки человек, посвященный в его тайну, внутри алого камня вспыхивает огненная янтра — священный знак. Но я ни разу не видел ее. В рубине мне являлась только „мертвая голова“, должно быть, над камнем висит заклятие шеддим?

Я имел неосторожность выступать с перстнем, и кое-кому известно, что он у меня. Я хотел передать перстень Сталину — не удалось, но теперь не жалею. Этот человек хотел встать выше добра и зла, но он забыл уроки Атлантиды.

Я нагрел на примусе дождевую воду. Вольф вымылся в широком китайском тазу и надел белую рубаху.

— Когда-то ключ небес принадлежал мудрейшему из мудрецов, потом перешел к магам, — рассказывал Вольф, — и если маг встречал более сильного волшебника, он должен был отдать ему рубиновый перстень. Потом настало время воителей, и камень достался самому хитрому и жестокому. Казалось, навсегда оборвалась нить, идущая с неба. Я верну перстень в Шамбалу, его дальнейшее пребывание среди людей не только не имеет смысла, но оно опасно для самого человечества. Если он попадет к шеддим… О, лучше не думать об этом.

Я уношу с собой всю тяжесть этого перстня. А теперь помоги мне собраться.

— Но ведь это мой камень! — я все еще неуверенно пробовал свой голос.

— Если он принадлежит тебе, ты его получишь, когда придет время. Но скоро, уже совсем скоро, волшебный камень будет тебе не нужен. Ты вступишь в комсомол и…

Вольф достал перстень, надел на безымянный палец правой руки и, прикрыв глаза, договорил:

— Камень говорит, что „центурионы“ больше не опасны мне. Для них я умер. А тебе… Тебе суждено любить крулевну: девушку с „голубой кровью“, так в Польше называют благороднейших пани. Я это видел ясно, как если бы смотрел в большое зеркало.

Я передаю тебе свой аттракцион, но отныне ты будешь работать только иллюзион и ничего больше. Ты никогда не будешь читать звездную книгу времени. Прощай, мой Мальчик-Книга!

Я быстро научился показывать примитивные фокусы и доставать из цилиндра белых мышей и целые километры крашеной марли под горячие аплодисменты легко раненных и выздоравливающих, чувствуя, как на горящем от духоты лице пробивается первый пух.

„Ты еще мал, но скоро ты откроешь женщин, а женщины цирка прекрасны вдвойне, — вспоминал я голос Кинга. — На арене, под гром оркестра раскрывается их красота, как в самые откровенные минуты любви, но они недоступны, как звезды…“»

Глава 7

Кельтский крест

Я — запекшиеся губы.

Ты — серебряный родник.

Опознание безымянного тела, выловленного в студеных водах залива, было назначено на полдень следующего дня. Маша вызвалась поехать туда со мной. Мне нелегко в этом признаться, но по необходимости прикасаясь к вещам покойного братца, я испытывал брезгливое опасенье. Его квартира, гараж и даже сходни яхт-клуба несли на себе прозрачные следы, какие оставляют на садовых дорожках слизни и дождевые черви.

Всякое кровное родство для меня свято. В крови растворена память и душа, река бессмертия, протекающая сквозь наши временные тела и образы, но у нас с Маркелом не было общей крови, и всеми силами стараясь быть снисходительным, я напрасно понуждал к лояльности своего строптивого внутреннего зверя.

«Не участвуйте в делах тьмы!» — это апостольское воззвание верно на все времена, но я лишь человек, и у меня свои слабости. Пересчитав наличные, найденные на полу в загородном доме Маркела, я в тот же день купил великолепный «Спортинг» и два ярких шлема. Звездные мгновенья встречи с Машей я хотел украсить пафосом и стилем настоящего «Харлей Дэвидсона». Мой старый верный байк остался пылиться в гараже.

Машу я подхватил на шоссе у последней окраинной станции метро. Она устроилась у меня за спиной, крепко обхватив плечи ладонями. Сквозь куртку, я чуял ее тепло и краем глаза видел изящные колени. Нимб ее волос и руки на моих плечах были похожи на благословение свыше. Принято считать, что первая женщина была сотворена из ребра Адама, как некая присущая ему часть. Нет, в священные тексты вкралась ошибка: женщина — это сотканный из звездного света ореол славы рядом с мужчиной, его заслуга и награда за тяжесть земного боя. Сознаюсь, что подобные мысли приходили мне в голову лишь тогда, когда Маша была рядом.

Раз или два мне показалось, что нас сопровождают две черных колымаги. Но где-то на половине пути зловещее сопровождение отстало.

До Мошкарово мы добрались в три часа пополудни. Провинциальный морг, который я не берусь описывать, был забит до отказа. Должно быть, так случалось на Руси после войн и моровых поветрий, когда погибших собирали вдоль дорог и до весны складывали в ледяном подвале, но и тогда несчастные имели право на белую рубаху и нательный крест.

Телу Мары были оказаны все посмертные почести: отдельный столик и ломкая от крахмала простыня. Я мельком взглянул на хорошо сохранившуюся татуировку: на правом плече скалился «Веселый Роджер». Кельтский орнамент, «кресты» и извивы «священного ясеня» выцвели и размылись.

Мельком я отметил, что от буйной растительности на груди и плечах трупа почти ничего осталось, но эксперт меня уверил, что это обычное явление посмертного облысения, после длительного пребывания в воде и путешествия по каменистому дну. Я вспомнил маленькие, почти женские ладошки Маркела и отогнул простыню — кистей рук у трупа не было, видимо их тоже срезало винтом теплохода вместе с головой.

Вскоре все грустные формальности были завершены.

— Помянем… — на выходе из «покоя» сумрачный Харон, проводник по посмертным кругам провинциального царства мертвых, протянул мне мензурку медицинского спирта.

— Странные существа — человеки. Они уверены, что будут жить вечно, и смело тратят время жизни, словно у них в запасе еще миллион лет. Бывало, привезут иную «колоду», а от него разит дорогим коньяком, в карманах резинки — пачками. Все это рождает в моей душе философскую грусть. Сколь в это тело бабок было вбухано! Кроме плотских утех, душе и вспомнить будет нечего. Никакого смысла в таком кругообороте.

— А в чем смысл кругооборота? Только покороче…

— Нет в нашем языке таких слов. Для ответа на этот вопрос у иных век уходит, но один старец-схимник нам эту дверцу приоткрыл: «Смысл жизни, — говорит, — в стяжании Духа Святого». Чуешь, какой здесь дух тяжелый. Умер человек и воссмердел. А было бы больше духа святого, он бы весь смертный дух из человека вытеснил.

— Философия!

— В нашем деле без этого нельзя.

Харон глотнул из мензурки и поморщился:

— Гадость… Кстати, в крови вашего покойничка алкоголь практически отсутствовал, что составляет ныне редкое явление.

— Странно, я был уверен, что мой братец крепко напился, прежде чем упасть за борт.

— Действительно, странно: пищевод и желудок обожжены грубыми химикатами.

— Он выпил техническую жидкость?

— Вполне возможно.

«Итак, Маркел хватил крепкого растворителя для очистки дизеля? Все это не вяжется с его изнеженным обликом и балованным желудком. Хотя снявши голову, по волосам не плачут…»

— А теперь «бросим макли» и распишись в конце протокола.

Харон выложил передо мной горку заплесневелого тряпья. Я опознал спортивные брюки с лампасами фирмы «Адидас» и трусы от Армани.

Словно оплакивая все безымянные жертвы, в сумерках пошел унылый осенний дождь.

Стемнело, «Спортинг» пожирал километры мокрого шоссе. Впереди ожерельем огней светился мост через неширокую, по-осеннему бурную реку. Мы были уже на середине моста, когда Маша вскрикнула и, как белка, вцепилась в мои плечи. В последнюю секунду я разглядел натянутую поперек дороги цепь, попытался вывернуть руль, но на всей скорости врезался в нее под косым углом. От жесткого удара мотоцикл взбрыкнул задним колесом. Я перелетел через голову, все еще сжимая руль. Дальнейшее выпало из моего сознания…

От удара о воду я оглох, ослеп и провалился в другое измерение, но мое второе «я», жадное до жизни и особенно активное в темное время суток, вытолкнуло бесчувственное тело на поверхность. Я очнулся, взахлеб хватая воздух и выплевывая остатки воды.

Маша! Я судорожно искал, хоть какой-нибудь знак. Метрах в трех левее от меня бурлила вода и все еще сочился свет непогасшей фары — это «Спортинг» отдавал последний салют. Значит, меня снесло течением и Машу тоже.

— Маша! — меня обуяла жуть, какая приходит в конце кошмарного сна, когда ты уже знаешь, что это сон, но все не можешь проснуться. Отдышавшись немного, я стал нырять в глубину, надеясь выловить ее тело. Наконец я наткнулся на нее, но не успел ухватиться за ускользающий край одежды. Я вынырнул и вновь ушел на дно. Теряя сознание от близкого удушья, всплыл, жадно глотая воздух. Маша неожиданно вынырнула рядом со мной, тяжело переводя дух.

— Я искал тебя, Маша… Чуть с ума не сошел…

— А я тебя…

— Сезон фристайла выше пятьдесят седьмой параллели открыт! — я все еще пытался шутить, но веселья не получилось…

— Хоть бы предупредил, я бы купальник захватила!

У Маши зуб на зуб не попадал, но женский яд не растворяется в ледяной воде.

На берегу мы отжали леденеющие куртки. Машу колотила крупная дрожь, но она ухитрялась сделать вид, будто ничего особенного не случилось:

— Да, в воде было теплее! Что это было? Цепь? Откуда?

Я взобрался на насыпь и вышел на мост, ощупал перила, осмотрел дорогу, но ничего не обнаружил. Под мостом темнела бурная река. Огни «Спортинга» погасли. Поднять мотоцикл со дна сейчас было нереально. Коченея на ветру, мы стали голосовать. Мимо нас сквозь дождь проносились редкие машины, обдавая ливнем брызг.

— Посиди здесь… — попросила Маша, и я покорно сел на брошенную покрышку, проклиная себя за бессилие. Но не я придумал этот мир, где трогательная, взывающая о помощи женская красота становится последней надеждой на ночном шоссе.

Наживка сработала: на обочине затормозила шикарная черная колымага. Дверь салона распахнулась. В темноте я не разглядел водителя, кроме того что он невысок и лысоват.

— Командор, подбрось до Москвы, расчет на месте.

— Что-то случилось? — спросил он с резким восточным акцентом.

— На мосту на водяной клин напоролись и на полной скорости — в реку!

— Твоей девушке совсем плехо, — водитель кивнул на Машу. — Садись… Дэнэг нэ надо!

Пока мои соотечественники проносились мимо, обдавая нас брызгами, этот смуглолицый восточный человек отозвался на наш беззвучный вопль. Вот и суди…

— Барри, — представился наш спаситель. — У меня отличный сауна, поехали.

Глядя на продрогшую Машу, я согласился. Барри включил печку и прибавил скорость. Приют замерзающих странников оказался довольно далеко от места аварии. Минут через сорок мы свернули с трассы на глухой лесной проселок. Впереди светились золотистые огни. Колымага затормозила возле трехэтажного особняка, почти дворца, и я облегченно вздохнул, предвкушая банную утеху.

Прямо из подземного гаража, по узкой лесенке мы поднялись в гостиную. Барри зажег люстру. Премилое гнездышко: золоченые рамы картин, ампирная лепнина, камин с малахитовым порталом, люстра радужного богемского хрусталя. На стенах — коллекция сабель и ледорубов, рога и шкуры экзотических зверей.

— Газэль я взял на сафари, а это малабарский тигр, — хозяин подергал за хвост полосатую шкуру.

При свете наш спаситель оказался рыжим — довольно редкий цвет для восточного человека. Ржавый пушок окружал смуглую блестящую «тонзуру». Глаза — черные, непроницаемые, с характерным прищуром стрелка.

Маша сняла куртку, и осталась в тонкой облипшей кофточке. Я ревниво отметил, что Барри заметно косит в ее сторону. Нет, он просто впился в круглый амулет в ложбинке ее груди. Это был маленький равносторонний крестик, заключенный в круг, похожий на крестовину прицела: «кельтский крест», эмблема буйных футбольных фанатов и подозрительных неформалов. Я, на всякий случай, по-дружески обнял Машу, согревая ее плечи, пряча ее от черных непроницаемых глаз Барри.

— Прошу в душ. Здесь есть на каждом этаже. А я пойду включу сауну.

Маша разгуливала по гостиной, трогала безделушки на камине, разглядывала картины.

— Не надо ничего здесь трогать, — как можно мягче попросил я. — Пошли под горячую воду!

— Отлично! Мальчики направо, девочки налево.

— А ты не такая смелая, как я думал…

— Это что-то меняет?

— Да нет, ничего.

В душе я стянул мокрую куртку, свитер. Морщась от боли, разогнул ушибленную руку.

Я стоял под дымящимся водопадом, рядом с душем синел бассейн величиной с мою комнату в коммуналке. Алый, распаренный я вышел из-под душа и выключил воду.

В тишине пустых комнат мне почудились медленные, крадущиеся шаги. Я дернул ручку. Проклятие! Я был заперт снаружи.

— Эй, кто так шутит?

Едва я надел мокрые джинсы и застегнул ремень, в ванной погасли светильники. Тяжесть маленьких, пристегнутых к поясу ножен успокоила меня. Я расстегнул футляр и достал нож. В следующее мгновенье я вышиб дверь из косяка.

Из высокого готического окна падала лунная пряжа.

Я шел на далекий звук водопада на нижнем этаже, но все не мог выйти к лестнице. Внезапно все стихло. Пустая тишина ватным комом заложила уши.

— Маша… Эй, кто здесь? Я сейчас тут все размозжу в этом чертовом доме!

В подтверждение своих слов я грохнул об пол какую-то вазу.

Ванна, где только что плескалась Маша, пуста. Я на ощупь шел по проклятому дому, распахивая бесконечные двери, выбирая для проверки освещенные луной комнаты. Лунный свет обостряет потерянные органы чувств. Тишина жадно ловит звуки, подрагивая, как зверь перед прыжком. Страх за Машу сменяется отупением, словно я плыву в густом лунном сиропе. Парализующий волю взгляд впивается в мой затылок. Ноги становятся ватными, я не сразу ощущаю удушье. На шее скручивают жесткую удавку. Сознание гаснет, проваливается во тьму, но тело продолжает борьбу. Оно яростно рычит и извивается, оно страстно хочет жить и наносит отчаянные удары. Удавка слабеет и мне на секунду удается освободиться, свалить нападавшего и опрокинуть его на мраморный пол. Несколько ударов по гладкому черепу — и душитель судорожно вытягивается, пуская кровавые пузыри. Только теперь я узнаю Барри. Рядом с телом Барри со звоном падает алебарда, я подхватываю оружие с пола, намереваясь довершить расправу.

На мое плечо ложится легкая рука, я вздрагиваю и оборачиваюсь. Маша вынимает из моих рук странное оружие, похожее на мотыгу с перекрученным лезвием:

— Уходим. Скорее!

По потолку скользит свет фар. Из окна второго этажа мы видим, как накачанные молодцы со стволами наперевес берут дом в кольцо и занимают стрелковые позиции напротив окон. Два черных джипа, похожих на подозрительных утренних попутчиков, перекрывают выезд из усадьбы.

Маша вынимает из кармана Барри ключи от машины. Через секунду мы уже внизу, у дверей подземного гаража. Дверь распахивается, и мы лоб в лоб сталкиваемся с одним из «гостей». Боевик отпрыгивает назад и вскидывает к плечу автомат с коротким дулом.

Маша издает короткий резкий крик и в прыжке ногой бьет по запястью боевика снизу, так что оружие отлетает в сторону. Затем следует молниеносный удар под дых с оттяжкой под правое ребро и рубящий удар ладонью в кадык, Адамово яблоко. Говорят, когда-то Адам подавился куском райского яблока, и теперь он комом стоит в горле у всех его потомков. Хрустит хрящ, гулко екают внутренности, и боевик оседает на пол. Дивны, дела твои, Природа-Мать: стройная женская ножка и нежная рука в бою подобны молнии.

Мы прыгаем в черный катафалк Барри и, высадив дверь гаража, разбив задние ворота и своротив джипы, вылетаем на шоссе. По корпусу машины чиркают пули. Позади нас рвут ночь автоматные очереди, ревут моторы, свет фар мечется по дороге. Мы вылетаем на шоссе. За поворотом мелькает глухой «аппендикс» — съезд в лес. Мы выезжаем через кювет, погасив фары и кувыркаясь на ухабах, летим незнамо куда по разбитому тракторами шляху.

— Этот маньяк так пялился на тебя. Он сначала задушил бы меня, а потом…

— Маньяки идут на запах жертвы, — бросает Маша.

— Да, ты не похожа на жертву. У тебя, должно быть, черный пояс по каратэ? Но эти коммандос, откуда они взялись?

— Если за нами подъехали крутые парни, значит им что-то нужно. И нужно от тебя!

— Почему от меня? Остановились-то из-за тебя! Хотя, знаешь… перстень! Но ведь его у меня уже нет! Но ты права: охота началась! И все это как-то связано со смертью Маркела. Все сходится в узелок, завязанный его гибелью. И к Тайбеле, по всей видимости, должен был ехать он, и теперь гоняли бы за ним.

— Лисицы Чингисхана… — едва слышно прошептала Маша.

Я чуть не выпустил руль:

— Где?

— Этот пропавший перстень, по твоим словам, похож на перстень Чингисхана! Ну, ты же писал о нем в своей новелле.

— Так я же наврал с три короба! Просто есть какая-то легенда о пропавшем перстне Бога Войны! И больше ничего!

— А мне думается, ты был близок к истине.

— Но даже если эту аварию нам устроили и бандюки натянули через дорогу цепь перед самым нашим носом, то при чем тут Чингисхан?

— Цепь через дорогу — это древний воинский прием, как об этом написано в твоем же опусе. Когда неукротимый Тимур-Мелек — начальник Ходжентского войска, уходил по реке, то отборная конница монголов пытались его преследовать. Они скакали по обоим берегам реки и в какой-то момент опередили ладьи, и натянули посреди реки цепь, но Тимур-Мелек разрубил ее. Здесь все то же: река, цепь…

— Но цепь-то через дорогу! По-твоему, мои вирши достойны экранизации?

— Как любое сверхталантливое творение, — заметила Маша без тени ехидства.

— Значит, в этот дом нас заманили. Барри, тайный агент Чингисхана зазвал нас к себе, когда понял, что мы в воде не тонем… Я и Анелия — единственные, кто видел перстень фокусника. Значит Нелли и Барри — одна шайка-лейка. Меня они решили убрать как свидетеля. Интересная версия. Кстати, сколько времени? — я привычно поискал часы. — Все, в общагу ты уже опоздала. Зачем тебе косые взгляды тети Дуси? Дуем ко мне!

— Кто тебе сказал, что я живу в общаге? Ты, что разведчик, неотразимый Рихард Зорге? Ну, положим, на мотоцикле ты гоняешь так же лихо и даже имеешь скромный успех у дам… Но в остальном… — Маша поморщилась.

— Прошу тебя, Маша, поедем! Уже ночь, а ты мокрая, и вообще…

Я бормотал что-то о своем ночлеге в комнате Тишайшего Алексея, чтобы не стеснять ее, о кодексе рыцарской чести, не веря ни одному своему слову. Перед милицейским постом мы бросили колымагу Барри и поймали машину.

Маша жадно пила на кухне горячее молоко. В широком махровом полотенце, она была похожа на царевну, не до конца сбросившую лягушачью шкурку, и ее волнующая худоба была заметнее. Плечи и колени атласно светились, с распущенных волос на пол падали прозрачные капли, она пахла нежно и пряно, как пахнет золотистая приречная верба весной в праздник шалых вод.

Я пошарил у Алексея Тишайшего бутыль «сугревного» и плеснул себе для храбрости:

— Маша, мы сегодня с тобой реально рисковали, а я все еще ничего про тебя не знаю. Прости, но я не понимаю, как ты оказалась рядом с Маркелом?

— Арсений, прекрати!

Но мои кони уже сорвались и, бешено раздувая ноздри, неслись в пропасть:

— Ну, хорошо, о мертвых либо хорошо, либо ничего, но ответь, ты что, его действительно любила?!

— Нет.

— Так, значит, без любви…

— У нас ничего не было — если ты об этой животрепещущей теме…

«Ба! Вот это номер! Все модели Маркела в первые же часы знакомства позировали на фоне белой простыни, а тут невеста! Крепко же эта птичка зацепила!»

— Тогда скажи, ты любишь кого-нибудь?

— Любовь — что-то вроде добровольного рабства: боязнь потерять… Острая боль от уходящего времени… Животная жажда и бред ревности. Страстная игра, жестокий танец на лезвии ножа. Любовь — одна из самых глубоких и страшных ловушек природы. Я не хочу никого любить, — Маша вынула рюмку из моих рук и выплеснула в раковину. — Если хочешь остаться человеком, больше не пей!

— Маша… Подожди, помоги… Мне не за что зацепиться, я сдохну к утру, — я обнял ее мягко податливую, теплую и задохнулся.

— Не надо… — она сделала робкое, неверное движение, как рвущаяся вверх птица. Полотенце скатилось на пол.

Она была, как певучая лоза, тонкая, упругая. Вседозволенность сна, последнее жгучая просьба обреченного на казнь… Я целовал ее торопливо и яростно, сжигая за собой мосты и остатками сознания уже предчувствуя, что этот миг краткого истеричного счастья скоро пройдет и я не смогу удержать ее ни силой, ни колдовством, ни сказками о Чингисхане…

— Маша, я люблю тебя. Я никому никогда не говорил этих слов! Будь со мной. К черту все планы, расчеты! Я помню тебя в прошлых жизнях, мы никогда не были вместе и впервые очутились так близко… Оставь мне хоть надежду…

— Нет!

Маша вырвалась и подобрала с пола полотенце.

— Ну, хоть раз ты можешь ответить любовью на любовь? Маша, Машенька! Слышишь, как бежит время, как ветер обжигает лицо? Мы здесь с тобой на один короткий миг!

— Ты выбрал неудачный объект, Арсений. Я не понимаю, что такое любовь: это когда не хватает ночи и днем закрывают занавески?

Она вновь была иронична и холодна. Взбешенный ее отказом, я сек ее огненным дождем, распаляясь от собственного красноречия:

— Нет, ты не Маша, не Мария… Ты — железная Кали! Богиня Смерти, танцующая в ожерелье из черепов на трупе поверженного мужчины. Ты не знаешь любви, но ты хорошо знаешь, что такое любить за деньги. Твой жуткий танец — это судороги небытия. Когда девушки продают свои поцелуи, когда женщина не отличает героя от обезьяны — империи разлагаются и гибнут, как после моровой язвы. Тогда в женском сердце, рожденном дарить жизнь и миловать, воцаряется Кали! Холодная и продажная, она главенствует в вашем мире, мире преуспевающих убийц!

Маша стояла, закрыв лицо ладонями, стойко принимая град моих отточенных стрел, наконец я выговорился.

— Я, наверное, в чем-то виновата перед тобой, — Маша погладила меня по волосам, как капризного ребенка. — Ты рисковал за меня, возможно даже спас, но я не могу…

Она замялась.

— Ладно, проехали…

Я был не достоин ее любви. Я не сделал ничего, чтобы ее мерцающие зрачки хоть раз посмотрели на меня с восхищением и тягой. Да и могло ли быть иначе? Истинный мужчина добывает блага земные и стяжает небесные. Аскета украшает сияние святости. Ученого — рывок в незнаемое. Строителя — возведенные города. Мужественного вояку — богатая добыча, меха и ожерелья, которые он бросает к ногам любимой. Но есть и высший тип мужества — солнечный герой Персей. На его золотом щите — голова Медузы Горгоны. Эта голова со змеями вместо шевелюры означает побежденное и скованное зло. В мифах Персей, как и Аполлон, назван Гиперборейским, так свет Севера побеждает темную магию Юга. Но Маше это вряд ли будет понятно, до тех пор пока я не явлюсь к ней в кованой броне солнечного героя с перстнем-амулетом и головой ведьмы на золотом щите.

Озлобленный и одинокий я до рассвета читал воспоминания Тайбеле, надеясь распутать клубок, в который был завернут алый «рубин воли».

* * *

«…Настя вбежала ко мне в гримерку, задыхаясь от бега. Повалив меня на кушетку, она поцеловала в шею, в глаза, в щеки:

— Война… Война закончилась… Закончилась!

Мы почти физически ощущали Победу, как солнце и весну. Мы ликовали, как сумасшедшие полярники, пережившие суровый ледовый поход. Любовь и обжигающая юность вошли в мое сердце вместе с солнцем Победы. За эти годы Настя выросла в ослепительную девушку, уже знающую о своей прелести.

— Знаешь, когда вылетаешь вот так, — она раскидывала руки и прогибалась в поясе, — барабаны гремят и сотни глаз смотрят только на меня, на меня одну, то уже не страшно сорваться и умереть. Это и есть настоящая жизнь!

Я любил смотреть, как, пьянея от внимания публики, она отвешивает последний поклон, мне нравилось в ней все: и голубой с блестками костюм с короткой юбочкой, и наивные русые кудри, и веснушки на плечах, и озорная мальчишечья улыбка. В этой улыбке заключалось все мое счастье.

В 1946-м цирк вернулся в Москву. Город гудел, как оживший весенний улей, на стройках гремели копровые бабы. Повсюду играли духовые оркестры, тарахтели уличные репродукторы, рапортуя о новых стройках и достижениях. Наши выступления развлекали уставших от невзгод людей, соскучившихся по карнавальному блеску. Мы выступали на сценах уцелевших клубов, в детских домах и летних театрах, но уже к осени была сооружена крепкая арена из сосновых досок, крытых трофейными коврами. Нам выдали множество немецкого реквизита, нарядных платьев, фраков и кружевных манишек. У нас появился настоящий оркестр с барабанами и скрипками лучших европейских мастеров. Несколько цирковых лошадей вернулись с военных дорог, и Ральф Кинг возобновил свой конный аттракцион. Уже не было прежних скакунов с шеями, выгнутыми дугой и алыми плюмажами. Фронтовые лошади понуро бежали по кругу и шарахались от аплодисментов. Их шкуры были покрыты мозолями и шрамами, а разбитые копыта вздымали вихрь опилок. Но вместе с ними вернулся волнующий запах цирковой конюшни, самый любимый и памятный для меня из всех запахов мира. Директор вновь заказал реквизит для космического аттракциона Насти. Близился Новый 1947 год, радостно-мирный, с елками, блестящей канителью и маскарадами. Перед вечерним представлением мы с Настей катались на коньках в парке имени Горького под бесконечный „Вальс Цветов“. Я сжимал ее руку в сырой, покрытой снежным жемчугом варежке. Внезапный удар сбил и разметал нас по обеим сторонам ледяной дорожки. Я выбил коленную чашечку и не мог подняться. Конькобежец, сбивший нас, галантно подал руку Насте, после помог подняться мне. Я едва узнал Юшку Бровкина, так он вырос и раздался в плечах. Над его верхней губой темнел смуглый пушок. Ореховые глаза сияли радостью. Оказалось, что Бровкины давно перебрались в Москву. Юшка был старше меня всего на два года, но уже щеголял в ладно подогнанной форме офицера госбезопасности.

Я валялся с больным коленом, а он водил Анастасию в „Ударник“ на вечерний сеанс, угощал мороженым и покупал цветы.

Ночью, в канун Нового Года меня разбудил поздний звонок. Заикающийся от страха Шулята велел срочно явиться в дирекцию. Через полчаса помятые и перепуганные циркачи уже грузились в крытый грузовик с реквизитом. О том, что нам предстоит выступать перед Вождем на его даче в Кунцево, мы догадались лишь в последнюю минуту. Среди популярных жанров у Сталина были явные антипатии. Если цирк он просто не любил, то цыганские танцы и пение были под запретом, а эстрадный юмор таился на задворках в основном из-за национальности юмористов. „Не каждый юморист — еврей, но каждый еврей — юморист“, — шутили эстрадники. Практичный Сталин презирал все бродячее, глумливое, нарочито яркое, таящее подвох и риск.

Мне было приказано показать феномен угадывания, Насте — вызывающе красивый танец с алым знаменем.

— Нас всех расстреляют, — обреченно шептала циркачка, едва мы выехали на правительственную трассу. — После того как мы покажем цирк, нас всех зароют в лесу.

Во время представлений эта милая полноватая брюнетка жонглировала ногами, подбрасывая золоченые чурбачки, последнее время их сменило бутафорское „березовое полено“ и гигантские болты, на которые она во время выступления накручивала гайки.

— Прекратить панику! Вы покажете все, на что вы способны. Страна во враждебном окружении, поэтому не болтать и сохранять бдительность. — приказал Шулята.

По странной случайности, а, может быть, по особому заказу, но в ту ночь Шулята выбрал самых молодых циркачей. Проехав полтора десятка километров по правительственному шоссе, машина притормозила у шлагбаума и свернула налево, в свете фар замелькали молодые ели. В коридоре домика охраны, похожем на длинный пропускной пункт, мы встретили выходящих на волю грузинских певцов и немного успокоились. Потный, пахнущий алкоголем Власик приказал обыскать парней, девушек пропустили без досмотра.

В холле висела большая карта, в простенке, подсвеченная лампами, стыла посмертная маска Ленина. Из дальней комнаты доносился шум попойки.

— Мне надо в туалет, — обреченно прошептал жонглер.

— Я пойду с тобой, — поддержал его я.

Страх, непредсказуемость и напряжение готовы были сыграть с нами злую шутку. Двое охранников провели нас в подвал, где располагался туалет. Навстречу нам в сопровождении охранника в штатском мелкими стариковскими шажками двигался Сталин.

Мы вжались в стены. Заметив наши серые лица, Сталин остановился и, покачивая пальцем перед нашими лицами, важно произнес: „Молодежь не должна бояться товарища Сталина, он — друг!“ Как и в нашу первую встречу, он говорил о себе в третьем лице, словно некий „Сталин“ был легендой, а смуглый грузинский старик с покатыми плечами и выступающим из-под распоясанного френча животом, уважал и побаивался его. Я был поражен, как сильно сдал Сталин.

Ночной ужин вождя народов — самое печальное и жестокое зрелище из всех виденных мною в жизни. Сталин сидел во главе длинного, заставленного бутылками стола. Огромная империя от Балтики до Тихого океана управлялась из-за этого пышного, залитого вином стола. Берия держал противоположный край и исполнял роль тамады. Слева от Сталина скромно стучала вилками „делегация вассалов“: поляки и чехи. Стулья справа от вождя были свободны. В накуренном зале вдоль длинного узкого стола сидело человек тридцать. Было много военных и женщин — жен высоких чиновников и иностранных дипломатов. Гремел патефон. Официантки — рослые и крепкие бабы в белых крахмальных фартуках и кружевных наколках, „метали“ на стол вереницы разнообразных блюд.

Нас встретили нестройным гулом радости. Акробатический этюд Насти со знаменем под марш Осоавиахима имел шумный успех. Затем следовал номер „эквилибра на бутылках“. Его утвердили специально для выступления „в верхах“. Оружие и вино — были излюбленными символами „московских горцев“. Удерживая кинжал в зубах, эквилибрист стоял головой на бутылке от шампанского. Балансируя, он ухитрялся одну за другой наполнять рюмки искристым „Цинандали“ и ловко скидывал их на поднос.

Я показывал свой обычный номер. Сначала я угадал несколько карт, загаданных чехом Клементом Готвальдом, затем нашел спрятанные часы с цепочкой и поиграл в „фанты“ с повеселевшей публикой.

На другом конце стола Берия рассыпал зловещие тосты:

— Предлагаю выпить за Польскую советскую социалистическую республику!

Испуганный поляк оглянулся на Сталина и поднял бокал с шампанским. Сталин морщился, слушая коварные пожелания, словно в эту минуту у него заболели зубы. Поманив меня пальцем, он указал на стул рядом с собой.

— Тебе нравится стол? — обратился он ко мне.

— Очень нравится, товарищ Сталин.

Ординарец, стоящий позади Сталина, положил на мою тарелку гору мяса и зелени.

— Они говорят, что в стране не хватает продовольствия. Почему не хватает? Почему? — Сталин рассеянно и непонимающе оглядел ломившийся стол. — Партия заботится о каждом. Люди не должны голодать!

— Подать полякам жареной медвежатины! — крикнул Берия.

— Сейчас ты пригласишь на танец женщину, у нее плохое настроение, она скучает, — Сталин указал мне на красивую женщину восточного типа, печально отрешенную среди этого полуночного пира.

— Посмотри, ей скучно с нами, — настаивал Сталин. — Такие красивые женщины не должны скучать. Иди, иди…

Сталин положил мне руку на плечо и, подталкивая, поднял меня с места.

На онемелых ногах, я подошел к женщине и кивком головы пригласил на танец. Удивленные гости перестали жевать. Оценив интригу и все поняв, жена министра МГБ положила мне на грудь изящные белые руки. В ее осторожных движениях читалась женственная покорность. Змеиные глаза Берии, не отрываясь, следили за нами.

Моя партнерша рассеянно шла в танце, словно забывая переставлять полноватые ноги, и незаметно оглядывалась на мужа. Я исполнял приказанную партию с улыбкой картонного паяца. Сталин захлопал в ладоши, приказывая прекратить танец, и вновь жестом подозвал меня к себе.

— Где твой отец? — спросил он, должно быть, вспомнив давний предвоенный вечер и „Мальчика-Книгу“.

— Расстрелян.

— Как много хороших и замечательных людей расстреляно, — печально обронил Сталин.

Он долго выбирал яблоко из вазы с фруктами и руки его тряслись, потом, отчаявшись выбрать подходящее, он протянул мне всю вазу, как выкуп за расстрелянного фокусника, которого я считал своим отцом.

На утренней репетиции Анастасия непринужденно делала „ласточку“ на широкой, крытой цирковым матрасом спине лошади.

— Браво! Браво! — приземистый, широкоплечий человек прервал ее полет трескучими аплодисментами. Я сразу узнал его круглые очки и неопрятную фигуру. Военной форме и строгому костюму министр МГБ предпочитал парусиновые брюки и свободные пиджаки.

Настя вздрогнула, соскочила с крупа лошади, и немного приволакивая в беге ноги, это была особенная манера танцовщиц, что-то сродни земному порханию, — убежала за кулисы.

Подталкивая маленьким сложенным хлыстиком между острых голеньких лопаток, Ральф вывел ее на поклон к гостю. Он до сих пор разговаривал с сухим жестким акцентом:

— Ты помочь обтереть лошадей!

Я нехотя поплелся за Ральфом, обернувшись несколько раз, надеясь заговорщицки подмигнуть Насте, но видел только ее поникшее, пунцовое лицо. Она смотрела под ноги, носком атласной туфельки расчерчивая арену. Министр, похожий на толстого пасюка, скривив губы и выпятив брюшко, что-то шептал ей на ухо.

С этого дня внимание всесильного министра к жизни нашего шапито стало раздражающе приторным и тревожным. После его визитов, Настя подологу пряталась где-нибудь в темном углу, чтобы выплакаться. В тот день я случайно зашел в холодную зимнюю конюшню. За кучей старых попон поскуливал щенок. Я заглянул в угол. Ее наспех наброшенную на плечи шубку я принял за пушистого зверька. Забившись в угол, Настя рыдала, и я долго успокаивал ее, гладил мягкий шелковистый мех, с которым так не хотела расставаться моя рука.

Внезапно она прекратила плакать и села, не поднимая лица. Русые, развившиеся от слез пряди тряслись, и я слышал ее мысли внутри себя.

„Ненавижу, ненавижу! Зачем он приходит? Когда он смотрит на мое лицо, по моим губам ползет червяк. А завтра, завтра, сразу после представления…“

Я затряс головой, сердце плавилось от безумной жалости, но я не понимал ужаса в ее глазах. „Крыса“ представлялся мне противным, но неопасным.

„Ральф сказал, что я должна! А ведь я даже не комсомолка…“

Она бросилась мне на шею. Целуя мою грудь под рубахой, опрокинула на сено. Неужели с нами будет так же, как у цирковых коней и собак? Нет, это слишком стыдно. И я, слепой, оглохший, был готов убежать от ее растерзанной шубки. Пошатываясь, я увел ее в свою гримерку. Я помню теплый шелк и мед ее тела, но я не смог сделать того, что хотела она, слишком был испуган, слишком юн. Хрустальный шар, переливающийся всеми красками мира, который все эти годы я носил в своей груди, лопнул и рассыпался режущими осколками, но я по-прежнему любил и боготворил ее.

— Давай убежим, убежим вдвоем, Оскар, убежим прямо сейчас! — она простила меня, она все еще верила в меня.

— Нет, Настя, лучше утром.

О, если бы я знал, чего будет стоить это промедление.

Глубокой ночью я проводил ее и вернулся в свой закуток, чтобы собрать все необходимое для побега. Случившееся ночью представлялось мне странным и стыдным сном. И она тоже пряталась от меня. Я напрасно ждал ее утром у белой арки парковых ворот. На утреннюю репетицию она не пришла. Я пытался узнать о ней у хмурого Ральфа. Он был одет венгерским гусаром, в его руках пощелкивал неизменный вощеный хлыстик. Он отвернулся от моих вопросов и ничего не ответил.

Вечернее выступление „Анабеллы Манс“ прошло великолепно. Отработав сложный воздушный номер, она прыгала на спину бегущей по кругу лошади. Ее отчаянная смелость заставляла публику громко ахать и замирать от сладкого ужаса, когда девушка-мотылек падала с трапеции, успевая сделать в воздухе сальто или перелетала с одной лошади на другую.

Сразу за ее выступлением следовал мой номер. За какую-то провинность Шулята на время запретил мой аттракцион. В тот вечер я „ходил“ по арене в широком колесе. Распятый в позе „совершенного человека“ Леонардо да Винчи, в алом трико, я был похож на распластанную кремлевскую звезду. В тот вечер, катаясь по арене, я испытывал муки средневекового колесования.

После представления прямо на арене был затеян банкет для циркачей. По барьерам кувыркались напомаженные клоуны. Белые кони в алых плюмажах били копытом о трофейные ковры. Министр, щурясь на софиты, говорил что-то о внимании Великого Вождя к цирковому искусству и о своей личной любви к труженикам арены. „Крыса“ пускал солнечные зайчики круглыми зеркальцами очков и поглаживал большим пальцем лаковые усики над брезгливо сложенными губами.

— А теперь сюрприз для нашего дорогого гостя!

Свет погас, в узком синем луче вспыхнул и заискрился зеркальный шар, и сумасшедшая метель накрыла ложи и арену. Под куполом, едва держась за трапецию, летела стройная фигурка в прозрачном развивающемся платье из легкого газа.

Внизу громко ахнули, когда сорвавшись с неслышного ритма, гимнастка едва успела схватиться за трапецию одной рукой. Вытянувшись стрункой, резко изогнувшись и вильнув телом, она вцепилась в перекладину второй рукой, и номер продолжался. Она принялась раскачиваться все резче и рискованнее, и вдруг оторвалась и полетела навстречу другой трапеции. Миг — и они почти разминулись в мерцающем воздухе над манежем, но она успела схватиться за опору…

— Неси реквизит, нарком хочет фокусы, — прошипел Ральф.

На этом ночном пиру он был и распорядителем и виночерпием. Я ринулся в фургон за зеркальным ящиком и парой кроликов. Но когда я вновь попытался открыть дверь, то убедился, что заперт. Я выл от отчаяния и колотил в стены фургончика разбитыми кулаками. У меня был только один выход: сжечь фургон. Я разлил керосин из примуса, но спички отсырели и не зажигались. Подтянувшись, я выглянул в узкую зарешеченную форточку, но я не мог ни выломать железо, ни пролезть сквозь прутья. Сыто урча, отъехал „ЗиС“ министра, и мое сознание покинуло тело, оно отделилось и облетело пустой цирк. Арена была пуста. Сквозняк шевелил серпантин и обертки конфет. Я видел закуток Насти с увядшими букетами и письмами поклонников, там было тихо и светло от полнолуния.

Мое тело в беспамятстве валялось между взбесившихся вещей, а дух был на свободе. Теперь мне было нужно тело, крепкое тело, полное ярости. И я искал его. Цирковые звери, как одержимые, метались по клеткам, ломали клыки о прутья, но не могли сломать засовы. Гулким воем им отвечали бродячие псы. Эта стая обитала за зверинцем, привлеченная запахом мяса и обилием мышей. Вожаком был крупный пес, помесь лайки и овчарки. Я, как оборотень, рассыпался по собачьим телам. Я стал стаей бездомных псов со слезящимися глазами и голодной слюной под языками. Своей взбешенной волей я сумел потеснить темное сознание зверей и слиться с ним. Парк преобразился в вещий лес, полный будоражащих запахов и тайных убежищ. Здесь правили голод и страсть. Лес был союзником и другом, он покровительствовал нам. Громады домов казались утесами. В пещерах светились костры. Двуногий зверь, обитающий в каменных норах, был самым опасным врагом. Большая бледная Луна, предводительница ночной охоты, вела нас за собой. Мы тенями скользнули по мосту, и если бы кто-нибудь попался на нашем пути, он был бы разорван заживо. Вместо реки под берегом колыхалась темная бездна. Ночная вода бездонна и открывает миры преисподние…

Вожак вел распаленную стаю к желтому особняку на Садовом кольце. Псы помельче проскользнули под решеткой. Из темноты ударили выстрелы. Охранники заметили собак и открыли огонь. Испуг животных оказался сильнее моей ярости; стая с визгом ретировалась и теперь неслась обратно к шапито. Возле цирка я вновь собрал их воедино.

По мосту быстрой подпрыгивающей походкой шел Ральф. Он пешком возвращался в цирк, проводив Анастасию до желтого особняка.

Стая нагнала его уже под мостом. Оскаленные клыки впились в его руки и живот. Ральф успел выдернуть из-за голенища короткое лезвие. В те годы все носили с собой ножи. Он вогнал нож в широкую грудь вожака, но не смог достать до сердца. Наседая сверху, пес опрокинул его. Из судорожно разжавшейся руки Ральфа выпал нож. Я не мог остановить зверей, их дымящиеся пасти рвали уже мертвое тело, внезапно псы с визгом отбежали, поджав хвосты. На окровавленной траве лежал перстень с рубином. Я заставил вожака взять перстень зубами и зарыть у корней старой липы.

Утром хмурый Шулята отпер мой фургон и проводил меня к следователю для дачи свидетельских показаний. По версии следствия, Ральф был растерзан стаей бродячих псов, и ни у кого не возникло и малейшего подозрения, что это сделал я. У меня было железное алиби.

Через несколько дней я раскопал у корней липы свой окровавленный трофей. Запершись на щеколду, я долго смотрел в перстень, потом надел на левую руку и ясно увидел то, что боялся увидеть.

Вольф не дошел до Тибета. В ту ночь Ральф кружил около вагончика, выбирая время, чтобы войти и забрать перстень, полагая, что Кинг расстрелян. Он видел, как среди ночи Вольф вернулся. Вольтижер наверняка слышал наш разговор, он выследил путь Кинга от вагончика до Исети. Выстрелами в спину он убил Данцона. Вольфа не брали пули. На берегу, вблизи лодочной пристани Ральф догнал его и после короткой борьбы задушил, потом обыскал труп, вынул перстень из ладанки, а тела бросил в затон…»

Глава 8

Львиный хлеб

Голова, как спелый плод,

Отлетит от веток жизни.

Н. Рубцов

Сквозь зажмуренные веки пробивался ясный утренний свет, но для меня это было горькое утро.

— Встает заря во мгле холодной… Просыпайся, историк! — легкая рука коснулась моего затылка.

Этими стихами меня когда-то будила мама. Откуда Маша узнала об этом? Или это обряд всех берегинь — будить словами молитвы или хорошими стихами.

Маша была одета для улицы. Уголки губ дрожали в нервной усмешке:

— Все в порядке, куртка высохла… Вот, что, господин историк, пока вы сладко посапывали над стопкой исторических свидетельств, я по душам поговорила с вашим соседом, Алексеем Тишайшим. Так вот, пить он больше не будет. Он только что вернулся с вокзала, купил билеты до Салехарда.

— До Салехарда? Почему до Салехарда? Там же тундра, снег?

— Там отбывает срок его любимая. Ты же знаешь — любовь с первого взгляда неизлечима. Однажды на заседании суда Алексей Михайлович узнал в подсудимой свою первую любовь. Вопреки вспыхнувшему чувству, он настоял на суровом приговоре. Завтра он уедет к ней и будет рядом до ее освобождения, вот такая история.

— Да ты просто волшебница, Маша!

— Только учусь. И еще… Давай навсегда забудем вчерашнее приключение, — она опять была холодна и иронична.

— Какое именно? — пробормотал я, холодея от ее насмешки.

— Да все сразу. И еще, тебе бы следовало сменить квартиру. Если в тебя вцепились «Лисицы Чингисхана», они не собьются со следа.

Она символически чмокнула меня, оставив на щеке каплю жгучего меда, и исчезла в дверях. Через минуту до меня наконец-то дошло, что у меня нет ни ее телефона, ни адреса, я даже не знаю ее фамилии и номер ее ни разу не отпечатался на дисплее мобильника. Я ринулся за ней. За мной, бестолково лая, выбежал Флинт.

С востока вползало подозрительно румяное солнце. Я озирался, пугая рыскающим взглядом редких прохожих. Флинт крутился у подъезда, пытаясь взять след, но, похоже, Машу унесла летающая колесница.

Когда-то средневековые алхимики искали формулу, поворачивающую время, и открывали законы магии. Законы духовного мира похожи на кристаллы, и стоит их правильно повернуть, как мир преображается. Дальнее становится близким, а течение времени поворачивается вспять. Эти законы обещали мне новую встречу с Машей, если я смогу приблизиться к перстню. Интуиция подсказывала мне, что Маша и алый камень связаны тайными узами. И будь рубиновый перстень найден, я попросил бы у него только одного: вернуть мне дружбу этой девушки.

Я пересчитал скудные наличные моего доморощенного следствия. В нем появился новый персонаж: Отто Юльевич Шмидт На Льдине. Почти без всякой надежды я попытался разыскать обладателя редкого имени и после долгих поисков нашел ныне здравствующего Оюшминальда Ивановича Бровкина. Свидетель тех давних событий пребывал на пенсионном содержании по линии таинственных структур, некогда наводивших ужас на половину земного шара.

Поводом к встрече вполне могло послужить упоминание отрока Отто Юльевича Шмидта На Льдине в мемуарной литературе.

Ранним утром, седым от первого инея я вывел из гаража мотоцикл. Мой «Кочевник» уже с полмесяца пылился в гараже. Его выгнутый руль, глубоко вдавленное кожаное седло и железные доспехи напоминали мне степного воина в рогатом шлеме, прильнувшего к коню. Железный зверь знал обо мне больше, чем я сам. Он помнил бедра всех моих подружек и мои одинокие побеги от самого себя. Он яростно пожирал пространство Земли, был неприхотлив и верен. «Счастье мужчины — широкая степь», — говорят монголы, и я был счастлив слышать свист ветра в ушах и рассекать пространство надвое, как меч судьбы.

Через полчаса я вырулил на окружную, а еще через час затормозил напротив загородного особняка из розового армянского туфа, с вазонами отцветших петуний под окнами. Такие терема принято снимать в дамских сериалах из жизни олигархов как вящее доказательство обаяния и вкуса новой буржуазии.

* * *

Всякое морально здоровое существо с утра обнаруживает в себе кипение энергии и жажду движения. Я бодро прогуливался возле особняка отставного чекиста. Скрипнули ворота, кованые сворки поползли в стороны, на всякий случай я встал за угол. Скрытое наблюдение за жизнью усадьбы не входило в мои планы, но внезапная находчивость всегда бывает вознаграждена!

Из ворот выходила Анеля. Из-под короткого белого плащика выглядывали коленки. Рыжие волосы плясали по ветру. Розовая заспанность очень шла ей: даже спросонья хороша была проклятая ведьма! Она вывела на дорогу серебристый автомобиль и плавно двинулась по аллее.

Ночевать в особняке отставного чекиста могла дочь или любовница.

Выждав, пока машина скроется в конце дачной аллеи, я пошел на приступ и вскоре был удостоен чести лицезреть пожилого джентльмена. Обольстительный мужской аромат волнами окружал старика. Он не успел унять восторженного дыхания после прощания с молодой, вызывающе рыжей женщиной, чей хрупкий солнечный волос все еще золотился вокруг пуговицы на его пиджаке.

У ноги хозяина с предупреждающим рыком объявилась огромная овчарка, «друг пограничника».

— Здравствуйте, могу ли поговорить с господином Бровкиным?

— Вы договаривались о встрече?

— Нет.

Старик недоверчиво оглядел меня:

— Позвольте взглянуть на ваши документы.

Основательно изучив мой паспорт, старик вернул его с брезгливым равнодушием.

— Странная у вас фамилия: Варавва. Церковная? — осведомился старик.

— Скорее, евангельская. Моего «тезку», нераскаянного разбойника Варавву, собирались распять бок о бок с Христом…

— Да и в вас есть что-то разбойничье, нераскаянное. Так чем обязан?

— Примите извинения за ранний визит, но ваше имя упомянуто в воспоминаниях некоего Оскара Тайбеле.

Старик молча пропустил меня в гостиную.

— И что же? Вы принесли мне весточку от Тайбеле?

— В каком-то роде да: Оскар Вольфович недавно умер.

— Вот как… Вот как… Так в чем же собственно состоит ваше дело?

— Похоже, я являюсь наследником всего его состояния.

— Тайбеле был обеспеченным человеком?

— Не слишком.

— И каков объем его наследства?

— Примерно сто страниц, исписанных мелким почерком, не считая резной тросточки.

— Любопытно… Хотите кофе?

— Не откажусь…

Пока хозяин шумел кофемолкой и позвякивал чашками, я рассматривал убранство дома, вернее пеструю галерею экзотических редкостей — свидетельство бурной и романтичной жизни хозяина.

Кабинет Отто Юльевича, так я решил называть его, не напрягая артикуляции, напоминал филиал музея Народов Востока, а по количеству нецке, тибетских мандал, жутких масок, чаш с иероглифами и медных колокольчиков, возможно, даже превосходил его.

Коллекция черепов выстроилась на широкой каминной полке. Природная гамма была разложена по спектру от выбеленной солнцем теменной кости, найденной на границе гобийской пустыни, до черного черепа, лоснящегося, как каменный уголь, наверняка извлеченного из камбоджийского болота. Возглавлял посмертный парад желтый череп, оправленный в серебро, с откидывающимся срезанным куполом.

У камина красовались войлочные, шитые бисером сапоги: подарок маршала Чойболсана. Стены топорщились рогами косуль и мускусных оленей, вставленными в кедровые плашки. Судя по этому сувенирному послужному списку, Отто Юльевич длительное время был резидентом внешней разведки на Ближнем Востоке.

— Все эти сокровища собраны мною во время командировок в Монголию, азиатские страны и на Дальний Восток. Здесь почти полная коллекция предметов азиатских культов, включая такие экзотические, как черный бон, — скромно заметил Отто Юльевич.

— Вы были в Тибете?

— Да, и неоднократно.

— Страшноватая коллекция, — кивнул я на ряд черепов. — Надеюсь, что это черепа не ваших друзей?

— Да, вы угадали. Череп — спутник философа, ибо без труда наводит на мысли о бренности бытия, а это, как известно, облагораживает.

— А эта чаша из черепа, откуда она?

— В тибетской традиции Карма Па, иначе Черная корона, существует сложная многоступенчатая медитация на человеческие кости. Она позволяет человеку преодолеть страх смерти. Это тибетская чаша каппала, ритуальный сосуд, сделанный из человеческого черепа.

— Ну, и какой смысл заложен в этом ритуале?

— Чаша — символ сострадания. Кровь всех глубоко чувствующих существ заполняет эту чашу, и тот, кто пригубил из нее, разделил их страдание.

— Вы глубокий знаток вопроса, Отто Юльевич. Наверняка, вам что-нибудь известно о тайном обществе, чьим символом является мертвая голова?

— Пф! — презрительно фыркнул бывший разведчик. — В свое время я написал книгу по этому вопросу. Человеческий череп — весьма коварная вещь. А что именно вас интересует?

— В первую очередь, легенды, связанные с «Мертвой головой».

— Подозрительный интерес, больше подходящий патологоанатому. Ну, уж ладно, поделюсь грузом знаний, а то давно что-то ко мне пионеры не захаживали.

Отто Юльевич пригубил кофе из маленькой фарфоровой чашечки и поставил обратно на поднос.

— Итак, начнем издалека. Говорят, что мертвая, отделенная от тела голова отчасти жива. Она способна, к примеру, пророчествовать. Древние евреи делали из мертвых голов некие терафимы. Говорящая голова знакома всем народам, и в отличие от «призрака коммунизма», этот призрак исключительно живуч. Вы встретите его и в северных сагах, и в греческих мифах… Голова Орфея, брошенная вакханками в воды Тибра, продолжала петь. Римский Папа Сильвестр Второй имел в своем распоряжении говорящую голову, с которой совещался по всем вопросам. По легенде, эта голова была привезена из Индии. Говорящие головы есть и в сказках Пушкина, и в его «Песнях западных славян».

В не столь глубокой древности «говорящая голова» была такой же реальностью, как для нас «говорящая голова» в телевизоре. Впрочем, и тело, лишенное головы, иногда вело самостоятельную жизнь. Святой Меркурий Смоленский пришел к вратам родного города, держа в руках отрубленную татарами голову, чтобы ее мертвыми устами предупредить жителей о нашествии. Так он и запечатлен на иконе.

В записях французского двора одиннадцатого века сохранился примечательный случай. Шейх Хасан, больше известный как Горный Старец, показал французскому посланнику графу де Котье зловещий фокус. На глазах у француза одному из слуг старца отрубили голову и, водрузив на блюдо, заставили отвечать на вопросы.

Особняком в истории человечества стоит «огненный череп» Якова де Моле. Эта история началась в 1314 году, когда главного магистра ордена Рыцарей Храма сожгли на костре. Говорят, что оставшиеся в живых тамплиеры заплатили палачу и он, притушив огонь, вынул череп из огня. Несколько столетий череп покоился в подземном храме на черной гранитной колонне. Во время контакта высших чинов ордена «Мертвой головы» со своей реликвией внутри черепа вспыхивал свет, а сам череп глаголил страшные пророчества.

— «Мертвая голова» — символ холодного рассудка, в противоположность «горячему сердцу»?

— Вы очень проницательны, можно сказать, схватываете на лету. Вы могли бы сделать неплохую карьеру во внешней разведке. Разумеется, в прежнее время — теперь там ценятся другие таланты и дарования.

— Существует ли связь между всем, что вы мне рассказали, и дивизией СС «Мертвая голова»?

— Безусловно! Как символ лунной концентрации и запредельного интеллекта «мертвая голова» была избрана для элитной части СС, особого магического ордена в третьем рейхе; почти одновременно череп со скрещенными костями появился на значке Йельского университета в США. Череп со скрещенными костями — эмблема тайного общества иллюминатов, «сынов света», потомков Люцифера. СС — коварная аббревиатура. Зло давно научилось рядиться в одежды добра. Написанные на латыни эти буквы похожи на парный знак бесконечности. СС — это и Санта Спиритус, то есть «Святой Дух»; и «Сыны Света» — точнее Слуги Сатаны. Руками СС Люцифер собрал с землян обильную дань как шеф и вдохновитель тайных войн, но я не верю в оккультизм, все, о чем я вам толкую, — всего лишь образы.

У человечества нет так называемых невидимых врагов. Все эти бесы, шайтаны и демоны — есть наша собственная лень, жадность, ненависть друг к другу и эгоизм, имеющие вполне земную природу. Мы ищем следы масонского заговора и копим обиду на инородцев, хотя зачастую против нас играют неумолимые законы высшей социологии.

— И никакой тайны?

— Абсолютно никакой! — подтвердил Отто Юльевич с интонацией закоренелого материалиста на богословском диспуте.

Рассказы отставного чекиста сильно усложняли мою концепцию заговора косматых ветхозаветных демонов под эгидой «Мертвой головы».

Почему Мара назвал новую яхту «Мертвая голова»? Нет, мой братец, прижизненный обжора и бабник, был свободен от оккультных предрассудков, и наверняка, назвал свою яхту в честь зубастого красавчика «Веселого Роджера». Однако и тот в свою очередь когда-то служил синонимом дьявола.

— Позвольте еще немного попользоваться вашим вниманием и гостеприимством.

Порывшись в своем ягдташе, я вынул фотографии лепешки с рунами, сделанные следователем Леоновым.

Некоторое время Отто Юльевич внимательно разглядывал фотографии, однако без видимых эмоций. Выработанная годами чекистская привычка скрывала его чувства:

— Так… Очень интересно… И как же эта плюшка попала к Тайбеле?

— Видите ли, в милиции ее считают знаком какой-то древней секты. Оскар Вольфович получил ее по почте незадолго до своей смерти. Кстати, его смерть милиция считает «криминальной».

— Вот как?.. Вот как?.. — Отто Юльевич вышел в соседнюю комнату, но вскоре вернулся и положил на стол лепешку, как две капли воды похожую на ту, что получил Тайбеле.

— Да, кажется, пришла пора поговорить начистоту. Так что же вас все-таки интересует. Ведь зачем-то вы разыскали меня. Говорите честно или… или убирайтесь!

Вспышка гнева, по моей психологической теории, часто замещает собою испуг.

— Я ищу некую реликвию. Назовем ее «Перстень Чингисхана». Тайбеле был ее обладателем больше шестидесяти лет.

— Этого просто не может быть! Хотя он о чем-то таком намекал в своем письме.

— Он написал вам письмо?

— Да, странное послание, полное намеков, словно он боялся, что письмо прочтет кто-то кроме меня.

— А вы переписывались до этого?

— Нет. Я не видел его после сорок седьмого. В конце девяностых я вернулся в Россию и почти сразу же разыскал «мышиного короля». Когда-то я дал ему такое прозвище из-за его фокусов с белыми мышами.

— Вы напрасно смеялись. Аполлона Гиперборейского в глубокой древности тоже звали «мышиным». При его храме жрецы разводили белых мышей и даже показывали фокусы.

— Жаль, что я не знал этого раньше, я бы звал его Аполлоном.

— Итак, вы вспомнили друга юности?

— Нет, не совсем. Когда-то, если вам это, конечно, интересно мы оба были влюблены в одну девушку…

— Анастасию?

Отто Юльевич вздрогнул.

— Расскажите все, Отто Юльевич. Поверьте, мною движет отнюдь не любопытство.

— Это очень грустная история. В ту пору я и Оскар были наивными юнцами. Я пробовал ухаживать за Настей. Она частенько бывала у нас в гостях, мы танцевали под патефон, бегали в кино и на каток. Не скрою, я считал ее невестой. Мой отец занимал тогда влиятельный пост в МГБ. Видя серьезность моих намерений, он взялся проверить ее родословную по своим каналам. По всей видимости, ему удалось разузнать что-то такое, что он запретил мне даже думать о Насте. Он был вне себя от страха. Он даже клялся, что посадит меня в тюрьму, чтобы выдернуть из этой истории. Насколько все это серьезно, я понял лишь тогда, когда Оскар ворвался к нам среди ночи. Он умолял помочь: Настю взяли люди Берии. Отец вытолкал его за дверь. Теперь я понимаю, Настя попала в оперативную разработку, о ее результатах, по всей видимости, доложили Берии. Все случилось, как в скверном анекдоте, девушка была похищена. На следующее утро я вылетел за Урал. Отец устроил мой перевод на Дальний Восток. Связь с Тайбеле надолго оборвалась.

— В письме вы спрашивали у него о судьбе Анастасии?

— Да, но он не ответил ни слова. И вот пришло это странное послание с просьбой помочь ему добраться до Тибета. Кстати, где это письмо?

Но Отто Юльевич напрасно шарил на полках и на письменном столе, идеально прибранном, как в прижизненном музее-квартире.

— Должно быть, мой секретарь переложила его куда-то, — оправдывался старик. — А когда умер Оскар?

— Около месяца назад.

— А когда он получил посылку?

— За день до смерти, не позже.

— Посылка лепешки обреченному на смерть — традиция секты «ночных убийц». Перед ней дрожали еще правители средневековой Европы. Это те самые ассасины, воины Хасана ибн Шабата.

— Эти разбойники еще существуют? Ведь крепость Аламут в тринадцатом веке была разгромлена степняками.

— Живут и здравствуют. Именно в крепости Аламут была разработана практика массового гипноза. К примеру, старец никогда не открывал лица, а так, как вы сами понимаете, можно жить вечно! В его крепости царила атмосфера тайны и строгая иерархия. Смерть считалась дорогой в рай, в дивный сад с гуриями. Его заранее являли воинам. Для этого использовали реальный сад, турецкие бани, прекраснейших женщин и гашиш. Познав высшее наслаждение, воины Хасана теряли всякий интерес к реальной жизни. «Ночные убийцы» не возвращались обратно в Аламут, они искали «дорогу в райские кущи» и находили ее, выстилая свой путь трупами «врагов».

— Кто не ценит свою жизнь, не способен ценить и чужую?

— Верно! После разгрома крепости, выжившие ассасины бежали в Индию. С этого момента они уже фигурируют, как франсигары. Это секта поклонников Кали, богини смерти, танцующей свои жуткие танцы на трупах врагов в ожерелье из черепов. Франсигары — наследственные убийцы-головорезы. В Средние века их насчитывалось около миллиона человек. Сначала они душили жертву, а потом отрубали голову священной мотыгой. У нее даже есть особое название: Зубы Кали.

— Да, у Кали крепкие зубы… — я вспомнил удавку Барри и сверкающую мотыгу.

— Эта секта существует и сегодня, во всяком случае, лепешки с их клеймом все еще пекут в глиняных печах Тибета и Северной Индии. В современной Индии их называют гэги, но секта рассеяна по всему миру. Это вроде незримого государства. О «ночных убийцах» писали и Рерихи. Когда правители Тибета отказались впустить их в Лхасу, экспедиция осталась зимовать на высокогорном плато. Позже Рерих писал, что видел зловещих посланников в черном. Они выходят к обреченным на смерть и оставляют свой знак: «львиный хлеб». В ту зиму гималайская экспедиция Рерихов была на волосок от гибели и ее спасло только покровительство махатм.

Я переписываюсь с одним коллекционером из Вирджинии. Это известный штатовский востоковед, знаток и поклонник Николая Рериха. Буквально вчера мой секретарь открыла бандероль с книгами. Там же был и «львиный хлеб».

— Странное совпадение. Вы уверены, что хлеб выслал американец?

— А почему я должен сомневаться? Я работаю над книгой о тайнах Востока.

— Да, Восток «дело тонкое». А знаете, Отто Юльевич, я мог бы помочь вам в работе над книгой. Я тоже историк, — попробовал я забросить удочку в тихую заводь.

— Спасибо на добром слове, — поджав и без того узкие губы, отрезал Отто Юльевич, — но у меня уже есть помощник.

— Вероятно, та очаровательная девушка, которую я встретил у ворот?! — с наивным восторгом вопросил я.

При мысли о Нелли Отто Юльевич вспыхнул и инстинктивно огладил лысину.

В своей жажде новой молодости старый разведчик походил на охваченный весенней лихорадкой пень — честно отстоявший свой век и своевременно спиленный под корень, он вдруг обнаруживает живейший интерес к весеннему солнцу и порхающим вокруг птахам, и этот интерес прорастает короной гибких побегов, похожих на ветвистые рога.

Легкомысленное появление Анелии в особняке Отто Юльевича Шмидта На Льдине объясняло многое. Версия складывалась такая: Нелли, рыжая лисица Чингисхана, взяла в оборот старого чекиста, а ныне ученого. О перстне Тайбеле она могла узнать из письма фокусника. Учитывая скромную продажность Спартака Петровича, она играючи выведала о завещании, составленном в пользу Маркела Горского. Но старый фокусник еще был жив и оплачивал депозитарную ячейку. Не теряя времени, Анелия вышла на Маркела. Она с коварными целями позировала единственному наследнику Тайбеле, но внезапная смерть Маркела спутала ее карты, однако не надолго. В Гурзуфе за мной либо следили, а может быть, тот же Спартак Петрович сделал предупреждающий звонок, куда надо. В поезде Анелия провернула нечто недоступное моему пониманию, но перстень, теперь, наверняка, у нее. Вчера она подложила в бандероль ничего не подозревающему любителю раритетов «львиный хлеб»: привет от секты головорезов, поклонников богини Кали.

Глава 9

Тайный зверь

Этот незримый для публики зверь

Первым мои перекусит колени.

Н. Гумилев

В город я вернулся ближе к вечеру. Проулок перегородил автомобиль, как две капли воды похожий на колымагу Барри. Хлопнула дверь, из подъезда стремительной походкой вышел Барри. Несколько отметин зеленкой на его бронзовом черепе все еще напоминали о нашей предыдущей встрече.

— Привет, дед Мазай! — окликнул я «спасателя».

Он нервно заозирался, и увидев меня, проворно шмыгнул в машину, нажал на газ и рванул с места. Вцепившись в «рога» «Кочевника», я выжал сцепление и выкрутил до упора ручку газа, твердо намереваясь разобраться с потертым «лисом Чингисхана» раз и навсегда. Уже стемнело, и за городом на полупустой трассе я несколько раз почти догонял его, но мощности были не равны. Барри резко прибавив скорость, оторвался от погони и почти скрылся из виду. «Кочевник» хрипел, выжимая последние силы. В этот вечер удача отвернулась от Барри. На въезде в Солнечногорск Рыжий Лис попал в капкан дорожной инспекции. Я подъехал, когда милиция уже облепила его джип. Лейтенант значительно осматривал водительские документы, двое автоматчиков держали «автомобильного хама» под прицелами, четвертый патрульный скучал в заведенной машине. Коротко посовещавшись по рации, милиционеры решили провести шмон с пристрастием, освещенный кодексом правил вождения и указами по усилению мер борьбы с терроризмом, благо лицо задержанного давало повод.

Притормозив у обочины, я демонстративно начал протирать номера своего Росинанта, прислушиваясь к треску милицейского «матюгальника»:

— Паспорт на гражданина Пакистана Барри Аль-Сурни… Похоже, есть вопросы… Посмотрите, что там на него в базе данных, а мы поищем оружие, ну там, наркотики… Что-то больно, блин, нервничает… Да… Паспорт ложняк… Уже в Крыму засветился?

Ну что ж, если Барри тот самый пакистанец, что навещал дом Тайбеле, то я готов доверить государственной Фемиде тяжкий меч возмездия.

Распахнув дверь своей квартиры, я замер на пороге. В квартире было зловеще тихо.

На полу лежал перегрызенный напополам «львиный хлеб». Лисицы Чингисхана, и вправду, очень оперативны, сказывается тысячелетняя выучка. Отто Юльевич несомненно поделился с Анелей сомнениями насчет моей личности. Пробив «церковную фамилию» по базе данных, франсигары узнали мой домашний адрес и пришли пожелать «доброй ночи».

— Флинт, Флинтушка, гулять!!! — позвал я, опасаясь худшего, но Флинт, как ни в чем ни бывало, потягиваясь слез с дивана.

Я решил не искушать судьбу, наскоро собрал багаж, состоящий из кошелька, паспорта и воспоминаний. Собаку я усадил в рюкзак и приторочил к багажнику. Уже среди ночи я вырулил на загородное шоссе и взял курс на Тихую Пристань в загородный особняк Маркела. Я должен был дочитать рукопись, хотя бы ввиду готовящегося покушения на мою персону. Так кто-то из греческих философов за два часа до казни пытался научиться играть на кифаре, максимально используя время земной жизни, чтобы не считать ее потерянной. Наскоро прибравшись в бедламе, все еще царившем в Тихой Пристани, я выбрал для отдыха верхний мезонин с камином и приступил к чтению воспоминаний, как всегда делал на сон грядущий.

* * *

«…После исчезновения Анастасии, плакаты с ее портретом в один день смыли с афишных тумб, ее имя старались не упоминать в цирковых сплетнях. Я медленно сходил с ума. Я искал помощи у Юшкиного отца, я сочинял письма Сталину и забывал отправить их. За несколько дней я превратился в слабоумного. Я бродил по Москве, пугая прохожих, и вежливые милиционеры, доставляли меня в цирк, как бывшую знаменитость.

Ударили заморозки. Не чувствуя укусов мороза сквозь летний полотняный пиджак, я брел по набережной. Из дверей закусочной шел пар, и я шагнул в это банное тепло, повинуясь не совсем угасшему инстинкту. В пивной „На набережной“ всегда было людно и накурено и все еще держалась атмосфера трактира, старого русского „кружала“, с его влажным, кислым запахом, перезвоном кружек и обитателями, похожими на призраки глубин.

Я сел в углу, уронив голову на руки, и почти сразу заснул. Теперь я спал только в случайных местах, там, где ничто не напоминало мне о цирке и Анастасии.

Теплая ладонь легла мне на шею, помедлила, сползла на плечо. Я поднял глаза. Из тумана выступили вздернутые треугольные брови клоуна Цезаря Лукича. „Коверный“ с собачьей грустью смотрел мне в глаза:

— Ну, будет, будет отчаиваться. Я знаю, как помочь тебе…

Я очнулся, вгляделся в расплывающееся пятно его лица.

— Есть люди… Они весьма значительные персоны. Они давно наблюдают за тобой. Они могли бы тебе помочь.

— Кто они?

— Для тебя нет никакой разницы. Доверься мне, ведь у тебя нет другого пути.

Про Цезаря в цирке болтали всякое. Говорили, что свой лагерный срок он мотал за некие „наклонности“, которые не одобрял Вождь народов. Ребенком я обожал Цезаря, но насупленный Вольф сейчас же уводил меня за руку, если заставал в каморке клоуна.

Встреча с „особыми людьми“ была назначена на следующий день у дверей ресторана „Арагви“.

Высокий, неброско одетый человек шагнул мне навстречу. Светлые глаза, над румяными губами золотилась щеточка усов. Белый шарф на шее заколот изящной серебряной заколкой с рубиновым камнем. Он был похож на лощеного немецкого дипломата. Приподняв шляпу, он представился мне, как Роберт Андреевич Густин с ударением на последнем слоге.

Швейцар, охранявший вращающиеся двери из хрустального стекла, поклонился нам. Столик, сервированный на троих, ожидал гостей, но после двухнедельного голода я не мог есть.

— Прошу вас, Оскар, ешьте, не стесняйтесь. Я угощаю: „Красивые люди ни за что не платят“!

Из ресторанной дымки возникла женщина в алом шелковом платье с губами, как маковые лепестки.

— Познакомься, Оскар. Это самая красивая женщина Красной Москвы, России и всей Поднебесной. Ее зовут Цветок Цветов.

— Роза, — женщина томно улыбнулась и погладила меня по волосам. — Я не отдам его тебе, Густин. Это яблочко раздора будет принадлежать мне, — пропела она, играя прищуренными золотистыми глазами.

— Он сам решит, с кем ему быть, — показал белые зубы Густин. — Даже самую красивую женщину портит самонадеянность. И кто сказал, что эти коротконогие вертлявые существа с узкими плечами и парой бурдюков под ключицами красивы?

— Замолчи, развратник. Предлагаю дуэль. Оскар, не слушайте его!

— Напротив, мой друг, слушайте только меня, меня одного!

Заиграли вальс. Хмельной полковник с целым иконостасом медалей пригласил танцевать Цветок Цветов. Облегченно вздохнув, Густин заговорил:

— Я знаю о вашем горе от близких друзей и всеми силами желал бы помочь вам. Но дело, которое я хочу вам предложить, достаточно серьезно и требует риска. Для начала я должен убедиться в вас.

Он порывисто пожал мою ладонь.

— Есть круг людей, которые высоко ценят ваши способности как иллюзиониста и даже ясновидца… В одном посольстве были бы рады увидеть бывшего „Мальчика-Книгу“. Они тронуты вашим горем и готовы разыграть любую рискованную партию, чтобы помочь вам.

Я с надеждой поднял на него глаза.

— От вас потребуются совсем немного, сущие пустяки. К примеру, прогноз относительно некоторых событий и дат, некоторые мелкие поручения, а взамен вам помогут увидеться с Анастасией. Ведь именно ее судьба вас волнует в данную минуту. Видите, я тоже немного ясновидец. Но сейчас вам необходимо поесть, вам понадобятся силы, много сил! — он шутливо пощупал мой бицепс сквозь пиджак. — Пожалуй, не стоит начинать с бифштекса с кровью, попробуйте вот этот сыр и салат.

— Кто вы?

— Маленький кружок любителей философии „Стелла Марис“, иначе „Морская звезда“. У этого дивного создания пять лучей и одно сердце.

— Зачем я нужен вам?

— Не стану скрывать, мы нуждаемся в ваших способностях не меньше, чем вы в нашей дружбе, — промурлыкал Густин.

На сцене запела белокурая певица. Цветок Цветов вернулась за столик и теперь задумчиво слушала песню, подперев щеку рукой в алой атласной перчатке. Губы ее по-детски приоткрылись, и я забылся, глядя на нее.

— Прекратите ваши штучки-дрючки, вы мешаете мальчику сосредоточиться, — проворчал Густин.

— Но я больше не выступаю с иллюзионом и угадыванием, — торопливо объяснял я. — Может оказаться, что мой дар утрачен. Я не могу пересчитать даже пальцы на собственной руке…

— Неужели? До войны вы демонстрировали феноменальные способности, они не могли исчезнуть просто так. Не тревожьтесь, Оскар, я помогу вам вернуть ваши силы и даже приумножить их, — не выпуская моей ладони, он со значением пожал ее.

Цветок Цветов накинула на плечи роскошную беличью шубку. У дверей ресторана ее поджидал автомобиль с шофером.

— Завтра я заеду за вами и представлю вас собранию доверенных людей. Никто, абсолютно никто, не должен знать о нашем разговоре, — прощаясь прошептал Густин.

Густин подъехал за мной ближе к полуночи. Промозглую тьму подсвечивали яркие фары дипломатического „бьюика“. После войны в Москве было мало легковых машин, в основном трофейные и „американки“. Мы подъехали к особняку на Моховой.

— Ох уж эта мне московская слякоть и вечное московское подполье, — ворковал Густин. — Нас ждет сытный ужин, пламя камина и сияние женских глаз. Этот старинный дом, почти дворец, принадлежит посольству, поэтому наши собрания проходят в полной безопасности.

— Добро пожаловать в мирок, набитый странными людишками: женщинами с блуждающими глазами, безумцами и извращенцами, поэтами и просто гениями.

Густин посторонился, пропуская меня вперед в освещенный зал. Зал был полон. На диванах и кушетках сидели и полулежали гости. На низких столиках перед ними стояло вино и вазы с фруктами. Высокий сухощавый мужчина читал что-то вроде лекции. Невзирая на жар камина, он был одет в длинное зеленое пальто. Широко расставленные выпуклые, как у богомола, глаза остановились на мне.

— Это Рыбак из Чефалу, — представил лектора Густин. — Не удивляйтесь странному прозвищу. Он — столь редкий в этой стране иностранец. Послушайте, это очень важно!

— О мистической сущности большевизма пентаграмма говорит больше, чем все исторические материалы съездов, — говорил Рыбак. — Звезда из пяти лучей, иначе пентакль Соломона — есть символ абсолютной магии. Перевернутая звезда названа „звездой Люцифера“. Кстати, некоторое время она использовалась в эмблемах НКВД.

„Красная звезда“ в астрономии зовется — Бета Персея. Арабы называют ее Рас Алголл. О, это страшное имя. Оно переводится, как Голова Ведьмы. Это лик Медузы Горгоны на щите Персея. Женщины, рожденные под светом Бета Персея, Неистовой Звезды, становятся ведьмами. Революция явилась дьяволицей, одетой в пурпур. Это гневное божество почитается в тибетской религии Черный Бон как воплощение мирового хаоса и мести. Индийцы зовут эту женскую ипостась Кали. Красная дьяволица сродни Беззаконной Блуднице из Откровения Иоанна, что любодействует с царями земными. Алая звезда — ее знак и печать, след священной доктрины, о которой большинство большевиков, простите за тавтологию, просто не имеет понятия.

Крепко удерживая меня за локоть, Густин представлял гостей:

— Агния Львовна. Председатель секции „Крылатый Эрос“.

Ростом Агния Львовна была не больше десятилетней девочки. Огненно-рыжие волосы походили на клоунский парик, бледное лицо подрагивало болезненно и нервно.

— Какой красивый мальчик, где ты нашел его, Роберто? — она покрутила пуговицу на моем пиджаке. — Он мне нужен, приведи его ко мне.

— Новенький? — смуглый темноволосый парень, похожий на красивого индуса или перса, насмешливо разглядывал меня. — Тебе-то зачем этот сумасшедший дом на свободе?

— Сумасшедший дом?

— Ну да, конечно. Мы здесь все не в своем уме — и ты, и я. Иначе как бы мы здесь оказались? Пойдем, я познакомлю тебя с этим зоосадом, — позвал он. — Большинство наших считают себя людьми особого замеса, посвященными, но по повадкам ничем не отличаются от обитателей больницы доктора Кащенко. Этот добрый доктор с одинаковым усердием пользует и сумасшедших, и гениев.

— Кир, отпусти Оскара, нам нужно поговорить.

Густин предложил мне сесть на диван в кабинете, отделенном от залы пыльной портьерой:

— Не стану скрывать, ибо сам ценю откровенность — вас ожидает что-то вроде экзамена. Мы должны убедиться в вас. От того, как вы выполните ваше первое поручение, будет зависеть судьба вашей невесты.

Я сделал нетерпеливый жест.

— Не надо горячиться. Будьте внимательны! Завтра утром за вами подъедут люди в штатском. Около полудня вы окажетесь в некоей тщательно охраняемой комнате. Это будет столовая. Кстати, вы там были совсем недавно. Вы вложите этот предмет в выемку под крышкой стола, слева, где стоит высокий стул с плетеной спинкой. После вы сделаете все, о чем вас попросят. Если же вас схватят с этим предметом, не пытайтесь выкупить себе жизнь. Надеюсь, не слишком вас испугал?

Я завернул „устройство“ похожее на кусок мыла в платок и спрятал в нагрудный карман:

— Как я попаду в это помещение?

— Это не должно вас беспокоить. За эту часть операции отвечаю я, — успокоил меня Густин».

Глава 10

Ходок из Китежа

Гималаи видели ламу

С овсяным русским лицом.

Н. Клюев

«В ту ночь выпал ранний снег, высокий и пышный. Я еще не знал, чем мне грозит этот каприз погоды. В половине одиннадцатого утра меня вызвали в дирекцию цирка. Я положил перстень во внутренний карман пиджака и поспешил в кабинет Шуляты. Там уже сидели два офицера МГБ.

Директор цирка предупредительно покинул помещение. Шулята тоже исчез.

— Прошу следовать за мной.

Должно быть, каждый житель Советской России тех лет уже когда-то слышал эти слова или проигрывал их внутри себя в своем личном театре. Я лихорадочно прощупал мысли офицеров, но они были непроницаемы для меня. Я был уверен, что причиной их появления оказался мой разговор с Густиным. Дешевая провокация!

Но я ошибся. Наш путь лежал на окраину Москвы, в Кунцево. Мне было поручено заложить взрывное устройство на даче Сталина.

Заметенная снегом дача казалась покинутой, но дорожки были аккуратно расчищены. У крыльца тревожно совещались охранники. Генерала Власика, начальника сталинской охраны уже не было при исполнении. Он был снят совсем недавно, и мой вызов на дачу Сталина был несомненным продолжением этой интриги.

Генерал Хрусталев, нынешний начальник сталинской охраны, объяснил, что пропал любимый радиоприемник „хозяина“ и если через несколько часов вещь не будет найдена, вся охрана и обслуживающий персонал дачи будут вызваны к Берии.

По обрывкам мыслей перепуганных служащих я понял, что приемник украден специально. На такую провокацию был способен только один человек — нынешний министр МГБ. В отсутствие „хозяина“ он повадился рыскать по апартаментам якобы для проверки бдительности охраны, вторым номером его шутки был звонок по кремлевской вертушке. Обычно он сообщал, что под розовым диваном, на котором частенько отдыхал Сталин, заложена бомба.

Внутри дачи было тихо и чисто, как в пустом приемном покое: высокие окна, длинный стол с четырнадцатью стульями, накрытыми белыми чехлами. Я объяснил охранникам, что должен побыть один. Убедившись, что моя просьба выполнена, я достал взрывчатку и с минуту глядел на свои трясущиеся руки, потом опустил в карман нелепый предмет и почти сразу забыл о нем. Я не мог причинить Ему зла. Сталин был недосягаем для меня, я был околдован им еще в детстве, ведь перед ним робел сам Вольф Кинг.

Сосредоточившись на поиске, я представил себе пропавшую игрушку вождя. Как шаман я вызвал ее душу, ощупал внутренним зрением и вскоре „нашел“. Я увидел приемник зарытым в сугроб у корней неприметной березы. Он выглядел несколько иначе, чем я его себе представлял, но где находится эта злосчастная береза, я не знал. Тогда я „попросил“ одного из охранников стать моим индуктором. Я прибегал к этому приему в исключительных случаях.

Я погрузил его в легкий транс, сохраняющий двигательную активность, объяснил, где и что надо искать. Люди в охране Верховного были тщательно отобраны на психическую устойчивость, но страх и сильное волнение сделали охранника послушным. Он уверенно отправился в глубину парка и привел меня к высокой березе. У ее корней, в сугробе был найден пропавший приемник.

Меня с почетом доставили домой. Едва машина с сопровождением скрылась в подворотне, я зашел в дощатый нужник во дворе и выбросил в зияющий окуляр нелепый предмет, похожий на брусок мыла в неопрятной обертке.

Едва переступив порог квартиры, я был сбит с ног, скручен и с зажатым ртом выведен через черный ход. В то время пыточный полигон был перенесен с Лубянки в Гнездниковский переулок. В камере, куда меня втолкнул конвоир, ожидали разбирательства двое узников. Рядом со мной оказался древний старичок, по виду — бывший духовный. На верхних нарах устроился молодой уголовник.

— Всяк человек — свет! — кивнул мне старик. — Садись сердешный. Здесь хоть сидеть дозволяется. Я много тюрем прошел: в иных, глаз не смыкая, до утра стоял, в иных по пояс в мерзлой воде до утра, а все жив.

— А куда ты шел, сосуд немощный, пока тебя ГПУ не сцапало? — с верхних нар выглянул жиган, должно быть, продолжая разговор, прерванный моим появлением.

— В Солнцево селенье…

— Это где ж такое? Я сибирскую магистраль вдоль и поперек исколесил, такой станции нет.

— Эка хватил, на поезде? Туда сынок, пешком идтить надо. От Соловков, от северных вавилонов течет на восток тропа жемчужная, заповедная в дальнюю страну Индийскую. Стоят там храмы тысячестолпные, райским виноградьем увитые. Держат ту тропу особые люди. Семь застав у них на пути от Соловков до Солнцева Селенья. Уральские горы надо переходить у Печь-горы, там отыскать Ардын-пещеру, а дальше в стране Лебедии взойти на Белую гору, дабы обозреть дальнейший путь до гор Зималаев. Озеро там есть самоцветное. Живет на том озере, гнезда вьет Птица-лебедь. Взмахнет птица крылом жемчужным, росой осыплет, а человек, у которого сердце-озеро, почует сладкую тягу в страну незнаемую, заповедную. На ясной зорьке в том озере град виден, яко с небес отражен. Светлым Китежем прозывается.

— Врать ты горазд, дедушка, — ковыряя пальцем в зубах заметил жиган. — Был бы Китеж, я б туда убег…

— Никому туда путь не заказан, ибо Китеж — есть русская сердечная тайна, но лишь тот откроет Китеж, кто уже пребывает в нем. Когда первое царство кровавое пало, а новое еще не воздвиглось, ждали — всплывет Китеж, царство Правды Божьей. А уж после пошли казни да поругания. Восстал брат на брата. Смута ликом своим звериным оборотилась. И с тех бед ушла Истинная Русь на дно. От поругания сохранила себя на дне Светлояр-Озера до будущих веков.

Ну что ж, гонения нам принимать не впервой, а русский самородный дух из винтовки не застрелишь. Случай был в нашем северном краю: запретила новая власть молебствие. Тогда крещеные всем миром в церковь вошли да двери накрепко затворили. Разбили вороги двери, ворвались в храм. Видят — пусто. Только и слышно, как в стенах, в самом белом камене „Славься!“ поют. Стрелять стали, потом взорвали стены; а камни все одно — поют. В пыль истолкли, а все голоса слышны. Пытали меня в остроге: „Где твой Китеж?“ Здесь он, рядом, в камене несекомом, колоколами звонит, во всяком русском сердце ждет часа пробуждения…

Щелкнул замок на кованой двери, жигана увели на допрос.

Старичок поднял с пола камеры камешек, вывалившийся из стены, помял в смуглых ладонях, завернул в тряпочку и сунул за пазуху.

— На, поешь маленько, крепче будешь, — сказал он, протягивая мне теплый хлеб, завернутый в льняную ряднину. Я готов поклясться, что он достал его из-за пазухи, куда только что положил камень.

— „И камни станут хлебами“, учил Свете Тихий, когда делил себя между учениками на двенадцать солнечных месяцев от Воскресения до убывания… Приидите и ядите.

Я ел хлеб, словно только что вынутый из русской печи. Съев все до крошки, я достал из потайного кармана пиджака перстень и на ладони протянул старику:

— Отец, я знаю, меня расстреляют, а ты обязательно дойдешь до Солнцева Селенья. Отнеси туда этот перстень.

Старичок взял перстень в правую руку и, разглядывая его, задумчиво сказал:

— Нет, сынок, ты долгую жизнь проживешь, и темница тебя недолго удержит. Верь и будешь жив. Придет время, когда заставы падут, вот тогда и надобно будет колечко это в Солнцево Селенье доставить.

Старик вернул мне перстень. Загремели засовы.

— Тайбеле, на выход! — прокричал конвоир.

— Прощай отец, — успел шепнуть я старику.

— И ты, Белый Голубь, прощай…

По странной случайности меня так и не обыскали.

Переступив порог кабинета, я был ошеломлен. В допросной звучала музыка. Она лилась из маленького динамика. Я узнал „Волшебную флейту“ Моцарта. На мои глаза навернулись внезапные слезы, мне мучительно захотелось жить и испытать все, о чем пела музыка. Эта жажда лишила меня воли, следом пришел испуг, словно я попал в руки черному магу, знающему все мои тайны. Впервые сеансы внушения под музыку начал проводить Месмер, друг Моцарта. Музыка подбирала ключи к тайнам сознания и легко отмыкала их. Я не мог сосредоточиться и стал послушен, как тряпичная кукла. Подручные следователя стянули мои локти за спинкой стула, в лицо направили жаркий слепящий луч. Это был императивный ошеломляющий прием для привлечения внимания жертвы и ломки ее воли. Зятем Абакумова, нынешнего начальника пыточной, был тот самый гипнотизер Орнальдо, чья слава гремела перед войной. Он сразу перестал выступать и, видимо, получил высокое воинское звание за то, что поделился с тестем секретами своего ремесла.

— Не спать! Открой глаза!

Глазные яблоки пересохли от жара, я ослеп и видел только два черных пульсирующих солнца, парящих в пустоте. В ушах гремел безжалостный Моцарт. Боль заставила меня на секунду прикрыть глаза. В соответствии с буквой закона, меня могли ударить только за сопротивление приказам.

— Не спать!!! — от резкого удара по затылку в ушах раздался сухой треск, словно в черепе рассыпался мешок гороха. Я с трудом разлепил вспухшие веки.

Сквозь свет я не видел лица следователя.

— Говорят, ты можешь внушать мысли. Сделай так, чтобы я отпустил тебя. Внушай, сука!

— „…Сделай так, чтобы камни стали хлебами…“ — всплыло в памяти.

— Отставить! Развяжите его и оставьте нас одних.

Стихла „Волшебная флейта“. Истязавший свет погас. Из мерцающих пульсирующих пятен проступило бледное узкое лицо, и я узнал этот волевой росчерк бровей, похожий на крылья летящей птицы, и светлый, недвижный взгляд. Этот человек вчера играл в карты в гостиной Агнии Львовны.

— Майор Лебедев, — представился он. — Вы знакомы с древними священными текстами? Кто бы мог подумать, — он пододвинул ко мне лист и перо.

— Не только с древними.

— Вот как? Поясните, пожалуйста.

— Будущее — это тоже текст, точнее книга без автора и чтеца.

— Наш автор и чтец — товарищ Сталин, поэтому будущее нашей страны видится победоносным и ясным! — поправил меня Лебедев и усмехнулся одними глазами. — Надеюсь, вы узнали меня. Сегодня вы не сделали рискованного шага, к которому вас усиленно толкали.

— Откуда вы знаете?

— Не стану утверждать, что мы ясновидцы, но некоторые фокусы с оптикой и акустикой доступны и нам. В этом мы намного опережаем даже наших бывших союзников, американцев. Вы отчитаетесь перед Густиным, что задание выполнено. Наша служба сымитирует обнаружение взрывчатки, и вы останетесь вне подозрений. Поверьте, я могу сделать для вас гораздо больше, чем Роберт Андреевич. И вы в этом уже убедились.

Я поднял на него глаза. Глядя в мои зрачки немигающим взглядом, он пообещал:

— Я помогу тебе спасти ее… Сейчас ты подпишешь договор о добровольном сотрудничестве. Это и будет первый шаг к ее спасению».

Глава 11

Скверный анекдот

Тонкость рук у юношей Содома.

Змийность уст у женщин Леонардо…

В. Волошин

«Густин явился за мной на следующий день. Обязательное испытание, которое проходили все „кружковцы“, было назначено на полночь. Через час мы подъехали к Сандуновским баням.

— Раздевайтесь и проходите в павильон, — шепнул Густин.

Обескураженный, я исполнил его приказ.

После промозглой сырости и зимней тьмы банный зал сиял изразцами и мягким светом хрустальных ламп в руках черных кариатид. На мраморных скамьях, в позе патрициев возлежали пятеро мужчин: „лучи морской звезды“. Их лица расплывались в облаках пара. Среди них я узнал Рыбака из Чефалу.

Густин опустил мне руку на плечо:

— Друзья, сегодня с нами юноша-уникум из цирка, — жестом фокусника он снял полотенце с моих бедер.

Я инстинктивно прикрыл живот скрещенными ладонями, но он решительно развел мои руки:

— Оскар Тайбеле желает стать нашим другом и братом. Он готов узнать больше и служить делу. Я правильно формулирую цель вашего прихода, Оскар?

Я кивнул головой, чувствуя, что меня измеряют и обшаривают, точно я жеребец на торгах.

— Великолепно, — блеснув зубами, сказал Густин. — Опустите голову, чтобы мне было удобней.

Я повиновался.

Густин выстриг прядь моих волос и тотчас же спрятал ее в шкатулку.

Свет в зале погас, и вместо него зажглись черные свечи.

— Раскиньте руки в стороны, как на утренней физзарядке под радио, широко расставьте ноги… Вот так… Как зовут тебя, вопрошающий?

— Оскар.

— Ты пришел добровольно и с чистым сердцем вкусить от плодов познания?

— Да…

Закончив ритуальный допрос, Густин воззвал в стеклянному потолку:

— О Великий Владыка Света и Тьмы, духа и материи Вселенной! Мы посвящаем тебе этого агнца. Мы нарекаем его Звездой, Новым Адамом, да сочетаются в нем мудрость змеи, сила льва и чистота ребенка, все остальное да пребудет от великого Владыки Света и Тьмы!

— Теперь повернись спиной и наклонись, ниже, еще ниже, — Густин силой пытался нагнуть мою голову к полу.

Оттолкнув Густина, я резко направился к выходу.

Он догнал меня уже у алой портьеры, схватил за локоть и зашептал:

— Не надо стесняться — это всего лишь древний обряд посвящения, отречение от старого и поклонение новому. Вы всегда ощущали себя, как мужчина и действовали, как мужчина, но мир, разделен на половины весьма условно, и самое совершенное и сильное существо — это не мужчина, и конечно не женщина. Это священный Андрогин, создатель вселенной, и поклоняясь ему, вы поклоняетесь великому принципу мира…

Густин со злобой дернул мою руку:

— Если ты уйдешь, ты убьешь ее! Нет, ты не уйдешь… Ты сделаешь это ради нее и эта поза унижения — твоя ступень к божественной свободе.

— Не надо пугать нашего юного товарища, — вкрадчиво заметил Рыбак, он неслышно появился рядом с Густиным. — Молодой человек должен знать правду. Мы вовсе не развратники. Мы — тайный круг „неизвестных философов“ и любителей истины. Принадлежать к нашему кругу опасно, но еще опаснее не принадлежать к нему. Посетив наше собрание, ты прошел первую ступень. Ты слышал мою лекцию? Наш символ: морская звезда. Пятиконечная звезда — отличительный знак второй ступени нашей лестницы. Это ступень подмастерья, товарища и компаньона — промежуточный градус между учеником и мастером. Вступление характеризуется обрядами, имитирующими почти женскую подчиненность, так как звезда связана с женским началом. Поэтому членов секретных братств часто обвиняют в вульгарном мужеложстве. Но ритуальное унижение свойственно всем инициациям. Таковы посвящение в монахи, обряды рыцарей тамплиеров или самурайского ордена „бусидо“. На этом же сакральном акте основаны скрытое восточное учение „О браке с Ангелом“ или принятое у русских сектантов „Обретение Адама“. У тебя нет обратного пути, друг.

— Этого не будет!

— Поверь в символ, — вкрадчиво шептал Густин. — Твое тело — жертвенный агнец на алтаре: „Приидите и ядите…“ Ты отдаешь себя братьям. Этот ритуал, сродни коленопреклонению, и твоя телесная боль — всего лишь боль духовного зачатия Нового Адама. Ты превозможешь свою гордыню и обретешь первый опыт.

— Идите к дьяволу, своему отцу!

Коротко посовещавшись, участники решили видоизменить обряд. Они нуждались во мне, так же как я нуждался в их всесильном участии в моей судьбе. Это была упрощенная сделка. Густин взял у меня немного крови из надрезанного запястья. Капли падали в подставленную чашу из черного камня. Кровь смешали с вином, и „лучи“ поочередно отпили из чаши. Остатками крови Густин начертил на влажном зеркале перевернутую пентаграмму и обвел ее кругом.

— Мы соединяемся этим обрядом в единое сердце, — пояснил Густин. — Отныне твое новое имя — Эдип. Мы гадали о твоей судьбе по картам Таро, мы заглядывали внутрь магических кристаллов, прежде чем дать тебе это имя. Но будь осторожен — царевич Эдип пал жертвой рока…

— А теперь, друг и брат, тебе предстоит принять красное Посвящение. Так мы называем обручение с Королевой, — рыбак подвел меня к двери в соседний павильон.

Круглый бассейн, вырезанный в мраморном полу, был наполнен алым, душистым, похожим на вино, веществом. Женщина полулежала среди роз, похожих на огненные лилии. В ее влажных распущенных волосах блестела золотая корона. Ее тело парило в алой жидкости. Лицо Королевы было скрыто красной шелковой полумаской, но я узнал Цветок Цветков.

Она заговорила, от звуков ее голоса задрожали лепестки на поверхности воды:

— Я — Любовь. Ты пришел на землю, чтобы найти меня, и ты ищешь на земле лишь меня, меня одну. Ступи в эти воды, и ты познаешь Матерь Мира, Багряную Жену в венце звезд.

Под стеклянным куполом прошелестел томительный вздох, и я шагнул в алую купель.

Сквозь прозрачный купол крыши синело рассветное небо. Пошатываясь, я вышел из залы с круглым бассейном и рухнул на скамью. Густин поставил в моих ногах черную свечу и с головой накрыл льняным полотнищем.

Очнулся я от ритмичного шепота. Пятеро ртов шептали молитву-заклятие. Черные свечи бросали неверный свет по углам. Когда сознание прояснилось, я разглядел на низком столике с львиными лапами фотографию Сталина. На фотографии вождь раскуривал свою неизменную трубку и сам походил на шамана. Фотографию обрызгали кровью. Раскалив на пламени свечи черную иглу, Густин трижды проткнул фотографию. Это была ритуальная охота на призрака, известная еще с неолита, когда охотник, вымазанный алой краской, пронзал копьем нарисованного кровью оленя или медведя.

Утром Густин довез меня до цирка. По дороге он нашептал мне новое задание:

— Брат Эдип, вы справились с поручением. Правда, нас постигла неудача, устройство было обнаружено, но вы вне подозрений. Однако есть и неприятные новости. По всей видимости, на собрания „Стеллы Марис“ затесался сексот… Это человек с темной душой и неправыми целями. Вы слышите мысли людей. Вы должны опознать его и сообщить мне его имя.

* * *

Двадцать пятая годовщина образования СССР всколыхнулась волнами кумача и приливом торжественных собраний и концертов. Приглашение на очередное собрание „Стелла Марис“ было вложено в букет белых роз — изысканная роскошь в послевоенной Москве. В особняке на Моховой в просторном ампирном зале полыхал камин. Гостиная с роялем и старинными картинами в дорогих рамах походила на коробку с бонбоньерками, где перекатывались и шуршали фантиками одежд нарядные женщины.

— Ну что, новенький, побывал в Сандунах? — заговорщецки осведомился Кир. — Вот только не надо так краснеть. Это простая проверка „на вшивость“: цвет и структура волос в паху должны соответствовать стандарту. Роберт Андреевич следит, чтобы среди лучей „Морской звезды“ не было неполноценных потомков.

Я огляделся по сторонам. На вечере во множестве присутствовали смугло-курчавые, восточного вида женщины, и над всем этим сборищем царила рыжая, как зажженная спичка, Агния Львовна. Кирилл понял мое недоумение:

— В Красной Тантре чем ниже стоит женщина на биологической лестнице, тем лучше. Для наших игр подходят молодые, гибкие женщины с хорошо развитым тазом и не слишком чопорные. „Красная Тантра“ — это почти семейный круг. Он позволяет нам сохранить себя в этом мире тотальной слежки и обрести близких, истинно близких друзей. Мы — иные. Мы существа особого замеса.

— Неужели шеддим? — с легким презрением спросил я.

Кир ответил мне красноречивым взглядом и как ни в чем не бывало продолжил:

— О, да ты это знаешь? А хоть бы и так. Никакой тайны в этом нет. Следы падших ангелов, рассеяны по всему земному шару. И даже в Москве их сколько угодно.

— Падших ангелов?

— Да нет, их следов. Да-с. Я слышал забавную историю о том, как утверждали проект монумента „Рабочий и Колхозница“. На макете монумента „пролетарий“, в отличие от „колхозницы“, был голый. Ни штанов, ни фартука не было на теле исполина. Приемная комиссия была ошарашена, ведь монумент должен демонстрироваться на Всемирной выставке в Париже! „Наденьте мужику штаны!“ — завопил Молотов. Нет, каково? „Молотов — молотобойцу!“ А зря хихикали! В Библии, в шестой главе книги Бытия говорится о том, как Сыновья Божии, падшие ангелы, входили в шатры к дочерям человеческим, от них и пошло племя исполинов. На этой скульптуре изображен первый кузнец, потомок Каина. Рядом с ним — земная женщина. Они изображены в тантрической позе „вира“ — героя. А тантра — это, мой друг, не фунт изюма! Не так уж и прост наш красный проект.

Скульптура Мухиной указывает на две неравные части библейского человечества: огонь и глину, детей Адама и сынов Каина. Каин познал свою сестру Аклинию, а его сын Тувалкаин — сестру Ноэму. С тех пор ритуальное кровосмешение стало печатью избранных родов.

— Где же теперь эти исполины? — игриво спросил серебристый девичий голос.

— Шалунья, исполинами интересуешься. За это по нынешним временам может и нагореть! Кстати, познакомься, Оскар, это моя сестричка Саломея, танцует в Большом, ублажает царя Ирода. Будь острожен с нею, вдруг она попросит у Ирода твою голову. Так вот, Салли, читал я тут одну трофейную книжечку, разумеется на языке оригинала. Ее автор некий Сент-Ив Альвейдер утверждает, что гиганты спят в гималайских пещерах, в священной стране Агартхи. Но туда тебя не пустят. А их потомок перед тобой. Мы — потомки титанов, в наших жилах — огонь, наши души — свет! Нам все дозволено, ибо мы потомки богов и сами боги! — расплескав вино, Кир притянул к себе Саломею и поцеловал в шею и в дрогнувшие губы.

— Красная Тантра — великое учение будущего, — продолжил он, отирая сочный рот.

Сквозь излияния Кира я ловил негромкие голоса в соседней комнате. Из залы выглянул красноглазый старик в шелковых кальсонах:

— Друзья мои, не пора ли отрешиться от прозы? Нас ожидает священная мистерия вечности, — прошепелявил он.

— Проказы Купидона? Увольте! Пролетела стрела голубого Эрота, и любовь умерла, и настала дремота. Я желаю сохранить за собой статус „заговорщика“… — и сухощавый подтянутый человек вновь углубился в карты.

Дорогой английский костюм сидел на нем так же ладно, как военная форма. Это был Лебедев.

В зал вошла Агния Львовна. Красное полотнище с серпом и молотом, наподобие индийского сари, обвивало ее хрупкое тело. Она поднялась на покрытое ковром возвышение и воздела руки, словно для благословения.

— О, Матерь-Дэви приветствует нас! — Лебедев встал и поцеловал крохотную ручку Агнии Львовны. Ее кожа блестела, словно покрытая медной чешуей.

Агния Львовна вцепилась в мою ладонь влажной цепкой лапкой и увела в залу с камином.

В полумраке залы мерцали зеркала: квадратные, круглые, черно-матовые, дымились курильницы и сладкие ароматы проникали в кровь. На полу был выложен широкий круг из черных горящих свечей. Яростно полыхал камин, по стенам метались рубиновые всполохи и тени. В жаркой тьме люди торопливо сбрасывали одежду.

Трижды ударил гонг. В круг горящих свечей вошла высокая женщина, завернутая в алую тогу. Ее лицо было скрыто жуткой тибетской маской, словно это была сама „красная дьяволица“, гневное божество пантеона Черный Бон.

— О звезда Революции, сойди со своих высот, — Рыбак сдернул с плеч Революции алое покрывало.

— Только женщина Шакраварти, принадлежащая хозяину Круга, полностью обнажена, — прошептал Густин и со значением пожал мою руку, — остальные сохраняют на теле подобие одежды, ибо женская нагота слишком страшная сила и не всякая женщина готова к этой ступени Тантры. Лицо этой прекраснейшей из женщин скрыто маской потому, что в Тантре женщина — безлика. Она только энергия, тетива, натягивающая лук Шивы: безумная Кали, хмельная от похоти и крови, танцующая в ожерелье из черепов на трупах поверженных мужчин. Но даже она покоряется порядку и высшей силе. Выбери из этих вещей любую, и ты узнаешь, кто твоя подруга на эту ночь.

Обнаженная „Революция“ поднесла мне чашу, полную ожерелий, перстней, алых лент и женских платков. Всполохи пламени играли на золотистой коже. Это дивное тело было вызвано из адских бездн и соткано из ангельских озарений. По неповторимому силуэту я узнал Цветок Цветков. Гранаты и рубины, небрежно брошенные в чашу, казались влажными от крови, жемчужные слезы мешались с шелком одежд. Из чаши скалилась мертвая голова, вокруг нее вились и шуршали черные змеи, но это видение длилось лишь миг.

— Все в Тантре решает жребий, а вовсе не моральные запреты или физическая склонность. Ибо мы уже не мужчины и женщины, тем более — не возбужденные голодом звери. Мы — бессмертные боги, для которых нет запретов, — мягко учительствовал Густин. — В тантрическом кругу брат встречает сестру, отец — дочь, а мать — сына. Слабых Тантра отвергает. Мужчина выбирает из сброшенных женских вещей всего одну. Это и есть его Рати, его Богиня Дэви на этот круг.

Повинуясь его воле, я впотьмах ощупал груду колец, бус, шелковых платков и достал из чаши тонкий поясок из оранжевого искристого шелка… Такой цвет был у кимоно Саломеи.

— „Прими одежды смерти, войди, как свет в материю!“ — прошептал Густин. От его заклятия дрогнуло пламя свечей. — Сегодня ты вступаешь в высший избранный круг. Отныне ты будешь зваться „друг и брат“.

Он за руку подвел ко мне обнаженную до пояса Соломею и соединил наши ладони. Я слышал ее нетерпеливую радость, перетекающую в мои пальцы. Она стояла передо мной с женственной покорностью. Блаженная и бессмысленная улыбка цвела на ее тонком, горбоносом лице. В широко расставленных карих глазах, как дьявольское наваждение, мелькал сталинский министр. Совершенный сосуд ее тела был наполнен липкой несмываемой скверной.

На коврах вокруг овального столика, накрытого для трапезы, бушевала оргия. Карлица с огненными волосами, похожая на едва развитую девочку с болезненным, старушечьим лицом, стоя на коленях, манила меня рукой. Я оттолкнул Саломею и пошатываясь вышел из зала.

Густин нагнал меня уже в гардеробной. Схватил за руки, удерживая, заговорил торопливо, давясь словами, боясь, что я вырвусь и уйду:

— Еще минуту, Оскар, выслушайте, умоляю… Это представление предназначено для профанов. Те, кто мало смыслит, и чьи тела и души не приспособлены для сильных чувств. Вас ожидает истинное посвящение, и вы на пути к нему. Позвольте мне проводить вас.

Густин быстро оделся, и мы вдвоем вышли на заснеженную улицу. Свежий морозец обмыл мое лицо. Я отер пушистым снегом лицо и шею, очищая от копоти черных свечей.

— Теперь о главном, — деловито напомнил Роберт Андреевич. — Скажите, вы можете гипнотически воздействовать на человека, если видите его проезжающим в машине?

— Для получения „рапорта“ нужно время.

— А, скажем, вызвать кратковременную потерю сознания, дезориентировать его.

— Это возможно. Но без предварительной настройки успех гарантировать нельзя. А в чем собственно дело?

— Представьте, что вы на Арбате. Вы стоите и внимательно рассматриваете витрину магазина. Мимо вас на небольшой скорости едет сталинский „ЗиС“. Вы точечным воздействием выводите из строя шофера. Машина будет продолжать движение и на выезде с Арбата врежется во встречный грузовой поток на Садовом кольце.

Ничем, не рискуя, вы будете щедро вознаграждены. Кстати, вы помните, кто ранил Ленина отравленной пулей? Слепая старушка Каплан совсем недавно умерла на Соловках. Жила долго, имела свой огородик. Никто не трогал этот божий одуванчик, а все потому, что совсем не она стреляла в вождя мирового пролетариата. Истинные исполнители никогда не бывают ни найдены, ни тем более пойманы — а у меня для вас сюрприз!

Густин достал из нагрудного кармана пиджачной пары квадратик белой бумаги. Я развернул его, перед глазами поплыли строчки, написанные рукой Насти:

„Оскар, я жива! Меня держат в запертой комнате. Каждую минуту я жду, что за мной придут. Самое страшное, когда приходит Он. Умоляю тебя, ничего не предпринимай: Он убьет нас обоих. Люблю тебя…“

Записка то ли была оборвана, то ли у пишущего не было времени поставить точку, а может, она давала понять, что пишет под контролем?..

— Видите, все в порядке. Возможно, в скором времени вы получите от нее новую весточку. Ну, что говорит вам ваша интуиция? Вы все еще не распознали слугу Велиала? — ласково улыбаясь, осведомился он.

Я покачал головой.

— Надеюсь, вы укажете его на следующем собрании. Помните: я жду!

На следующем собрании я вновь заверил Густина, что среди присутствующих нет провокатора. Было заметно, что он принял мое признание, как вызов его доверию и благодеяниям, которыми с недавнего времени я был просто осыпан.

Обо мне красочно писали в газетах, на мои представления стекалась самая изысканная публика, потеснив „пролетариев“. Я купался в роскоши и славе. Мои номера становились все более зрелищными, и изощренными. Я погружал зрителей в легкий транс и внушал им исключительные способности в каком-либо виде искусств, чаще в классическом танце. И простые зрители добровольно вышедшие на арену, крутили фуэте, разметая тырсу, исполняли пируэты и батманы, поражая публику неизвестно откуда взявшимся мастерством. „Репин“ в кепке рабочего встречался с „Комиссаржевской“, одетой в платье из крашеной марли, и неподдельно благородно, по-дворянски разговаривал о театре и репертуаре начала века.

Но настоящую славу мне принес „конфетный дождь“, которым я обычно заканчивал свои выступления. Самое удивительное, что те зрители, которые успевали запихнуть за щеки несколько „бабаевских“ шоколадок, уходили с представления абсолютно довольными, точно только что сытно отобедали. Хуже было тем, кто в заботе о малютках пытался унести конфеты в карманах и редикюлях. Само собой, волшебство рассеивалось и обращалось в пустоту. Весть о чудотворце, который пятью хлебами накормил пять тысяч человек, гремела по стране.

„Красивые люди ни за что не платят“, — улыбался Густин…»

Глава 12

Живые мертвецы

…Они одеты в смрад

и саваны из серы…

Н. Клюев

А что если бы Сталин в свое время получил перстень Силы? Мой сон походил на бред, но был ярким и абсолютно реальным.

Черный репродуктор на стене читал голосом Левитана:

— Как рубины сверкают алые звезды на Башнях Красной Шамбалы. До утра не гаснет свет в кабинете великого Сталина. Он — там, вечно бодрствующий на благо человечества! В своем магическом перстне, как в зеркале, он видит все земные события, и могущество его мысли проникает в далекие земли. Для него не существует расстояний, он может в мгновение ока оказать помощь достойным. Его неистощимые богатства предназначены для помощи нуждающимся, тем, кто отдал себя на служение справедливости…

Сидя на троне, Вождь внимал Левитану и морщился — он не любил грубую лесть, но в последнее время с трудом отличал ее от искренних восторгов.

Внизу, у подножия трона тысячи юношей и девушек в белых одеждах, увенчанные венками и колосьями, пели гимны разуму и великому солнцу в облике вождя. Обнаженные до пояса спортсмены, похожие на бронзовые статуи, строились в затейливые пирамиды. Нимфы в венках и прозрачных туниках осыпали трон и белый китель Верховного розовыми лепестками. Из опрокинутых рогов изобилия по ступеням вниз падали персики и гроздья винограда.

Перед троном вождя проходил майский парад, и он принимал его, высоко подняв правую руку с перстнем.

Всходило солнце и разливало свой золотой блеск над мраморными храмами, колоннами, портиками, над хороводами золотых статуй с гигантскими изображениями символов плодородия.

Храмовый комплекс был спроектирован по примеру греческого Элевсина. Барельефы на его стенах были скопированы с фресок Помпеи и римских мозаик. Нет, это была сама Атлантида с ее великолепными колоннадами и храмами.

У этой магической империи был свой рай, населенный ангелами с пионерскими горнами, героями и весталками, и свой ад, где в Тартаре, скрежеща зубами и звеня кандалами, томились враги народа. Но их страдания имели великий искупительный смысл, пройдя чистилище, они могли явиться на советскую землю в более достойном облике.

Колонны «перекованных» вытекали буквально из-под земли, из «ракушек» метро. Залы метрополитена сияли, как преображенная преисподняя. Подземный храм украшала жизнеутверждающая и воинственная символика Митры, солнечного божества. Митра настолько велик, что стоит по ту строну добра, лишь наблюдая за битвой Ормузда и Аримана. По преданию, Митра рожден в дни зимнего солнцестояния. В эти же дни население всего земного шара отмечает день рождения великого Сталина.

Перед троном Верховного уверенной поступью маршировала Армия Матерей-одиночек. Полнотелые кормилицы держали у груди щекастых сосунков, беременные подставляли солнцу вздутые ситцевые паруса. Отдельно, чуть в стороне маршировала колонна собакоголовых опричников.

— Гордо несут свои головы черные киноцефалы: провожатые в царство мертвых, — вещало радио. — Стройно движутся колонны заключенных, своим трудом заслуживших посмертное участие в праздничном параде.

Заключенные попали на парад в том, в чем их застал крик петуха: в истлевших робах, в лагерных самошвейках, с кустиками северной клюквы на черепах.

Даже духи стихий пришли почтить великое божество Всевидящее Око. Кобальты тащили мешки с алмазной рудой, углем и золотом, чешуйчатые ундины и осклизлые тритоны катили бочки с любимой вождем налимьей печенью, отдельно на золотой платформе, запряженной морскими конями, везли Печень Океана. Духи огня, живущие в жерлах «катюш» и пороховых зарядах, приветствовали Верховного оглушительными залпами. Духи воздуха держали на своих спинах армады экранолетов и дирижаблей. Коренастые гномы дарили Отцу Урожая огромные караваи хлеба и катили тучные тыквы…

Закричал петух, выскочив как чумной из окошка ходиков, подавился часовым колесиком, забился и рассыпался горкой перьев, в которых обнаружилось золотое яйцо. Оно с грохотом упало и рассыпалось осколками и я проснулся от внезапного грохота, выпутываясь из ночного кошмара.

Спал я не раздеваясь — в нетопленом доме было довольно прохладно. Под щекой вместо подушки — горячие страницы рукописи. В ногах, свернувшись калачиком, дремал Флинт. Внезапно в каминной трубе что-то завозилось, заухало, заныло и с протяжным человеческим стоном вышло через дымоход. Сквозняк колыхнул тяжелые портьеры. На нижнем этаже скрипнула дверь. Тяжелые грузные шаги сотрясли деревянную лестницу. Может быть, грозовыми ночами бесприютный призрак Маркела покидает преисподнюю и до рассвета бродит по залам покинутого имения? Ох уж эти мне страшные истории, где мертвец обречен вечно охотиться за своей украденной или потерянной головой!

Отбросив одеяло, я заставил себя встать и выйти навстречу привидению. Если это мой собственный бред, то чего бояться детских пугал, а если Мара выходец с того света, то тем более интересно с ним поговорить. Кажется у русских гусар, уже достаточно развращенных европейским Просвещением, был такой обычай. «Дружище, если там что-нибудь есть, подай знак!» — просил верный секундант умирающего дуэлянта. И что вы думаете? Подавали!

Я встал и для начала включил мониторы слежения, раскиданные по всему дому, полагая, что монитор выведет любого призрака на чистую воду. Привидение деловито рылось в кладовке. Подвал был сделан в виде гигантского сейфа-холодильника стратегического назначения.

Отбросив всякую робость перед привидением, я покинул свой мезонин. Впереди, радостно виляя обрубком хвоста, семенил Флинт. Следом за призраком я спустился в подвал-холодильник и распахнул дверь.

На меня широко открытыми глазами смотрел Маркел. Флинт радостным лаем приветствовал воскресшего хозяина.

— Маркел! Ты жив? Какого черта?

Мара смотрит на меня тяжелым взглядом трансильванского изгоя. С тех пор как мы не виделись, он раздобрел и налился нездоровым румянцем.

В руках у него плоский чемоданчик-кофр. Прижимая к груди кофр, он слепо движется к выходу, явно намереваясь пройти не только сквозь меня, но и сквозь стены.

Я хватаю его за грудки и, «обнявшись крепче двух друзей», мы завершаем официальную часть нашей неожиданной встречи. У призрака явное преимущество в весе, но Мара не борец. Мне удается свалить его и, заломив его руку за спину, наконец-то задать вопрос:

— Лежать, мертвец… Ты не выйдешь отсюда, пока все не объяснишь.

— Отпусти, — хрипит Маркел, — больно!!!

Я немного отпускаю его запястье, и Мара сейчас же тянется к выпавшему из рук чемоданчику.

— «…Где богатство ваше, там будет и сердце ваше». Что у тебя тут? Деньги? С каких это пор мертвым деньги нужны?

Мара наливается воистину нечеловеческой злобой:

— Ты что, это заработал? Это все мое! Мое! Жив я или умер!

— Ладно забирай… Мальчиш-Плохиш… Кстати, похоже кто-то уже искал здесь этот чемоданчик. Но этот кто-то не удосужился заглянуть в твою «банку с вареньем».

Мара садится на пол, сплевывает кровь с разбитых губ и крепче прижимает к груди чемодан.

— Ну, а теперь сознайся, зачем тебе понадобился весь этот розыгрыш с татуированным трупом? Это уже не фокус — это убийство!

Мара молчит.

— Тебе нужно было исчезнуть? — подсказываю я, как сердобольный экзаменатор двоечнику.

Мара закипает злостью. По его пухлой роже ползут малиновые пятна, словно ему по-прежнему десять лет.

— Ты что, знал о наследстве фокусника?

— О каком наследстве? — наконец подает голос Маркел.

— О наследстве Оскара Тайбеле. Твое исчезновение совпало по времени со вскрытием его завещания. Ты знал, что за перстнем начнется охота, и решил подставить меня?

— Ну-ка, ну-ка. Что за перстень?

— Рубин, оправленный в золото.

— Маша говорила о какой-то цацке. Кажется, эта штуковина зовется «кольцом силы» и тибетские ламы могут отвалить за него немалые деньги. Она даже в Крым летала, встречалась с безумным старикашкой. Но он, помнится, сказал, что перстень найдется только после его смерти. Так, значит, эта штука у тебя?

— Его у меня нет.

— То есть как это нет?

— Было, да сплыло…

— Не шути, маленький братец. Мне наконец-то стало интересно. Я даже заинтригован. Где перстень?

— Спроси об этом рыжую кобылицу, ту самую, что позировала тебе в алмазах от «Де Брис».

— Врешь…

— С детства говорю только правду.

— Ну-ну, праведник, перстень-то скоммуниздил.

— Оно не упоминалось в завещании.

— Ах, даже так, законник ты мой. Значит, у тебя его нет? Ну и ладушки…

Маркел неуклюже переваливается на колени, встает на четвереньки, и прежде чем я успеваю опомниться, с низкого старта бросается к выходу из подвала. Я почти нагоняю его у лестницы, Флинт тоже пытается преследовать бывшего хозяина с гирляндой сосисок в зубах. Пес путается у меня в ногах, я теряю скорость, и электронный замок щелкает перед моим носом. Я ощупываю сейфовую дверь — бронированный щит выдержит затяжной штурм.

Тем временем Мара продолжает допрос.

— Скажи, где перстень или я тебя зажарю, — едва слышно доносится снаружи.

— Иди ты…

Слышен сухой треск, словно ломают сухие спички и странное бульканье. Благородный рев пламени нарастает, как шквал. Мое положение между огнем и льдом незавидно. В подвал не просачивается и капли гари, но недостаток кислорода ощущается все сильнее, его последнюю каплю мне надлежит разделить с Флинтом. Я карабкаюсь по полкам со снедью и дотягиваюсь до вытяжки. Ее жерло где-то перекрыто, и сам проход слишком узок, чтобы я мог выбраться из подвала. Внизу мечется Флинт, с его языка сбегает слюна. Тонкий собачий вой, как последний вопль о пощаде, наполняет подвал. У Флинта, в отличие от меня, есть шанс к спасению. Я поднимаю собаку и засовываю в короб. Пес трусит по трубе. На полпути он останавливается и деловито мочится на опутанный проводами блок. Летят искры, сеть коротит, еще секунда — и Флинта уже не спасти. В подвале резко гаснет свет. Я опрометью бросаюсь по ступеням наверх. Электронный стражник отключен, дверь распахивается, и в мое лицо пышет пламя.

Нижний этаж, отделанный палисандровым деревом и дубом, почти выгорел. По горящей лестнице я поднимаюсь наверх, чтобы успеть эвакуироваться через чердак. Прячу за пазуху папку с воспоминаниями и покидаю негостеприимный кров снаружи, по балконам. Внутри бушует очистительное пламя. Оседлав мотоцикл, я мчусь на маяк.

Глава 13

Эликсир атлантов

Возврати мне мой перстень, колодец.

В нем алый цейлонский рубин.

Н. Гумилев

— Трубка дает умному человеку шанс подумать, а дурак может вовремя заткнуть себе рот, — попыхивал трубкой и философствовал Штихель. — От тебя разит костром, как от лесного партизана. Ты где-то прятался?

Я рассказал обо всех своих приключениях с того момента, как покинул старый маяк.

— Все, что ты мне рассказал, очень странно, словно я заснул и забыл выключить радио, — констатировал немец. — Может быть, ты бредишь? По-моему, у тебя жар.

— Генрих, это и вправду похоже на сон. Я встретил девушку. Она улыбалась мне и доверчиво клала свои руки мне на плечи…

— Ты ничего не перепутал? — проворчал Штихель.

— Я нашел драгоценный перстень, Кольцо Чингисхана…

— Оно, должно быть, дорого стоило?

— Эта штука не имеет цены. Но его у меня выкрали, подло увели, пока я спал, и дело тут вовсе не в деньгах…

— Не говори длинно, парень — жизнь коротка. Истина всегда в одном слове. Я хорошо знаю русских. Я видел, как они живут и как умирают, для вашего народа главное — правда.

— Верно! Справедливость — главное для нас: справедливое воздаяние за труд, за подвиг, за грехи, наконец.

Я глотнул обжигающий чай.

— Вот кочан капусты, предмет такой же большой и мудрый, как человеческая голова, — Генрих перебросил с руки на руку кочан капусты. — Однако есть и разница. Человеческая голова всегда в пути, в то время как кочан мирно спит на грядке. Даже овощи могут многому научить человека. Возьмем луковицу. Если ее раздеть, не остается ничего, понимаешь. Ничего! А в капусте есть кочерыжка. Тебе повезло: кочерыжка у тебя крепкая. Кочерыжка — это истина, которую мы проверяем своей жизнью. Когда-то Христос сказал: познайте истину, и истина сделает вас свободными.

— Что есть истина?

— Истина в том, что ты ищешь вовсе не золотой перстень и не ради него рискуешь. Ты никогда не смиришься с несправедливостью, и тихий голос, что звучит в тебе, не умолкнет, пока ты жив. Это и есть голос Бога, голос истины.

— А что этот голос говорит тебе?

Генрих молча смотрел в мои глаза, словно отдавал себя на суд, потом заговорил:

— Этот голос говорит, что мир был сотворен любовью и брат не должен поднимать руку на брата. Кровь — не вода. Это завет!

— Это слишком просто.

— Истина всегда проста.

— Но наш мир — это испорченный телефон, он состоит из искажений и в нем уже нельзя найти программу без вирусов.

Генрих усмехнулся:

— Если ты встретишь девственницу с голубыми глазами, если у нее будет высокий лоб, тонкий красивый нос, золотистый пушок внизу живота и длинные стройные ноги, будь уверен — это «программа без вирусов». За все остальное ручаться нельзя.

— Генрих, давай о другом!

— Научись слушать, парень. Я кое-что видел в доках в ту ночь, когда утонул хозяин новой яхты. Когда ты окрепнешь, мы обследуем это гнездо дьявола, если ты не разучился работать веслами.

Несколько дней я провел под бдительным присмотром немца. Я маленькими глотками пил чай и взахлеб глотал мемуары, полагая, что приобщаюсь к горькому лекарству истины.

* * *

«Накануне Нового года Лебедев организовал мое выступление в особняке на Никитской. Из всей сталинской элиты только Берия жил в старинном особняке, другие члены правительства „ютились“ в старинном доме в переулке Грановского.

Реквизит был доставлен в особняк заранее. Как всегда, отправляясь на выездное выступление, я взял с собой перстень. С недавнего времени я убедился, что если перстень висел на цепочке под рубашкой, то некоторые мои фокусы вроде „конфетного дождя“ заканчивались стойкой материализацией предметов. Я не знал объяснения этому явлению и принимал его как дар перстня.

Люди видят только то, что хотят видеть, и верят лишь в то, во что хотят верить. Если зрители считали конфеты фокусом, то сладкие фантомы исчезали вскоре после представления, но случись кому-нибудь из зрителей перепутать их с настоящим „Бабаевским“ шоколадом, и мои конфеты уже нельзя было отличить от обычных.

Дом министра по примеру дворцов восточных правителей был разделен на две половины. Одна из них была женской, в другой обитал он сам с многочисленной челядью. Мне предстояло выступать в обеденной зале. Лебедев встал в дверях. Он казался мне идеальной человеческой машиной, механическим рыцарем без страха и упрека с жестоким и бесстрашным сердцем.

„Хозяин“ уже был заметно навеселе. Комиссия по проверке фокусов на этот раз была собрана из охранников. Я показал несколько номеров по угадыванию, фокус с картами и с исчезновением большого серебряного самовара.

Ненависть душила меня, мешала сосредоточиться.

„Крыса“ — вскипало в мозгу. Министр звучно икнул, вытер губы салфеткой, подозвал ординарца и нашептал ему в ухо новое указание.

— Дуй „конфетный дождь“. Хозяин ждет, — приказал мне ординарец.

„Крыса…“

С судорожной ненавистью я вызвал в чувствах и памяти тяжело шлепающие о песок арены шоколадки и карамели. Из угла в угол, вдоль стены шмыгнула серая тень, крыса упала на спину с потолка и несколько секунд провела в оцепенении, забарахталась на дагестанском ковре и, волоча хвост, потрусила под диван. Огромный рыжий пасюк объявился на рояле, серые тени, не достигшие полной материализации, обнюхивали блюда на белой скатерти стола и метались по полу из угла в угол. Выхватив из подмышки револьвер, министр принялся палить в крыс. Его бледное оплывшее лицо стало бурым от ярости.

Вытаращив налитые водкой глаза, и не в таких переделках бывалые гости давили призрачных крыс сапогами. Стол опрокинулся, в дверях вопили женщины-подавальщицы.

Охрана в срочном порядке занимала свои посты, выла сирена воздушной тревоги, дом дрожал от топота кованых сапог. Лебедев выдернул меня из столпотворения, потащил по запасной лестнице внутрь дома. Он своим ключом отпер какую-то дверь и втолкнул в душную комнату.

В комнате тускло горел ночник. В окнах плескалась метель. Белый рой бился о стекла. В синем снежном сумраке я в первое мгновенье не узнал ее, но она сама бросилась ко мне. Не в силах разжать руки, мы сели на низкий диван. Она смотрела на меня огромными, обведенными угольной тенью глазами.

— Что с тобой, Настя? Тебя унижают, допрашивают?

— Нет, нет, не бойся за меня…

— Почему тебя держат здесь? Что им нужно?

— Мне показывали старое, темное от времени дело на французском языке. С надписью „Хранить вечно“. Я действительно родилась в Париже. Вскоре моя мать исчезла, а я попала в бродячий цирк. Но я ничего не помню о том времени. Наверное, меня расстреляют… На всякий случай…

Скрипнула дверь, Лебедев глазами показал на часы.

Я схватил Анастасию за руку. План побега за секунды сложился в моем мозгу: прямиком по лестнице, через черный ход до автомобиля Лебедева, а там исчезнуть, раствориться в снежной метели.

— Нет, не сейчас! Ты все погубишь! — Лебедев оторвал меня от Насти и выдавил за дверь: — Быстро в машину, пока они не опомнились!

По коридору, навстречу нам уже грохотал сапогами взвод охраны. Двое часовых остались на пороге комнаты Анастасии.

Во дворе Лебедев затолкал меня в машину. Двигатель еще не успел остыть и завелся с полоборота. Машина раненым зверем металась по московским переулкам, свернула на Бульварное кольцо и понеслась к набережной. Затем резко развернулась, и, путая следы, словно за нами неслась бешеная погоня, помчалась в сторону Таганки и Заставы Ильича.

— Лебедев, мне надо поговорить с вами, остановите машину! — попросил я.

Он свернул в переулок, въехал в арку и затормозил.

Я молча протянул ему перстень с алым камнем:

— Лебедев, я отдам вам этот перстень, только помогите мне спасти ее.

По его скупому, жесткому лицу прошла тонкая судорога. Он взял перстень, посветил зажигалкой. Камень пропитался светом и заиграл.

— Дорогая вещица. Откуда такая?

— Она перешла мне от моего учителя.

— От того жида?

— Вы не смеете так говорить!

— Да успокойся ты, я не хотел тебя обидеть, но зря ты поверил ему, Оскар. Он заразил тебя неизлечимой духовной болезнью. Рано или поздно твой дар, твои редчайшие способности понадобятся партии и Родине, а ты не умеешь ходить строем, тащить плуг и носить ярмо… Ты не сможешь преданно служить грядущему коммунизму и братству народов. Ты будешь скрывать свой талант, затаившись, вынашивать крамольные мысли, прятать душу, потому что на ней — язвы и проказы. А вот перстень… Перстень — достояние народа, и мне даже не важно перешел ли он по наследству, был ли куплен в магазине, найден или снят с убитого. Я могу взять его и без твоего согласия.

— Лебедев, я вижу вас изнутри. Вы честны и связаны некоей клятвой. Этот камень нельзя взять силой, только передать, иначе он обратится в орудие зла.

— Откуда ты знаешь, может быть, мне только этого и надо. Ладно… Шучу! Меня устраивает цена вопроса. Я помогу тебе и ей. После успешного окончания операции ты добровольно сдашь мне перстень под расписку. Ты и не знаешь, что носишь на груди… Хотя, может, так оно и лучше. Этот перстень, как две капли похожий на тот, что когда-то искал Блюхер. На границе Монголии и Китая перстень исчез. Последнему хозяину этого перстня Блюхер предлагал сохранить жизнь, если тот выдаст эту странную реликвию. Тот предпочел умереть.

— Вы говорите о бароне Унгерне?

— Да… о нем. Теперь эта штуковина всплыла в самом сердце советской России из кармана фокусника. Есть ли во всей этой истории логика или она придумана сумасшедшим сказочником?

Лебедев рассеянно смотрел сквозь заметенные стекла.

— Оскар, Оскар… Что мне делать с вами? — говорил он, словно жалуясь. — Мы строим совершенные боевые машины, выводим ветвистую пшеницу. Еще немного, и хлеб будет расти на деревьях. Великий Сталин собственноручно скрестил тыкву с арбузом на своей даче у Холодной Речки. Скоро мы завершим ядерную программу, и наши самолеты полетят на Луну или еще черт знает куда. А тут вы со своим средневековым колдовством. Не волнуйтесь: то, что этим вечером случилось на Никитской, спишут на пьянку и дебош. Хуже другое: для спасения Анастасии нам придется разыграть ее смерть. В распоряжении нашей службы есть все необходимое, в том числе яды. Это вещество называют „Яд Джульетты“, но точнее было бы назвать его „порошком самадхи“, ибо он вызывает состояние подобное каталепсии. Дыхание останавливается. Пульс не прощупывается. Реакция зрачков отсутствует. Девушка выпьет его вместе с вечерним чаем и к утру будет „мертва“. После того, как кремлевский врач констатирует ее смерть, тело перевезут в правительственный морг. Я хорошо знаю московские подземелья, в том числе подходы к этому храму смерти. Я помогу тебе увезти твою спящую царевну. После придется подделать документацию о ее якобы кремации. Приготовь для нее теплую одежду и жди. Я заеду за тобой завтра после полуночи.

Путь в подземелья начинался в подсобке старинного магазина на улице Горького. Мы спустились в сухой подвал, вскрыли люк, ведущий в подземелье, миновали мрачные катакомбы и вскоре оказались в широком подземном туннеле. Лебедев держал в руках фонарь. Он двигался уверенно, находя неприметные ответвления хода. Осыпавшийся темный кирпич сменился белым, грубо тесанным камнем; мы были вблизи исторического центра.

У развязки кремлевской теплоцентрали устроили привал. Я попросил показать мне ампулу с противоядием.

В руках Лебедева блеснула стеклянная колба с густой маслянистой жидкостью на дне, но он отказался дать мне ее в руки.

— Еще не время. Мы применим этот эликсир к твоей Насте. Нам придется подождать часа два, пока морг закроют и опечатают. Можешь поспать, если ты устал. Здесь душно, и от этого все время хочется спать.

Он устроился спиной к горячей трубе и закурил, поглядывая на бетонный потолок.

— Иногда смотрю по сторонам и думаю, как я здесь оказался? Зачем? Я окончил два курса Петербургского университета, девичья фамилия моей матери занесена в „гербовник“. Моя мать была дворянкой, а отец — священником в Петербурге. Парадокс, но все отпрыски смиренного батюшки поголовно пошли в революцию, вслед за самым первым реформатором нашей эры. Помнишь: „Не мир принес я вам, но меч!“. Революционный пыл не угас в потомках, хотя принял довольно причудливые формы.

Лебедев достал платок и тщательно вытер лоб и шею.

— Мальчишкой я мечтал о всемирном братстве людей, окрыленный этой мечтой рванулся в революцию. Пока я размахивал маузером, пьяная матросня затащила на революционный корабль и „социализировала“ мою сестру. Младшего брата распяли на досках, как поповича, „кутейника“. Но я продолжал служить моему „богу“, святой идее добра и истины, всемирного коммунизма. Я проливал кровь, я опускался на дно бездны, но я не совершил ни одного дурного или грязного поступка. Мое зло — свято. Оно добро. Убивая, я никогда не хотел присвоить чужого, овладеть тем, чего у меня нет. Я убивал только врагов моего Бога, я чистил землю от скверны. Я не пролил ни одной капли крови ради себя, из страха или алчности. Я защищал свою идею, в которую свято верил, как крестоносец. Я всю жизнь прожил монахом, я не пью, мало ем, мне в быту ничего не нужно. Кровь — мое жертвоприношение, самая сладкое и желанное.

Лебедев скрипнул зубами. На его бледном лице появилось выражение то ли ярости, то ли безумной любви.

— Я забыл их всех… Всех, кого расстрелял. Я никогда не смотрел в их глаза, где за секунду до выстрела горела звериная жажда жизни. Я спускал курок и погружался в темный восторг таинства. Истинная святость и настоящий грех непостижимы, как слишком низкая и слишком высокая нота, но их слышат там!

Лебедев поднял указательный палец вверх и прислушался к тишине. От влажного жара плавился воздух, словно мы были у котлов преисподней. Лебедев говорил торопливо, захлебываясь словами. Он спешил высказать то, чему не мог подобрать слов.

— Я понимаю так: человечество — часть живой материи, способная к эволюции. Эволюция ведет к Богу, революция к сатане. Человек должен вырасти над собой, стать вровень с Богом! Но для этого не подходит обычный человеческий материал.

Чтобы приблизиться к этой идее, Гитлер создал тайный круг СС. У нас свой круг — „Орден меченосцев“. Все мы из „бывших“. Мы — „господа“, никогда не жалели „красное быдло“, пусть сгинет в свальных ямах истории. Ты — тоже из бывших. Наверняка, твой отец тоже „чистяк“, „золотопогонник“. Породу невозможно стереть. Поэтому мы с тобою родня. Кровь, чистая кровь — вот наш пароль. Нас всего двенадцать. Мы не знаем имен друг друга. Наши имена известны тринадцатому, „Великому Красному Легату“. Он дворянин, единственный из дворян, уцелевший в кремлевских верхах. В 1907 году он сидел в бакинской тюрьме с самим Верховным. Потом стал меньшевиком и по заданию Временного правительства должен был арестовать Ленина. И после всего этого он сумел доказать свою преданность Верховному. Триста тысяч отправил под расстрел собственноручно, служил как пес. Когда ему „Сам“ по вертушке звонил, тот вскакивал и в струнку вытягивался…

— Ваш Легат — Вышинский?!

Лебедев удивленно взглянул на меня и ответил уклончиво.

— Александра Януарьевича иногда величают Ягуарьевичем. Ну вот, тебя уже и убивать пора…

— Я знаю, что ты должен меня застрелить, как только получишь перстень.

— Знаешь и идешь?

— У меня нет выхода.

Лебедев взглянул на меня сбоку, как-то дико, по-конски, одним глазом:

— Ладно, успокойся. Молодку твою вызволим. Тебе придется ненадолго усыпить постовых и дежурного на телефоне. Но это когда будем ее выводить на свежий воздух.

Лебедев посмотрел на часы:

— Пора! Вперед заре навстречу!

Лебедев отпер своим ключом боковую дверь-люк.

— Оставь тряпье здесь, — бросил он через плечо. — Мы вынесем ее из морга и оживим в этом подвале. Не дрейфь, факир! Наш план вполне удался.

Лебедев пропустил меня внутрь и зажег свет.

— Посмотри, здесь даже красиво, — прошептал он едва слышно, но под высокими сводами вздрогнуло гулкое эхо. Мы шли по залам подземной лаборатории. Лебедев, перетянутый портупеей, казался еще тоньше и выше, он вышагивал с четкостью механического человека, я едва поспевал за ним на подгибающихся, ватных ногах. Мы были в самом сердце Боровицкого холма. Здесь под кремлевской стеной, между мавзолеем и храмом Василия Блаженного пряталось ледяное капище смерти. Термометр на стене показывал три градуса тепла. На стенах стыла липкая изморось.

„Ей же холодно в ее ледяном гробу…“ — подумал я.

В стеклянных ящиках стыли мертвые человеческие тела. Погруженные в розовые и золотистые растворы, они покачивались в невесомости. Юноши и старики, женщины и дети, представители многих рас и народов были собраны здесь для жутких опытов по посмертному сохранению тел. С некоторых тел была снята кожа и распластана отдельно. Другие напоминали спящих розовощеких младенцев, словно над телами пробовали свои заклятья маги-некроманты, воскрешая их к недолгой жизни. Все стадии опытов по бальзамированию были собраны здесь, как в жутком музее. Отсюда жрецы Красной Веры повелевали токами смерти, здесь они перевязывали пуповину жизни и совершали обряды ритуального умерщвления, камлания и гадания по внутренностям. Вдоль стен стояли аппараты, похожие на широкие качели. Это изобретение применялось для извлечения трупной крови, дабы подмешивать ее к крови живых. Заглушая страшное предчувствие, я шел за Лебедевым. Я специально загасил интуицию, чтобы своим сомнением не повредить Анастасии.

Лебедев отпер прозекторскую, включил лампу и подошел к столу. На белом мраморе лежало что-то маленькое, хрупкое, с головой укрытое простыней.

Он приподнял полотно, отогнул край и всмотрелся в лицо девушки, спящей под покрывалом.

— Как она хороша! — глаза его остекленели, точно он увидел чудо и навсегда ослеп от этого зрелища. Дрожащими пальцами он провел по восковому лбу и щекам Анастасии, любовно оправил покрывало под подбородком, как заботливая больничная сиделка оправляет одеяло больного, чтобы ему было тепло и опрятно.

— Лебедев, эликсир!

Он вынул колбочку с веществом и, словно играя, спрятал ее за спиной.

— Помнишь, в детстве играли: „Колечко, Колечко выйди на крылечко!..“

— У меня не было детства.

Он вложил в мою ладонь пузырек. Я протянул ему горячий от моего тела перстень.

Он подбросил и вновь поймал перстень в ладонь и быстро сунул его в карман френча.

— Бери ее за плечи, а я за ноги…

Я осторожно завел руки под спину Анастасии, Лебедев взялся за колени. Тело оказалось внезапно легким.

Ее голова в короне золотистых кос мягко отделилась от тела и осталась на мраморном столе. По белому камню растеклась алая капля, похожая на звезду.

Лебедев отшатнулся, прикрыв глаза, растопыренными пальцами:

— Клянусь тебе, я ничего не знал. Этого не должно было случиться! Я не знал! Ты веришь мне? — он упал на колени и заскулил по-собачьи.

Этот человек был безумен и безумен давно, но я, ослепленный надеждой и верой в чудо, не видел этого.

Отрывистый смех, похожий на лисий лай, заставил меня очнуться. Лебедев скалился в улыбке, показывая на голову пальцем:

— А ты думал, мы отдадим ее тебе? Мы играли тобою как мячиком, пока ты был нам нужен. Мальчишка! Ты совсем не знаешь истории. Ее обезглавили ритуально, вдоволь наглумившись над ней. Даже у статуи батюшки-царя отпилили голову перед тем, как отправить в переплавку. Это очень древний культ. А ты хотел выторговать ее жизнь за безделушку. Все! Финиш! Последняя гастроль…

Он направил в меня черный вороненый ствол. Дуло покачивалось, примериваясь к моей груди.

В моем мозгу взорвался шар. Лебедев покачнулся и осел. Я физически чувствовал, как ломаю его волю и выкручиваю руку с пистолетом. Парабеллум упал на мраморный пол.

Лебедев застонал. Слепо шаря рукой по прозекторскому столику, схватил тонкий нож, похожий на узкое шило стилета. С минуту его воля боролась с моей, и он сдался. Держась обеими руками за рукоять, он резко всадил острие в свою грудь до самого основания. Роняя кровавую пену, он хрипел у моих ног, потом затих. Я достал из его вымоченного в крови френча перстень и поцеловал бескровные губы Анастасии…

* * *

После смерти Лебедева ложа „Неизвестных философов“ была разгромлена. Экстравагантная „Стелла Марис“ и элитарный „Крылатый Эрос“ — были ловушками Абакумова. Смерть Лебедева, „меченосца-наблюдателя“ сделала ненужным само их существование.

Все кружковцы были расстреляны или отправлены в бессрочную ссылку. Прошло полгода. Каждый день я ожидал ареста, пока не убедился, что бланк о добровольном сотрудничестве, подписанный мною в допросной камере на Гнездниковском, сгинул вместе с Лебедевым.

Я широко гастролировал по стране с сеансами исчезновения и материализации. Но все чаще во время выступлений со мной происходило нечто жуткое, не поддающееся моей воле. Вызывая материализацию предметов, которую зрители принимали за обыкновенный иллюзион, я видел внутри магического сундука голову Анастасии. Это было похоже на сумасшествие. Я не мог понять, действительно ли это моя сгущенная мысль, мой воплотившийся страх или галлюцинация безумца, доступная лишь мне одному.

Я помнил о том, что владелец перстня должен отыскать путь в Шамбалу. Но я боялся, что с исчезновением перстня, исчезнет мой дар и пьянящая власть над чудом навсегда покинет меня. Бездарный шарлатан, я уже давно разучился показывать самые обыкновенные трюки…»

* * *

Через несколько дней мы со Штихелем обследовали доки. Внутри затопленных секций можно было перебираться только вплавь. Изъеденные ржавчиной останки катеров и лебедок, ребра и остовы кораблей торчали из гнилой воды, как кости доисторических динозавров в устьях обмелевших рек. Выступающие из воды скелеты обросли мхом и ракушками. Здесь жило гулкое эхо и стойкий запах грибной плесени.

— Я встречал здесь бродяг. Они тягали на продажу цветной металл, — рассказывал Генрих. — Теперь здесь никого нет, словно всех выкурили. Той ночью, когда ты искал ночлег, я видел здесь свет. Фонарик мигнул несколько раз. Потом волной прибило утопленника. Говорили, что он утонул три дня назад.

— Я опознал его по татуировкам, как своего брата.

— Татуировки? Татуировки — пустяк. Их можно сделать и после смерти. В Освенциме практиковал некто Бюррель, по прозвищу Доктор Смерть, он наносил на тела узников посмертные татуировки, чтобы продать их кожу подороже. Ее вымачивали в чанах и сушили, а потом пускали на сувениры, ремни и кожаные абажуры. Эти молодчики из СС демонстрировали, что им все нипочем, словно отчитывались перед своим боссом, господином дьяволом. А всем известно, какая это жестокая и бессовестная бестия…

Носком сапога Штихель потрогал пустой тюбик. С тюбика издевательски скалилась мертвая голова с перекрещенными костями.

— Доннер ветер, ртутная краска! — фальшиво удивился старик. — Рисунки можно вытравить и на руках мертвеца. Это краска наверняка очень ядовита, но зато и смыть ее уже невозможно. А тату… Что ж такого. Можно изготовить трафарет по фотографии.

Мы плыли вдоль ржавых развалин. Штихель светил фонариком в темную воду. Внезапно он присвистнул:

— Эй, посмотри сюда!

В мерклом свете фонарика, сквозь зеленую воду просвечивал странный предмет, похожий на большой воздушный шар. В нем покачивался лохматый кочан. Присмотревшись, я разглядел человеческую голову с запавшими веками и полуоткрытым ртом. Голова была упакована в целлофановый пакет с грузилом. Это были останки безымянного аборигена по кличке Тело, жестоко поплатившегося за свое пристрастие к спиртному.

Я припомнил, как визжал Флинт, отказываясь ступить на палубу яхты, и кувыркался за бутылкой бомж по имени Тело. Флинт чуял запах смерти, потому и не хотел идти на судно. Собаки, единственные из всех зверей испытывают мистический ужас не только перед человеческой кровью, но и перед людскими замыслами.

Бомжа, опустошавшего запасы растворителя, прикормили и заманили на яхту. В доках его пристукнули, нанесли на кожу мертвеца татуировки и хладнокровно обезглавили труп.

— А я уверен, твой братец вовсе не спешит на тот свет, — рассуждал немец на обратном пути. — Он даже решил поиграть в кошки-мышки. А если предполагается охота, постарайся не стать дичью.

— Вот что, Генрих: к завтрашнему утру, я должен выглядеть, как жених на свадьбе со смертью. Если я буду выглядеть мокрой курицей, моя ловушка останется пустой.

— А мужчина — всегда охотник. От него должно пахнуть порохом и сталью, его одежда должна сливаться с местностью, ему нужно иметь оленьи ноги и нюх барса. Если мужик похож на бабу, то сам становится дичью для баб. Известно, как нынче ловят каплунов: палят из семи безоткатных орудий, хотя для поимки этой дичи вполне достаточно одной хорошо смазанной петли.

Философствуя подобным образом, Генрих помог привести в порядок мой костюм. Он даже добыл из собственных запасов полувоенные ботинки с высоким берцем — венец моей вызывающе хищной экипировки.

Глава 14

Марсианский десант

И ты лениво улыбнулась

Стальной секире палача.

Н. Гумилев

Я вывел «Кочевника» из укрытия ранним утром. Под колесами хрустел схваченный заморозком песок. Через час, поеживаясь от утреннего холода, я караулил выезд на трассу, по которому в сторону столицы могла промчаться Нелли. Мне повезло. В то утро она оставила свои деликатные обязанности секретарши Отто Юльевича и направилась в столицу. Выследить ее серебристого «мустанга» было совсем нетрудно. Целый час мы были неразлучны, как дворняга и репей. Я вел ее по трассе, в объезд города по кольцевой и дальше по запруженным улицам к центру.

Наконец она затормозила у дверей салона красоты, и я успел даже попасться ей навстречу, так что мы едва не столкнулись.

Осенний ветер срывал одежды с чахлых столичных насаждений, и Нелли прятала нежное лицо в голубоватый мех, а ладони в шиншилловую муфту. Ее духи заставляли дышать глубже и чаще. В высоких блестящих сапогах и облегающих лосинах, она напоминала королеву пиратов Энни Бон. В решающие моменты штурма английских фрегатов и бригантин эта героическая дама расстегивала пиратский камзол и воодушевляла команду своей несравненной сексапильностью.

— Нелли! Вот так встреча!

Увидев меня, Нелли заметно удивилась, но в следующую секунду расцвела чарующей улыбкой:

— О, мой неприступный попутчик! Ну, как? Вы нашли своего героя?

— Скорее героиню, нежную и опасную женщину с обаянием Цирцеи, и всякий, кто недостоин ее внимания, мгновенно обращается в вонючего кабана.

— А вы не боитесь за себя?

— О нет, прошел все пробы и даже имею печать.

— Печать? Покажите!

— Только не здесь, здесь слишком людно, Цирцея.

— Тогда, может быть, вечером, на презентации моего клуба? Сейчас я очень спешу. Да, чуть не забыла, вот пропуск. Я буду ждать… Ча-о-о! — мяукнула Нелли и томно улыбнулась, уверенная, что для лоха, проспавшего перстень, подобного набора обольщений вполне достаточно. Я посмотрел на приглашение:

«Салон холодного оружия „Булат“. ЗАО „Чингисхан“. ул. Старая Басурманная д. 21/4.

Презентация коллекции оружия стран Азии IX–XIX вв.

19 августа 2006 г. В 19–00».

Приглашенным были обещаны «дефиле мод, банкет и множество сюрпризов!!!»

* * *

На открытие салона «Булат» собрался цвет столичной публики. Шикарные кокотки, столичные барыни и знающие себе цену кавалеры, отбивались локтями от наседающей толпы, которую с трудом удерживал взвод охранников. Запоздавшие гости выкрикивали через головы свои имена, толкались у дверей. В фойе шикарного клуба кружил костюмированный бал. Я насчитал с десяток «летучих мышей», пару «снежных королев» и несколько щедро декольтированных красоток баскетбольного роста.

На миг мне показалось, что в пестрой карнавальной толпе, я вижу Машу. Она была в темном облегающем платье. Черная бархатная полумаска оттеняла нежный овал ее щек и алые губы. Длинные светлые волосы были собраны в высокую старинную прическу, с множеством выпущенных волнистых прядей. Расталкивая сверкающие тела-манекены, путаясь в драпировках и шлейфах, я ринулся за ней. Догнал, схватил за плечи, обернул к себе и… отшатнулся бормоча извинения. Из-под бархатной полумаски, мне улыбалась девушка.

Распахнулись двери демонстрационного зала, и толпа приглашенных, булькая как сироп, потекла сквозь открытые створки. Начиналось обещанное дефиле: парад милитаристских мод «а-ля Чингисхан».

Девушки в тонких кованых кольчугах на голое тело и в серебряных шлемах с волчьими хвостами размахивали изящными мечами, покоряя сердца разноплеменного московского бомонда с жестокостью необузданных кочевников. Мне они показались китаянками, хотя возможно, это был удачный грим.

Грянули барабаны и завизжали флейты, и подиум захватили марширующие эсэсовки в фуражках с лихо заломленной тульей, в рельефных купальниках из черной резины, в прозрачных галифе и отвратительно сияющих сапогах. Они победно цокали и поворачивались на тонких «шпильках», вгоняя каблуки в мякоть сердца или еще глубже.

Следом за белокурыми бестиями на подиум высадился марсианский десант. Закованные в стальные латы инопланетянки наводили на зрителей раструбы лучевого оружия. Смешные и страшные, они уносили разум в кромешную бездну будущего, где женщина, лишенная материнского чувства и сострадания к нам, несовершенным, будет походить на изящный боевой механизм с присущими ему бездушными функциями. Обуянная жаждой власти и главенства над мужчиной, Железная Кали в конце концов уничтожит его в войне полов, как бесперспективный вид космического неудачника.

Дефиле сменили показательные бои. Ловкий стройный воин в глухом шлеме римского гладиатора с прорезью для глаз и в звенящей сетке из серебряных чешуек, размахивая коротким мечом, отбивался от троих нападавших. Побросав клинки, воины подхватили с пола что-то вроде топориков или мотыг на длинных тонких ручках и бой продолжился. Эти орудия живо напомнили мне предмет, которым я едва не укокошил Барри.

Раскидав нападавших, воин сбросил шлем, по плечам плеснула рыжая грива, и зал зашелся от восторга — виртуозные эскапады демонстрировала сама Анелия, хозяйка клуба. Заметив меня, она послала воздушный поцелуй.

В соседнем зале, оформленном под вертеп разбойников, полыхал огромный камин. Мускулистый красавец в леопардовой шкуре на голое тело, медленно вращал кованый вертел. По обычаю средневековых воинских трапез, на вертеле истекал соками жареный бычок. Вдоль стен, как солдатики, выстроились бочонки со старинными клеймами. В кирпичном зале с готическими окнами готовилось небывалое пиршество. Дубовые столы ломились от закусок. Проголодавшиеся гости покинули уютные кресла демонстрационного зала и поспешили занять места за столами и столиками. Среди шумного пира, покачивая бедрами, скользила Анелия. В ее руках сверкали два полных бокала шампанского. Она была радостно возбуждена и пьяна от внимания и счастья. Я одиноко подпирал плечом средневековую колонну, но Анелия подрулила ко мне и протянула бокал:

— Ну что? Выпьем на брудершафт, мой несговорчивый попутчик?

Обвив гибкую руку вокруг моего локтя, она залихватски глотнула из бокала. Я смотрел на ее нежное горло. Такая прозрачность и белизна кожи встречается только у природных полек с «голубой кровью». «Была Анеля хороша, мы с нею выпили ерша», — ядовито скабрезничал тайный соглядатай внутри меня.

Допив вино, Анелия коснулась губами моей щеки. Защелкали блицы фотокамер. Теперь на меня смотрели с интересом и завистью.

— Как хорошо, что ты здесь! — растягивая гласные, пропела Нелли, ласково жмурясь. — Представь, мой партнер по медленной румбе подвернул ногу.

Она шутливо измерила мой рост, привстав на кончики золотых туфелек.

— Ты, пожалуй, с ним одного роста, а значит, и костюм тебе подойдет, а главное, типаж у тебя что надо!

— Но, пани, танцором нужно родиться.

— Это совсем нетрудно, несколько поддержек, раскруток и все!

Я решил, что если внезапно появлюсь на сцене, то Маша увидит меня и, возможно, подойдет хотя бы в конце вечера. Глядя в веселые и бесстыжие глаза Анелии, я малодушно согласился.

Крепко держа за руку, Нелли влекла меня куда-то в глубину клуба-дворца, по анфиладам комнат, пока мы не очутились в небольшом танцевальном зале с зеркалами вместо стен и балетным станком.

— Ты, наверняка, слышал эту байку, Арсен, — смущенно опустив ресницы, ворковала Нелли.

Ее рука лежала на моем плече, покалывая сквозь рубашку электрическими искрами.

— Какую именно, ясновельможная пани?

— Для успеха партнеры в танце должны быть близки, очень близки! В этом и заключается репетиция, и секрет обжигающих танцев в стиле «латинос».

— Все так просто? То есть напротив — сложно!

— Да!

— Простите, пани Анелия, но я старомоден, как «славянский шкаф». После такой тренировки боюсь провалить весь танец.

— Не будь каплуном, и все получится!

Она включила музыку и заперла дверь. Ее рыжие волосы разметались по черному шелковому платью. Ее обнаженные руки, жемчужно светлые, как перламутр, властно обнимали мою шею. Когда рядом девчонка с огненной гривой, подобная Анеле, легко вообразить себя кем угодно. Я положил руку на ее змеиную талию, вновь уколов ладонь грозовым электричеством, и очутился в ритмичном вихре. Я точно знаю, что мы не покидали зала с зеркальными стенами, но мне казалось, что нахожусь в восточном храме, среди массивных колонн и барельефов, изображающих все позы Камасутры, недостижимые, как абсолютный полюс.

Нелли трясла меня за плечи:

— Мачо, ты заснул?

— Бодрствуйте и трезвитесь — сказано в священных текстах, чтобы не проспать самого главного.

— Подожди, я сейчас.

Нелли ненадолго исчезла и вернулась с чашкой чая:

— «Вкус чая напоминает вкус дзен».

— Я мало знаком с учением дзен.

— Ты имеешь шанс узнать больше. К примеру, на востоке чай называют напитком мудрецов!

— Надо же! Что же в нем такого мудрого?

— Однажды Бодхисатва уснул во время созерцания премудрости. Этот проступок показался ему настолько ужасным, что он тотчас же отрезал себе веки. Они упали на землю и проросли. Так появился первый кустик чая.

Нелли сидела на пушистом ковре в позе лотоса. Отставив изящный локоть, она наливала чай из крохотного фаянсового чайника.

— Да, ты глубоко постигла буддизм. А я, профан, даже не подозревал, что буддистки так хорошо танцуют!

Нелли метнула на меня взгляд, исполненный таинственного значения:

— Когда все закончится, давай поужинаем вместе.

— Всегда готов!

На любом мало-мальски стоящем карнавале есть свои король и королева. Под вздохи восхищения и вожделения они танцуют танец судьбы.

Мы танцевали медленный, чувственный и жестокий танец. Нелли вилась вокруг меня, как золотистое пламя, и мои исполненные силы и страсти, но угловатые «па» выгодно оттеняли ее возможности. Музыка сорвалась с нарочито медленной прелюдии, как срывается долго сдерживаемое желание. Я энергично прижал ее тонкое, обернутое шелком тело, и дальше все пошло само собой.

Старик Бернард Шоу оставил нам замечательное изречение, доступное любому переводу: «Танец есть вертикальное выражение горизонтального желания». Он был прав! Под восторженные аплодисменты мы покинули подиум, и я получил недолгую свободу от «ночной тигрицы».

После жаркого танца лицо горело. Я прошел сквозь душные, гудящие, как вешний улей залы, и вышел на крыльцо под медленно падающий снег. Постоял немного, хватая губами сладкие снежинки.

Часам к двум ночи праздник утомленно стих. Гости разъезжались по домам, чтобы успокоиться, или переходили в казино «Поручик Ржевский», расположенное в соседнем доме, чтобы еще раз испытать судьбу и удачу.

В поредевшей толпе вновь мелькнула Маша. Неприступно красивая, «вечерняя». Что привело ее на этот полуночный бал. Охота на женихов? Поиск нового папика?

В подтверждение моих худших догадок Маша словно не узнала меня, даже бровью не повела.

— Привет охотницам на мастодонтов бизнеса. Удалось поразить кого-нибудь или стрелы, выпущенные из-под ваших ресниц, застревают в их толстой коже?

— А ты что здесь делаешь? Зажигаешь на танцплощадке?

Я взял ее за локоток, обтянутый ажурной перчаткой, и отвел в сторону.

— Маша, Анеля и есть та самая девушка, которая ехала со мной в купе. Когда все стихнет, я намерен попасть в апартаменты Анели.

— Флаг тебе в руки…

Она медленно пила ледяной нарзан, и ее не интересовали ни перстень, ни я.

— Ты не так поняла меня, Маша! Возможно, перстень здесь, в этом особняке! Но искать его тут, все равно, что иголку в стоге сена.

— Надо всего лишь поджечь стог вместе с гадюками, и иголка найдется, — усмехнулась Маша. — Смотри, тебя уже ищут, чтобы пригласить на белый танец.

По залу, кивая знакомым и озаряя улыбкой незнакомых, шла Анеля.

— Да ты ревнуешь!?

Маша пожала плечами и отступила в тень колонны.

Анеля быстро нашла меня (нельзя сказать, чтобы я активно скрывался) и, загадочно улыбаясь, повела за собой.

Покои Анели были отделаны мрачным природным камнем, щедро инкрустированы ониксом, обильно украшены шкурами, японскими коврами и вазами с видами Киото. В медных шандалах-иероглифах горели факелы. Потолок подпирали массивные деревянные колонны, такие я видел в самурайских фильмах.

— Эти колонны олицетворяют мужскую силу, — опустив глаза пояснила Нелли. — Японцы называют их ябуни.

Я огляделся: оружие висело повсюду, и если у Чехова в третьем акте мирно пылящееся на стене ружье должно обязательно выстрелить, то мечи, сабли и ятаганы в ножнах явно предвещали финал грядущей драмы.

Словно играя, Нелли вынула из ножен дамасский клинок и вытянула руку, любуясь закалом:

— На Востоке говорят; если меч вынут из ножен, он должен попробовать крови…

«Вот оно… началось», — мелькнуло в моей голове.

— И чья же это будет кровь, пани?

Нелли ухмыльнулась и, слегка проколов пальчик на левой руке, чувственно слизнула капельку крови. Затем она сняла со стены короткий изогнутый меч:

— Посмотри, это кинжал для харакири. Правда, что харакири — дорога в рай?

— Не совсем верно.

Я осторожно вынул кинжал из ее рук.

— Похоже, древние народы, общались теснее, чем мы… — от нее исходил запах дорогого вина, духов и женского желания. Я умолк, не договорив.

— Теснее, чем мы? — удивилась она.

— …можно представить… — выдавил я.

Гибкая ладонь Нелли скользнула под мой ремень прямиком к моему единственному оружию. В отличие от самурайских мечей в ножнах, оно обещало победу.

— Ты никому не говорил, что останешься здесь, сладкий? — она покачивалась под едва слышную музыку, и ласкаясь, успевала медленно освобождаться от платья.

— Я один, ясновельможная пани, и мне не перед кем отчитываться… — прошептал я.

«Нагая женщина, это женщина во всеоружии», — предупреждали древние мудрецы, и наша дуэль была впереди. О, смерть на пике наслажденья, я не звал тебя да и теперь не тороплю!

Осторожно умерив пыл Анели, я прошептал, что мне бы надо немного успокоиться. В экзотическом интерьере жилища самурая я чувствовал себя резидентом разведки на Дальнем Востоке. Я беспечно влез в ботинки Рихарда Зорге и уже успел набить мозоли.

— Обожди, я скоро… Не скучай, — промурлыкала Нелли.

Я ослабил ворот рубашки и прилег на широкую низкую лежанку из черного шелка. Оглянувшись на меня, Нелли скользнула в ванную.

Уф, вынужденный действовать без промедления, я мучительно пытался сосредоточиться на поиске перстня.

Женщины, как лисицы, прячут свои драгоценности там, где спят. Это древний закон Клеопатры. С тех времен женская психология ничуть не изменилась. Я напряг эрудицию, но кроме хитростей царя Соломона, в подробностях описанных в Библии, ничего не приходило в мой расстроенный ум. Даже мудрейший царь был вынужден пойти на обман, дабы выведать женский секрет. Женщины — существа скрытные, но в период стресса они способны выдать многие свои тайны.

В библейском Семиречье личность царицы Савской была не менее популярна, чем, скажем, Лолита (не та заповедная, набоковская, а совсем другая). Но даже прекрасной Балкиде Савской было что скрывать, а именно свои ноги, которые, по слухам, были не в меру волосаты. Царь Соломон имел виды на прекрасную царицу. Он решил проверить слухи, дабы их опровергнуть. По прямому указанию Соломона некий мастер изготовил стеклянный пол в зале приемов, похожий на озеро. Едва войдя в зал, Балкида инстинктивно приподняла полы царственного одеяния, чтобы не замочить их в воде, обнажив ту часть тела, которая так долго интриговала царя. Следуя примеру царя Соломона, я должен был мгновенно вывести Анелю из равновесия и сполна использовать эффект неожиданности.

Японским мечом я учинил харакири чучелу бенгальского тигра. Отхватил у него полоску шкуры и положил в кованый шандал с горящими свечами. Легкий поначалу запах паленой шерсти становился с каждой минутой все гуще.

А что если… Вода вовсю клокочет. Нелли холит свое волшебное тело «Пенкой Афродиты», похоже, она всерьез включилась в игру, а, значит, у меня есть несколько драгоценных минут. Завет резидентов всех разведок и агентур: «Ищи там, где бы спрятал сам».

Я распахнул створки резного комода, выпустив из плена лавину кружев и душистого шелка, осмотрел ящички ночного столика, поискал за рамой зеркала, в напольной вазе с драконами, поднял с пола и ощупал расшитую стразами сумочку.

— Да ты я вижу, и не думал скучать? — стоя в дверях Нелли зловеще улыбалась.

Короткий халатик облепил ее влажное тело. Рыжие космы опадали на плечи, как змеи с головы Медузы Горгоны. Она лениво, утомленно сняла со стены кривой турецкий ятаган.

— Когда рядом Лисица Чингисхана, скучать не приходится. Не хочется тебя убивать, — призналась Нелли, проверяя острие меча шелковым платком, — но придется!

— Почему не хочется?

— А ты не догадываешься?

— Наверное, я все еще симпатичен вам, пани?

— Идиот… Ты помог убрать с моей дороги Барри, этого старого козла. Теперь я на свободе.

— И к тому же с перстнем Чингисхана!

Сорвав со стены грузинский кинжал, Нелли метнула его в меня. Увернувшись от удара, я опрокинул туалетный столик, с него стеклянной лавиной обрушились флаконы и банки. Удар ятагана раскрошил стену за моим плечом. Мрачный гранит оказался подделкой. Нелли размахивала клинком, как разъяренная амазонка. Второй удар был точнее и пришелся по плечу. Внезапно погас свет, протяжно завыла сирена пожарной сигнализации. Нелли сослепу распорола подушку, и пух, разгоняемый рукопашной схваткой, как вентилятором, мгновенно наполнил ее чертог. На уровне пола замигали аварийные «клопы» и стало чуть-чуть светлее. В эффектном полумраке Нелли метнулась к висящей на стене тибетской маске и запустила туда руку. Сигнализация завыла глуше. Зажегся свет. В левой руке Анели блестел перстень, а в правой угрожающе покачивался все тот же увесистый тесак. Анеля взяла перстень в зубы, и плавно играя мечом, гипнотизируя сияньем клинка, двинулась на меня.

— Посторонись!

Маша, неожиданно выпрыгнув из-за колонны и сорвав со стены саблю, сделала несколько сверкающих «восьмерок». Нелли ответила каскадом ударов. Яростная дуэль двух прекрасных дев похожа на битву жизни и смерти. Мечи со свистом рассекают воздух. Анеля явно теснит Машу. Довершая победу, Нелли делает несколько прямых эскапад и внезапно замирает в сложной неустойчивой позе. Как потерявший равновесие конькобежец, она резко выгибается назад, от чего расходится ее и без того легкомысленный халатик. Полированные плиты пола густо залиты парфюмерным елеем из опрокинутых банок и пузырьков. Выронив тяжелый меч-противовес, Лисица Чингисхана скользит вперед и падает на спину. Перстень со звоном ударяется о мраморный пол.

Маша ловко подхватила с пола перстень:

— Быстрей, Казанова! По лестнице направо, там не заперто!

Мы покинули негостеприимную «юрту» Чингисхана через запасной выход, по-пластунски проползли под зубчатыми воротами внутреннего двора и очутились на улице. Распахнув дверцу черной приплюснутой машины, Маша прыгает внутрь.

— Перстень останется у меня! — бросает она на прощанье.

Я успеваю вцепиться в дверь ее машины:

— Что это значит?

— Это значит, что у тебя есть шанс выйти живым из всей этой истории. О перстне не заботься, он в надежных руках! Прощай, друг Арсений!

Она срывается с места. Рубиновые искры тают в ночной мгле. Через несколько секунд оседлав байк, я лечу за ней по ночным улицам.

Она прибавляет скорость и на светофоре обгоняет меня. Я отчаянно пытаюсь догнать ее, вылетаю на окружную и продолжаю безнадежную погоню уже за городом, и только тут замечаю, что меня самого «ведут», я взят в клещи четырьмя джипами. Черные монстры, зажав «Кочевника», прижимают меня к обочине. Я иду на рискованный маневр и врезаюсь в бампер крайнего джипа. Меня отбрасывает в сторону, и я заваливаюсь на обочину вместе с мотоциклом.

Из машин выпрыгивают крутые парни, пробуют на прочность крепость моих сухожилий и после недолгой борьбы запихивают в машину.

Мой последний взгляд обращен на «Кочевника». Он обреченно лежит в кругу рычащих чудовищ, как закованный в ржавую броню раненый гладиатор. «Крутые» сбивают крышку бензобака, суют в него конец шарфа и поджигают зажигалкой. Огненный столб с черным плюмажем наверху поднимается в ночное небо и почти сразу гаснет. В аскетичном сложении «Кочевника» нет пищи для огня.

Неожиданно, взвизгнув тормозами, рядом с джипами, останавливается гоночная машина.

— Эй, что за дела? — высокий девичий голос заставляет громил приглушить мотор.

На шоссе стоит Маша. Ночной ветер треплет ее бальное платье, раздувает шлейф, похожий на хвост вуалевой рыбки.

Тонированное стекло главной машины ползет вниз. Оттуда выглядывает знакомая одноглазая личность. Это Циклоп — тот самый, что устроил стрельбу на пикнике. Черные розыгрыши продолжаются?

Выйдя из машины, он оглядывает Машу с головы до ног:

— Красавица хочет поехать с нами?! Ассоль все еще ждет принца под парусами или уже присмотрела другого?

Маша решительно открывает дверь и садится рядом со мной.

Машины останавливаются далеко за городом, около недостроенного особняка, нас ведут в дом.

— Ну что, как поживаешь, наследничек? — интересуется Циклоп.

— Нормально, не жалуюсь.

— Не зарекайся…

— Похоже, у вас проблемы?

— Вот только не говори, что ты ничего не знаешь. Верни мне все, и у меня нет к тебе претензий.

— Сколько?

— Пустяки. Два с половиной лимона… в долларах.

— Да это же огромные деньжищи, должно быть, целая телега денег. Вы что, видели меня с телегой денег?

— Не прикидывайся черепашкой. Сумма была выдана в чеках на предъявителя.

— Так, продолжай…

— Твой брательник занял у меня бабки под собственное ювелирное дело. Говорил, что договорился о выставках за рубежом. Показывал брюлики на фотках и верительные грамоты от «Де Брис». Мы поверили картинкам с голыми бабами и остались в дураках.

— Может быть, вам стоит спросить у Маркела?

— Издеваешься, сука! — единственный глаз Циклопа наливается гневом.

— У меня есть подозрения, что мой брателко жив.

— Еще слово — и мы тебя подвесим…

— Ну, раз так, должен вас огорчить, ребята: ни денег, ни драгоценностей у меня нет. Сожалею…

— Ты сожалеешь? — вскипел Циклоп. — Ты еще не знаешь, что такое сожалеть! Я лично выписал десять чеков на предъявителя, каждый на четвертак: двести пятьдесят тысяч долларов. Сечешь? Чеки были оприходованы за день до того, как твой брательник сыграл в отходняк. Ты был первым, кто побывал в его халупе, а потом мотался в Гурзуф. Откуда мне знать, может быть, ты там прятал деньги или переправлял в Турцию драгоценности?

Ближайший оруженосец подал Циклопу «саквояж доктора Ватсона», из его раскрытой пасти явились паяльник, ведерный электронагреватель и электроутюг.

В кирпичной коробке, куда нас затащили, гулял сквозняк. Циклоп включил калорифер и расцвел каннибальской улыбкой. Должно быть, он представил, как посадит нас на этот гриль. Но для начала он включил паяльник и поднес раскаленное острие к лилейным щекам Маши, явно намереваясь выжечь автограф.

— Стой, стой, командир, так не пойдет. Предлагаю начать с меня. Так, значит, это вы обшмонали мой дворец в Тихой Пристани?

— Ты нам зубы не заговаривай, принц Датский. Если не вернешь деньги, вас обоих, тебя и твою кралю зароют под гробом покойника, но перед этим вы пожалеете, что родились на свет.

— Стойте, ребята. Может быть, он перевел деньги на другой счет? Я нашел у Маркела какие-то облигации, бумажонки, пачку банковских кредитов. Я в этом ни черта не понимаю.

— Где они?

— У меня дома.

— Точнее.

— В книгах… Полное собрание сочинений Сталина в тринадцати томах.

— О, це дило! Где живешь?

Я назвал адрес.

— Ладно, — сжалился Циклоп. — Если мы найдем деньги, мы вас небольно зарежем. А вот если не найдем…

Представитель теневого бизнеса выразительно скрипнул зубами и ухмыльнулся. Должно быть, в эту минуту его пустое око смотрит в ад, выбирая для нас самые жестокие муки.

Мои запястья сковали наручниками. На Машу спецсредств не хватило, ее руки перекрутили скотчем. Нас обоих привязали к стульям и оставили под надзором охранника, ражего детины с «говорящим» прозвищем Дебил. Каждые несколько минут Дебил выходил на балкон и по мобильнику докладывал шефу обстановку.

— Почему ты вернулась, Маша? — спросил я, едва мы остались одни.

— А ты не догадываешься?

— Ты что, тайная послушница матери Терезы? Сначала ты решила избавить меня от всех хлопот с перстнем, а теперь — поддержать морально?

— Я видела в зеркало заднего вида, что у тебя неприятности и решила вернуться. Если можешь, прости меня, Арсений.

— Ты тоже охотилась за перстнем?

— Не надо об этом. Молись, чтобы Циклоп и его банда задержались.

— Об этом я уже позаботился. Тринадцать томов сочинений Сталина… Плюс три прижизненных издания… У нас в запасе целый час.

Маша оглядела стены в сырой штукатурке и паутине проводов. На полу стоял калорифер. Спирали малиново накалились. Дебил сел на диван, расстегнул ворот рубахи и смотрел на Машу. Ее лицо и шея блестели от пота, а духи пахли одуряюще. Охранник подошел к ней ближе, потрогал толстыми пальцами серебряный амулет на ее шее.

— Пить! — Маша выразительно посмотрела на столик с пятилитровой бутылью воды.

Охранник снял крышку с бутыли, перелил воду в пластиковый стакан и поднес к ее губам.

Я дернулся и опрокинул со стола пятилитровую бутыль с минералкой под ноги дебилу.

Маша резко ударила его головой в подбородок.

Потеряв равновесие, детина осел в лужу на полу. Я пинком опрокинул калорифер в разлитую минералку. Посыпались искры. Дебил задергался в конвульсиях. Я зубами взял со стола бутыль с пивом, на стуле допрыгал до окна и выбил стекло. Маша перепилила скотч на своих руках о торчащие из рамы осколки, и, обернув руки в пластиковый пакет, достала у обвитого молниями дебила ключ от наручников.

— Ладно, мы не живодеры… — я выдернул шнур калорифера.

* * *

— Твоя девушка? — спросил Генрих, придирчиво оглядывая Машу.

Закончив осмотр, он довольно хмыкнул:

— Эх, будь я помоложе лет на пятьдесят, отбил бы ее у тебя!

Поздним вечером, когда Штихель уже похрапывал на лежанке, я взял Машину руку. Я был уверен, что так она скажет мне правду, а если нет, то я успею поймать токи лжи и дрожь ее смятения.

— Маша, кто ты?

Она молчала, опустив ресницы.

— Маша, я жду ответа… Как ты оказалась в «Чингисхане», почему не уехала? Где перстень, в конце концов?

Маша мягко освободилась, расплела волосы и вынула из прически перстень на длинном тонком шнурке. Словно, посвящая меня в рыцари, она одела его на мою шею.

Потом сняла с шеи серебряный амулет и протянула мне. По ободу кельтского креста был выбит едва приметный шифр, похожий на офицерский номер.

— Помнишь, мы попали в ловушку Лисиц Чингисхана? Помнишь, как отреагировал Барри, когда я сняла куртку? Ты даже приревновал тогда… и зря. Он пялился вовсе не на меня, а на этот крест. «Лисицы» тесно связаны с ближневосточной разведкой, и им известен этот знак.

— Расскажи все…

— Помнишь, я говорила, что сбежала от своих «приемных», бродяжничала, но так и не смогла научиться воровать? Однажды ко мне подошла красивая светловолосая женщина, долго разговаривала со мной, после этого я попала в странную школу, почти монастырь. Нас было двенадцать человек. Я была единственной девочкой. Нас растили, как растят детей в большой любящей семье. Для нас пекли настоящий домашний хлеб и одевали в рубахи с обережными вышивками. Мы ели, пили и надевали только выращенное в России. Летом мы жили в летних лагерях у истока Волги, или вблизи Изборска, или у слияния Непрядвы и Дона. Мы учили наизусть былины и песни северных сказителей, мы участвовали в обрядах. Другая часть особой подготовки — это программа элитной разведшколы. Из нас готовили непотопляемых диверсантов, разведчиков-биороботов, «запрограммированных» на любовь к России, на честь и преданность долгу. Мы — «Ангелы Ада», тайное воинское подразделение, самая тайная и законспирированная часть проекта «Китеж». Прости меня, я молчала, чтобы…

— Как вы вышли на Тайбеле?

— Письмо Тайбеле о некоем «сокровище», от которого зависят «судьбы мира», не дошло до Кремля, но на него обратили внимание в особом отделе ГРУ. Одновременно оживилась ближневосточная разведка. Мы едва успели выяснить родственные связи Тайбеле. Я должна была нейтрализовать Маркела в случае его броска в Гурзуф, но нас явно опередили. «Лисицы» раньше нас узнали о перстне. Я почти сразу решила исключить тебя из игры, но судьба распорядилась иначе и я благодарна ей.

— Этот перстень, действительно, так важен?

— Известно лишь одно: этот перстень не только связующий пароль, он — знак времени. Когда перстень вернется в Тибет, начнется новый круг земной истории.

— Разведчики верят в Шамбалу?

— Наши аналитики считают ее «рассеянным городом», но придет время, когда силы Асгарда соберутся воедино и выйдут на битву с силами тьмы.

— Это будет Армагеддон?

Вместо ответа она положила ладонь на мое плечо и заглянула в глаза. Эти мгновенья простой дружеской близости стерли из моей памяти все страдания высеченного мужского самолюбия. Ее ласковая дружба была нужна мне гораздо больше, чем все то, чем я горел с тех пор, как увидел ее впервые.

— Маша, мы должны предупредить Отто Юльевича. Он ничего не знает об истинной сущности этой чертовки Анелии. Она втерлась к нему в доверие и даже больше того…

— Да, ты столкнулся с матерой резидентшей. Но без перстня вести самостоятельную игру она больше не сможет. Она всего лишь женщина, хотя при этом прекрасно подготовленный агент, владеющий гипнозом и умением очаровывать.

— Ты умеешь очаровывать гораздо больше.

Глава 15

Доля ангелов

Зачем во тьму кровосмешений,

К соприкасаньям алых жал

Меня — Эдипа, ты послал

Искать зловещих откровений?

М. Волошин

За окнами маяка брезжило раннее утро. Сонно перекликались чайки. Подперев ладонью щеку, Маша читала рукопись Тайбеле.

* * *

«…Май 1953 года запомнился мне шалым, будоражащим ветром, и вместе с первым вешним теплом возвращались освобожденные и реабилитированные.

Люди, отсидевшие по десять-пятнадцать лет, встречались повсюду. Коротко остриженные, в старых выношенных ватниках, опустошенные и больные, они с испугом оглядывались вокруг, чувствуя страх перед внезапно открывшейся свободой. Они походили на жителей другой планеты, которым еще только предстоит освоить новые законы выживания.

Я дал несколько представлений в женских колониях ГУЛАГа. Фокусы и иллюзион перемежались с номерами гипноза и угадывания. Принимали очень тепло: женщины, многие еще молодые и привлекательные, были охвачены энтузиазмом и надеждами на близкое освобождение.

В Москву я возвращался на перекладных. Сначала поездом „Воркута—Вологда“, в Вологде я должен был пересесть на скорый до Москвы. Незнакомая женщина боязливо вошла в мое купе. Села у окна, стараясь не смотреть в мою сторону. Через несколько минут я понял, что не могу отвести от нее глаз. Вскоре между нами завязалась обычная дорожная беседа. Незнакомка отвечала сначала скованно, потом все веселее. Оказалось, она видела меня в лагере во время концерта.

Что можно сказать о молодой, стройной и все еще привлекательной женщине, которая больше четырнадцати лет провела в заключении? Ее радость свободы и любовный голод сквозили в глазах и движениях, и в том, как она курила: жадно, чувственно, немного скосив яркие золотисто-карие глаза, и в том, как смотрела и говорила. Да и нужны ли были слова?

Сознаюсь, в первые минуты я был так ошеломлен ею, что невольно применил свои способности. Гипноз тесно связан с сексуальностью. Взгляд глаза в глаза воспринимается большинством женщин, как любовная магия, но прежде я никогда не злоупотреблял своим даром.

Я все еще не решаюсь назвать ее по имени, хотя столько лет прошло… Ее звали Вера.

Опьянев от близости друг друга, мы сошли с поезда.

Мы были беспечны и веселы. Мы шли по городу, держась за руки, как самые первые, самые невинные влюбленные. В привокзальном ресторане я заказал ей фруктов, мяса и вина. Она поднесла рюмку к лицу, вдохнула аромат и сказала тихо:

— Запах вина называют „долей ангелов“. Я не знала любви и вина шестнадцать лет.

В нарушение всех контрактов с Госконцертом, я остался на неделю в городке, разбуженном весной.

Она ничего не рассказывала мне о лагере и о своей жизни за все эти годы, словно их и не было. Словно только сегодня она впорхнула в мир, коротко остриженная и стройная, как подросток. Мы сняли комнату в частном доме и провели несколько дней в сладком плену. Она волшебно изменилась, стала еще ярче и моложе. Но время шло, и нам обоим нужно было ехать в Москву. Ей оформить документы на реабилитацию; мне разобраться с дирекцией цирка. В Москве мы решили зарегистрироваться.

В последний вечер она была грустна и тиха:

— Оскар, я должна сказать тебе нечто важное — у меня был сын.

— Сколько ему лет?

Она печально усмехнулась:

— Он, должно быть, твой ровесник. Ты — ясновидец, помоги мне разыскать его.

Я всеми силами желал „увидеть“ ее ребенка, но видел только бархатную тьму, похожую на задернутый занавес, так бывало, когда меня спрашивали о человеке, которого уже не было в живых.

Она все поняла по моему лицу и равнодушно глядела в темное, залитое дождем окно. На город накатил черемуховый холод. В стекла стучал ледяной ливень.

— Ничего страшного, — сказала она, — я обязательно разыщу его. Он наверняка попал в один из детских домов. А там сделали все, чтобы он забыл свою мать и отца: „врагов народа“.

— Подожди, милая, сейчас мы спросим о нем алый камень.

Я вынул перстень из шелкового платка в моем кармане.

Она внезапно выхватила перстень из моих рук. Губы ее дрожали.

— Откуда он у тебя, говори! — она приблизилась ко мне, держа за ворот рубашки.

Она словно обезумела. Я вдруг понял, что эта женщина моя мать…

Я молчал. Я был на грани помешательства. И если в Тибете есть чтецы кармы, читающие людской путь по черным и рубиновым кристаллам, то в эту минуту они, должно быть, порвали все свои священные свитки и разбили магические зеркала.

— Говори, где ты взял его? — она держала перстень в кулаке, как гадюку.

По моим щекам текли слезы, „кровавые слезы Эдипа“.

— Не смей плакать, фигляр, — она нервно курила папиросу за папиросой. — Ты знаешь, что это за вещь? Сколько людей погибло из-за него? Этот перстень передал мне муж, перед тем как его забрали в ОГПУ. Когда за мной пришли, я привязала этот перстень на шею своему сыну…

Она зажала ладонью рот и затряслась от немых рыданий. Я выскочил под дождь. Там, в разоренной комнате осталась не моя возлюбленная и не моя давно потерянная мать, а видение, которое я желал бы забыть навсегда.

Я знал то, о чем скоро догадается она: в ее чреве дремала завязь жизни — жестокая печать Эдипова проклятия.

В семь часов вечера она должна была сесть в московский поезд, и я равнодушно ждал этого часа, зная, что когда тронется ее вагон, я уже буду мертв. В моем чемодане, под грудой чистого белья лежал тщательно смазанный трофейный пистолет, тайно купленный в Москве на Тишинском рынке.

Она уехала, небрежно бросив перстень на подушку. Я вынул пистолет, но спусковой крючок раз за разом сухо щелкал и давал осечку. Владелец перстня не мог погибнуть от пули.

Что значит отдельная человеческая травинка под колесом истории, под косой войн, репрессий? И кто виноват, что через шестнадцать лет разлуки мать не узнала потерянного сына и в жажде любви зачала от него ребенка? Но виновник есть, и всем известно его имя. В основании его империи лежат кости моих родителей и мой страшный Эдипов грех, и пусть я не убивал своего отца, но я радостно служил его убийцам.

Наш сын родился в феврале 1954 года. Он был записан на девичью фамилию матери, как Данилевский. Он вырос, окончил Московский университет и стал геологом. Все годы я издалека следил за его судьбой, помогал деньгами, но так и не решился познакомиться с ним.

После 1964 года я прекратил концертную деятельность и поступил на работу в секретную лабораторию в Крыму. Десять лет я занимался выработкой навыков подводного боя у дельфинов. Благодаря перстню я понимал их язык и достиг необыкновенных результатов в общении с „людьми моря“, но все мои афалины погибли, выполняя боевые задания во время Карибского кризиса.

Я заканчиваю свой труд поздним вечером. На улице свирепо хлещет ливень. Догорает свеча. Когда пишу, всегда ставлю перед собой свечу, чтобы тени прошлого слетались на огонь памяти…»

* * *

Маша оторвалась от рукописи и закрыла лицо руками. Я не решался окликнуть ее.

Миф об Эдипе — пожалуй, самый страшный и загадочный из всех описанных Софоклом: однажды подгулявший житель Коринфа обозвал юного царевича Эдипа «подкидышем». Да так оно и было: младенца нашли в горах пастухи и бездетная царская чета усыновила его. Желая узнать правду о своем происхождении, Эдип отправился к прорицателю. Оракул предрек юному царевичу Эдипу, что тот убьет своего отца и женится на матери. Эдип в ужасе бежал из Коринфа. Он искренне любил своих приемных родителей и не желал принести им бесчестие. В результате он все же убил своего родного отца, фиванского царя Лая и женился на Иокасте, которая была его настоящей матерью.

Трагедия Эдипа, как ни странно, тесно связана с гипнозом и внушением. Запретное влечение к матери и тайный страх перед отцом Зигмунд Фрейд назвал Эдиповым комплексом, хотя сам Эдип был абсолютно свободен от этого комплекса. С подачи Фрейда гипноз в гипнотических практиках разделился на два вида — отцовский, основанный на страхе и подчинении, и материнский, базирующийся на любви и ласке. Сталин, мощный природный гипнолог, соединял эти два вида внушения: страх перед карающей силой государства и любовь к Родине. Отсюда и известный цинизм его высказываний в кругу близких друзей. Бывший семинарист, уж он-то знал наверняка: «Каким бы ни был предмет вашей веры, реальным или воображаемым, вы достигнете одинакового успеха, если вера ваша будет искренней». Первыми это осознали священники и фокусники-гипнотизеры.

— Ты был прав: история повторяется, — прошептала Маша. — Но неужели Маркел и вправду был внуком Тайбеле?

— Я постараюсь разобраться в этом.

Через несколько дней работы в отделе «реабилитированных» в Центральном архиве и фондах Академии Наук я знал о сыне Оскара Тайбеле и Веры Земличной почти все. Он действительно состоял в недолгом браке с Фирой Горской. Но вот закавыка: Маркел родился через восемь месяцев после того, как Данилевский погиб в экспедиции на Северный Урал, а ушел он туда и того раньше. В это время Тайбеле плавал на эсминце в Карибском море и дрессировал дельфинов. Вернувшись, он навел справки а, может быть, лично встретился с Фирой. Во время встречи он, возможно, и намекнул о сокровище, обладателем которого он являлся. И Фира уверила Тайбеле в том, что Марик его внук и единственный наследник загадочного предмета.

В моем расследовании оставалась только одна тайна: как перстень попал к Вере Земличной и кто рассказал ей истинную историю.

Я перечитал все письма, хранящиеся в архиве. На конвертах стояла отметка о перлюстрации, но видимо, сталинские цензоры схалтурили.

Этот сложенный в восемь раз тетрадный листок, выпал из конверта с письмом. Писал Вере Земличной ее муж Михаил. Судя по обвинениям, собранным против него ОГПУ-НКВД, Михаил принадлежал к литературной группе «Сибиряков». Все члены этого литературного кружка были расстреляны в 1937 году за сочувствие Колчаку и пропаганду шовинизма. Судя по приписке, сделанной рукой Михаила, письмо было передано тайно с «верным товарищем», когда сам Михаил находился на Лубянке. Впоследствии письмо изъяли вместе с документами Веры. Кодовое слово «барон Унгерн» заставило меня развернуть письмо и всмотреться в нервно пляшущие строки.

* * *

«…А теперь о перстне, что я оставил тебе.

Осенью двадцать восьмого года я оказался в Новониколаевске. После разгрома Колчака множество бывших золотопогонников пробирались в Западную Монголию через красноармейские пикеты. Ты знаешь, я недолго воевал в белой армии, до революции закончил два класса пехотного училища. Рослых, чисто одетых мужчин хватали прямо на улицах. Два дня я провел у знакомой барышни, пока не решился на побег через оцепление города. Конный разъезд красноармейцев взял меня по ее наводке.

За день до этого сгорел старый Новониколаевский острог и всех арестованных рассовали по подвалам, некоторых держали в отсыревших погребах, но мне „повезло“. Меня отвезли в бывшее Дворянское собрание, там теперь располагалось губернское ЧК, и заперли в подвале. Я не сразу понял, что не один. На полу в углу лежал человек. Электричества в городе не было. В окошко под потолком сочился лунный свет. Мой сосед походил на живого мертвеца, лишь огромные глаза жили на бледном вспухшем лице. Безумие и жестокая мысль попеременно мешались и вспыхивали в них.

— За что взяли? — отрывисто спросил он.

— Одна уездная красотка, теперь продажная сексотка, меня сосватала с тюрьмой, а я мечтал попасть домой, — ответил я неожиданным куплетом.

— И тебя предали! Баба? Я баб ненавижу. Тех, которые забыли, зачем родились бабами. Везде вырезал курящих, проституток, комиссарских шлюх. Но с другой стороны, женщина отвращает от смерти. Если двое ко мне попадали: мужик и баба молодая, я их в ночь перед расстрелом вместе сводил, а утром, все… Страшно это. Завтра и в меня из семи стволов жахнут…

Он нервно закуривал маленькие папироски и сразу бросал:

— Мало я их перевешал. Тысячелетия они ждали этот день. Теперь дорвались и вцепились, не только русского духа скоро не останется, но и немецкого. Я чистокровный немец, в моей крови и тевтонский крестоносец, и чернокнижник, и пират. В моей крови верность долгу и служба идее. Это было непонятно даже моим офицерам: попойки, мародерство, славянская распущенность. Я запретил пить. Десятерых, пойманных на месте, велел бросить в ледяную реку. Двое или трое выплыли. Те, кто видел посинелые трупы, бросили пить.

И тут я понял: рядом со мной на гнилой соломе сидел Роман Унгерн, Кровавый Барон! О его зверствах ходили легенды. Своей крайней жестокостью этот человек словно хотел стать выше жизни и смерти. Он был пойман в конце августа в Монголии и привезен в Новониколаевск, тогдашнюю столицу Красной Сибири.

Он тер виски и судорожно терзал свой большой череп, вспоминая предательство своих генералов:

— Грязные псы! В спину убили верного Резухина и увели войско в Маньчжурию. Я еще верил в своих монголов, но без армии они уже не верили мне, Живому Богу Войны. Едва я прискакал, желтые накинулись стаей, разоружили и бросили умирать, связанного. Красные пришли на третий день. Я сделал все, чтобы умереть, видишь? Но это все равно, что обыграть черта в карты.

Он отогнул ворот шинели. На его шее чернела борозда:

— Хотел повеситься, но ремень оказался слишком широким. Завтра убьют. Все будет оболгано — и мое имя, и жизнь, и смерть. Блюхер, тевтонская свинья, предлагал мне сотрудничать с большевиками. Я сказал ему по-немецки, что любая сделка с нечистью уже бесчестие. Вот колчаковцев жаль. Хорошие были солдаты… А, плевать… Все равно расстрел, — пробормотал он и пальцами разорвал подкладку шинели. Он достал из обрывков ватина что-то слабо мерцающее в лунном свете. В его руке был перстень с крупным камнем.

— Это перстень Чингисхана, ключ Шамбалы. Два раза я посылал гонца в Тибет. Первый раз он привез мне только верительные грамоты тибетских лам, второй раз не вернулся вовсе. Живой Бог, ты обманул меня!

Он негромко засмеялся. Зловещий смех, похожий на кашель замер. Сжимая в кулаке перстень, он всматривался в камень:

— Смотри, на нем проступает кровь. Грядет великая война. Европа обречена. Желтолицые орды пройдут по Европе, копыта их лошадей вытопчут ваши города. Я вижу, как поднимается Великий древний Китай. Я не умру! Я обязательно приду туда, чтобы возглавить новый крестовый поход, поход желтой веры. Мы сравняем с землей ваши прогнившие церкви и города, мы очистим человечество от сорняков, и наше знамя, вымоченное в ритуальной крови, заплещет на всех континентах! После того как священный круг замкнется, мы с тобой вернемся в Агарти! Мы будем носить белые одежды, говорить на санскрите и жить по принципам Ригведы. Мы обретем забытый Европой закон! Вечный закон, растворившийся в водах Ганга и Индийского океана, восторжествует… Я вижу воинов, много воинов! Их черные с золотом стяги плещутся на ледяных ветрах. Ты говоришь, они мертвы?

Да, это армия мертвецов, это моя дикая охота, дивизия призраков, и я снова веду их на Ургу…

Он почти насильно вложил в мою ладонь тяжелый, теплый перстень:

— Рубин приведет тебя в царство Агарти. Там, на вершинах, ты найдешь людей, которые еще не забыли своих арийских предков. На границе Индии и Китая возродится великая империя и вновь засияет свет Севера!

Передо мной стоял ледяной воин с прожигающим насквозь взглядом пророка. Я догадывался, что этот человек давно безумен, но ему надо было выговориться в эту свою последнюю ночь.

— Я хотел создать новую монархию от Китая до Каспийского моря. Я строил свою империю на принципах Чингисхана. Он делил человечество не по цвету кожи или принадлежности к вере, а по природным качествам. Человечество разделено на неравные части. Есть люди „длинной воли“, герои и рыцари. Есть трусливые эгоисты, двуногие животные. А есть и третьи: это жестокие и умные бесы, погибель Земли.

Он заметался по камере, ощупывая и простукивая стены:

— Бежать! Бежать… Нет, отсюда уже не выбраться, завтра нас обыщут, перстень найдут и тогда… Ты еще молод, у тебя гибкие кости. Ты пролезешь здесь.

Он показал на узкую щель под самым потолком:

— Становись мне на плечи, когда эти холуи хватятся, будет поздно. Ты вернешь перстень ламам. Я расскажу тебе, как туда добраться. Нет, я уже не помню дорогу… Ничего, перстень сам поведет тебя. Однажды семьдесят пуль изрешетили мою шинель и седло, но перстень был на моей руке, и ни одна пуля не коснулась тела.

Он подсадил меня, и я сумел, подтянувшись на руках, протиснуться в узкое зарешеченное подвальное окно и змеей выползти наружу. Где-то очередями строчил бессонный „Ундервуд“, выстреливая бесчисленные циркуляры. Оглядевшись, я увидел у коновязи привязанных лошадей. Двое красноармейцев спали, сидя на седлах и привалившись к стене. Я осторожно отвязал дальнюю лошадь, тихонько отвел ее в сторону и медленно проехал мимо сонных часовых.

Полгода я проскитался по тайге. Вышел к Кондяковским приискам и там остался до осени. Перстень был со мной. Несколько раз жизнь моя висела на волоске, но я уходил живым.

Когда ты прочтешь, это письмо, меня уже не будет в живых. Помни, Вера, перстень должен вернуться в Тибет…»

Глава 16

Голова ведьмы

Он поднял голову Медузы

Стальной стремительной рукой.

Н. Гумилев

В кабинете Отто Юльевича полыхал камин: особенно манящий и живописный после сырости октября. Маша грациозно устроилась на шкуре, обхватив колени:

— Взгляните на этот перстень, Отто Юльевич.

Старик внимательно разглядывал перстень:

— Перстень, как две капли воды похожий на этот, хорошо известен на Востоке. Несколько столетий эта реликвия оберегала монгольское войско от поражения, ею благословляли народ. После долгой молитвы на поверхности камня проступали огненные письмена. Богдыхан читал их и провидел судьбы целых народов. Русский император Александр I отрядил к живому Будде гонцов, чтобы узнать свою судьбу. Богдыхан по камню предсказал, что царь окончит свою жизнь в скитаниях и забвении. И это предсказание сбылось, если допустить, что сибирский старец Федор Кузьмич действительно был русским государем.

Буддийские трактаты о перстне утверждают, что он может концентрировать волю человека и резать металл, как лазерный луч. Он мог стать совершенным оружием, но не всякий способен владеть им. Возможно, именно такой кристалл и был магическим оружием ариев — легендарной «Астра-Видья». Это оружие «обращало в пепел сто тысяч человек и слонов так же легко, как и одну крысу». Видимо, при посредстве перстня можно вызвать пирокинез. Вы никогда не задумывались, почему на военной форме установлено множество металлических отражателей и зачем солдат заставляют начищать до зеркального блеска пряжки ремней, кокарды и пуговицы?

— Это же защита от лучевого оружия! — догадалась Маша.

— Да, вернее тысячелетняя память о нем. Помните, как победил Медузу Горгону греческий герой Персей? Он отразил своим щитом ее смертоносные лучи. Раньше вместо отражателей использовались разноцветные кристаллы и маленькие зеркальца. И вы утверждаете, что это перстень Царя Мира? Нонсенс! Как оно могло попасть к вам?

— Это наследство Оскара Тайбеле.

— Мышиный король! Не может быть!

Старик сердито зашуршал бумагами на своем рабочем столе.

— Чепуха… Еще один розыгрыш старого факира, — Отто Юльевич брезгливо морщился. — Он о чем-то таком намекал мне в своих безумных письмах. Но я не верил ни одному слову. Перстень исчез из буддийской сокровищницы в Такуре. Известно, что барон Унгерн, которого на Востоке до сих пор считают девятым автарой и Белым Богом, получил от Живого Будды крупный золотой перстень с великолепным рубином. Но если в ваших руках, и вправду, Ключ Шамбалы, тогда… Тогда вам предстоит восстановить древнюю цепь и дойти до Тибета…

В одном из горных монастырей я видел ларец из слоновой кости. На крышке вырезана «ваджра» — знак из сплетенных молний. А в ларце хранился берестяной завиток с посланием таинственного учителя и картой-диаграммой. Текст был написан на двух языках, на древнерусском и санскрите.

— Вы читали его?

— Да, я даже смог его сфотографировать.

Порывшись на полках, Отто Юльевич достал папку с фотографиями.

На темной от времени бересте было прочерчено что-то вроде диаграммы: круг с лучами-радиусами, сходящимися в одной точке.

— Это что, путь в Шамбалу?

— Соблаговолите прочесть «путеводитель», молодой человек, — проворчал Отто Юльевич.

— «Потщитеся соединиться друг другу, братие. Елико бо соединевается кто искреннему, толико соединяется Богови».

— Путь в обитель Духа — это сакральный путь любви к ближнему, — подсказал отставной разведчик. — Один из таких свитков был вручен Николаю Рериху посланцем Гималаев. Послания на бересте носили в своих котомках бегуны-скрытники, посланники староверов. Все указывало на то, что Северная Русь была в тесном общении с загадочной восточной страной: Беловодьем. Так называли горную обитель староверы-бегуны.

— Они несли в Шамбалу послания на бересте?

— Каждый народ нес в Шамбалу плоды мудрости и святости. Калики перехожие, бродячие скоморохи, хлыстовские «Белые Голуби» и мусульманские дервиши-суфии — все это тайные ордена посланников. Но вы правы; идти в такую даль с пустыми руками не имеет смысла. Кстати, берестяная грамота с тибетскими письменами была обнаружена в двадцатые годы прошлого века у костромского крестьянина. Послание нашел Николай Барченко, ученый и философ, первооткрыватель Гипербореи на русском Севере. Он сумел расшифровать послание и сейчас же вышел с ходатайством к советскому правительству о снаряжении похода для поиска Шамбалы. Но все эти подвижки закончились трагически. Барченко был расстрелян, а экспедиция Рерихов в Тибет не увенчалась успехом.

Отто Юльевич умолк, вглядываясь в снежный сумрак. За окном синел ранний вечер, яблони тянули к стеклу свои ветви в снежных цветах.

— Отто Юльевич, мы пришли вас предупредить, — начала Маша.

— Ну, о чем же меня может предупредить очаровательная девушка? Может быть, о том, чтобы я запирал дверь на цепочку или не выходил на улицу без шарфа?

— Не доверяйте Анеле, — словно преодолевая невидимую стену, выдавил я.

— Это почему же я не должен доверять моей помощнице?

— Она работает на тайные службы, — пробормотал я деревянным языком. — На франсигаров — лисиц Чингисхана.

— Вы бредите? Какие лисицы? Убирайтесь отсюда и больше никогда…. Слышите? Никогда!!!

— Отто Юльевич, Анелия совсем не та за кого себя выдает! — воскликнула Маша.

— Где она? Вы видели ее? Что вы сделали с ней? Говорите!

— У нее роскошный особняк на Старой Басманной.

— Какой особняк, ей жить негде!

— Простите. Я не знал, что она так близка вам, Отто Юльевич! Эта девушка — член тайной восточной организации и охотится за любыми гималайскими реликвиями…

Отто Юльевич схватился за сердце, махнул рукой собаке и воскликнул отчаянно:

— Какой бред!!! Убирайтесь! Прочь из моего дома! Я не хочу вас видеть…

Пес, доселе мирно дремавший в углу, поднялся и угрожающе зарычав, выдавил нас в коридор. Дверь за моей спиной распахнулась. Дохнуло холодным ветром и дорогими духами. На пороге стояла Нелли. Вороненый ствол пистолета был нацелен в меня.

— Перстень! — приказала она. — Отдай перстень!

Подталкивая Машу плечом назад в коридор, я сунул в ее ладонь перстень и прошептал: «беги»! Пистолет качнулся в сторону Маши, как голова кобры, мелькнуло огненное жало, но Маша успела резко дернуть меня за руку вниз. Пуля летит мимо. Огромное настенное зеркало за моей спиной осыпается с хрустальным звоном. Пули уходят в стены, крошат кирпич, но перстень хранит нас. Взбешенная Нелли бьет не целясь. Один прыжок в глубину — и мы уже в дверях, ведущих в зал с камином.

— Фас! — рычит Отто Юльевич.

Овчарка, ударив лапами в грудь, валит меня и пережимает горло длинной волчьей пастью.

— Отто Юльевич, она же подстава, диверсантка… — кричит Маша.

— Ложь!!! — обезумевший старик кидается к Анеле, и это спасает нас.

Маша выдергивает из кармана баллончик дезодоранта и брызжет в морду собаки. Пес разжимает челюсти.

— Стоять!!! — кричит Нелли.

Развернув Отто Юльевича лицом к нам, она, как резник на бойне, задирает голову старика вверх. В морщинистую шею старика впивается ствол пистолета:

— Перстень!!! Или я застрелю этого старого козла.

Удерживая Отто Юльевича и прикрываясь его телом, Нелли делает несколько шагов к Маше:

— Перстень!

— Отпусти старика, — Маша протягивает ей перстень.

Отто Юльевич оседает на пол, задыхаясь.

Удерживая нас на мушке, Нелли надевает перстень на средний палец. Упиваясь мгновением, она кончиком пальца не спеша давит на спусковой крючок. Я закрываю собой Машу и смотрю в черный плавно покачивающийся глазок пистолета. Стрелковый механизм, подчиняясь неумолимому алгоритму, начинает свой убийственный ход. С легким сухим клекотом, затвор досылает вынырнувший из магазина патрон в патронник… Боек острым клювом, впивается в донце капсюля, воспламенившийся порох адским напором бросает верткую пулю из ствола, и все, конец! Но… раздается сухой щелчок и Нелли откидывает в сторону пистолет с пустым магазином.

С гадкой усмешкой Нелли протягивает как для поцелуя руку, а затем ловко поворачивает камень в перстне, и по сумрачным стенам, по старинным статуэткам, по черепам на каминной полке скачет алый блик: жгучая рубиновая звездочка. «Зайчик» резко накаляется, оставляет дымный след на обоях и на мебели. Еще несколько секунд — и он режет все без разбора — ореховые панели, фарфор и чучела зверей. Острый запах паленой шерсти и звон осколков наполняют комнату.

Поднырнув под алый луч и сбив с ног Нелли, мы, петляя, летим по синему вечернему саду к воротам. По стволам деревьев и заметенным дорожкам прыгает огненный «блик». Там, куда он упирается, вскипает снег, дымятся и падают перерезанные наискось стволы деревьев. Алый жалящий луч скачет за нами, но Нелли не успевает прицелиться. Впереди забор и запертые ворота. Мы в ловушке! Анеля с алым лучиком в руке не спеша идет к нам. Мы с Машей — свидетели древнего чуда, мы воочию наблюдаем силу Астравидьи. Для приведения в действие этого загадочного оружия требовались усилия многих тысяч людей, но, видимо, в самом существе Анели сфокусировано столько зла и агрессии, что она легко привела в действие алый кристалл, всего лишь усиливающий людские мысли и чувства, и это древнее чудо, видимо, последнее, что мы видим в своей жизни…

Анеля явно испытывает наслаждение и упивается минутной властью дарить и отнимать жизнь. Под нашими ногами с треском рассыпается гравий, плавится, вскипает и испаряется асфальт дорожки. Еще секунда — и луч коснется Маши.

Маша вскидывает руку и ловит луч ладонью, испепеляющий зигзаг отскакивает от маленького круглого зеркальца в ее ладони, чертит огненную траекторию и упирается в Анелию. Споткнувшись, Нелли падает на колени, узкий лучик чертит алую ленту, перегораживая ей дорогу, а затем рисует на шее Анели дымящуюся полоску, похожую на бритвенный порез. Ее голова все еще смотрит на нас, гневно и непонимающе, силясь пошевелить языком. Глаза теряют выражение, губы подергиваются пеплом и мертво слипаются. Маша опускает руку с зеркальцем.

Стараясь не смотреть на голову Анели, я забираю перстень из голубоватых пальцев с наклеенными длинными ногтями.

* * *

Ни о чем не спрашивая, все прочитав по нашим почернелым лицам, Генрих собрал что-то вроде поминок. Не знаю, справлял ли он тризну по своим врагам, сражавшимся до последней пули, но я помянул Анелю под гудение огня в буржуйке. Если верить в теорию переселенья душ, то Анеля родится гибкой золотой лисой или зеленоглазой тигрицей где-нибудь в недоступных дебрях Уссурийского края, куда не заглядывают китайские браконьеры.

— Что это было, Маша? — спросил я, вновь и вновь вспоминая падение в снег рыжей кометы.

— Эта боевая техника Щит Персея, — печально усмехнулась Маша. — А ты не знал, что перстень обращается в огненный меч?

— Нет… Но ты и вправду повторила подвиг Персея, заставив Медузу Горгону непредвзято взглянуть на собственное отражение.

— Посмотрите, что делается у пирса, — Генрих протянул мне бинокль.

Даль обманчиво приблизилась. Кавалькада черных джипов окружила пристань. Все плавсредства уже были уведены в сухие доки, только «Мертвая голова» одиноко моталась у пирса, суденышко виляло кормой и упиралось, как привязанный за шею бычок. Молодчики Циклопа лихо отстрелили замки и обыскали яхту.

— Вам надо уходить, — констатировал немец. — Этих ищеек не сбить с горячего следа. Мы уйдем по воде, но вот куда нам плыть?

Я расстегнул куртку, где под рубашкой на тонкой жилке висел перстень:

— Генрих, этот перстень — ключ Шамбалы. Мы с Машей должны доставить его в Тибет.

— И что же открывают этим ключом? — недоверчиво спросил Генрих, разглядывая перстень.

— Горние врата.

Маша искоса взглянула на меня. Ее взгляд приказывал мне молчать.

— Горные врата… Ах, вот оно что, а я-то думал, что ты наследный принц, если разгуливаешь с такой штуковиной.

Штихель старался говорить равнодушно, но я услышал глухую ревность, словно старый израненный солдат передавал знамя молодому, не до конца веря в него.

— Если вы и вправду собрались в Тибет, то я знаю, кто вам нужен, — словно нехотя сознался Штихель. — Когда-то я хлебал лагерную баланду с одним парнем. Это было в лагере под Салехардом. Он летал над Гималаями и мог бы многое рассказать вам. Он кое-что видел на безлюдном плато в Индийских Гималаях, куда не всякий аэроплан долетит. Когда в пятьдесят четвертом его освободили, он назвал мне свой адрес: Архангельский край, деревня Божия Брада. Никита Кожемякин. Разыщите его, если он жив. А придете в Шамбалу, помолитесь там за мой народ. Есть вещи, которые значительнее всяких недоразумений.

Я хочу, чтобы вы, русские, помнили это.

К рассвету «Мертвая голова» была готова к отплытию. Шумело море, ледяная крошка постукивала в иллюминатор, покряхтывали снасти. Яхту било и мотало расходившимся штормом, но Генрих уверенно вел яхту на запад.

На ночь мы причалили к песчаной косе. У нас не было карты. Но Генрих уверял, что впереди Выборг, откуда нам предстоял бросок на север. Укрывшись в ложбине, мы развели костер и долго сидели, глядя в огонь. У нас не было ни хлеба, ни чая, только этот огонь и наши тесно сдвинутые плечи. Мы жались к огню и в этом круге были едины и сильны, мы были воинами, заговорщиками, замышляющими новый священный поход.

Нас разбудил рев работающего двигателя. С подветренной стороны берега висел густой молочный туман. Белый кораблик растворился в нем. Вертолет, описав дугу над косой, скрылся за гребнем леса.

— Это не пограничники. Если залетели сюда, значит, ищут вас, — заметил Штихель. — Вы пойдете берегом, а я попробую увести этих молодчиков за собой.

— А что, Генрих, не пора ли исполнить твою мечту? Забирай яхту и плыви в фатерлянд, — я с чувством пожал его сухую в жестких мозолях руку.

— Такая посудина — дорогой подарок. Я не заслужил этой награды. Хотя у меня — радикулит, и я его тоже не заслужил, — улыбнулся старик.

Прежде он шутил, не улыбаясь, этот крепкий, жилистый, прокаленный ветрами старый воин.

Глава 17

Змеиный посох

И я верил, что Солнце зажглось для меня,

Просияв, как рубин на кольце золотом.

Н. Гумилев

Деревня с диковинным названием Божья Брада была помечена на карте скупым крестиком. Похожие кресты были рассыпаны по всему Северу, отмечая вымершие, покинутые или сгоревшие поселения.

В Вологде мы оказались ранним утром. Моросил мелкий осенний дождь. До поезда на боковую ветку оставалось часа два, и мы зашли в краеведческий музей. Жива ли еще деревня Божья Брада, или мы найдем лишь остовы печей да заросли чертополоха? Консультанта-охотоведа на месте не оказалось, и в «ожидании Годо» мы болтались по залам музея. За стеклами витрин высиживали гипсовые яйца тетерки, выпи и глухари, летали и терзали добычу пернатые хищники, и в их стеклянных глазах стыл укор. Мы остановились возле исполинского волка и в отражении витрины увидели не менее доброжелательный оскал:

— Это вы меня искали? Я к вашим услугам!

Громадный флибустьер оказался на редкость милым человеком, познавшим цену охотничьего одиночества и умевшим ценить неспешный разговор со случайными встречными.

— Мы туристы из Москвы, объезжаем глухие деревеньки.

— Историей, стало быть, интересуетесь?

— Скорее этнографией. Вот, к примеру, Божия Брада. Откуда такое название?

И словно услышав тайный пароль, охотовед оглянулся на шеренгу чучел и проводил нас в маленькую, заваленную охотничьими сувенирами каморку.

— Божия Брада? Я и сам поначалу удивлялся такому названию, — приветливо и простодушно начал охотовед. — Я вот что узнал: когда прежде по осени поле убирали, последнюю полоску оставляли Велесу на бородку. Деревня эта, стало быть, и есть последний Божий сноп на краю России.

— Но на нем, похоже, крест поставили. Там еще кто-нибудь жив?

— Сейчас здесь десятки крестов стоят — вымирает избяная Русь! Однако в Божьей Браде живут два, ну скажем, интересных персонажа — муж и жена, да обходит их сатана. Столичных не жалуют; к ним подход найти надо. А в Божьей Браде я недавно бывал, и вроде даже знамение там со мной приключилось. Два раза слышал голос с неба: рокочет эдак грозно, а ничего не видно… Может, ищет кого Ангел святой, сказать что-то важное людям хочет, да верного человека не найдет…

— Летающая тарелка, как в Петрозаводске? — подсказал я.

— Да нет — тарелку видно, а это — не… Уж я-то знаю, — загадочно закончил он. — Дойдете до Брады, привет от меня Никите передайте. Зимой туристов поменьше станет, заеду к нему…

Приозерский оказался мелким провинциальным городком с остатками былой роскоши в виде громадного клуба, достаточно приличного вокзала и чистенькой столовой. Местная цивилизация жалась вдоль русла обветшалой короткой бетонки к военному городку стратегической авиации, как теленок к материнскому вымени. Облупленные дома начала пятидесятых с выбитыми стеклами, и одинокие, уставшие люди, сидящие на покосившихся скамейках у подъездов. Все это взывало к милосердию, но, видимо, не находило отклика у власть имущих, занятых прибыльным патронажем прокладки нефтеносных и газовых артерий к жиреющему европейскому телу. А что, если бы хирург так же пытался спасти пациента, удалив участок вены с тромбом, а кровь временно пустил бы стекать в санитарную утку, создавая «стабилизационный фонд здоровья»?

Однако стало понятно, что мы действительно на верном пути: близость Божьей Брады к авиационному полку, летное прошлое Никиты Кожемякина и странная характеристика, данная ему в Вологде, — все это складывалось в строки кроссворда, в пересечениях которого по всем правилам криптографии скрывался заветный путь в Гималаи.

Свернув с бетонки по едва приметной лесной тропе, мы двинулись на поиски деревеньки. Над болотами безбрежным маревом висел молочный туман, и мы шли почти наугад по зыбким топям, нащупывая ушедшую в коричневую жижу гать. Здесь, на границе шестьдесят четвертой параллели, скудная северная растительность окончательно теряла в росте и рассыпалась болотистыми кочами и хилыми, почти голыми елочками. Как тюленьи морды, торчали сквозь мхи белесые валуны, на которых восседали черные угрюмые вороны. В вечернем небе кружили стаи чаек. Значит, где-то недалеко, чуть-чуть севернее, где по уверениям древних географов располагался полярный рай, плескалось Белое море.

Тропа таяла и терялась среди кочей и кривых сосенок. Эта неверная стезя вела к давно оставленному человеческому обиталищу. Почернелые деревянные бараки и ветхие строения в рощице молодого пихтача оказались остатками лагеря заключенных, а над дверями центрального здания, похожего на клуб, все еще висел уцелевший изрядно вылинявший плакат. Клуб стоял на красивом пригорке, внизу протекал ручей. Мы уселись под навес, и как раз вовремя — в безмолвии болот яростно зарокотал вертолет.

Бросок в тысячу километров не сбил погоню со следа. Значит, нас вели настоящие спецы своего дела, обвешенные устройствами связи и портативными камерами с дальнобойной «слышащей» оптикой. Они имели преимущество в скорости, и с высоты болотистые пустоши просматривались на многие километры. Покружив над лагерем, вертолет улетел к северу и растаял в тумане.

Мы вернулись на гать и пошли дальше, постоянно сверяясь с картой и прислушиваясь. Темнело в небе, но стало светлей на сердце — ночью не полетят!

Впереди забрезжил живой огонек. Пламя свечи или лампы-коптилки помаргивало сквозь влажное зыбкое марево. Из тумана высоко над землей, прорезались оленьи рога, под ними проступила изба. Рога были прибиты под коньком, как знак удачи и охотничьего фарта. Горница светилась окошком, как новогодняя игрушка со свечкой внутри.

Маша стукнула в окно. На стук в дверях появилась массивная, приземистая фигура:

— Кто тут ночами бродит? Заблудились, туристы?

— Здравствуйте, мы ищем Никиту Кожемякина.

— Я и есть Кожемякин, — прогудел в ответ приземистый Геркулес и посторонился, пропуская нас в сени.

В избе было жарко натоплено, в печи постреливали поленья, гудел самовар, над чашками с чаем плавал душистый пар.

Как и предупреждал охотовед, единственными обитателями Божьей Брады оказались бывший летчик Никита Кожемякин и его жена Марея.

— Абрашечка, гостики, садитесь исть, — зазывала Марея. — В крепких ухватистых руках она держала блюдо золотистых оладий. — Промерзли поди? Во байны воды горячей начерпам, ужо попарим вас.

— Никита, почему вас жена Абрашечкой зовет? Если это, конечно, не семейная тайна, — поинтересовался я.

— Абрашка по-нашему, по-поморски — морж. А что не похож?

— На моржа похож, на Абрашечку — нет!

Круглая, наголо обритая голова Никиты серебристо пушилась, как мех белька. На небольшом плосковатом лице льдистыми сосульками свисали усы. Карие глаза, бесхитростные и смешливые, умильно щурились на весь белый свет. Как есть морж, усмехающийся в оледенелые усы. Однако, мужик он был «с секретом» да и выглядел не по годам молодо.

— Ну, сказывайте, зачем пожаловали?

— Слышали мы, что вы летали над Гималаями.

— От кого слышали?

— От Генриха Штихеля.

— Жив, курилка? Трубку свою еще не съел? Ну, стало быть, летал. А дальше-то что?

Я достал перстень и поднес его к огню.

Никита Иванович, любопытствуя, заглянул в перстень, любуясь игрой света внутри камня:

— Слыхал я байку о рубиновом перстеньке, когда в особом округе служил… Бают, будь-то бы Царь Мира, Белый Клобук, монголы его Бурханом кличут, выслал свой зарочный перстень в мир, чтобы кровь умирить, да канул тот перстень в море людское. Не понесли люди этой тяжести. А в том камне — солнечный коловрат о четырех концах впечатан. Он, вроде компаса, путь в Тайную землю показывает.

— Странно… Но в нашем перстне вместо коловрата обитает мертвая голова, — с тревогой сказала Маша.

— Может быть, мы ошиблись и зря ищем Златую Цепь?

— Так вы в Беловодье собрались? Тогда сомненья нам враги! — подбодрил нас Никита. — Будет вам коловрат! Полярную карту Меркатора видели? Фломандец этот ее у арабов переписал, а те — у древнего народа, что на полюсе жил. Там Антарктида безо льда представлена, как бы для обозрения сверху. Так она тоже в виде креста-коловрата завернута. Окраинные острова и береговая линия цепом закручиваются. Только погибла та северная Атлантида, вроде как ядерная зима ее накрыла. Ну, чего приуныли? «Мертвая голова» нам, и вправду, ни к чему, коловрат роднее. А с чего поход начинается? Любой поход, робята, начинают с прокладки маршрута. Ну-ка, Марея, неси карту!

Никита Иванович развернул видавшую виды карту Евразии.

— Так… Смотрим… Если идти с Соловков на Восток, то Уральские горы почти в середине переходить надо. Да и сам Урал Россию напополам делит, на Европу и Азию. Берем циркуль, мерим расстояние от Соловков до середины Уральских гор и равный путь прокладываем в Азию. Угодили почти что в Алтайский кряж, к Белухе подобрались. А теперь смотрите, что получилось!

— Звезда Коловрат, — воскликнула Маша, — а в центре Аркаим!

— Верно, дочка! Великая Цепь Силы, что идет через всю Русь и дальше до края Индийского океана. У нее три замка: один в Соловках, другой на Урале, а третий в Тибете. Горы Уральские крестом на этот путь ложатся, и края у того креста закручиваются вправо.

— Расскажи им о белом старике, не томи Абрашечка, пошто люди в таку даль забрались-то! — встряла в разговор Марея.

Старики разговаривали с нами и меж собой как бы на разных языках, он — на практически чистом литературном, она — окая и расцвечивая речь яркими образами, как сказительница на фольклорном фестивале, однако все мы отлично понимали друг друга и не испытывали желания подстраиваться под собеседника.

— Много я из-за того старика натерпелся, но дело уже прошлое. Я же сначала рапорт написал, да меня сразу и отправили подальше от тех мест.

Но всякую историю надо издали начинать. Сразу после войны был я приписан к авиационному отряду особого назначения. Дислоцировались мы в западной части Монголии. Там и сейчас много аэродромов осталось. Я на двухместном СУ-2 летал. Был такой легкий бомбардировщик-разведчик, по нынешней терминологии — боевой многоцелевой — всю войну пропахал и нам достался. За спиной — стрелок, броня кой-какая, стекла кабины огромадные, как витрины, в общем, надежность и порядок. В маршрутных листах задание значилось, как облет границы. Прямо под нами — западные отроги Куньлуня, Гималаев, граница Индии, Китая, Непала, в общем, Тибет. Места красивые, но человеку чуждые…

В сорок девятом, аккурат в этом году революция в Китае закончилась, случилось нам аварийно приземлиться на небольшом плато. Такая площадка ровная, за ней обрыв неимоверный — и как только мы туда не съехали, не понимаю. Вдвоем со штурманом развернули мы машину и взялись чинить.

Метель метет, облака на вершинах гор сидят, как шапки. В такую погоду искать нас не будут. А на высокогорье мороз всегда злее, щеки обдирает, малицу снять не дает. В аварийном багаже отыскали палатку, кое-как из нее тент от ветра соорудили и полезли в мотор. А в горах темнеет почти сразу. Чуем, если к ночи костра не разожжем, окочуримся. И тут видим… заметь, оба сразу его увидали… Это чтобы не было вопросов про галлюцинации… Прямо от края плато идет к нам старичок ростику небольшого, вроде священника, в белой ряске и босиком. Бороденки у него почти нет, такая она реденькая. В руках — посошок, вроде пестрой змейки излажен. А идет он поверх земли и по расщелинам, там, где снега намело, следов не оставляет.

А в голове моей голос звенит, слабый такой, дребезжащий: «Не бойся — не погибнешь. Жизнь человечья под сенью смерти — что насмешка. Верь — и будешь жив…»

Подошел старичок, поздоровался, вроде как «будьте здоровы» сказал. Человека этого трудно по-нынешнему описать, вроде Странник по всем чудным местам Земли. Подошел, полог наш двумя пальцами перекрестил.

— Всяк дом свят! — говорит.

Мы мнемся, не знаем, чего ответить…

— Откуда ты, дедушка?

— Никола я, из Китежа ходок.

Мы стоим, смотрим на него, словно поверить боимся. А он такими детскими глазами в душу смотрит, словно страницы переворачивает.

— А далеко твой Китеж?

— Он вроде рядом, а идти до него далеко.

— Настоящий город? — спрашивает мой товарищ, а сам мне подмигивает: врет дедка. Здесь в радиусе ста километров не только города, и селенья-то нет.

— Настоящий. Только тот Китеж-град с земли не узреть. Погружен он в сердце человеческое, и быть так до грани времен. Тогда в силе и славе всплывет Китеж-град и возвестит Новый век…

Я уже смекнул, что старичок о незримом граде Шамбале толкует. Много мы легенд об этом слышали и разговоров от людей, что будто бы дозорных Шамбалы в горах встречали, миражи всякие видели.

— А ты про войну-то слыхал? — спрашивает мой товарищ, как есть Фома Неверящий.

— Не токмо слыхал, я на той войне бился с полками демонскими.

— Бравый ты вояка… А люди здесь есть? — не унимается товарищ мой.

— Есть люди… А есть и иные: человеки. Человек — есть свет Господень, а «люди» — букова.

— Загадками, стало быть, говоришь, отец. А дорогу в селение указать сумеешь?

— Чего ж не указать? Я сам-то ее долго искал. Вот как вы у всех выспрашивал и шесть великих печатей на пути к тому граду открыл. Осталась последняя — седьмая… Вышел я к обители, что замком на пути к Божьему граду стоит. Настоятель вышел ко мне. «Семь ден, — говорит, — простоишь очи не смыкая, ни пития, ни еды не вкушая, тогда и откроется седьмая печать». И вот на семой день гладышек меня стал домаривать. Только глад тот был не плотский: духовное алкание, тут и пала седьмая печать.

— А как же попасть туда, отец?

— Путь к Солнцеву Селенью бежит с Соловков на Тибет по великой Златой Цепи, а правит в том светлом граде Белый Клобук. Вот вам от него гостинец: хлеб с письменами. Хлеб для тела, письмена для души.

Вынул старец из-за пазухи два хлебца и подает нам с поклоном, и вроде как молитву творит:

— «Свете Тихий делил себя между учениками на двенадцать частей, на двенадцать месяцев солнечных от убывания до воскресения. Приидите и ядите…»

А хлеб теплый, словно только что из печи. Вкусом — ржаной, деревенский, даже солью чуть присыпан, и славянские буквицы впечатаны по краю: «Да любите друг друга!». Поели мы хлеба и сразу согрелись, сердце, как мотор, забухало.

— Отец, нам бы костерок развести… Может, дерево какое поблизости есть или хворост? — спрашивает товарищ.

— За мной идите, покажу.

Вот идем мы за стариком, уже и плато кончается, метель метет, с гор тьма ползет, и вдруг видим, там, где только что старик стоял — дерево сухое, дуплистое, сучья корявые ветер обломал, а у комля змея свернулась, вроде спит. Мы змею трогать не стали, а с дерева на радостях веток нарубили. Немного жутко было, словно руки кому сечем. До утра костер жгли, на рассвете мотор починили. Рацию так и не исправили, но через сутки на свой аэродром вернулись.

Стал я интересоваться всякими легендами, чтобы старика того для себя объяснить. Узнал от старых людей и такой сказ, что мол, посреди Руси бьют родники силы: семь колыбелей, семь тайных печатей, семь ключей к могуществу. Есть у тех родников свои хранители. Ходят они по Руси с посохами в руках. А посох вроде змеи-скоропеи. В обычном человеке она или дремлет свернувшись, или в пятку жалит, идти не дает. А у хранителя она добру служит. Силу его увеличивает. И то, что раньше вниз тянуло, теперь служит опорой в пути.

— Далеко вы навострились, — словно жалея нас, покачала головой Марея. — Старики, сказывали, что есть на другом краю земли Златые горы Алтайские, а за ними другие — Зималаи. Оттуда прежде голбешники огненные грамотки носили.

— Голбешники?

— Оне… Странники-бегуны. Староверы их особо почитали за их грамотки; письмена с Беловодья. Бегуны в старину у нас зимогорили. Бывало, с Покрова по Вешнего Николу жили по избам, словно прятались, в чулане между печкой и полатями. Само тайно и скрытно место.

— А грамотки? — спросила Маша.

— Грамотки у них были разные. Были кожаные лестовки, лебяжьим пухом вышиты, были на бересте писаны или на шелковом плате. Когда старики повымерли, мы с Никитой по избам «святыньки» собрали, нашли и грамотку берестяную. Уже давно мы ее за иконой бережем.

Марея встала на скамеечку и, перекрестившись, достала из-за образа Николы свернутую в трубку бересту.

Маша развернула грамотку и прочла:

«…Беловодье страна дальняя, светом незаходимым осиянная. Горы там высокие, утесы каменные и зело высоки… Во всем зримая милость явлена, чтобы утишил человек страсти и Богу хвалу воздал… А Уральские становые горы надо переходить у Печь-Горы сквозь Ардын Пещеру на солнечную сторону…»

Марея подбросила в печь щепоть сухого снадобья. Пламя ожило и заиграло цветными сполохами. Запах трав, багульника и грибов стал гуще, дурманнее.

— Вещь порато старинна, — Марея взяла перстень в ладонь.

— Ну вы тут пока без меня вечеряйте, — аккуратно притворив дверь, Никита вышел в сени.

Оглянувшись на дверь, Марея лукаво усмехнулась:

— Хозяин не велит ворожить, да только как без этого? Вижу я, что камень в вашем перстне заклят. Подай, сынок, мне с полки латку.

Я подал ей широкую глиняную чашу. Марея плеснула в нее воды, потом подбросила в печку еще травы и трижды обмыла перстень, всякий раз выплескивая воду за порогом избы, а после без промедления бросила перстень в огонь, но уже в следующую секунду, снова достала перстень из огня, остудила дыханьем и подала мне.

— Злого духа в огонь пустить, что щуку в озеро, враз уйдет… Глядь-ка что явилось.

Вместо мертвой головы в камне сияла звезда.

— Что это?

— Ярга по-нашему, а то и «мохнатый Ярко», если на поневе вышивам. Наши края все Яргой помечены. А сейчас гляди, что будет.

Под взглядом Мареи ярга завертелась вправо. Легкий звук прошелестел по избе. Лопнули почки на березовой ветке, брошенной у печки, зелеными флажками выметнулись листки и терпкий черемуховый аромат потек от наломанного хвороста.

— Чуете, как время в будущее побежало. А теперь так!

Ярга остановилась в своем вращении и пошла в другую сторону, и вдруг Марея помолодела на глазах, яркие глаза засинели, и она обратилась в стройную девушку, почти подростка.

В горницу вновь вошел Никита.

— Это что за баловство? — зыркнул он на жену. — Ладно, девки, без нас дальше вечеряйте, а мы еще чуток побродим, — сказал Никита Иванович и взял с полки фонарик.

— Куда ты, Абрашечка, на ночь глядя? — всполошилась Марея, но хозяин молча прикрыл за нами дверь.

— Это не вас вертолет искал? — спросил без обиняков Никита Иванович, когда мы оказались одни.

— Я точно не знаю, но скорее всего, нас.

— Наследили где-то?

— Должно быть, так.

— Перстенек ищут?

— Счеты хотят свести…

— Хрен редьки не слаще! Вам надо срочно выбираться отсюда: путь до Тибета не близкий. До конца сентября успеть надо, потом в тех горах снег падет, заметет перевалы. Не пройдете!

Луч фонаря тонул в тумане, мы шли по мягкому подстилу ягеля к еловой рощице за огородом. Дорога вдруг стала твердой и прочной, как будто бы мы ступили на мостовую. Крепкий накат упирался в еловый бор. Я посветил фонариком, решительно шагнул между деревьев и тут же ударился лбом как в стену, да это и была стена, а точнее, занавес из нарисованных веток и стволов, закрывающих странное сооружение. Ничего себе маскировочка! Сделав вид, что ничего не произошло, Никита Иванович откинул полог декорации, посветил фонариком, на маленькой панели набрал электронный код, открыл небольшую дверцу и мы вошли внутрь. Он привычно дернул какой-то шнур, и слева от нас, чихнув пару раз, мерно затарахтел генератор, сверху полился настоящий, хотя и тощенький электрический свет. Помещение оказалось ангаром. Внутри было немного туманно, как будто вечерняя роса собиралась упасть на дощатый пол. На высоте двух метров над полом висел трехлопастной самолетный винт, а на полу стояла пара выкрашенных бело-голубыми разводами легких колесных шасси. У дальней стены, как в приличном гараже запасливого хозяина, стояли канистры, бочки, домкраты; аккуратно висели и лежали инструменты. Но что уж совсем не вязалось с гаражом, так это стоявшие там же несколько осциллографов и даже компьютер со светодиодной панелью.

— Вот на этом мы с вами завтра и полетим, — не без нотки гордости в голосе заявил хозяин. — Быстро, удобно и даже, поверьте мне, безопасно!

«Прямо, какой-то Карлсон с пропеллером! Дичают, что ли они от одиночества в болотах?» — подумал я, но сказать постеснялся. А, пожалуй, с этим стариком я бы поверил в чудо! Но скрыть разочарование не удалось.

Заметив мое недоумение, Никита Иванович лукаво подмигнул и, выдержав актерскую паузу, с явным наслаждением продекламировал:

— Самолет-невидимка, модель Як-52МН, двухместный! Дальность… — но, вдруг осекся и добавил: — Единственный в мире!

Я ухмыльнулся нелепому розыгрышу. Ну, летающие туда-сюда тарелки, но это уже ни в какие ворота не лезет!

Подойдя к висящему винту, Никита провел ладонью по воздуху, обрисовав контур крыла и фюзеляжа, а затем мягко ударил, как бы дав пощечину, и я услышал звонкий хлопок. Да, не зря он нам про Тибет рассказывал! Просто высший пилотаж — хлопок одной рукой! Ему бы с иллюзионом в цирке выступать. А может, это у меня крыша поехала? Я шагнул вперед и тоже ударил — под рукой упруго вздрогнуло невидимое покрытие!

— Ладно, не ломай технику, пойдем назад, все расскажу, — примирительно проворчал хозяин.

— Никита Иванович, а вам привет из Вологодского музея охотовед передавал, — вдруг невпопад вспомнил я, — сказал, чтобы зимой ждали…

— Да, нет — он не в курсе, — по-своему отреагировал Никита. — Про этот самолет, наверное, уже ни одна душа живая не знает… Уехали в Москву ребята с чертежами да с бумагами, хотели производство наладить да так и сгинули… Видимо, не в тот кабинет сунулись…

Закрыв ангар, мы вернулись в дом. Умаявшись за день, Маша спала на кушетке, укрытая стеганым одеялом. Марея удалилась за пеструю занавеску.

— Так вот, — начал свою повесть Никита Иванович, — принцип самолета-невидимки я узнал из первых рук. Конструктор со мной в лагере сидел. До войны был он большим ученым и вот однажды, году этак, в тридцать пятом, вызывает его маршал Тухачевский в свой кабинет. Маршал сразу скрипочку отложил в сторону, бают, он сам ее своими руками собрал, очень уж музыку уважал, и говорит: «А как вы, Роберт Людвигович, смотрите на идею летающего танка? Нам скорость нужна и скрытность передвижения. Представьте себе, что врагу, как снег на голову, танковый полк свалится?!» А тот и отвечает, что, мол по перемещению танков под авиакрылом работы ведутся успешно, но что касается скрытности, то есть идея построить самолет-невидимку. Тут маршал Тухачевский мышь свою дрессированную на столе банкой стеклянной накрыл и прищурился недоверчиво: «Это как?»

А надо сказать, что это сейчас все представляют самолет-невидимку черно-коричневым монстром с ломаными углами планера, выполненным по технологии СТЕЛЛС и невидимым для радаров, а раньше — невидимка, значило невидимый для глаза, то есть в полном смысле.

— А вот так, — отвечает научный консультант. — Вот как вы, товарищ маршал, накрыли это милое создание банкой, можно сделать самолет оптически прозрачным, а мотор и самого летчика оградить изогнутыми зеркалами, как в цирке иллюзионный ящик.

Ну и начали строить. Заказали в Италии оргстекло, профиль ему придали с одной стороны на манер стиральной доски, чтобы углы отражения изменялись и на солнце бликов не видно было. В тридцать восьмом году провели испытания и показали Сталину. Все были в восторге. Как только самолет до края взлетной полосы добежал, так и пропал из виду, а когда поднялся, так только гул один в небе. Банкеты, поздравления, самолет в серию надо готовить, глянули через год на него и ахнули: пожелтел он весь от солнца и трещинками пошел — не умели тогда еще итальянцы хороший пластик делать. Консультанта, как и положено в тридцать девятом, отправили на десять лет, потом в шарашку перевели, но на волю не отпустили, как многих конструкторов, и отсидел он по полной до пятидесятого года.

А когда двадцать лет назад Руст на Красную площадь сел, я про «невидимку» и вспомнил. Тут из Обозерского ко мне летчики частенько на охоту наезжали, я им и рассказал о самолете-невидимке. Не все же «рустам» к нам — пора и нам в Белый дом слетать или в Кэмп-Дэвид. У них глаза загорелись. Тогда уже оптико-волоконные линии в локальные сети ставили и на борту тоже для экономии веса. Вот и пришла идея: вместо пластика оптиковолоконные панели сделать. Открыли закрытую тему как бы для скрытых съемок объектов вероятного противника, купили самолет, меня включили в экспертный совет, а чтобы секретность соблюсти, не на аэродроме ангар построили, а в Божьей Браде. На вертолетах материалы завезли, ангар соорудили, приборов кучу поставили и все маскировочными сетями укрыли. Думали-думали и придумали оптические волокна укладывать слоями, как в обычной ткани или в гибкой печатной плате, но чтобы начала и концы волокон смотрели в разные стороны от самолета. Листы такие особым образом наклеиваются на обшивку, и когда смотришь на него, то видишь не сам самолет, а как раз то, что за ним. И заметь, такую шапку-невидимку можно надеть на что угодно — хоть на дом, хоть на машину.

— Ну, а как же пропеллер? — не выдержал я, — его-то видно.

— Это здесь его видно, а в полете он крутится!

Проснулись мы еще до света и сразу стали собираться. До возможного появления вертолета оставалось не более часа, и надо было успеть. Втроем мы выкатили самолет и тщательно замаскировали ангар. Днем на взлетной полосе самолет все же можно было идентифицировать по легкому сгустку тумана.

Никита Иванович привычно экипировался: надел унты, комбинезон и потертый шлемофон.

К восходу солнца самолет был полностью готов к полету и заправлен. Мы с Машей втиснулись на одно сидение и укрылись хозяйским тулупом. Успели мы вовремя. Из-за гребня леса вынырнул вертолет.

— Ничо, Марея моя знает, как незваных гостей встречать. В тайге выросла. А нам — пора!

И Никита тоже завел мотор, кто мол, быстрее. Несмотря на свой возраст Никита Иванович все делал с проворством и задором новобранца.

— Летим на Восток, — крикнул он мне в ухо, — а этим шиш!

Сняв перчатку, он показал смачный кукиш.

Над пустошью, над остовами домов и рогатой избой уже кружил в поисках места посадки вертолет, а Никита все еще прогревал мотор. Опасаясь сесть на топкое место, вертолет выбрал единственную высотку вблизи деревни, и начал снижение. Видимо, не обнаружив сверху в деревне признаков жизни, пилот не глушил двигатель, обеспечивая срочный подъем. Из вертолета, придерживая головы и чуть-чуть пригибаясь, выскочили трое и, отбежав метров на двадцать, бойко направились в нашу сторону. Двое из них — при оружии.

Самолет подался вперед и, разбежавшись на покрытом маскировочной сетью настиле, метров через сто лихо взмыл в небо.

С высоты птичьего полета Божия Брада открывалась во всей заповедной красе. Опустелая деревенька лежала словно на спине сказочной кита-рыбы, покинутая нашим Коньком-горбунком. Крохотная потемневшая часовенка на взгорье пасла сонное стадо бревенчатых изб, хлевушек, банек, копенок и поленниц. Все то милое, родное, русское, без чего Россия уже не Россия, таяло в низовом тумане.

Наш маршрут, проложенный еще с вечера, был «скорректирован на местности». Продвинувшись на юго-восток и достигнув Северной Двины, мы полетели вдоль ее русла и через пару часов приземлились в пригороде Котласа. Там через знакомого диспетчера Никита дозаправил самолет и прихватил изрядный запас топлива. До Уральских гор и очередной посадки оставалось около трех часов полета.

Единственная известная нам застава бегунов пряталась в недрах Печь-горы, в карстовых галереях у истока Печоры. Там мы надеялись отыскать координаты следующей заставы. Предположительно, она скрывалась на Алтае, в районе горы Белуха. Есть легенда, что старообрядец Атаманов показывал Николаю Рериху подземную галерею, ведущую от Белухи в Монгольский Алтай. Похоже, что пилигримы Солнцева Селенья преодолевали Уральский кряж по подземному ходу.

Мы расстались с Никитой в предгорьях Урала. После того как мы обследуем Печь-гору, он обещал встретить нас и доставить до следующей заставы.

От поселка Усть-Илыч мы пешим походом двинулись на восток. На здешних увалах во множестве попадались скалы, похожие на окаменевших воинов. Из тумана поднималась гора Яргин-Нер, на языке манси Молебный камень. По местной легенде неведомые великаны когда-то незапамятно давно пошли войной на манси, но окаменели, с тех пор все окрестные горы зовутся Горами Богов. Легенды о великанах всегда привязаны к местам силы, и это немного обнадеживало нас.

На рассвете второго дня мы пререправились через верховье Печоры и весь день шли по направлению к Печь-горе. Нас вела ярга, начертанная рукой Кожемякина. Уральские горы были ее вертикальными лучами, а наш путь ложился поперек гряды, как перекладина с загнутыми концами. Печь-гора то исчезала за голым осенним пихтачом, то вновь выныривала и царила над долиной. При переправе через бурную осеннюю реку мы вымочили рюкзаки и куртки. Запахло дымком костра, и, не сговариваясь, мы пошли на дым.

Рядом с тропой нам попалась свежая могила без креста, но с тяжелым камнем в изголовье.

— Нет здесь никаких печор и сроду не было. Это вам к югу надо, на Инту. Печора-река здесь начало берет, Печь-гора есть… Это верно, — у костра сидел щуплый остроносый мужичонка, тянул к костру костлявые руки-клешни в бурой коросте, такая нарастает за лето у старателей. — А если по части золота, то сезон давно закрыт.

Я стянул через голову мокрый, задымившийся от жара костра свитер. Вынул из нагрудного кармана вымокшие деньги и документы и положил их сушиться, прижав камнями. Хозяин придирчиво осмотрел мой багаж, выискивая какой-то свой «интерес».

— Куришь? — спросил у меня старатель. — А она? Ну хоть газета у вас есть?

Я протянул ему почти сухой походный блокнот, и он наскоро свернул козью ножку со своим таежным самосадом.

Наш новый знакомец тайно мыл золотишко у истоков Печоры. Звали его Филин, то ли фамилия, то ли зловещее прозвище. Неожиданной кампании он не обрадовался и с ходу одарил нас таежной «бухтиной»:

— Дороги мертвых здесь проходят. Слыхали? Если заполночь в сопки выйдешь, вроде люди по тропе на перевал идут, лица закрыты, но если заговоришь — амба! С собой уведут. Поэтому местные здесь не шастают.

Видели могилу? Пришел я сюда весной, а он уж тута сидит, дожидается. В тайге жизнь короткая. Затес на стволе оставил, что-то перед смертью написать хотел, да только ничего уже не разобрать, смолой затекло. Тут часто люди пропадают. Завтра утром назад поворачивайте, если не хотите у Хозяина зимовать.

— А кто здесь Хозяин? — поинтересовалась Маша.

— Здесь у всякой горы свой Хозяин. Да не кисни, Машута, провожу я вас вниз к Усть-Илычу.

Спали у костра, подложив под голову рюкзаки. Ночью Филин пропал. Я до рассвета караулил костер. Солнце уже прорезалось сквозь сопки, когда Филин вернулся. Приторочил рюкзак повыше, к сосновому стволу. Тяжелый, раздутый мешок, казалось, под завязку набит мелким галечником.

Филин неодобрительно перехватил мой взгляд:

— Припасу-то оставьте: сухари, то да се. В Троицком еще купите, а мне в самый раз подхарчиться перед зимой.

Я послушно отсыпал ему припас. На два дня бесславного возвращения нам хватит. Взобравшись на пихту, Филин привязал запас к ветке. Свой рюкзак он, однако, не оставил в лагере, а тащил на спине, не обращая внимания на тяжесть. Я не сводил взгляда с таинственного мешка. Из прорехи смотрел крупный самоцвет, гладкий, шлифованный, точно он уже побывал в мастерской.

Едва приметная звериная тропа вилась по склону.

Наш проводник шел впереди, скользя по каменистым осыпям, пробуя палкой едва намеченную тропу. Где-то мерно долбил дятел, в пустых лесах звук выходил долгим, гулким. На стволах — глубокие рассечины — следы медвежьего когтя. По пути нам попались сгнившие, обомшелые развалины. Звон красных сосен был похож на далекий благовест. На лесной прогалине в золотых сумерках осеннего леса приютился храм. Под низким, обветшалым потолком все еще можно было отыскать алтарь. Сквозь прореху в крыше, словно неугасимая лампада, играл ясный солнечный луч. Раскольничий крест-голбец еще держался на черной лапе. Повсюду на рыхлом мху виднелись следы когтистых медвежьих лап. Может статься, что мы избрали ложный путь или застава бегунов-скрытников пала и развеялась прахом.

— Скит-то никак завалился, — проворчал старатель.

— Здесь кто-то жил?

— Жил… дед-столет — неохотно ответил Филин. — То ли в гору ушел, то ли сгинул.

На тропе лежала золотая монетка: десятирублевик царской чеканки.

— На, возьми, у тебя из рюкзака выпала.

Я поднял монету и подал ее проводнику. Тот даже не поблагодарил:

— Идите все вперед, от солнца не сворачивая, так и дойдете до фактории. Ну, прощевайте…

Поправив лямки, Филин споро поковылял вниз в урочище Молебного Камня.

Маша посмотрела на заходящее солнце. Небо полыхало обманчивым жаром, но скорая ночь обещала мороз.

— Арсений, пойдем обратно.

— Зачем?

— Разве не ясно, этот старатель специально запутал нас. Пойдем! — Маша решительно повела меня вниз по склону к зарастающему мхом скиту.

Удерживая теплую Машину руку, я сделал шаг на присыпанную листвою и пихтовой хвоей терраску. Под ногой с грохотом и треском обвалился гнилой настил. Машина рука выскользнула из моей, пытаясь удержать ее, я сверзился в провал. Мой рюкзак зацепился за корень и несколько секунд держал меня над темным проломом, где на дне затихал шум падения. Извернувшись, я выскользнул из лямок и упал в пролом.

Падая в обледенелое жерло горы, похожее на застывший водопад, мы должны были неминуемо разбиться. Но где-то на середине пути ледяная река пошла под уклон и мы, как по ледяной горке достигли дна. Вокруг громоздились ледяные наплывы, веяло мертвенным холодом вечного ледника. Алое закатное солнце дробилось в ледяной линзе, и лед прозрачно алел изнутри. Веревка-ходовик и все мое снаряжение осталось наверху. Через полминуты с легким звоном рядом со мной приземлился альпеншток, но в сердце Уральских пещер, он был почти бесполезен.

Маша уже встала, отряхивая иней и оглядываясь:

— Кажется, мы нашли то, что искали. Видел, как Филин тропу палкой щупал.

— Ну и что?

— Он знал о провале и уводил нас подальше.

— Не похож он на хранителя.

— Видимо, уральская тропа давно позабыта, а когда святыни брошены, в них селятся филины. Как мы войдем в пещеры, если наши фонарики остались там, наверху.

— Говорят, что в юрте Чингисхана ночью было светло, как днем. Ее освещал волшебный камень, горящий как огонь.

Я снял перстень с шеи и надел на руку. Слабое поначалу свечение усилилось и высветило вмерзшие в лед остатки деревянной лестницы, коридор из слоистого камня и вымытое в известняках древнее русло. Мы медленно двигались в глубину скал. Складки горной мантии когда-то рассекла подземная река. Природное русло ветвилось на рукава. Копоть свечей на стенах, процарапанные знаки и слова молитв не давали нам сбиться с пути. Галерея пошла на едва заметный подъем. Через несколько часов мы очутились достаточно близко к поверхности. Воздух заметно разрядился, и дышать стало легче.

— Смотри, что это?

Мы склонились над странной находкой. На «полу» лежала почти искуренная «козья ножка» с высыпавшимся самосадом.

— Это же твой блокнот… Филин?

— Он самый, больше некому.

— Значит, он недавно был здесь, похоже, готовил нам теплый прием. Посмотри куда мы вышли! — Стены были грубо обработаны и выровнены. Мы были в рукотворной части пещеры. Кто и когда выложил эти каменные своды?

— Такая работа под силу только большой сплоченной общине, — прошептала Маша. — Посмотри, как выложены потолочные арки.

Гулкая пустота дробилась от наших шагов, казалось, стены подрагивают от скрипа и скрежета под ногами.

Я обвел взглядом ровно выведенный купол и арочный коридор. Тесаные известковые кирпичи были выложены «секретом»: если вынуть хотя бы один — вся каменная крепь обрушится, навсегда похоронив нас.

Позади нас стукнул камень. Из «швов» с шорохом посыпалась каменная крошка, и потолок напрягся и дрогнул.

— Замок! Кто-то вынул замок!

Каменный свод, напружившись, со скрипом и стоном вздрогнул, на глазах набух и осел.

Мы бежали от нагоняющего нас обвала. Эхо множило рев падающих камней, словно сдвигались с мест горные пласты. За грохотом замер звериный вопль, словно в каменные тиски попал крупный зверь.

Камнепад затих, и сразу установилась тишина, подобающая храму. В округлой нише алый луч высветил истлевший сундук. Он рассыпался по полу грудой досок. Под ногами зазвенели монеты. Золотые индийские рупии и персидские таньга вперемешку с рублями царской чеканки были рассыпаны по полу. Сквозь белую пыль светились самоцветы.

— Это сокровища «бегунов». Им нельзя было пользоваться деньгами, другое дело — самоцветные камни, и Филин не только знал об этом сокровище, но даже набил рюкзак самоцветами и золотом.

Алый луч нащупал во тьме пещеры силуэт сидящего человека. В неверном, рассеянном свете фигура выглядела пугающе огромной.

— Хозяин!

Изваяние казалось выточенным из мягкого известняка: Великан в высокой остроконечной шапке сидел, сложив на коленях руки ладонями вверх. Вокруг идола темнели груды истлевших шкурок, должно быть, благоговейное подношение манси. Это был природный сталагмит, лишь слегка подправленный ножом или топориком. В ладонях «хозяина» белела свернутая кольцом береста. Я вынул ее и развернул сухо скрипнувший свиток. Края бересты потемнели и осыпались, и я смог прочесть только середину.

«…В той стране индийской горы зело прекрасны и высоки. Посреди долин и ущелий есть озеро самоцветное. Гуляет по нему огонь, а после того, как сходит с него пламя, является в нем чудный град. Кто заглянет в озеро, может, осенясь честным крестом, ходить с закрытыми глазами по краю пропасти. Пойдешь ты далее тропой Святогоровой. На камнях обок тропы писаны молнии. Индийские брахманы называют их „ваджра“ и чтут знаком от ихнего Перуна. Рахманы эти ликом смуглы, а сердцем добры и широки и к нам русачкам весьма приветны. Отведут они тебя до тайной заставы промеж семи снежных гор. Видом та застава вроде скимена. Держат там путь до самого Беловодья…»

— Кто это «скимен»? — спросила Маша.

— «Скимен» — «лев» по-древнерусски, — пояснил я. — Придется нам искать гималайского льва. Если все пойдет по плану, Никита обещал доставить нас до западного склона Куньлуня, оставив Алтай слева.

Из могучих тёмно-хвойных лесов вздымались красноватые вершины скал. От Ханты-Мансийска до Бийска и дальше через Монгольский Алтай до отрогов Гималаев мы добрались без приключений, если не считать вертолетной слежки до границ России, словно в нашем багаже находилась радиометка. По следам нашего «невидимки», как ищейка рыскал черный вертолет, но едва мы углубились в горы и изменилась высота над уровнем моря, погоня отстала.

Позади остались «текучие пески» Гоби. Никита измерял наш путь циркулем дозаправок, оставляя без внимания пограничные рубежи. «Визой» на транзит через границы Казахстана и Китая был наш невидимый самолет.

Мы шли на небольшой высоте, опасаясь высокогорий. От шума «невидимки» бросались врассыпную стада диких лошадей, пасущихся на горных плато, и люди выходили из юрт и глиняных мазанок и долго смотрели вслед небесному рокоту. Внизу замелькали плоские, «чтобы не бросать вызов Богу», крыши тибетских монастырей. Они лепились к скалам, как ласточкины гнезда. В ущельях и на склонах гор паслись яки, похожие на бурые копны. Никита хорошо помнил карту, но попросил укрепить на приборной доске перстень. Ярга в перстне была похожа на намагниченную стрелку. Подрагивая, она вела нас на восток.

Мы простились с Никитой Кожемякиным на границе «страны Снегов». «Невидимка» приземлился на ровной площадке, поросшей неприхотливым «русским» мятликом. Высота в две тысячи метров была пределом для нашего самолета. Улетая в сторону России, Никита Иванович обещал помахать нам невидимым крылом.

Глава 18

Пятая Веда[2]

Тебе задумчивые бонзы

В Тибете ставили костры.

Н. Гумилев

Пешие паломники в Тибете берут с собой несколько горстей риса, чашку и посох. Кроме этого набора мы набили рюкзаки брикетами прессованного чая. Чай — единственная роскошь в этом краю и желанная плата за теплый ночлег и ужин.

Придавив камнями края старого картона, мы изучали старую, еще «колониальную» карту, которую выменяли в горном монастыре на килограмм прессованного чая. Названия гор и маленьких деревенек были даны сразу на двух языках: английском и бенгали. Где-то среди этой паутины скрывалось последнее звено Златой Цепи.

— Лев? Отзовись! — волховала над картой Маша.

Из всей путаницы только одно название можно было перевести, как «львиное»: долина Симбх-Ири. Вскоре мы убедились, что все уважающие себя путешественники передвигаются по Тибету на джипах, но эта роскошь была явно не про нас. До Симбх-Ири можно было добраться окольным путем на джипе или горными тропами напрямик, перевалив через хребет Каро-Бонги. Мы выбрали короткий пеший путь и стали искать проводника. Туристический сезон почти закончился. В последней декаде сентября в Тибетско-Гималайском регионе обычно выпадает снег, и мы с трудом нашли проводника шерпа, хорошо говорившего по-английски.

Узкая седловина между снежными вершинами не имела названия и на языке шерпов звалась просто Ло — перевал. Наш проводник уверял, что Шембо-Ло, это всего лишь высокогорный перевал на уровне облаков, а сама манящая страна — принадлежит небесам.

Узнав, куда мы собрались, проводник показал нам отмороженную культю.

— Я оставил руку демону Каро-Бонго, — он кивнул в сторону гор. — Провода на перевале рвутся от мороза, птицы мерзнут на лету и падают замертво на землю.

Он долго объяснял, что мы напрасно идем в «страну горных духов».

— Никто из наших не бывал за вершиной Чаланги, — Маша бегло переводила слова проводника. — Совершенные Тибета поставили там капкан времени. Всякий, кто отразится в черных кристаллах, навсегда останется в этих горах. Бесконечность времени и бесконечность пространств сольются, и один день будет длиться дольше века.

Уверенный, что наш «Вергилий» просто набивает цену красочными россказнями, я удвоил плату, и тот, пряча глаза, сдался.

Проводник не врал насчет чудес. По пути мы несколько раз видели ночные шаровые молнии. Там, где при свете дня простирались недоступные склоны, по ночам вспыхивали огни, словно кто-то подавал знаки ярким фонариком. Мы проходили сквозь долины гейзеров и цветущие рощи. Но уже за следующим перевалом лицо обдирал ледяной ветер. Позади осталась долина Дакшасов, где свист и дикие крики раздавались внезапно среди безмолвия скал и так же внезапно стихали, и каждый новый шаг по безжизненному плато отдавался долгим гулом в подземных пустотах под нашими ногами. Мы уходили все дальше в ледяной, отрешенный край. Тёмно-фиолетовое небо казалось еще темнее от блеска снегов, а горы походили на морщинистых старцев в снежных мантиях, безмолвно и грозно взиравших на наши усилия.

— Симбх-Ири, — щурясь на закат, проводник показывал на горизонт.

В Тибете самый чистый воздух в мире и видно на десятки и сотни километров вокруг. В бинокль я разглядел гигантскую скульптуру льва с человеческим лицом, величавым, как у египетского Сфинкса. Каменный исполин лежал на гранитном плато. Его передние лапы были протянуты на восток, а лицо, в отличие от египетского оригинала, было обращено на запад, словно стражник охранял сразу две стороны света.

Проводник зажег в скальной нише ветки можжевельника. Так он обозначал свое почтение перед горными духами. Отвесный склон над нашими головами уходил в небеса. На нем темнело гигантское изображение кобры, выбитое в красноватом граните.

Дальше идти проводник отказался наотрез. Здесь кончались туристические тропы. В окрестных скалах не виднелось ни одной пещеры-кельи, и это было странно, зная, как буддийские монахи любят медитировать с видом на священные объекты. По каменистому дну долины когда-то, похоже, проходила автомобильная колея, но она круто обрывалась, не доходя до перевала.

Мы устроили прощальный ужин для нашего проводника. Здесь, в разреженном горном воздухе чай закипал мгновенно, и вскоре мы уже пили обжигающую жижу, согласно местному обычаю посыпав крупной серой солью.

— Летающая тарелка! — Маша смотрела в сторону Симбх-Ири. — Кажется, настоящая…

Я успел заметить мелькнувший над горами диск. Как это водится у НЛО, видение дернулось и резко пропало из виду, точно провалилось в синеву.

— Знаешь, Маша, когда-то я решил, что поверю в этот балаган, если увижу сам. И теперь я вынужден не верить самому себе.

При виде НЛО наш проводник упал на колени и долго шептал мантры, но, было заметно, что он нисколько не удивился.

— За долиной Скелетов живут Ракшасы. Они носят плащи из человеческой кожи, — объяснил шерп. — Они летают на круглых колесницах, запряженных духами.

Наш проводник говорил со знанием дела.

В тибетских монастырях считают, что сферическое летающее тело в небе — один из признаков близости Шамбалы. Возможно, именно в этих горах немцы узнали тайну энергии «Вриль». Они даже начали конструировать боевой воздушный флот на основе летающих тарелок и запустили пробный дисколет «Делонцо» на основе безинерционного двигателя Шауберга.

Я поделился своей догадкой с Машей.

— Гитлеру открыли эту тайну в Тибете?

— Не забывай о знаке на его знаменах. Свастика, это четыре пути в единый центр. Нацисты поддерживали оккультные связи с Тибетской династией. Но эта династия — еще не Шамбала.

Получив деньги, пятясь и кланяясь Сфинксу, проводник ушел в сторону заметенного перевала. Ранним утром мы двинулись в Долину Скелетов. И надо сказать, что скелеты во множестве попадались нам в узком каньоне между скалами. Кости горных коз, яков и оленей белели среди камней. В некоторых черепах темнели пулевые отверстия.

Выступ скалы, вровень с моей головой взорвался острыми ранящими осколками. Куски кремня впились в щеку. Маша рванула меня за руку, свалила навзничь и оттащила за высокий камень. Автоматная очередь взвихрила фонтанчики снега на том месте, где мы только что стояли. Пуля успела зацепить мою куртку.

— Бьют со скалы, из нижней пещеры, — прошептала Маша.

Морщась от боли, она зажимала ладонью левое предплечье.

— Ты ранена?

— Да…

Долгий переход притупил нашу интуицию, и горный стрелок, должно быть, давно держал нас на мушке. В крестовине его прицела ползли по долине два муравья, проваливались в снежные расселины и, помогая друг другу, цеплялись за твердые уступы, поднимались все выше и, как упрямые дети, карабкались на колени равнодушных гор, а он, изготовившись к стрельбе, лишь выжидал, пока мы подойдем ближе. Теперь он простреливал узкий коридор, между двумя скалами.

Пули яростно стучали над нашими головами. Сверху сыпались искры вперемешку с острой кремниевой крошкой.

Я перетянул жгутом из шарфа Машину руку:

— Обожди, я скоро приду.

— Туда нельзя. Помнишь, проводник говорил о ловушке? Там кристаллы времени. Если случайно отразишься хотя бы в одном — назад не вернешься…

— Маша, в нас бьют из реального ствола, а вовсе не из «машины времени». Не забывай, со мной перстень Бога Войны. Если что, я просто вытряхну пули из своей куртки, — бодрился я.

Прячась за обломками скал, я полз по направлению к позиции снайпера. Бурая скала была испещрена бойницами. Внизу над скальным козырьком темнел провал, похожий на грот. На гранитном склоне была выбита исполинская «ваджра», признак тропы Святогора. Я двигался в обход скалы, чтобы появиться там, где не ждал стрелок.

Первый кристалл я принял за обыкновенный обломок горной породы и не обратил бы внимания на него, если бы не знобящее дуновение вдоль позвоночника. Я снял с руки часы и положил их за ограждение из камней: жалобно тренькнув, они остановились. Ловушка тибетских магов по-прежнему работала. Стрелок был заключен в кольцо из черных полированных кристаллов. Они были расставлены по кругу, удерживая в фокусе скалу с выступающим козырьком. Вход в пещеру скрывала кованая дверь со свастикой. Солнце садилось. Косой свет удлинял тени. Я не видел стрелка, но на скале обрисовалась его гигантская тень. Солдат в каске, галифе и высоких сапогах четко вышагивал.

Я поменял позицию и теперь я хорошо видел «часового вечности». Он был худ, высок и одет в теплую куртку с руническими молниями в петлицах. На рукавах белели нашивки — знаки дивизии «Мертвая голова». Он был одет в новехонькую, не обмятую форму, так и не выгоревшую за шестьдесят с лишним лет под лучами яростного гималайского солнца. Недоверчиво озираясь, он достал бинокль и принялся изучать складки гор. Он был совершенно один и мог бы выйти за ограждение из кристаллов, но у него был приказ охранять вход в пещеру, и он вышагивал здесь уже семьдесят лет, ожидая утренней смены. Но каждый новый день был для него днем вчерашним, а тот — давно прошедшим днем. Он не запоминал мелких событий и происшествий, не реагировал на смену погоды, но хорошо помнил приказ. Он охранял дорогу в долину между двумя перевалами — единственное место, пригодное для перехода. Пленник времени был обречен на вечное сегодня. Совершенные Шамбалы бескровно вычеркнули из хода истории этого солдата, но не изменили заложенную в него программу убивать.

Когда солдат на несколько секунд исчез за скальным козырьком, я положил на плоский камень перстень.

Он появился на козырьке справа от меня и поднес к глазам бинокль. Алый блеск на мгновение привлек его внимание. С минуту он изучал перстень при помощи оптики. Золотая свастика не могла оставить его равнодушным. Он спрыгнул с козырька и отправился за ограждение из кристаллов.

Я был в нескольких метрах от него за скальным обломком — всего секунда была дана мне, чтобы прыгнуть на него со спины и всадить ему нож между лопаток. Но он увидел мою тень и резко обернулся. Вцепившись друг в друга, мы катились вниз по покатому склону. Он оказался неожиданно силен, стиснул мое горло, опрокинул, насел сверху и принялся душить. Задыхаясь и теряя сознание, я собрал остаток сил, уперся ему подошвой в пах, перебросил через себя и, освободившись от удушающей хватки тренированных железных пальцев, что есть силы захватил его шею в замок. Шея хрустнула, и голова, легкая, как сухое осиное гнездо, отделилась от шеи, как от ветви дерева, и оказалась в моих руках — только что оскаленное ненавистью и презрением лицо с изрыгающим ругательства ртом на моих глазах превращалось в истлевшую мумию в каске Третьего рейха.

Мгновенное тление пожаром охватило его тело и все, что было на нем. Из обветшавшего кармана кителя вывалились пожелтевшие фотографии. Белокурая женщина на велосипеде обуглилась вместе с бумагой, словно в костре, и развеялась прахом. Уцелел только металл, пряжки, эмблемы и кортик, откованный на заводах Рура семьдесят лет назад. Последний солдат дивизии СС остался лежать на гранитной террасе. Это для него «дольше века длился день».

— Маша, я «снял» стрелка. Он стоял здесь с тридцать девятого года, когда в Тибет пришла экспедиция Третьего рейха. Маша…

Я осекся в ужасе: вместо Маши, прижавшись спиной к камню, сидела незнакомая мне величавая старуха. Ледяной ветер играл седыми волосами, но сквозь трещины морщин я узнал Машу! Раненная отравленной пулей из прошлого, она состарилась за несколько минут, но патина тусклой старости не стерла ее красоты.

— Знаешь, мне что-то не по себе, словно из меня вынули кости, — она улыбнулась пепельными губами.

Солнце село, посвистывал резкий ледяной ветер.

При свете костра я прокалил на огне нож, и снял с нее набухшую от крови куртку. Пуля застряла выше локтя в мякоти, не дойдя до кости, видимо, потеряв свою сокрушительную силу в пуховике. Стиснув зубы, Маша терпела мои неловкие движения.

— Эта пуля несет яд времени, — прошептала она. — От него разрушаются пирамиды и рассыпается металл.

— Но Любовь возводит мир заново. Время не властно над любовью! Она и есть та Златая Цепь, дух жизни, что соединяет атомы в гигантские миры! Мир жив любовью, Машенька…

Она вновь улыбнулась искусанными губами печально и благодарно. На ее темном лице жили только глаза.

— Маша, потерпи, Маша, — я зацепил пулю кончиком ножа. Низко опустив голову, она молча терпела боль. Наконец я вынул из раны латунную пулю со стальным жалом.

Я укрыл Машу от ветра и надел на ее ладони перчатки, чтобы она не видела своих иссохших рук.

Маша лежала у едва тлеющего костра. Она смотрела на прозрачные алые угли и сама выгорала изнутри, как свеча. Кельтский крестик на ее шее опадал все реже и ниже.

Я поднес к ее губам флягу с водой. Она пила жадно, зубы стучали о край. Я пытался согреть ее руки и лицо с ледяным заострившимся носом, чувствуя, как уходят ее силы.

— Пуля из прошлого догнала меня, — жалко улыбнулась Маша. — Возьми на память, — прошептала она, трогая свой серебряный амулет. — Этот знак, кельтский крест, круглая ярга — не просто символ. Крест в круге вечности — это компас Севера, движение солнца от ночи к дню, от зимы к лету, вечный путь на Север, к свету изначальному… Дальше ты пойдешь один. Это приказ…

Она умолкла и отвернула лицо.

Прежде я никогда не видел ее плачущей, словно эта хрупкая девушка была выкована из стали, из самых звонких и лучезарных ее сортов.

Из-за перевала доносится рокот мотора. Он быстро крепнет в морозном воздухе. Поток света от мощных фар высвечивает долину. К нашему костру ползет большой военный джип с крытым кузовом. Покачиваясь, он лавирует, выискивая дорогу между крупных валунов. Из джипа выпрыгивают солдатики-коммандос с автоматами наперевес, совершенно киношные, нестрашные. Они стремительно занимают позиции за камнями и уступами скал. Последним из джипа вываливается знакомая фигура, затянутая в форму горного стрелка. За черными очками трудно признать Мару. Странно, но я почти рад этой встрече. Ненависть вскипает где-то у горла, слова выходят с жестким клекотом:

— Ну, здравствуй, брат мой, Каин.

— Я тебе не брат, — бросает Маркел.

— Да ты прав. У шеддим не бывает кровников. Вы размножаетесь духовной инфекцией.

— Не витийствуй, брателло. Отдай перстень, я хорошо заплачу.

— Перстень не продается.

— Сколько ты хочешь? Пять, десять, двадцать миллионов? — шепчет Мара. — Они здесь, — он распахивает кофр. Ветер ерошит пачки денежных знаков.

— Тебе не видать перстня…

— Гони перстень, ублюдок, или я сниму его с трупа, — Мара перекидывает на грудь автомат и щелкает предохранителем.

— Не трать пули, Маркел. Это перстень Бога Войны, кольцо Десятого Аватары, и кто владеет им, тот непобедим!

— Тупица, воображаешь себя Богом Войны, а сам не догадался даже выбросить мобильник. Пеленг берет объект через спутник с точностью до ста метров. Я бы давно мог поймать тебя, но мне было интересно, как ты будешь дрыгаться.

Я улыбаюсь ему в лицо. На щеке лопается обожженная горным солнцем кожа, руки дрожат. Маша становится рядом со мной и кладет руку мне на плечо.

— О, да у вас свадебное путешествие! Что-то твоя невеста неважно выглядит, пожалуй, ей осталось жить совсем недолго.

— А ты, Мара, давно мертвец. Тебя нет. Я убил тебя в себе как собственного демона зависти и жадности. С тех пор я очень изменился. Я научился воспринимать внешний мир как удар и с первого взгляда отличать шеддим от нормальных живых людей. Я нашел любовь и я… Я даже благодарен тебе… Прощай, братец Смерть.

Я подхватываю Машу и иду к черным полированным зеркалам — Короне Времени.

Я не слышу свиста пуль. Свинцовые осы рвут в клочья куртку, впиваясь, жалят спину раскаленными буравчиками. Я не чувствую боли, но алые маки пятнают снег под моими ногами.

Я прохожу сквозь кольцо из черных кристаллов, похожих на туманные зеркала. Время стремительно бежит в прошлое и обдает нас колючим ветром. Ярга в перстне вращается влево. Щеки Маши розовеют, лицо и тело наливаются юной силой, только волосы ее все еще покрыты седым инеем.

Кованые двери со свастикой не заперты. Низкие своды пещеры заставляют сгибать голову. Чрево горы изрыто штольнями, пещеры превращены в воинские склады. Латинские буквы: «СС», похожие на две сломанные восьмерки, крупно выписаны белой краской на крышках черных дощатых ящиков. И вот наконец выход. На каменной террасе, под навесом скалы стоит круглый аппарат на паучьих лапах. Он совсем новенький и блестит, как солдатский котелок. На боках в белом круге чернеет свастика. Неужели это летающая тарелка?!! Обыкновенная летающая тарелка, как их рисуют на обложках фантастических книг.

Должно быть, отсюда, из вертикального коридора времени, из 1939 года все еще стартуют летающие тарелки. Фантомы Третьего рейха появляются в небе над Гималаями, но ни один радар не может их засечь?..

— Арсений, ты ранен?

— Нет… Пули застряли в крутке.

Перстень на моей груди накаляется и обжигает кожу. Я догадываюсь, что мы должны скорее покинуть ловушку.

Внутри галереи слышен топот и гомон. Маркел и его свита пытаются нас преследовать, но шум погони быстро стихает. Ловушка времени пустовала недолго. «Коммандос» обречены на вечную ненасытную гонку в лабиринтах времени. Я прохожу скалу насквозь с Машей на руках. Мы с ней под защитой алого камня, и ловушка выпускает нас.

До Симбх-Ири мы добрались только через два дня, несмело постучали в обитые светлым металлом двери, и они беззвучно раскрылись. Смуглый человек в белоснежной одежде, свободно обернутой вокруг тела, поклонился нам с величавым достоинством. Длинные волосы покрывали плечи, по груди струилась седая волнистая борода. Он выжидающе посмотрел на меня.

— Всяк дом свят, — неуверенно назвал я пароль Златой Цепи.

Он удивленно и радостно вскинул брови.

— Всяк человек — свет, — ответил он с мягким акцентом.

Еще раз склонив в поклоне темные кудри, насельник Львиной скалы пригласил нас в теплую, светлую комнату и жестами предложил отдохнуть и переодеться.

— Покой! — сказал индус и улыбнулся этому русскому слову.

Стройные девушки в белых сари принесли кувшины горячей и холодной воды для омовения и обычную одежду паломников: белые одеяния без швов с пеньковой опояской.

На низкий столик с львиными лапами поставили поднос с чашками душистого чая, блюдо отекающих медом сот и плоские хлебцы, похожие на подсолнухи с загнутыми краями.

Мы наскоро смыли пыль, переоделись и накинулись на еду. Мы не сразу заметили, что не одни. Сложив на груди смуглые руки, за нами наблюдал седовласый красавец. Он был похож на красивого славянина со смуглой от горного солнца кожей, Его длинные волосы были разделены на пробор и стянуты берестяным обручем-оберегом. Я даже не удивился, когда он заговорил по-русски, но с едва уловимыми старинными интонациями:

— Чистые духом и телом, благочестивые вира, свободные от эгоизма и темных желаний, добро пожаловать в Симбири! Я настоятель этой обители. Отдыхайте, вы гости Великого Льва Гималаев.

Я протянул ему на ладони перстень.

— Ключ Агартхи, — задумчиво сказал настоятель. — Большой кристалл находится там, а кусочки блуждают по миру, постепенно собираясь в единое целое. Но всякая капля должна вернуться к истоку — это один из законов Шамбалы. Пойдемте. Я покажу вам путь к горячему горному источнику. Омовение в нем вернет вам силы.

— Купание в кипятке и двух водах, если верить русским сказкам?

— И еще в молоке, — улыбнулся настоятель. — Но в молоке вы еще искупаетесь, если дойдете до Пояса Туманов и до Тайной земли, лежащей по ту строну от Белых Вод. Ваш путь по Златой Цепи скоро завершится.

— Вы держатель Злотой цепи? — переспросила Маша.

— Нет, но мы храним память о ней. Распалась Златая Цепь и больше ее не будет. Ее начало простирается в глубины Золотого Века, в память прежних царств, в глубину Атлантиды. Гималаи хранят ее следы. На здешних скалах светится огненная «ваджра», молот великанов. И в память о северной прародине письма пишут на бересте.

В царстве Агарти есть отпечатки правой стопы и правой ладони Будды и Христа. Здесь они постигали законы Златой Цепи. Это цепь духовно просветленных людей. Все беды современного человечества происходят от того, что оно утратило память истока и разбило Златую Цепь.

Настоятель замолк, глядя на алый уголь в смуглых ладонях.

— Вы сказали, нам предстоит испытание? — напомнил я.

— Всякий странник, попадающий в Симбири, получает свое испытание. Для мудреца — искушение знанием, для аскета — испытание в гордыне. Странники проверяют себя на «весах кармы». Для этого надо пройти между двух камней через очень узкую щель в скале судьбы. Многие ходоки по Златой Цепи навсегда оставались в Лапах Льва. Нет, их не удерживали насильно — мудрецы изучали древние книги, аскеты, возжелавшие полного совершенства, сжигали гордыню в земных трудах, не выдержавшие испытания голодом, ухаживали за священными коровами. Пугливые рисовали «маски гнева». Лев Гималаев несколько тысячелетий охраняет пути в Солнцево Селенье от недостойных.

По лабиринту храмовых коридоров мы вошли в округлый храм, высеченный в скале, и поднялись по ступеням к алтарю. В нише белела статуя царственной женщины со знаком солнечной ярги на лбу, у ног ее лежали тигр и корова — символы добра и зла. В четырех руках богиня держала знаки четырех стихий — меч, чашу, кольцо и цветущую ветку.

— Четыре руки богини — символ колеса счастья. Перстень останется здесь, в руках Арден Нари, пока вы не пройдете испытания. Арден Нари покровительствует Тантре. Тантра — путь преображенных страстей, самый короткий путь к герою — вира. Поэтому Арден Нари избирает особый тип человека. Ей не подходит сластолюбивый «пашу», человекоживотное, опутанное сетью лжи и низких желаний, ей нужен «вира», герой, доблестный муж, способный сделать шаг к «дивья», божественному человеку. Тантра учит побеждать в себе низшие импульсы, ведет к свободе и силе. Отрекаясь от эгоизма в любви, мы открываем новые родники духовной силы. В любви человек безгрешен и обнажен, как в раннем детстве. В своих любовных играх он подражает животным, хотя должен походить на Богов. Истинная любовь не знает границ, страха, ревности, эгоизма, она отдает себя подобно солнцу, распускается подобно тысячелепестковому лотосу. Но на земле этот вид цветка теперь встречается крайне редко.

— А если мы не пройдем испытаний? — дрогнул я.

— Ваш путь не будет иметь завершения, — пожал плечами настоятель и осветил темную статую в нише напротив богини. Женская статуя из черного камня ожила в колеблющемся свете лампады. Одетая в ожерелье из черепов черная ипостась Арден Нари исполняла зловещий танец на теле поверженного мужчины.

— Кали торжествует, когда в мужчинах, потомках богов, угасает дух героя — вира, готового завоевать мир видимый и мир духовный. Тебе, брат, предстоит испытание любовью. А твоей сестре — смирением, — сказал настоятель.

Девушки-монахини, одетые в белые сари, увели Машу.

Настоятель, должно быть, заметил мой взгляд, полный тревоги и обожания:

— Скоро праздник в честь Арден Нари, и ты узнаешь вкус истинной Тантры. Путь в Агарти открыт только для очищенных телесно и духовно, в этих стенах вы оба получите ключ к бессмертию. Это воля, поднявшая человека со дна бессознательного, это познание, продвигающее его к богу, это любовь к великому и малому, исполненная мужества и милосердия.

Несколько дней я не видел Машу. Нас поврозь готовили к испытанию со всей серьезностью древнего культа. Я готовил и растягивал мышцы, как гимнаст перед соревнованием. Собирал и копил силу в своих «родниках» и, погружаясь в океан покоя и тишины, находил и заново обретал себя. От прикосновений нежных рук монахинь Львиной Скалы я ощущал в своей крови свечение, легкость и упругий звон.

В назначенный день настоятель привел меня в подземный храм. Воздух, и без того густой от горячих благовоний, дрожал от ритмичного дыханья тантристов. Оно походило на шипенье змей. Участники обряда уже разбились на пары и были отрешенно увлечены собственным дыханьем.

— Подругу в Тантре назначает жребий. Выбери любое украшение, — настоятель подал мне широкое блюдо. На подносе в беспорядке лежали нити жемчуга, золотые серьги и браслеты, украшенные индийскими самоцветами.

А что если кто-то так же сейчас избирает Машу по ее подвеске, похожей на «кельтский крест». Нет, я не был готов отрешиться от эгоизма в любви.

— Помни, это важнейшие испытание на твоем пути, — настоятель с тревогой посмотрел на меня, словно уже прочел мои мысли.

Я, не глядя, взял с подноса тонкий золотой браслет. Из тьмы между колоннами выступила дивной красоты девушка. Тело ее было завернуто в тонкую алую кисею, длинные маслянисто-блестящие волосы распущены. Она потупила огненные зрачки. Волнение выдавали только позванивающие на руках и ногах тонкие золотые браслеты. От ее слегка влажных волос тек слабый мускусный запах, подавляя волю, вызывая чувственную дрожь.

— Это твоя Рати. Так зовут всех монахинь нашего монастыря, все они молоды и красивы, их тела подготовлены для обряда специальными упражнениями, недоступными европейкам. Она станет твоей подругой в эту ночь. Помни, проходя сквозь это испытание, ты делаешь решающий шаг, ты открываешь во всякой женщине Великую Богиню.

Я поцеловал душистое запястье моей Рати и ушел из храма. Жаркие благовония отзывались удушьем. Я нашел фонтан, окунул в него голову и принялся жадно пить.

— Арсений…

— Маша?

На краю фонтана одиноко сидела девушка в белом сари, накинутом поверх волос. Я беззвучно рыдал, комкая ее волосы и задыхаясь от их знакомого сладчайшего запаха, так пахнет приречная верба в праздник шалых вод. Ее сброшенное белое покрывало мокло в бассейне…

Утром, грустные и смущенные мы ожидали решения настоятеля. Что нам предстоит: покинуть монастырь, без надежды попасть в Агарти или навсегда остаться в его стенах трудниками, не выполнившими урока, и до конца своих дней ухаживать за священными коровами или выращивать лотосы о шести лепестках, вместо райских, тысячелистных.

За вратами волшебного сада Симбири сияли ледяные вершины, ветер пересыпал сухой колючий снег, а здесь все еще царило влажное тепло тропического рая: из сердца Львиной Скалы вырывался горячий источник, и его тепла хватало и для келий, и для монастырского сада.

Настоятель молча довел нас до ворот Львиной Скалы:

— Открою вам последний секрет Тантры, Это Пятая Веда: истинная любовь заменяет все ступени этого учения, Любящие знают дорогу в бессмертие. Это самый короткий путь к Дивья, брату неба. Вы прошли испытания…

Он вложил в мою ладонь перстень:

— Пока вы не пройдете Пояс Туманов, можете рассчитывать только на себя.

— Может быть, у вас есть карта? — робко спросила Маша.

В тибетских монастырях мы видели множество лубяных карт и карт, нарисованных на шелке. Нас убеждали, что это и есть карты Шамбалы.

— Бесполезно искать на карте то, что находится в мире горнем. Путь в Шамбалу, это дорога через сердце в сияющую обитель Разума. Это путь длиною в жизнь.

Многие путешественники принимают нашу обитель за истинную Шамбалу, и редко кто отваживается идти дальше. Этот путь таит опасности, и главная из них — искушение знанием. У врат Шамбалы тайный змей поднимает голову, и даже посох святого отшельника с шипением исчезает среди камней.

Поэтому последний закон Шамбалы гласит:

Едва человек говорит, что обрел истину и познал ее — он начинает свой путь заново.

Эпилог

За дальними вершинами едва брезжила золотая заря. Мы шли на свет Солнцева Селенья, и радужная корона над горами вырастала ввысь, как арка ворот. По ночам она играла в небе, как сполохи северного сияния. Алая Ярга в перстне звала нас на север. Иногда она плавно кружилась то вправо, то влево, словно мы уже достигли абсолютного полюса.

Мы поднимались все выше, от разреженного воздуха болели легкие и першило в горле. Острая дрожь в ногах и руках заставляла нас останавливаться, словно кто-то испытывал наше упорство. Иногда, чтобы не упасть, нам приходилось цепляться за едва приметные выступы в обледенелых камнях. Резкий ветер приносил кусочки льда и до крови ранил кожу.

На вершинах скал мы видели людей в белых плащах и остроконечных шапках. У них были длинные седые бороды и смугло-золотистые русские лица, как у иконописных старцев, они внезапно возникали в пещерах на неприступных склонах или на вершинах гор и так же бесследно исчезали, но никогда не заговаривали с нами, сохраняя видимое равнодушие. Это были Дозорные Гималаев, они приветствовали нас и молчаливо указывали путь.

Впереди, под защитой красноватых скал лежала туманная долина, похожая на чашу парного молока. Воздух стал плотнее. Ласковый ветер нес аромат цветов. Долина дышала паром гейзеров, и ручьи, бегущие по склонам в озеро, были мучнисто-белыми. «Беловодье — страна малая, светом незаходимым осиянная», — вспомнились мне слова берестяной грамоты. По словам настоятеля, за Поясом Туманов нас ждала Тайная Земля. Кого мы встретим здесь? Людей давно исчезнувших эпох, аскетов, позабывших земные мысли, или совершенную расу будущего?

Заросли рододендронов и грецких орехов поредели, мы шли на штурм нового перевала. С его гребня открылось широкое плато. На дальнем его конце сияла гора из прозрачного как стекло льда. В нем, как в исполинской линзе просвечивал город, вмороженный в лед. Во льду угадывались здания и вершины башен. Потоки теплого воздуха из долины мягко оплавили края льда. Оттаявшие строения тысячелетиями не разрушались в чистом сухом воздухе Тибета.

— Это Зима-Вара, город Богов, — прошептала Маша. — Он был сначала затоплен всемирным потопом, а потом заморожен во время тысячелетней зимы.

Мы шли к воротам ледяного города, не понимая, что происходит, словно с каждым шагом наш рост уменьшался. Золотые арки ворот, дома и улицы были выстроены для великанов. Мы заходили в дома, свободные ото льда. Мы видели библиотеки из книг, прочеканенных на серебре и золоте. В лабораториях сохранились странные приборы. Они были изготовлены из металлов, драгоценных камней, из хрусталя и на первый взгляд казались игрушками.

Повинуясь ожиданию чуда, мы вошли в башню с округлой вершиной. Ее стены украшали звездные барельефы. Внутри сохранились карты созвездий и планет с ожерельями спутников. Перед нашими глазами проходили фантастические пейзажи иных миров. В центре Солнечной системы было нарисовано голубое Солнце с лучами в виде свастики. Но у Земли еще не было спутника.

Мы поднимаемся в обсерваторию. К окулярам телескопа ведет каменная лестница, явно сложенная людьми среднего роста. Линза телескопа смотрит на зубчатую линию горизонта. Я заглядываю в окуляр. В золотистом мареве облаков проступают очертания города из белого камня, отливающего серебром. Радужная корона окружает его, как полярное сияние. Я машинально шевелю колеса настройки. Золотые купола Солнцева Селенья приближаются. Витые столбы и барельефы в виде грифонов, точь-в-точь как на Дмитриевском соборе во Владимире; белые пирамиды, античные колоннады и пагоды восходят в голубое небо. Алый лучистый кристалл сияет на вершине самой высокой башни. На уступах гор зеленеют сады и блестят озера. Асгард, Город Богов, Небесный Китеж, Город Истины! Небеса над ним всегда распахнуты, как великая звездная книга. Здесь молитва воплощается в явь. Здесь небо целует землю и земля отвечает цветением и звоном ручьев. Здесь люди сильны, чисты и мудры, как небесные боги. Его ворота открыты, к ним через пропасть протянут радужный мост.

— Маша, Машенька! Мы нашли Шамбалу! Истинную Шамбалу! Скорее иди сюда!

На глаза наплывает тьма, меркнет видение белого города. Знакомый голос шепчет:

— Едва человек говорит, что нашел, узнал, обрел истину — он начинает свой путь заново…

Во тьме верещит забытый мобильник. Чертыхаясь, я не сразу нахожу самого себя в сумрачном, ночном лабиринте. Я на ощупь достаю из кармана забытый телефон. До меня доносится музыка, звон, бульканье и дразнящий женский смех. Где-то в разгаре ночная жизнь:

— Здорово, Маркел! День рождения?! — ору я в пластиковое ухо мобильника. — О, поздравляю! «Мертвая голова»?… Ха! Круто… Да… Записываю…

Примечания

1

Caput Mortuum (лат.) — мертвая голова.

2

Среди древнеарийских текстов известно четыре книги Вед. Пятая Веда есть символ тайны тайн. — Примеч. авт.

Content

А. Веста
Доля ангелов

Пролог Легенда о перстне Чингисхана

Глава 1 Caput mortuum

Глава 2 Поcледний форпост

Глава 3 Наследник из Гурзуфа

Глава 4 Цирк имени Сталина

Глава 5 Между тигром и драконом

Глава 6 Принц рубиновой скрижали

Глава 7 Кельтский крест

Глава 8 Львиный хлеб

Глава 9 Тайный зверь

Глава 10 Ходок из Китежа

Глава 11 Скверный анекдот

Глава 12 Живые мертвецы

Глава 13 Эликсир атлантов

Глава 14 Марсианский десант

Глава 15 Доля ангелов

Глава 16 Голова ведьмы

Глава 17 Змеиный посох

Глава 18 Пятая Веда

Эпилог

Примечания