В. Набоков

СМЕРТЬ

Драма в двух действиях

Действие происходит в университетском городе Кембридж, весною 1806 г.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Комната. В кресле, у огня, — Гонвил, магистр наук.

ГОНВИЛ:

…и эту власть над разумом чужим

сравню с моей наукою: отрадно

заране знать, какую смесь получишь,

когда в стекле над пламенем Лазурным

медлительно сливаются две соли,

туманную окрашивая колбу.

Отрадно знать, что сложная медуза,

в шар костяной включенная, рождает

сны гения, бессмертные молитвы,

вселенную…

Я вижу мозг его,

как будто сам чернилами цветными

нарисовал, — и все же есть одна

извилина… Давно я бьюсь над нею —

не выследить… И только вот теперь,

теперь, когда узнает он внезапно…

А! в дверь стучат… Тяжелое кольцо

бьет в медный гриб наружный: стук знакомый,

стук беспокойный…

(Открывает.)

Вбегает Эдмонд, молодой студент.

ЭДМОНД:

Гонвил! Это правда?..

ГОНВИЛ:

Да… Умерла…

ЭДМОНД:

Но как же…Гонвил!..

ГОНВИЛ:

Да…

Не ожидали… Двадцать лет сжималось

и разжималось сердце, кровь живую

накачивая в жилы и обратно

вбирая… Вдруг — остановилось…

ЭДМОНД:

Страшно

ты говоришь об этом… Друг мой… Помнишь?

Она была так молода!..

ГОНВИЛ:

Читала

вот эту книжку: выронила…

ЭДМОНД:

Жизнь —

безумный всадник. Смерть — обрыв нежданный,

немыслимый. Когда сказали мне —

так, сразу — я не мог поверить. Где же

она лежит? Позволь мне…

ГОНВИЛ:

Унесли…

ЭДМОНД:

Как странно… Ты не понимаешь, Гонвил:

она всегда ходила в темном… Стелла —

мерцающее имя{1} в темном вихре.

И унесли… Ведь это странно, правда?..

ГОНВИЛ:

Садись, Эдмонд. Мне сладко, что чужая

печаль в тебе находит струны… Впрочем,

с моей женой ты, кажется, был дружен?

ЭДМОНД:

Как ты спокоен, Гонвил, как спокоен!

Как утешать тебя? Ты словно — мрамор:

торжественное белое страданье…

ГОНВИЛ:

Ты прав, не утешай. Поговорим

о чем-нибудь простом, земном. Неделю

ведь мы с тобой не виделись. Что делал?

О чем раздумывал?

ЭДМОНД:

О смерти.

ГОНВИЛ:

Полно!

Ведь мы о ней беседовали часто.

Нет — будем жить. В темницу заключенный

за полчаса до казни паука

рассматривает беззаботно. Образ

ученого пред миром{2}.

ЭДМОНД:

Говорил ты,

что наша смерть —

ГОНВИЛ:

— быть может, удивленье,

быть может — ничего. Склоняюсь, впрочем,

к последнему; но есть одно: крепка

земная мысль — прервать ее стремленье

не так легко…

ЭДМОНД:

Вот видишь ли — я мучусь…

Мне кажется порой: душа в плену —

рыдающая буря в лабиринте

гудящих жил, костей и перепонок.

Я жить боюсь. Боюсь я ощущать

под пальцами толчки тугие сердца,

здесь — за ребром — и здесь, на кисти, — отзвук.

И видеть, мыслить я боюсь — опоры

нет у меня, зацепки нет. Когда-то

я тихо верил в облачного старца,

сидящего средь призраков благих.

Потом в опустошительные книги

качнулся я. Есть книги как пожары…

Сгорело все. Я был один. Тянуло

пустынной гарью сумрачных сомнений —

и вот, в дыму, ты, Гонвил, появился —

большеголовый, тяжкий, напряженный,

в пронзительно сверкающих очках,

с распоротою жабой на ладони…

Ты щипчиками вытащил за узел

мои слепые слипшиеся мысли,

распутал их, и страшной простотой

мои сомненья заменил… Наука

сказала мне: «Вот — мир», — и я увидел

ком земляной в пространстве непостижном

червивый ком, вращеньем округленный,

тут плесенью, там инеем покрытый{3}…

И стала жизнь от этой простоты

еще сложней. По ледяной громаде

я заскользил. Догадки мировые —

все, древние и новые, — о цели,

о смысле сущего — все, все исчезли

пред выводом твоим неуязвимым:

ни цели нет, ни смысла; а меж тем

я втайне знал, что есть они!.. Полгода

так мучусь я. Бывают, правда, утра

прозрачные, восторженно-земные,

когда душа моя — подкидыш хилый —

от солнца розовеет и смеется

и матери неведомой прощает…

Но, с темнотой, чудовищный недуг

меня опять охватывает, душит:

средь ужаса и гула звездной ночи

теряюсь я; и страшно мне не только

мое непониманье — страшен голос,

мне шепчущий, что вот еще усилье

и все пойму я… Гонвил, ты любил

свою жену?..

ГОНВИЛ:

Незвучною любовью,

мой друг, незвучной, но глубокой… Что же

меня ты спрашиваешь?

ЭДМОНД:

Так. Не знаю…

Прости меня… Не надо ведь о мертвых

упоминать… О чем мы говорили?

Да, — о моем недуге: я боюсь

существовать… Недуг необычайный,

мучительный, и признаки его:

озноб, тоска и головокруженье.

Приводит он к безумию. Лекарство,

однако, есть. Совсем простое. Гонвил,

решил я умереть.

ГОНВИЛ:

Похвально. Как же

ты умереть желаешь?

ЭДМОНД:

Дай мне яду.

ГОНВИЛ:

Ты шутишь?

ЭДМОНД:

Там, вон там, в стене, на полке,

за черной занавеской — знаю, знаю,—

стоят, блестят наполненные склянки,

как разноцветные оконца — в вечность…

ГОНВИЛ:

…Иль в пустоту. Но стой, Эдмонд, послушай, —

кого-нибудь ведь любишь ты на свете?

Иль, может быть, любовью ты обманут?

ЭДМОНД:

Ах, Гонвил, знаешь сам!.. Друзья мои

дивятся все и надо мной смеются,

как, может быть, цветущие каштаны

над траурным смеются кипарисом.

ГОНВИЛ:

Но в будущем… Как знать? На перекрестке…

нечаянно… Есть у тебя приятель,

поэт: пусть скажет он тебе, как сладко

над женщиной задумчивой склоняться,

мечтать, лежать с ней рядом — где-нибудь

в Венеции, когда в ночное небо

скользит канал серебряною рябью

и, осторожно, черный гриф гондолы

проходит по лицу луны…

ЭДМОНД:

Да, правда,

в Италии бывал ты, и оттуда

привез —

ГОНВИЛ:

— жену…

ЭДМОНД:

Нет, сказочные смерти,

играющие в полых самоцветах…

Я, Гонвил, жду… Но что же ты так смотришь,

гигантский лоб наморщив? Гонвил, жду я,

ответь же мне! Скорее!

ГОНВИЛ:

Вот беспечный!

Ведь до того, как друга отравлять,

мне нужно взвесить кое-что, не правда ль?

ЭДМОНД:

Но мы ведь выше дружбы — и одно

с тобою чтим: стремленье голой мысли…

А! Просветлел… Ну что же?

ГОНВИЛ:

Хорошо,

согласен я, согласен… Но поставлю

условие: ты должен будешь выпить

вот здесь, при мне. Хочу я росчерк смерти

заметить на твоем лице. Сам знаешь,

каков твой друг: он, как пытливый Плиний,

смотреть бы мог в разорванную язву

Везувия{4}, пока бы, вытекая,

гной огненный шипел и наступал…

ЭДМОНД:

Изволь… Но только…

ГОНВИЛ:

Или ты боишься,

что свяжут смерть твою со смертью… Стеллы?

ЭДМОНД:

Нет, о тебе я думал. Вот что! Дай мне

чернил, бумаги. Проще будет.

(Пишет.)

Слышишь,

перо скрипит, как будто по листу

гуляет смерть костлявая…

ГОНВИЛ:

Однако!

Ты весел…

ЭДМОНД:

Да… Ведь я свою свободу

подписываю… Вот… Я кончил. Гонвил,

прочти.

ГОНВИЛ:

(читает про себя)

«Я умираю — яд — сам взял —

сам выпил»… так.

ЭДМОНД:

Теперь давай; готов я…

ГОНВИЛ:

Не вправе я удерживать тебя.

Вот — пузырек. Он налит зноем сизым,

как утро флорентийское… Тут старый

и верный яд. В четырнадцатом веке

его совали герцогам горячим

и пухлым старцам в бархате лиловом.

Ложись сюда. Так. Вытянись. Он сладок

и действует мгновенно, как любовь.

ЭДМОНД:

Спасибо, друг мой… Жил я тихо, просто

а вот не вынес страха бытия…

Спасаюсь я в неведомую область.{5}

Давай же мне; скорей…

ГОНВИЛ:

Эдмонд, послушай,

быть может, есть какая-нибудь тайна,

которую желал бы ты до смерти…

ЭДМОНД:

Я тороплюсь… Не мучь меня…

ГОНВИЛ:

Так пей же!{6}

ЭДМОНД:

Прощай. Потом плащом меня накроешь.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Та же комната. Прошло всего несколько мгновений.

ЭДМОНД:

Смерть… Это — смерть. Вот это — смерть…

(Медленно привстает.)

В тумане

дрожит пятно румяное… Иначе

быть не могло… О чем же я при жизни

тревожился? Пятно теперь яснее.

Ах! Это ведь пылающий провал

камина… Да, — и отблески летают.

А там в углу — в громадном смутном кресле,—

кто там сидит, чуть тронутый мерцаньем?

Тяжелый очерк выпуклого лба;

торчащая щетина брови; узел

змеиных жил на каменном виске…

Да полно! Узнаю! Ведь это…

ЧЕЛОВЕК В КРЕСЛЕ:

…Эхо

твоих предсмертных мыслей…

ЭДМОНД:

Гонвил, Гонвил,—

но как же так? Как можешь ты быть здесь —

со мною, в смерти? Как же так?..

ГОНВИЛ:

Мой образ

продлен твоею памятью за грань

земного. Вот и все.

ЭДМОНД:

…Но как же, Гонвил:

вот комната… Все знаю в ней… Вон — череп

на фолианте; вон — змея в спирту,

вон — скарабеи в ящике стеклянном,

вон — брызги звезд в окне, — а за окном,—

чу! слышишь, — бьют над городом зубчатым

далекие и близкие куранты;

скликаются, и падает на дно

зеркальное червонец за червонцем…

Знакомый звон… И сам я прежний, прежний —

порою только странные туманы

проходят пред глазами… Но я вижу

свои худые руки, плащ и сборки

на нем — и даже, вот, — дыру: в калитку

я проходил — плащом задел цветок

чугунный на стебле решетки… Странно,

все то же, то же…

ГОНВИЛ:

Мнимое стремленье,

Эдмонд… Колеблющийся отзвук…

ЭДМОНД:

Так!

Я начинаю понимать… Постой же,

постой, я сам…

ГОНВИЛ:

…Жизнь — это всадник. Мчится.

Привык он к быстроте свистящей. Вдруг

дорога обрывается. Он с края

проскакивает в пустоту. Ты слушай,

внимательно ты слушай! Он — в пространстве,

над пропастью, но нет еще паденья,

нет пропасти! Еще стремленье длится,

несет его, обманывает; ноги

еще в тугие давят стремена,

глаза перед собою видят небо

знакомое. Хоть он один в пространстве,

хоть срезан путь… Вот этот миг — пойми,

вот этот миг. Он следует за гранью

конечного земного бытия:

скакала жизнь, в лицо хлестала грива,

дул ветер в душу, — но дорога в бездну

оборвалась, и чем богаче жизнь,

чем конь сильней —

ЭДМОНД:

— тем явственней, тем дольше

свист в пустоте, свист и размах стремленья,

не прерванного роковым обрывом,—

да понял я… Но — пропасть, как же пропасть?

ГОНВИЛ:

Паденье неизбежно. Ты внезапно

почувствуешь под сердцем пустоту

сосущую и, завертевшись, рухнет

твой мнимый мир. Успей же насладиться

тем, что унес с собою за черту.

Все, что знавал, что помнишь из земного,—

вокруг тебя и движется земными

законами, знакомыми тебе.

Ведь ты слыхал, что раненый, очнувшись,

оторванную руку ощущает

и пальцами незримыми шевелит?

Так мысль твоя еще живет, стремится,

хоть ты и мертв: лежишь, плащом покрытый;

сюда вошли; толпятся и вздыхают;

и мертвецу подвязывают челюсть…

А, может быть, и больший срок прошел:

ведь ты теперь вне времени… Быть может,

на кладбище твой Гонвил смотрит молча

на плоский камень с именем твоим.

Ты там под ним, в земле живой и сочной;

уста гниют и лопаются мышцы,

и в трещинах, в глубокой черной слизи

шуршат, кишат белесые личинки…

Не все ль равно? Твое воображенье,

поддержанное памятью, привычкой,

еще творит. Цени же этот миг,

благодари стремительность разбега…

ЭДМОНД:

Да, мне легко… Покойно мне. Теперь

хоть что-нибудь я знаю точно — знаю,

что нет меня. Скажи, мое виденье,

а если я из комнаты твоей —

стой! сам скажу: куранты мне напели:

все будет то же, встречу я людей,

запомнившихся мне. Увижу те же

кирпичные домишки, переулки,

на площади — субботние лотки

и циферблат на ратуше. Узнаю

лепные, величавые ворота;

в просвете — двор широкий, разделенный

квадратами газона; посередке

фонтан, журчащий в каменной оправе,

и на стенах пергаментных кругом

узорный плющ; а дальше — снова арка,

и в небе стрелы серого собора{7},

и крокусы вдоль ильмовых аллей,

и выпуклые мостики над узкой

зеленою речонкой, — все узнаю,

а на местах, мной виденных не часто

иль вовсе не замеченных, — туманы,

пробелы будут, как на старых картах,

где там и сям стоит пометка: Terra

incognita. Скажи мне, а умерших

могу я видеть?

ГОНВИЛ:

Нет. Ты только можешь

соображать, сопоставлять явленья

обычные, понятные, земные,—

ведь призраков ты не встречал при жизни.

Скажи, кого ты вызвать бы хотел?

ЭДМОНД:

Не знаю…

ГОНВИЛ:

Нет, подумай…

ЭДМОНД:

Гонвил, Гонвил,

я что-то вспоминаю… что-то было

мучительное, смутное…

Постой же,

начну я осторожно, потихоньку,—

я дома был, друзья ко мне явились,

к дубовому струился к потолку

из трубки дым, вращающийся плавно.

Все мелочи мне помнятся: вино

испанское тепло и мутно рдело.

Постой… Один описывал со вкусом,

как давеча он ловко ударял

ладонью мяч об каменные стенки;

другой втыкал сухие замечанья

о книгах, им прочитанных, о цифрах

заученных, но желчно замолчал,

когда вошел мой третий гость — красавец

хромой, — ведя ручного медвежонка

московского, — и цепью зверь ни разу

не громыхнул, пока его хозяин,

на стол поставив локти и к прозрачным

вискам прижав манжеты кружевные,

выплакивал стихи о кипарисах{8}.

Постой… Что было после? Да, вбежал

еще один — толстяк в веснушках рыжих —

и сообщил мне на ухо с ужимкой

таинственной… Да, вспомнил все! Я несся,

как тень, как сон, по переулкам лунным

сюда, к тебе… Исчезла… как же так?..

Она ходила в темном. Стелла…

мерцающее имя в темном вихре,

души моей бессонница…

ГОНВИЛ:

Друг друга

любили вы?..

ЭДМОНД:

Не знаю, было ль это

любовью или бурей шумных крыльев…

Я звездное безумие свое,

как страшного пронзительного бога

от иноверцев, от тебя — скрывал.

Когда порой в тиши амфитеатра

ты взмахивал крылатым рукавом,

чертя скелет на грифеле скрипучем,

и я глядел на голову твою

тяжелую, огромную, как ноша

Атланта, — странно было думать мне,

что ты мою бушующую тайну

не можешь знать… Я умер — и с собою

унес ее. Ты так и не узнал…

ГОНВИЛ:

Как началось?..

ЭДМОНД:

Не знаю. Каждый вечер

я приходил к тебе. Курил, и слушал

и ждал, томясь, — и Стелла проплывала

по комнате и снова возвращалась

к себе наверх по лестнице витой,

а изредка садилась в угол с книгой,

и призрачная пристальность была

в ее молчанье. Ты же, у камина

проникновенно пальцами хрустя,

доказывал мне что-нибудь — Systema

Naturae сухо осуждал{9}… Я слушал.

Она в углу читала, и когда

страницу поворачивала, в сердце

моем взлетала молния… А после,

придя домой, пред зеркалом туманным

я длительно глядел себе в глаза,

отыскивал запечатленный образ…

Затем свечу, шатаясь, задувал,

и до утра мерещилось мне в бурях

серебряных и черных сновидений

ее лицо склоненное, и веки

тяжелые, и волосы ее

глубокие и гладкие, как тени

в ночь лунную; пробор их разделял,

как бледный луч, и брови вверх стремились

к двум облачкам, скрывающим виски…

Ты, Гонвил, управлял моею мыслью,

отчетливо и холодно. Она же

мне душу захлестнула длинным светом

и ужасом немыслимым… Скажи мне,

смотрел ли ты порою, долго, долго,

на небеса полночные? Не правда ль,

нет ничего страшнее звезд?

ГОНВИЛ:

Возможно,

но продолжай. О чем вы говорили?

ЭДМОНД:

…Мы говорили мало… Я боялся

с ней говорить. Был у нее певучий

и странный голос. Английские звуки

в ее устах ослабевали зыбко.

Слова слепые плыли между нами,

как корабли в тумане… И тревога

во мне росла. Душа моя томилась:

там бездны раскрывались, как глаза…

Невыносимо сладостно и страшно

мне было с ней, и Стелла это знала.

Как объясню мой ужас и виденья?

Я слышал гул бесчисленных миров

в ее случайных шелестах. Я чуял

в ее словах дыханье смутных тайн

и крики и заломленные руки

неведомых богов! Да, — шумно, шумно

здесь было, Гонвил, в комнате твоей,

хоть ты и слышал, как скребется мышь

за шкафом и как маятник блестящий

мгновенья косит… Знаешь ли, когда

я выходил отсюда, ощущал я

внезапное пустынное молчанье,

как после оглушительного вихря!..

ГОНВИЛ:

Поторопи свое воспоминанье,

Эдмонд. Кто знает, может быть, сейчас

стремленье жизни мнимое прервется —

исчезнешь ты, и я — твой сон — с тобою.

Поторопись. Случайное откинь,

сладчайшее припомни. Как признался?

Чем кончилось признанье?

ЭДМОНД:

Это было

здесь, у окна. Мне помнится, ты вышел

из комнаты. Я раму расшатал

и стекла в ночь со вздохом повернули.

Все небо было звездами омыто,

и в каменном туманном переулке,

рыдая, поднималась тишина.

И в медленном томленье я почуял,

что кто-то встал за мною. Наполнялась

душа волнами шума, голосами

растущими. Я обернулся. Близко

стояла Стелла. Дико и воздушно

ее глаза в мои глядели — нет,

не ведаю, — глаза ли это были

иль вечность обнаженная… Окно

за нами стукнуло, как бы от ветра…

Казалось мне, что, стоя друг пред другом,

громадные расправили мы крылья,

и вот концы серпчатых крыльев наших —

пылающие длинные концы —

сошлись на миг… Ты понимаешь — сразу

отхлынул мир; мы поднялись; дышали

в невероятном небе{10}, но внезапно

она одним движеньем темных век

пресекла наш полет — прошла. Открылась

дверь дальняя, мгновенным светом брызнув,

закрылась. И стоял я весь в дрожанье

разорванного неба, весь звенящий,

звенящий…

ГОНВИЛ:

Так ли? Это все, что было,

один лишь взгляд?

ЭДМОНД:

Когда бы он продлился,

душа бы задохнулась. Да, мой друг,—

один лишь взгляд. С тех пор мы не видались.

Ты помнишь ведь — я выбежал из дома,

ты из окна мне что-то крикнул вслед.

До полночи по городу я бредил,

со звездами ночными говорил…

Все отошло. Не выдержал я жизни,

и вот теперь —

ГОНВИЛ:

Довольно!

ЭДМОНД:

— я за гранью

теперь — и все, что вижу —

ГОНВИЛ:

Я сказал:

довольно!

ЭДМОНД:

Гонвил, что с тобой?..

ГОНВИЛ:

Я долго

тебя морочил — вот и надоело…

Да, впрочем, ты с ума сошел бы, если

я продолжал бы так шутить… Не яду

ты выпил — это был раствор безвредный:

он, правда, вызывает слабость, смутность,

колеблет он чувствительные нити,

из мозга исходящие к глазам,—

но он безвреден… Вижу, ты смеешься?

Ну что ж, я рад, что опыт мой тебе

понравился…

ЭДМОНД:

Ах, милый Гонвил, как же

мне не смеяться? Посуди! Ведь это

я сам сейчас придумываю, сам!

Играет мысль моя и ткет свободно

цветной узор из жизненных явлений,

из случаев нежданных, но возможных,

возможных, Гонвил!

ГОНВИЛ:

Это бред… Очнись!

Не думал я… Как женщина, поддался…

Поверь, ты так же жив, как я, и вдвое

живуче…

ЭДМОНД:

Так! не может быть иначе!

В смерть пролетя, моя живая мысль

себе найти старается опору —

земное объясненье… Дальше, дальше,

я слушаю…

ГОНВИЛ:

Очнись! Мне нужно было,

чтоб спотыкнулся ты; весь ум, всю волю

я приложил… Сперва не удавалось —

уж мыслил я: «В Милане мой учитель

выкалывал глаза летучей мыши,

затем пускал, и все же при полете

она не задевала тонких нитей,

протянутых чрез комнату: быть может,

и он мои минует нити». Нет!

Попался ты, запутался!..

ЭДМОНД:

Я знаю,

я знаю все, что скажешь! Оправдать,

унизить чудо — мысль моя решила.

Но подожди… в чем цель была обмана?

А, понял! Испытующая ревность

таилась под личиной ледяной…

Нет, погляди, как выдумка искусна!

Напиток тот был ядом в самом деле,

и я в гробу, и все кругом — виденье,

но мысль моя лепечет, убеждает:

нет, нет — раствор безвредный! Он был нужен,

чтоб тайну ты свою открыл. Ты жив.

И яд — обман, и смерть — обман, и даже —

ГОНВИЛ:

А если я скажу тебе, что Стелла

не умерла?

ЭДМОНД:

Да! Вот она — ступень

начальная… Ударом лжи холодной

ты вырвать мнил всю правду у любви.

Подослан был, тот, рыжий, твой приятель,

ты мне внушил сперва чужую смерть,

потом — мою, чтоб я проговорился.

Так, кончено: подробно восстановлен

из сложных вероятностей, из хитрых

догадок, из обратных допущений

знакомый мир… Довольно, не трудись,—

ведь все равно ты доказать не можешь,

что я не мертв и что мой собеседник

не призрак. Знай: пока в пустом пространстве

еще стремится всадник — вызываю

возможные виденья. На могилу

слетает цвет с тенистого каштана.

Под муравой лежу я, ребра вздув,

но мысль моя, мой яркий сон загробный

еще живет и дышит и творит.

Постой — куда же ты?

ГОНВИЛ:

А вот сейчас

увидишь…

(Открывает дверь на лестницу и зовет.)

Стелла!

ЭДМОНД:

Нет… не надо… слушай…

мне почему-то… страшно… Не зови!

Не смей! Я не хочу!..

ГОНВИЛ:

Пусти — рукав

порвешь… Вот сумасшедший, право…

(Зовет.)

Стелла!

А слышишь: вниз по лестнице легко

шуршит, спешит…

ЭДМОНД:

Дверь, дверь закрой! Прошу я

Ах, не впускай. Дай мне подумать… Страшно..

Повремени, не прерывай полета —

ведь это есть конец… паденье…

ГОНВИЛ:

Стелла!

Иди же…

Занавес

6-17 марта 1923

Примечания

Смерть Драма в двух действиях

Впервые: Руль. 1923. 20 мая; 24 мая.

Пьеса написана в марте 1923 г. в Берлине. На выбор темы и сюжета пьесы повлияли два события в жизни Набокова: трагическая смерть отца, В. Д. Набокова, убитого 28 марта 1922 г., и расторжение помолвки со Светланой Зиверт в январе 1923 г. Тема «инерции» жизни после смерти была развита затем Набоковым в рассказе «Катастрофа» (1924) и повести «Соглядатай» (1930).

А. Бабиков

Комментарии

1

Стелла — / мерцающее имя… — Значение имени Стелла (от лат. Stella — звезда) многократно обыгрывается в стихах Дж. Свифта, обращенных к Эстер Джонсон, которую он называл Стеллой, ср.: «Когда же за деканом вслед / Покинет Стелла белый свет…» («День рождения Бекки»), «…И Стелла в восемьдесят лет / Тебя затмит, чаруя свет» («День рождения Стеллы») (пер. В. Микушевича). В «Лолите» упоминается «очаровательная Стелла, которая дает себя трогать чужим мужчинам» (Н97.[1] С. 69), ее имя в конце романа, как заметил К. Проффер, сквозит в эпитете «астральный» (см.: К.Проффер. Ключи к «Лолите». СПб.: Симпозиум, 2000. С. 23–24). «Мерцающее» имя носит Зина Мерц, возлюбленная героя в романе «Дар» (1938), ср.: «…Ты полу-Мнемозина, полу-мерцанье в имени твоем» (Н4.[2] С. 337–338). Набоков обыгрывал также имя своей невесты Светланы Зиверт (повлиявшей на образ Стеллы) в обращенных к ней стихах 1921–1922 гг. (напр., «Ее душа, как свет необычайный…» из сб. «Гроздь», 1923).

2

…за полчаса до казни — паука / рассматривает беззаботно. Образ / ученого пред миром. — Ср. как в «Даре» Федор Годунов-Чердынцев представляет расстрел своего отца, ученого-энтомолога: «И если белесая ночница маячила в темноте лопухов, он и в эту минуту, я знаю, проследил за ней тем же поощрительным взглядом, каким, бывало, после вечернего чая, куря трубку в лешинском саду, приветствовал розовых посетительниц сирени» (114. С. 319–320).

3

…«Вот — мир» <…> ком земляной в пространстве непостижном /<…> тут плесенью, там инеем покрытый… — Весь пассаж не что иное, как поэтическое переложение начальных фраз второго тома «Мира как воли и представления» А. Шопенгауэра в переводе Ю. И. Айхенвальда (в полном собр. соч. А. Шопенгауэра, вышедшем в Москве в 1901 г.), с которым Набоков близко сошелся в 20-е годы в Берлине. Ср.: «В беспредельном пространстве бесчисленные светящиеся шары; вокруг каждого из них вращается около дюжины меньших, освещенных; горячие изнутри, они покрыты застывшей, холодной корой, на которой налет плесени породил живых и познающих существ, — вот эмпирическая истина, реальное, мир» (А. Шопенгауэр. Собр. соч.: В 6 т. М.: Терра, 2001. Т. 2. С. 4). По сути, в пьесе, как затем в «Соглядатае», на сам сюжет спроецирована шопенгауэровская идея мира как представления, «мнимого мира», как его назовет ниже Гонвил (и позднее Цинциннат в «Приглашении на казнь», IV), созидаемого разумом, ср. у Шопенгауэра: «…мир <…> надо признать родственным сновидению и даже принадлежащим к одному с ним классу вещей. Ибо та функция мозга, которая во время сна какими-то чарами порождает совершенно объективный, наглядный, даже осязаемый мир, должна принимать такое же точно участие и в созидании объективного мира бодрствования» (Там же. С. 5).

4

…Плиний, / смотреть бы мог в разорванную язву / Везувия… — Плиний Старший (23 или 24–79), римский писатель и ученый. Его обширный труд «Естествознание» явился сводом знаний античности о природе, человеке и искусстве. Погиб при извержении Везувия. Отправившись на корабле к Везувию наблюдать за извержением, Плиний Старший, по словам Плиния Младшего в знаменитом письме Тациту, «свободный от страха <…> диктует и зарисовывает все замеченные глазом движения этого бедствия, все очертания» (Плиний Старший. Естествознание. Об искусстве. М.: Научно-издательский центр «Ладомир», 1994. С. 26–27).

5

…страха бытия… / Спасаюсь я в неведомую область. — Переосмысление классического источника — излюбленный прием Набокова-драматурга, ср. монолог Гамлета (акт III, сц. 1): «…но страх, внушенный чем-то / за смертью — неоткрытою страной…» (пер. Набокова, цит. по: НЗ.[3] С. 677).

6

Так пей же! — Переиначенная реплика пушкинского Сальери, после того как он бросил яд в стакан Моцарта («Моцарт и Сальери», сц. 2), ср.: «Ну, пей же» (А. С. Пушкин. Поли. собр. соч.: В 10 т. 1978. Т. 5. С. 314).

7

…стрелы серого собора… — Под собором подразумевается самое монументальное строение Кембриджа — позднеготическая капелла Кингсколледжа (XV — нач. XVI в.), увенчанная четырьмя высокими шпилями. Ср. описание Кембриджа в стихотворении Байрона «Гранта» (1806): «Прогулка кончилась моя. <…> / Прощайте, шпили старой Гранты!» (пер. В. Васильева).

8

…красавец / хромой, — ведя ручного медвежонка / московского <…> выплакивал стихи о кипарисах. — В 1806 г., к которому приурочено действие пьесы, в том же кембриджском Тринити-Колледже, что кончил Набоков, учился Байрон. Однако ручного медведя Байрон завел не в 1806 г., а позднее, в 1808 г., протестуя против запрета держать на территории университета собак. На вопрос кого-то из начальства колледжа, что он собирается делать с медведем, Байрон ответил: «Подготовить его в кандидаты на кафедру» (А.Моруа. Дон Жуан, или Жизнь Байрона. М.: Молодая гвардия, 2000. С. 92). Медвежонок Байрона упоминается в эссе Набокова «Кембридж» (1921) и позднее, в 1927 г., в «Университетской поэме»: «Держа московского медведя, / боксеров жалуя и бредя / красой Италии, — тут жил / студентом Байрон хромоногий» (Н2.[4] С. 563–564). Московское происхождение медведя — домысел Набокова. Упоминание стихов о кипарисах также является набоковским анахронизмом: подразумеваемое стихотворение Байрона «К музе вымысла» написано в 1807 г., ср.: «Сочувствие, в одежде черной / И кипарисом убрано, / С тобой пусть плачет непритворно, / За всех кровь сердца льет оно! / Зови поплакать над утратой / Дриад: их пастушок ушел / <…> / Оплачете ль меня печально, / Покинувшего милый круг?» (пер. В. Брюсова). Ср. мотивы этого стихотворения Байрона с романтическим конфликтом Эдмонда: «Но знаю: ты лишь имя! Надо / Сойти из облачных дворцов, / Не верить в друга, как в Пилада, / Не видеть в женщинах богов! / Признать, что чужд мне луч небесный, / Где эльфы водят легкий круг, / Что девы лживы, как прелестны, / Что занят лишь собой наш друг. <…> Глупец! Любил я взор блестящий / И думал: правда скрыта там!»

9

…Systema / Naturae сухо осуждал… — Как указала М. Маликова (Н1.[5] С. 806), здесь имеется в виду труд Карла Линнея (1707–1778) «Система природы» («Systema Naturae Fundamenta Botanica», 1735), положивший начало современной систематике. В его десятом издании (1758) была установлена иерархия таких таксономических категорий, как тип, класс, отряд, род и вид. Линней указал естественную единицу — вид — как отправную точку классификации. Слабым пунктом его теории оказался принцип постоянства вида. После смерти Линнея его коллекции, в том числе бабочек, попали в Лондон, где их видел Набоков.

10

…ее глаза в мои глядели <…> мы поднялись; дышали / в невероятном небе… — Детали в описании этого вознесения напоминают начало третьей кантики «Божественной Комедии», когда Данте, неотрывно глядя в глаза Беатриче, устремленные к солнцу, возносится вместе с нею в небесные сферы («Рай», I, 64–91; II, 22–25). История любви Данте Алигьери к флорентийке Беатриче Портинари (ср. флорентийские мотивы в пьесе), о которой известно, что она вышла замуж за Симоне де'Барди и умерла двадцати пяти лет от роду, возможно, оказала влияние на сюжет пьесы. Догадку эту подкрепляет тот факт, что Беатриче, вообще крайне редко возникающая в русских произведениях Набокова, упоминается в рассказе «Боги», написанном в том же 1923 г., когда Набоков написал «Смерть». Рассказ был опубликован по-английски в переводе Д. Набокова; вот это место в нашем обратном переводе с английского: «Я уверен, они говорят терцинами. А ваша соседка, та девушка в светло-желтом пальто, сидящая с опущенными ресницами, — может быть это Дантова Беатриче?» (The Stories of Vladimir Nabokov. Vintage, 1997. P. 47). В «Комедии» Беатриче претворяется в символ откровения, а тема загробного опыта Данте находит свое разрешение в потусторонней встрече с возлюбленной; все три кантики «Комедии» заканчиваются словом «stelle» — звезды.

Сноски

1

В. Набоков. Американский период. Собр. соч.: В 5 т. СПб.: Симпозиум, 1997. Т. 2.

2

В.Набоков. Русский период. СПб.: Симпозиум, 2000. Т. 4.

3

В.Набоков. Русский период. СПб.: Симпозиум, 2000. Т. 3.

4

В.Набоков. Русский период. СПб.: Симпозиум, 1999. Т. 2.

5

В. Набоков. Русский период. Собр. соч.: В 5 т. СПб.: Симпозиум, 1999. Т. 1.

Content

В. Набоков
СМЕРТЬ

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Примечания

Комментарии

Сноски