Могилев Леонид Иннокентьевич

Был тот странный предутренний свет

Был Тот Странный Предутренний Свет

Был тот странный предутренний свет. Когда просыпаешься от того, что кто-то есть в комнате… Этот свет просочился сквозь занавес, спрятался в углу комнаты, будто бестелесный призрачный пес. Пес, состоящий только из предутреннего света. Он где-то здесь, рядом, и на стенах есть его знак. «Я здесь,— говорит он,— я вернулся».

Это мой дом. Здесь я прожил всю свою жизнь. Не помню сколько. Имени своего я тоже не помню. Можно встать, открыть ящик стола, достать паспорт и узнать про себя все, в пределах дозволенного. Там же можно прочесть и то, как зовут ту, что лежит рядом, лицом к стене и не знает, что пришел предутренний свет.

Я встаю и раздвигаю занавес. Потом раскрываю рамы. А там, снаружи, стены каменного сосуда, что именуется внутренним двором. Если поднять голову, то увидишь небо в нездешних промывах и край сосуда. Его горловое разрешение. И законы предутренней перспективы таковы, что ощущаешь себя на дне этого кувшина. Мне холодно. Я закрываю окно и иду на кухню. А там наполняю кофейник утренней влагой и чиркаю спичкой. У домашнего очага пламя четырехглаво, но сейчас мне нужна только одна горелка.

Это почти образцовая кухня. Здесь есть все, что нужно. Все под рукой и все сияет. Но есть здесь и кое-что еще. Это старая алюминиевая кружка. Во вмятинах и с надписью на дне. Она жжет мне пальцы, эта горячая кружка, когда я возвращаюсь с ней в комнату.

«Если летают рои, предаваясь без толку играм,

соты свои позабыв, покои прохладные бросив,

их неустойчивый дух отврати от забав

Бесполезных».

— Чего же ты не просыпаешься? Лежишь лицом к стене так давно, что уже забыл я, как ты там оказалась. Лежи. А я тем временем выберу рубашку. У меня их ровно двенадцать. И когда одна из них состарится, я тут же куплю другую. У меня двенадцать рубашек и три костюма, не считая другой полезной и разнообразной одежды. С костюмами я конечно не дотянул. Их должно быть шесть. Ну, хотя бы четыре. Но так сложились обстоятельства. Я надеваю совершенно замечательную рубашку. Я ее надеваю чрезвычайно редко. Как, между прочим, и вот этот костюм-тройку. Я принципиально против галстука, но приходится отыскать его и вспомнить, как он завязывается. И в половине пятого утра я покидаю свое жилище тихо и неотвратимо.

Я иду посредине улицы. Город пуст. По объездным магистралям круглые сутки что-то перевозят. А здесь никого. Но на стоянке такси обнаруживается одна завалящая машина.

—В лес.

— Кто в лес, кто по дрова. Где-то я тебя видел. Ты в «Якоре» вчера не гулял?

— Гулял,— говорю я, хотя это и не так. Но таксист рад и вспоминает, как там все происходило. Только непонятно, если он таким образом гулял в «Якоре», то как сейчас мог оказаться за баранкой.

— А с той черненькой получилось?— уже по-братски спрашивает он.

— Получилось,— отвечая, поглядываю я по сторонам. Но тем временем мы уже приезжаем. По счетчику с меня два с чем-то. Но я даю три. Значит, я живу от леса в трех рублях, считая чаевые.

Там где кончается автострада, за предместьем, лес ухожен и вычищен. Я иду дальше. Туда, где за бельмом пригородного озера начинается другой лес.

Там, где неизвестно с каких времен узкоколейка, поросшая травой, с насыпью, которую сожрало время. То самое, неизвестно какое время. Я иду по этой узкоколейке, в пять часов утра, празднично одетый, наступая на шпалы платформами новых полуботинок. И колея приводит меня к тому, что когда-то называлось станцией. Здесь очень давно проходили большие военные игры.

Дождя не было давно, и я без труда нахожу сухую (роса не в счет), чистую поляну и ложусь лицом к небу. Я лежу долго и даже засыпаю, и мне грезится какая-то ересь. А когда просыпаюсь, то вижу над собой облака. Бесполезно и безвозвратно. И тогда я встаю и возвращаюсь к станции. Нужно найти место. Это очень важно. Если не найти места, ничего не получится. Сегодня оно оказывается в трех шагах от бузины и с него видно озеро. Я собираю сучья и ветки. Я умею мгновенно разжигать костры, но сегодня спешить некуда. И когда пламя разгорается, я сажусь подле него и смотрю внутрь. Нужно смотреть внутрь пламени не мигая. И когда оно растет, не отстраняться от его тепла. А оно будет расти необыкновенно и противоестественно. Оно разрастается до верхних пределов леса и поглощает его. Теперь огонь везде и всюду. Он расступается и я вхожу в него. И тогда пламя возносит меня, а потом опускает. И под моими ногами городской асфальт. И вот уже приближается он. Ханурик. Алкаш. Отребье…

…Ханурик, алкаш, отребье. Поманил меня початой бутылкой «Зубровки». Пальтище, красные резиновые полусапожки, надорванные у пяток, вязаная шапочка и бескорыстный добрый взгляд. Таких часто можно встретить на вокзалах, откуда их впрочем изгоняют настойчивые блюстители. Я третий день жду перевода (сто рублей!!!) в приморском городке. А так как тут сеет суспензионный сентябрьский дождичек, то естественные убежища — пляжи — вычеркнуты из распорядка, и я перемещаюсь между главпочтамтом, автостанцией и побережьем, старательно обходя кафешки, которые имеются здесь в изобилии бессовестном и неумолимом. Всего я насчитал сорок шесть точек общественного питания, включая павильон «Дубрава», до которого нужно ехать минут тридцать в автобусе по лесной, но тем не менее бетонной дороге. Там можно получить сырое мясо, дрова, все остальное. Бетонный желоб сочится дымом фантастически необъятных шашлыков. Можно просто схватить чужой шампур (а что есть здесь вашего?) и побежать. Лес совсем рядом, пусть ищут… А потом упасть под сосной и глотать непрожаренное, сочащееся, вожделенное мясо. Только где взять полтинник на автобус?

…Ханурик. Он несомненно наблюдал за мной. Видел мое потустороннее положение и, совершая немыслимый акт милосердия, поделился своим сокровищем, невесть откуда доставшимся.

А когда водка скатилась в пустой желудок, и мгновением позже милосердная пелена укрыла мир, и мы разорвали напополам копченую треску, и мне он уступил ту часть, где голова и бесподобные прозрачные хрящи, и мы вкусили, благодетель обратился ко мне со словами странными и невозможными быть произнесенными человеком его социального уровня и интеллекта.

—Житель! Знаешь ли ты, что такое время? А я тем временем обсасывал хрящик.

—Почему его у нас с тобой много больше, чем у прочих? Знаешь ли ты, Житель, про опыты профессора Козырева?

Я был бесконечно благодарен ему за глоток водки и пищу и потому приготовился слушать. Мы сидели на скамейке приморского парка, но море не различалось за деревьями. Впрочем оно ощущалось где-то рядом. Круговорочалось. Я вытирал руки несвежим носовым платком и с неудовольствием созерцал свою одежду, ставшую неопрятной после двух ночей в парке и одной, проведенной в странствиях по микрорайону в поисках подъезда (подвала, чердака), а вокзал и автостанция были здесь отсечены блюстителями намертво. И потом беспрерывно приходилось предъявлять документы, а это неприятно.

—Знаешь ли ты про опыты профессора Козырева, Житель?

—Ну, откуда?

—Тогда слушай и не перебивай. А потом скажешь мне одну вещь. Произнесешь магическую фразу. Ведь все так просто…

Я решил отправиться на почту около восьми вечера, к закрытию, так как, во-первых, не хотел возбуждать интерес к себе частыми просьбами посмотреть еще раз, а во-вторых, вообще сомневался, что деньги придут. Так что времени искусительного и податливого имелось в избытке.

—Так вот,— продолжал мой собеседник,— этот профессор из Пулковской обсерватории создал ряд оригинальных приборов, которые позволили открыть неизвестные и удивительные свойства времени,— он говорил с пафосом лектора, выступающего перед полупустым залом в клубе, где после лекции — танцы. А мир для меня в это время принял и вовсе мягкие и податливые же очертания. Мне казалось, что время обволакивает меня, ласкает и шепчет нечто.

—Не прекращающиеся горячие дискуссии, и многие ученые отказывающиеся принять доводы профессора не дают пока поставить точки над «и» и палочки над «т». Но некоторые из доводов профессора так интересны, что стоит познакомить с ними слушателей,— цитировал он какую-то брошюру, которая мне, впрочем, не попадалась.

—По мнению Козырева, подтвержденному его опытами, время обладает рядом физических свойств. Простейшее из них — ход времени. Взаимодействуя с веществом звезды, время может оказаться источником энергии. По новейшим данным, Житель, наше Солнце горит не само по себе. Температура в его недрах недостаточно высока, чтобы водород превращался в гелий.

Мой лектор смотрел сквозь деревья, сквозь морось, сквозь сегодняшний день. Речь его была связной, голос поставленным, а совсем недавно он говорил абы как, шепелявил…

«А может быть он псих?»— подумалось осторожно. Но он загнал эту мысль в дальний угол бытия своими словесными пассажами. Это было не безумие. Это еще серьезней.

—Ты конечно понимаешь, о каких реакциях я говорю? Так вот. Солнце и звезды питаются за счет времени. Черпают свою жизненную энергию из его хода. Присосался, глотнул и масть потащила,— неожиданно сбился он на простой язык.

—Время обладает плотностью,— мгновенно вернулся он в образ вневременного лектора,— и эта плотность постоянна. При одних процессах она увеличивается, при других уменьшается. Поле времени. Улавливаешь, Житель? В разных ситуациях время может поглощаться или выделяться. Там где энтропия, а по существу беспорядок — плотность времени увеличивается. А там, где порядок — отнюдь. Ловишь таинственную нить, Житель? Это смерть. Но это, тем не менее, семечки. Время можно экранировать. Стеклом, металлом. Его можно отражать зеркалом. Вот до чего додумался профессор. Вот до чего дошел в своем совершенстве. Преломление времени. Вот тут остановка. Преломление у времени отсутствует. И, вот, учтя эти свойства времени, профессор построил свои приборы. Ты думаешь, они не работают? А вот и нет!— и он выругался настолько грязно, что я на миг очнулся. Но тут же поток разумной и связной речи вернул меня в лоно прежнего повествования. Как будто два лика являл собой мой собеседник. Бытовой лик и лик возвышенный и нереальный, и по временам они сливались, и тогда возникала чудовищная стереоскопия.

—Время не распространяется, как свет. Оно появляется сразу во всей Вселенной. Ты же понимаешь, Житель, что звезды мы всегда видим в прошлом времени и никогда в будущем. Скажем, ярчайшую звезду неба — лучезарный Сириус — мы видим таким, каким он был восемь миллионов лет назад. Пока свет доберется до нас… Такие бездны… Козырев поставил смелый опыт,— вещал мой галактический бомж, и пальцы его до хруста сжимали доску скамьи,— в фокус телескопов Пулковской обсерватории он поставил изобретенные им приборы, которые воспринимают излучение времени. И они указали место, где Сириуса мы не видим, но где он должен быть в данное мгновение!— И он ударил по мокрой скамье кулаком. И разбил костяшки пальцев в кровь. Мне бы бежать от него. Сквозь парк к деньгам, к автобусу…

—А дальше?— спросил я.

— Из наблюдений Козырева следует, что наиболее активно излучают время белые карлики. И один источник из созвездия Лебедя. Хотя ты бы предпочел созвездие Льва? Не правда ли, Житель? Но есть объекты, совершенно время не излучающие. Это Сатурн, Туманность Андромеды, звезда Арктур… Почему? Почему, Житель, эти системы не излучают? А ведь ты почти догадался? А…?— И он посмотрел сквозь меня. Потом опустошенно откинулся на скамью.

— Ну, хватит для первого раза. Время способно мгновенно передавать информацию. Запомни это, дорогой Житель. Быстрее света. Мгновенно. М-г-но-ве-нно! Однако мне пора. Хмелеуборочная…

На дальнем конце аллеи медленно и неотвратимо вырастал милицейский фургон.

—Когда получишь сегодня деньги, оставь треху под автоматом с газводой. Справа и сзади. Век не забуду. Тот автомат, что у крайней кассы,— и он исчез, по пути забросив пустую бутылку в дальние кусты неуловимым и точным движением.

— Ваши документы, гражданин! Что под дождем мокнем? Небриты почему? Так говорите, перевода ждем?

Я оказался в этом городе случайно. Мне нужно было в другой. В четырех часах от этого. Туда я ехал. Я не был там столько лет. И не важно, почему и как я оказался здесь, без денег и что за перевод ждал. Сто рублей. Десять десяток. Или четыре четвертных. Какая в сущности мелочь. И я получу их сейчас. И возьму пирожков в буфете. Это — чтобы были монетки открыть камеру хранения. Там, в большой черной сумке чистая одежда, «Английский детектив», зубная щетка, кипятильник. Блокнот и ручка с золотым пером. Я приеду в этот город. Это его дозорный — необыкновенный Бомж.

И когда я получил тонкую пачку денежных знаков, то не трешницу, а целых пять рублей положил в условленное место. Будто бы завязывая шнурок. И впрыгивая на ходу в тронувшийся было «Икарус», для чего отчаянно махал руками и заступал путь, пока не открылась надежная дверь, мягко и спасительно, сказал вслух: «Я возвращаюсь».

«И пока вы не испытали все это, еще больше слез вы пролили, пока вы блуждали в этом долгом паломничестве и скорбели и рыдали, потому, что…».

Нужно смотреть в огонь не мигая. И когда разгорается, не уходить от его тепла. Он поднимает меня и возносит. А потом опускает на землю. И исчезает. Только тлеют в трех шагах от бузины угли. Я открываю глаза. День.

Я возвращаюсь по колее к вычищенному лесу и выхожу к заводской окраине. Я ищу газету. Вот киоск, и он работает, как ни странно.

Так я узнаю, какое сегодня число. Потому, что иногда я не попадаю после в свой день.

Я не знаю, почему это происходит, хотя сегодня я вернулся в свой день и час. Так же я не могу знать, как мне удается выкидывать подобную штуку. Я сажусь в трамвай номер двадцать пять и еду одиннадцать остановок.

Костюм пропах дымом. Дома будет укоризненный и недоуменный завтрак, переодевание в служебные одежды и сама служба до семнадцати часов. Потом я вернусь домой и буду ужинать, смотреть телевизор и спать с женой.

Этот свет по утрам приходит очень редко. Иногда его не бывает по году. Я жду его со смятением и грустью. Я не знаю, как это у меня получается, только каждый раз я могу паутину свою, свою сеть закинуть только в одно и то же место, в этот приморский город, где ниспадает с небес вечная влага, а потом я каждый раз возвращаюсь в лес, возле разрушенной станции. Стоит только мне произнести, сев в «Икарус»: «Я возвращаюсь»,— как я оказываюсь здесь, в лесу. Может быть, это могло бы стать огромным открытием, но я никогда никому ничего не скажу. Потому, что тогда я потеряю этот дар. Я знаю, что тот, кто дал мне его, лишит меня этой способности, если я проболтаюсь. Я засыпаю и слышу во сне, кратком и трамвайном: «Житель, ведь это так просто…»

Content

Могилев Леонид Иннокентьевич Был тот странный предутренний свет

Был Тот Странный Предутренний Свет