Максим Кустов

НАЕМНИКИ ФЮРЕРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

Прошлое в России часто называют непредсказуемым. И в этом есть большая доля правды. Сколько раз уже переписывали историю — и далекую, и близкую! Нашей стране навязывают историческую вину перед соседями и необходимость бесконечного покаяния.

Да, в истории каждого народа и каждой страны есть страницы, о которых не хочется вспоминать. Но либеральные вожди и их западные покровители требуют от России каяться чуть ли не за каждый свой шаг, в том числе и за Великую Отечественную войну.

В не столь уж давние времена советская история Второй мировой войны рассказывала о героической борьбе партизан и подпольщиков Венгрии, Югославии, Польши, Румынии, Чехословакии… В один ряд ставились действительно героическая борьба партизан Югославии и деятельность крохотных подпольных групп в Венгрии — стране, которая почти до конца войны активно воевала на стороне Германии.

Мы привыкли воспринимать Чехословакию лишь как оккупированную немцами страну с героическими подпольщиками, страну Юлиуса Фучика и его «Репортажа с петлей на шее», страну, восторженно встречавшую советских солдат—освободителей. Все это правда, все это действительно было. Но была и мощная чешская военная промышленность, которая исправно работала на немцев. Марионеточная Словакия послала свои войска на Восточный фронт — надо, правда, заметить, что особого рвения на фронте словаки не проявляли, чаще переходили на сторону Красной Армии и партизан.

Об участии Румынии в войне на стороне немцев тоже старались вспоминать поменьше. Дело дошло до того, что был снят фильм об обороне Одессы, в котором слово «румыны» вообще не упоминалось. Сражались в этом фильме советские солдаты и моряки с «немцами», «фашистами» и «противником».

Помимо войск Финляндии, Румынии, Италии, Венгрии, Словакии и Хорватии, у немцев были и другие национальные формирования. Франкистская Испания прислала так называемую «Голубую дивизию» (голубые рубашки и красные береты были обязательной формой фалангистов). В телеграмме от 4 июля 1941 года германский поверенный в делах Хеберлейн сообщил в Берлин:

«На призыв к вербовке в «Голубую дивизию» откликнулось в 40 раз больше добровольцев, чем это было необходимо. Сегодня окончательный отбор проведут все штабы корпусов».

Спустя восемь дней после нападения Германии на СССР началось создание Датского добровольческого корпуса. 3 июля 1941 года первые датские добровольцы, получив знамя, покинули Данию и направились в Германию. С 20 мая по 2 июня 1941 года корпус участвовал в боях под Демянском, где отличился в обороне. После тяжелых потерь уцелевшие датчане вступили в состав дивизии СС «Нордланд».

1 августа 1941 года был официально создан добровольческий легион «Норвегия». К 20 октября 1941 года подразделение насчитывало более 2000 человек. В марте 1942 года легион прибыл на Ленинградский участок фронта, норвежцы были введены в состав 2–й пехотной бригады СС. В конце марта 1943 года легион отправили в Норвегию, где и расформировали. Однако большая часть норвежцев решила продолжить службу в рядах германских дивизий СС.

Из оккупированной Франции также прикатил легион добровольцев. Сражаться с красноармейцами им довелось и на историческом Бородинском поле. Голландские, бельгийские, норвежские эсэсовцы, шведские добровольцы также воевали против Красной Армии. Дивизия СС «Викинг» в значительной степени была укомплектована жителями «малых германских государств» (так гитлеровская пропаганда именовала ряд европейских стран, в первую очередь скандинавских, полагая их жителей «близкими родственниками немцев»). Даже арабское формирование «Ф» в 1942 г. на Восточном фронте появилось. Правда, готовили арабов для диверсионно—разведывательной деятельности на Ближнем Востоке, куда немцы рассчитывали выйти, захватив Кавказ…

Польша за несколько месяцев до немецкого нападения на нее вместе с Гитлером участвовала в разделе Чехословакии. Поляков вознаградили куском земли (так называемой Тешинской областью с населением свыше ста тысяч человек). Поляки до сих пор вспоминают о том, как в сентябре 1939 года Германия и СССР поделили их страну, но очень не любят вспоминать о том, как вместе с Гитлером делили Чехословакию.

СКАЖИ, КТО ТВОЙ СОЮЗНИК …

Слабым местом вермахта были его союзники, за исключением весьма боеспособной финской армии. Самой, пожалуй, тяжелой обузой считалась фашистская Италия. В начале операции «Барбаросса» при нападении на СССР немцы не торопились задействовать итальянских союзников:

«Уведомление о нападении на Россию было передано итальянцам в четыре часа утра тридцать минут утра 22 июня… Муссолини был еще в постели, когда прозвучал телефонный звонок на его вилле в Риччоне… Муссолини тяжело воспринял известие о начале войны с Россией. Он в отчаянии воскликнул: «…Это означает, что война проиграна!» Однако несколько часов спустя Чиано (министр иностранных дел. — Авт.) позвонил Альфиери (посол Италии в Германии. — Авт.), поручив ему передать личное послание дуче фюреру. Италия считает, что она находится в состоянии войны с Россией начиная с трех часов этого утра, сообщил Чиано Альфиери и затем попросил посла сделать «все возможное, чтобы убедить немцев согласиться с предложением Муссолини об отправке в Россию итальянских экспедиционных войск».

Хотя это предложение было встречено в Берлине без энтузиазма, но тем не менее Муссолини в узком кругу продолжал настаивать на том, что в данном случае он руководствуется не только чувством уязвленного самолюбия. Италия должна внести свой посильный вклад, чтобы обеспечить «молниеносную» победу.

«Если Россия не будет побеждена в первые шесть месяцев, — считал дуче, — то тогда она вообще не будет побеждена».[1]

Немцы не зря так неохотно согласились на участие Италии в новой войне. Уже был накоплен крайне негативный опыт совместных действий. Для начала неумеренные амбиции итальянского диктатора Бенито Муссолини «подарили» Германии необходимость вести войну в Северной Африке, о которой еще в мае 1940 года никто в Берлине и не помышлял. Вот как это произошло.

К концу мая 1940 года британский экспедиционный корпус во Франции был разбит и с большим трудом сумел эвакуироваться из Дюнкерка под непрерывными атаками германской авиации. Французская армия, которую специалисты до 1939 года считали одной из самых сильных в мире, была разгромлена менее чем за 3 недели и больше не представляла серьезной силы.

Все это убедило амбициозного Муссолини в том, что Германия уже практически выиграла Вторую мировую войну. 26 мая он вызвал двух высших офицеров — начальника штаба армии маршала Пьетро Бадольо и маршала авиации Итало Бальбо — в свою резиденцию: палаццо Венеция в Риме.

«Если Италия желает сидеть за столом мирных переговоров, когда будет делиться мир, она должна вступить в войну и сделать это побыстрее», — заявил дуче.

Муссолини объявил, что 5 июня Италия вторгнется во Францию. Бадольо вежливо поинтересовался у Муссолини, понимает ли он все последствия такого приказа. Начальник штаба армии попытался объяснить диктатору, что итальянская армия совершенно не готова к войне, так же как и вся страна. Только 20 процентов итальянских дивизий были укомплектованы до штатного состава. Более 70 процентов танковых дивизий не имели ни одного танка. У солдат не хватало даже мундиров. Колонии Италии тем более не подготовлены к войне. Торговый флот рассеян по всему миру. Бадольо попытался продолжить, но Муссолини резко оборвал его: «Историю не делают запасами мундиров». Капитуляция Франции перед немцами была уже неизбежной. В этой обстановке слабости итальянской армии, казалось, не имеют принципиального значения.

Италия объявила войну западным союзникам 10 июня. Узнав об этом, премьер—министр Франции Поль Рейно сказал:

«Как могли достойные, благородные итальянцы в такой момент нанести нам удар в спину!».[2]

Но удар в спину оказался не таким уж страшным — наступление итальянских войск полностью провалилось. Отступать перед итальянцами французы решительно не желали. 5 французских дивизий отразили натиск 32 итальянских.

Но побежденная немцами Франция капитулировала через 11 дней. Хотя Гитлер отказался отдать разочарованному Муссолини территории, на которые претендовал дуче, все—таки французская капитуляция значительно упрочила положение Италии в Северной Африке. Риму больше не нужно было беспокоиться о вторжении в свои ливийские колонии из Французского Алжира.

АТАКИ С ФУТБОЛЬНЫМ МЯЧОМ

После того как западный фланг оказался в безопасности, Муссолини мог повернуть на восток, чтобы захватить Египет, Суэцкий канал и нефтяные поля Среднего Востока. По крайней мере, он попытался это сделать. На стороне итальянцев первоначально был огромный численный перевес. Бальбо имел 250 тысяч человек в Ливии. Еще больше было у герцога Аосты в Эфиопии и Восточной Африке — 300 тысяч. Правда, большую часть войск Аосты составляли туземцы, которые показали свою полную несостоятельность в боях с англичанами, хотя в тот момент об этом никто не подозревал.

Зато Бальбо сразу прекрасно понял, в каком тяжелом положении окажутся его лишенные транспорта войска, если начнется маневренная война с англичанами. Однако он погиб слишком быстро, не успев убедить в этом Муссолини. 28 июня 1940 года знаменитый авиатор был сбит возле Тобрука огнем итальянских зениток.

Его сменил маршал Рудольфе Грациани, 58–летний ветеран кампаний в Восточной Африке и Эфиопии. После кампании по умиротворению Ливии его называли «убийцей туземцев». Захваченным вождям племен связывали руки и ноги, а потом сбрасывали с самолетов на лагеря мятежников. Позднее в Эфиопии он использовал ядовитые газы.

Как и Бальбо, Грациани сомневался в возможности намеченного дуче вторжения в Египет. Кроме того, Грациани серьезно страдал от последствий ранения, полученного в Марселе 9 октября 1934 года. Он был тяжело ранен, когда террорист убил короля Югославии Александра I и министра иностранных дел Франции Луи Барту. Но Муссолини указал маршалу, что его армия по численности превосходит английские войска в Западной Пустыне почти в 10 раз, и потребовал перейти границу Египта. Если итальянцы в Ливии казались чрезвычайно сильными, то англичане в Северной Африке выглядели действительно слабыми.

Большая часть британской армии находилась в Англии, готовясь отразить германскую высадку. Для защиты Египта удалось наскрести совсем немного войск. Соединение Западной Пустыни (позднее переименованное в XIII корпус) под командованием генерал—лейтенанта Ричарда О'Коннора состояло из двух недоукомплектованных дивизий: 7–й бронетанковой генерал—майора сэра Майкла О'Мура Крига и 4–й индийской генерал—майора Ноэля Бересфорд—Пирса. Вместе они насчитывали около30 000 солдат.

Но цифры не всегда показывают истинное соотношение сил. Лучшим примером этому служат североафриканские кампании 1940 года. Итальянская армия была одной из самых плохих в Европе. Ее вооружение (в том числе многие винтовки) относилось к периоду Первой мировой войны. Она имела мало артиллерии и противотанковых орудий. А то, что у нее было, — устарело, как и вся остальная техника. Ее танки свои же солдаты называли «самоходными гробами», они не могли сравниться даже с самыми плохими из британских танков.

Очевидной слабостью итальянской армии было отсутствие мобильности. Это особенно ощутимо чувствовалось в Африке, так как в пустыне мобильность необходима не только для достижения победы, но и для спасения. Однако итальянским солдатам всюду приходилось путешествовать пешком.

В результате моральный дух отдельных солдат был очень низким, а уверенность в победе вообще нулевой. Солдат знал, что ему придется сражаться с европейской армией, а начальники оснастили его для карательной колониальной экспедиции. Рядовому итальянскому солдату в Ливии будущее рисовалось в самых мрачных тонах.

Маршал Грациани не страдал манией величия, терзавшей Муссолини. Он не желал наступать на Каир, поэтому решился пересечь границу только после того, как дуче пригрозил отстранить его от командования, если он в течение двух дней не начнет наступление.

13 сентября ударные силы Грациани — итальянская 10–я армия генерала Марио Берти — пересекли границу Египта. 16 сентября его авангард, 1–я дивизия чернорубашечников, достигла деревни Сиди—Баррани, в 65 милях от границы. Здесь итальянцы остановились и не сделали ни шага дальше. Пока итальянцы отдыхали, подвозили снабжение, сооружали цепь укрепленных лагерей восточнее и южнее Сиди—Баррани, они полностью передали инициативу англичанам.

Тем временем прибывающие английские подкрепления осваивались в пустыне. В большинстве частей отказались от традиционной формы. В жару рядовые оставались в одних шортах и ботинках. У офицеров вошло в моду шеголять, размахивая мухобойками, в брезентовых брюках, замшевых туфлях или сандалиях.

О'Коннор и его начальник, главнокомандующий британскими войсками на Среднем Востоке генерал Арчибальд Уэйвелл, готовились нанести итальянской армии контрудар, невзирая на соотношение сил. Эрвин Роммель, будущий командир Африканского корпуса, получивший прозвище «Лис пустыни», позднее сказал, что Уэйвелл единственный из его противников имел искру гения. Уэйвелл любил делать неожиданные для противника ходы.

«Никогда не позволяйте связать себя путами ортодоксальности. Всегда думайте самостоятельно и помните, что толпа обычно ошибается», — как—то сказал он.

Уэйвелл приказал О'Коннору 9 декабря внезапно атаковать позиции итальянцев у Сиди—Баррани. Однако рано утром этого дня британский авангард был обнаружен подполковником Витторио Реветра, командующим итальянской истребительной авиацией в Ливии, который лично совершал патрульный полет. Он немедленно сообщил Грациани о том, что увидел «внушительное количество единиц бронетехники». К его потрясению и удивлению, Грациани спокойно ответил:

«Изложите все это в письменном виде».

Позднее Грациани заявил, что передал подчиненным рапорт Реветры, заметив, что все это крайне сомнительно.

О'Коннор атаковал лагерь Нибейва, передовую позицию итальянцев к югу от города, 9 декабря в 7.00. Он захватил итальянцев врасплох. Менее чем через час битва закончилась. Генерал Пьетро Малетти, командир гарнизона, был мертв (погиб, лично стреляя из пулемета), а 4000 его солдат попали в плен. Были захвачены 23 танка и несколько пушек.

Потом О'Коннор обрушился на другие итальянские лагеря и саму деревню Сиди—Баррани. Он имел 31 000 человек и 275 танков. Генерал Таллина, командовавший Ливийской дивизионной группой, имел 81 000 человек и 125 слабых танков.

Англичан охватила эйфория, так как сбывались все самые безумные мечты. Например, 1–й полк королевских фузилеров наступал на позиции итальянцев, гоня перед собой футбольный мяч. Автомобиль одного британского капитана сломался, поэтому его пришлось буксировать обратно, причем он вместе с ординарцем даже не потрудился выйти из машины. На севере 1–й дурхэмский полк легкой пехоты подполковника Юстаса Ардерна приготовился атаковать лагерь Мактила — самый северный из итальянских опорных пунктов. Пулеметчик дурхэмцев дал две очереди. А затем один из офицеров крикнул Ардерну: «Они выбросили белый флаг, сэр!».

«Ерунда», — проворчал подполковник. Но это была правда. Внутри укрепленного лагеря дурхэмцы нашли 500 итальянцев, выстроенных шеренгами. Перед строем стоял бригадный генерал, ожидавший какого—нибудь британского офицера, чтобы сдаться».

Не у всех дела шли так здорово, как у подполковника Ардерна, но все—таки к концу дня итальянская 10–я армия была разгромлена. 1–я ливийская, 4–я чернорубашечников, 2–я ливийская дивизии и группа Малетти (эквивалент танковой дивизии) сложили оружие и отправились в лагеря для военнопленных, вместе с большей частью 64–й дивизии «Катанцаро» и частями 2–й дивизии чернорубашечников. Спаслась только 63–я дивизия «Кирена». В плен попал генерал Таллина. К 12 декабря О'Коннор захватил 39 000 пленных — больше, чем у него было солдат. Один британский командир батальона не без юмора сообщил, что захватил:

«5 акров офицеров и 200 акров рядовых».

Удивленный Уэйвелл сразу увидел, что существует возможность одним ударом уничтожить всю итальянскую империю в Африке. Он изменил план операции. Вместо 5–дневного наступления с ограниченными целями Уэйвелл начал полномасштабный блицкриг. Полагаясь в основном на захваченные итальянские припасы, 16 декабря он атаковал итальянские войска в форте Капуццо на ливийско—египетской границе и захватил несколько тысяч пленных. Потери соединения Западной Пустыни были минимальными.

Итальянская 10–я армия быстро превратилась в дезорганизованную толпу. Люди бросали оружие и толпами бежали в тыл, пытаясь найти убежище в прибрежных крепостях Бардия и Тобрук, которые Грациани приказал удерживать любой ценой. В этот момент О'Коннор был вынужден временно остановиться, потому что 4–я индийская дивизия была отправлена в Судан, чтобы действовать против войск герцога Аосты. О'Коннор осадил Бардию, но не начинал штурм до 3 января 1941 года, когда из Палестины прибыла 6–я австралийская пехотная дивизия.

Муссолини и итальянский народ возлагали большие надежды на защитников Бардии, так как этот город считался самым сильно укрепленным пунктом во всей Ливии. Обороной командовал генерал—лейтенант Аннибале Бергонцоли, известный своей стойкостью. Гарнизон состоял из следующих дивизий: 2–я чернорубашечников, 62–я «Мармарика», 63–я «Кирена». Город пал через два дня. Англичане захватили еще 38 000 пленных, 462 пушки, 127 танков, 700 грузовиков. Общие потери англичан составили около 500 человек. Австралийцы захватывали укрепления с такой легкостью, что шли в бой, распевая детские песенки.

После капитуляции гарнизона Бардии итальянцы содрогнулись. Если англичан не удалось остановить в Бардии, можно ли их вообще остановить? Внезапное падение крепости вызвало волну паники, распространившуюся по всей колонии. Через два дня пала еще одна великолепная крепость — Тобрук. Англичане захватили еще 25 000 пленных, в том числе командира XXII корпуса генерала Питасси Манелла, его штаб и всю 61–ю дивизию «Сирт». Было захвачено более 200 пушек и 87 танков. Были захвачены Соллум и Дерна, сдалась 60–я дивизия «Сабрата». Поражение за поражением сыпались на голову наследников гордых римлян. Пал Бенгази, пал Беда—Фомм. 3000 английских и австралийских солдат при поддержке 32 танков уничтожили 17–й артиллерийский полк «Павия», последнюю уцелевшую итальянскую танковую часть, довершив уничтожение 10–й армии. Ее командир генерал Теллера (Грациани недавно сместил Берти) был смертельно ранен в Беда—Фомм и скончался через несколько дней. Не спасся ни один человек. О'Коннор захватил 20 000 итальянцев, 216 полевых пушек и примерно 100 танков. Союзники потеряли менее 50 человек. Один из австралийцев заметил:

«Полиция в Тель—Авиве заставляла нас потрудиться больше».

Комментируя итоги кампании легионов Муссолини, Роммель сказал:

«Итальянские войска имели все основания совершенно не доверять своему вооружению и испытывали сильнейший комплекс неполноценности, который преследовал их всю войну…».

Наконец 8 февраля генерал О'Коннор захватил Эль—Агейлу. Теперь он находился недалеко от Триполи — последнего узла сопротивления итальянцев в Ливии. Менее чем за два месяца итальянская 10–я армия перестала существовать. Были уничтожены все ее дивизии: пехотные 1–я, 2–я и 4–я чернорубашечников, 1–я и 2–я ливийские, 60–я «Сабрата», 61–я «Сирт», 62–я «Мармарика», 63–я «Кирена», 64–я «Катанцаро», а также танковая группа Малетти. Итальянцы потеряли 130000 человек, 1300 пушек, 400 танков, 150 самолетов. При этом потери англичан составили около 2000 человек.[3]

То, что англичане проделывали с итальянцами в этой кампании, трудно даже разгромом назвать. Наверное, нет пока точного термина для определения боевых действий такого рода.

Наступление с футбольным мячом, детскими песенками и противником, который заранее выстраивается в шеренги внутри укрепленного лагеря для того чтобы сдаться, — это яркий, нестандартный эпизод Второй мировой войны. Как это еще англичане не додумались использовать против славных воинов Муссолини модные в офицерской среде мухобойки?

А немцам в первый, но далеко не в последний раз пришлось спасать дорогих союзников:

«3 февраля Адольф Гитлер сказал офицерам своей ставки, что потеря Северной Африки не слишком важна с военной точки зрения, но окажет слишком сильное психологическое воздействие на Италию. Это также освободит около дюжины британских дивизий на Средиземноморском театре, которые противник сможет использовать более опасным образом… Мы должны всеми силами помешать этому». Поэтому он решил оказать военную помощь итальянскому диктатору и сформировать Африканский корпус в составе 1–й танковой и 1–й легкой дивизий. Сначала Верховное командование Сухопутных войск (ОКХ) выбрало в качестве командира генерал—майора барона Ганса фон Функа, старого кавалериста, а потом танкиста, который командовал 5–й легкой дивизией. Однако Гитлер недолюбливал аристократа фон Функа и отвел его кандидатуру, воспользовавшись в качестве предлога скандальным разводом. Взамен он предложил своего любимчика генерал—лейтенанта Эрвина Роммеля, командира 7–й танковой дивизии. В качестве утешения ОКХ назначило Функа командиром этой самой дивизии».[4]

Итак, Германия получила новый фронт — в Северной Африке, а вместе с ним и необходимость посылать туда все новые и новые дивизии, организуя затем их снабжение морем под ударами английского флота и авиации с острова Мальта. Одной танковой и одной легкой дивизией дело, разумеется, не ограничилось. Африканская кампания, начавшаяся для вермахта блестящими победами Роммеля, в итоге привела к поражению под Эль—Аламейном в ноябре 1942 года и капитуляции остатков не сумевших эвакуироваться немецких войск в Тунисе в мае 1943 года.

Пока в первые месяцы 1941 года Роммель громил англичан, избалованных легкими победами над итальянцами, в Берлине решали, что делать с Балканами, которые по инициативе все того же неугомонного Муссолини также стали районом боевых действий.

«Поскольку Муссолини, по—видимому, считал себя не в силах самостоятельно предпринять решительные действия против Англии, он искал летом 1940 г. такого противника, в борьбе с которым итальянские вооруженные силы могли бы проявить свою мощь. Он видел, что занимает подчиненное положение по отношению к своему более удачливому в военном отношении партнеру по оси, и не хотел с этим долго мириться. В июле Муссолини без обстоятельного политического обоснования приказал итальянскому Главному штабу Сухопутных войск разработать план операции против Югославии и произвести у ее границы стратегическое развертывание основной массы сухопутной армии. Во второй половине сентября 37 дивизий — две армии в первом эшелоне и одна во втором в качестве резерва — были развернуты на некотором удалении от югославской границы. Всех командиров ознакомили с их задачами. Это было единственное планомерно подготовленное и проведенное стратегическое развертывание, которое осуществила Италия за все время войны.

В конце сентября опять без убедительного обоснования и так же внезапно стратегическое развертывание было прекращено и было приказано уволить из армии 600 тысяч человек, то есть провести почти полную демобилизацию, включавшую и возврат владельцам реквизированных для нужд армии автомашин, лошадей и мулов. К середине октября демобилизация была наполовину закончена. Тем более удивлены были начальник Генерального штаба вооруженных сил и начальник Главного штаба Сухопутных войск, когда их 14 октября вызвали к Муссолини. Дуче говорил об оккупации Греции.

На вопрос о том, какое количество войск и сколько времени потребуется для занятия исходных позиций в Албании, они ответили, что при условии участия Болгарии в этой войне, кроме восьми дивизий, стоящих в Албании, потребуется еще двенадцать дивизий, и что для их переброски, включая необходимые корпусные и армейские части, а также части службы тыла, необходимо три месяца. Этот срок казался вполне обоснованным ввиду очень небольшой мощности албанских портов и крайне неблагоприятного положения с транспортным сообщением в Албании, почти не имеющей железных дорог. Муссолини, видимо, был удовлетворен этой справкой. Удивление обоих генералов усилилось, когда Муссолини на следующий день вновь вызвал их и некоторых видных государственных деятелей в палаццо Венеция и объявил, что он решил занять Ионические острова, в частности остров Корфу у входа в Адриатическое море, и затем захватить Салоники, чтобы укрепить позиции Италии на Средиземном море и сохранить итальянское влияние в Греции.

Когда начальник Генерального штаба вооруженных сил маршал Бадольо спросил, проинформирована ли о предполагаемой операции Германия, по отношению к которой как к союзнику все же имеются обязательства, Муссолини резко ответил: «А нас проинформировали об операции в Норвегии? Нас спросили перед тем, как начали наступление на Западе? Действовали так, как будто мы и не существуем. Теперь я плачу той же монетой».

Мнение своих военных советников, изложенное ими еще накануне, он считал, видимо, не заслуживающим внимания. Дело в том, что Муссолини получил от министра иностранных дел Чиано, который рассматривал Албанию, управляемую его министерством, как свою вотчину и был главным инициатором нападения на Грецию, успокоительные вести о предположительной реакции греков. Чиано сообщал, что ему удалось за крупные суммы денег привлечь к защите интересов Италии ряд видных деятелей, часть из которых даже входит в состав правительства. По его словам, в Греции только немногочисленная группа людей, представляющая собой состоятельную верхушку, склоняется на сторону Англии; основная же масса населения является политически нейтральной и скорее отрицательно относится к режиму Метаксаса. Кроме того, есть свои люди в греческой армии в Эпире, которая не будет воевать, а албанские части и партизаны в ходе наступления итальянской армии поднимут восстание среди родственного им населения Эпира.

В конце совещания был назначен день наступления. Первоначально его планировали начать 26 октября, но позднее, ввиду неблагоприятной погоды, отложили на 28 октября. Гитлеру Муссолини написал письмо, в котором, однако, лишь очень неопределенными намеками говорил о греческих провокациях, которых он якобы больше не может допустить. Фюрер поспешил 28 октября во Флоренцию. Муссолини поставил его перед свершившимся фактом, а Гитлеру пришлось делать хорошую мину при плохой игре.

Меньше чем за месяц до этого Муссолини уверял германского министра иностранных дел, что в настоящий момент главной своей задачей он считает войну против Англии, поэтому не будет предпринимать никаких действий против Югославии и Греции, а лишь намеревается осуществить захват Египта.

Рано утром 28 октября итальянский посол в Афинах вручил представителю греческого правительства ноту, которая исключала всякие переговоры. Греции не совсем безосновательно был брошен упрек в том, что ее поведение находится в противоречии с ее обязательством соблюдать нейтралитет. Английский флот якобы неоднократно использовал греческие территориальные воды, а английские самолеты получали все необходимое на греческих аэродромах. Далее в ноте указывалось, что греческие власти якобы попустительствовали деятельности английской разведки. Многочисленные протесты Италии остались без внимания.

В Албании Греция инспирировала волнения и без должного уважения относилась к власти Италии в этой стране. По этим причинам Италия вынуждена требовать в качестве гарантии, необходимой для лучшего сохранения греческого нейтралитета, предоставления ей стратегических опорных пунктов, в которых должны постоянно находиться итальянские гарнизоны.

«В том случае, если эти условия не будут приняты, Италия будет вынуждена осуществить их насильственно и для этой цели с 6 часов примет военные меры».[5]

28 октября 1940 года правительство Муссолини объявило войну Греции. Против Греции была направлена с территории Албании, оккупированной Италией в 1939 году, 9–я итальянская армия под командованием генерала Висконти Праска. Итальянское командование, уверенное в быстром разгроме греческой армии, развернуло наступление на Касторию и Флорину, планируя захватить Эпир, затем оккупировать всю Грецию. Однако греческая армия оказала упорное сопротивление и 14 ноября остановила итальянское наступление, а затем перешла в контрнаступление. 21 ноября греческие войска, преследуя отступавшего противника, вступили на территорию Албании. Несмотря на превосходство сил противника, греческие войска продвинулись на албанскую территорию от 25 до 60 км, после чего борьба приняла позиционный характер.

И здесь незадачливый итальянский союзник нуждался в немецкой помощи. Первоначально Гитлер вовсе не собирался превращать Балканский полуостров в арену боевых действий. Слишком важны были для Германии поставки оттуда сельскохозяйственной продукции. Но после того, как на помощь успешно воюющим с итальянцами грекам начали прибывать английские войска, ситуация изменилась. Гитлера чрезвычайно взволновала перспектива возможных английских бомбардировок нефтепромыслов Румынии. Без румынской нефти он не представлял дальнейшее ведение войны.

Решающим шагом к подготовке наступления на Грецию, запланированного на весну 1941 года, была директива № 20 от 13 декабря 1940 года, носившая кодовое наименование «Марита». Предполагалось, что, создав группировку в Болгарии, немцы, наступая с территории этой страны, захватят северное побережье Эгейского моря, а если потребуется — и всю материковую часть Греции.

После того, как в результате переворота в Югославии к власти пришло проанглийское правительство, было решено расширить масштаб операции и вместе с Грецией оккупировать «заодно» и Югославию. Но молниеносный разгром югославской и греческой армий вместе с находившимися в Греции британскими частями в конечном итоге был чреват для Германии очень неприятными последствиями. Прежде всего, пришлось сдвигать сроки начала операции «Барбаросса» с мая на конец июня. А затем, когда и в Югославии, и в Греции началось мощное партизанское движение, потребовалось постоянно держать в этих странах несколько десятков дивизий, которые несли достаточно серьезные потери.

Вдобавок к Северной Африке греческая авантюра Муссолини фактически втянула Германию в изнурительную антипартизанскую войну, постоянно требовавшую подпитки людскими и материальными ресурсами. В сущности, правительства держав антигитлеровской коалиции должны быть благодарны итальянскому дуче, невольно распылявшему военную мощь Германии.

ВОЙНА НА ВОСТОКЕ

10 июля 1941 года три дивизии итальянского экспедиционного корпуса начали свое движение: 225 эшелонов через всю Европу везли на Восток 62 тысячи итальянцев — 2900 офицеров и 59 тысяч рядовых. Но первые же бои выявили их слабую боеспособность. Вот как К.И. Провалов, командир 383–й шахтерской стрелковой дивизии, вспоминал о разгроме итальянских кавалеристов в 1941 году:

«Дивизия была укомплектована прекрасным личным составом, до конца преданным нашей партии и правительству. И это позволило в короткий срок сколотить дивизию, подготовить каждое подразделение, часть и в целом соединение к любому виду боя и в любое время. Сплоченная, сильная моральным духом и боевым мастерством, дивизия могла вести любой вид боя и при любой сложившейся обстановке. Наш первый крупный бой — с итальянским кавалерийским корпусом… Противник, очевидно, хотел подействовать на психику наших красноармейцев и командиров и поэтому после небольшой разведки лавиной пошел в атаку, даже не учитывая невыгодный для него рельеф местности.

Бой на фронте 6–8 километров завязался чрезвычайно жестокий. Грохот орудий, разрывы снарядов и гранат, пулеметная и ружейная стрельба, крик людей, ржание лошадей, пламя огня и сплошной дым — все это образовало бушующую бурю. Я и Корпяк М.С. (комиссар дивизии. — Авт.) с небольшой группой офицеров находились на НП на главном направлении — это 800–1000 метров от основного сражения. Бой продолжался около семи—восьми часов и закончился полным разгромом итальянских мушкетеров».[6]

Через два года Михаил Светлов напишет стихи об одном из этих итальянцев, о мертвом итальянце:

«Я не дам свою родину вывезти

За простор чужеземных морей!

Я стреляю — и нет справедливости

Справедливее пули моей!

Никогда ты здесь не жил и не был!..

Но разбросано в снежных полях

Итальянское синее небо,

Застекленное в мертвых глазах».

Впоследствии количество итальянских войск, воюющих против СССР, увеличилось. В декабре 1942 года немецкому командованию пришлось об этом пожалеть. В тот момент в районе Котельникова шли ожесточенные бои с войсками Манштейна, прорывавшимися на помощь окруженным войскам Паулюса.

За несколько дней до советского удара по итальянцам Муссолини, выступая в Риме, заявил:

«8–я итальянская армия, находясь на берегу Дона, высоко несет славные фашистские знамена и готова броситься в любой момент вперед для окончательного разгрома ненавистных красных войск».[7]

Бросаться вперед носителям славных фашистских знамен не пришлось.

16 декабря началось советское наступление, и вскоре по радио прозвучало сообщение Совинформбюро, в котором было сказано:

«Прорвав оборону противника на участке Новая Калитва — Монастырщина протяжением 95 километров и в районе Боковская протяжением 20 километров, наши войска за четыре дня напряженных боев, преодолевая сопротивление противника, продвинулись вперед от 50 до 90 километров. Нашими войсками занято более 200 населенных пунктов, в том числе города: Новая Калитва, Кантемировка, Богучар и районные центры: Талы, Радненское, Боковская. В ходе наступления наших войск разгромлены девять пехотных дивизий и одна пехотная бригада противника. Нанесены большие потери четырем пехотным дивизиям и одной танковой дивизии противника. Захвачено за четыре дня боев более 10 000 пленных».[8]

Манштейн так описывал происходящее:

«То, что произошло с итальянской армией, в деталях известно не было. По—видимому, там только одна легкая и одна—две пехотные дивизии оказали сколько—нибудь серьезное сопротивление. Рано утром 20 декабря явился немецкий генерал, командир корпуса, которому был подчинен правый фланг итальянцев, и доложил, что обе подчиненные ему итальянские дивизии поспешно отступают. Причиной отступления явилось, по—видимому, известие о том, что на фланге уже глубоко вклинились два танковых корпуса противника. Таким образом, фланг группы Голлидта был совершенно оголен.

Когда генерал Голлидт доложил об этом командованию группы армий, оно немедленно отдало приказ, чтобы упомянутый генерал… любыми средствами остановил отступающие итальянские дивизии. Группе Голлидта было приказано по—прежнему удерживать свои позиции на Верхнем Чиру и обеспечить свой фланг, расположив на нем уступом одно из своих соединений. Но в течение этого дня слабый фронт группы Голлидта также был прорван в двух местах. 7–я румынская пехотная дивизия самовольно отступила. Штаб 1–го румынского корпуса, которому был подчинен этот участок, в панике бежал со своего КП. Вечером 20 декабря обстановка в глубине за флангом группы Голлидта была совершенно неясна. Никто не знал, оказывают ли еще где—либо сопротивление итальянцы, которые раньше были соседями группы. Повсюду в тылу группы Голлидта были обнаружены передовые отряды танков противника, они уже достигли даже важной переправы через реку Северский Донец у города Каменск—Шахтинский.

В течение двух последующих дней обстановка на участке группы Голлидта все больше обострялась. Фронт ее был прорван, а танковые силы противника, имевшие полную свободу действий в полосе, где Советы смели со своего пути итальянскую армию, угрожали ее ничем не прикрытому флангу и тылу».[9]

Интересно, а какими это способами немецкий генерал мог остановить бегущих итальянцев? Задачу перед ним поставили заведомо невыполнимую. Если солдаты решительно не хотят воевать, никакие заградотряды и расстрелы бегущих не помогут. А итальянские солдаты воевать ну никак не хотели — ни в Северной Африке, ни в России… Один из командиров дивизий доносил командующему 8–й итальянской армией: «Остатки дивизии отходят в беспорядке, потеряна вся артиллерия и другая боевая техника. С фронта, справа и слева — русские. Прошу ваших указаний». Командующий прислал ценный совет: «Мужайтесь».[10] Ничего другого итальянским генералам посоветовать своим подчиненным было уже невозможно.

В такой ситуации рассчитывать на успех прорывающимся к окруженным в Сталинграде не приходилось. Надо было думать о том, как удержать Ростов, как успеть вывести войска с Кавказа, избежав нового, еще более масштабного окружения, тем более что 24 декабря перешел в наступление Сталинградский фронт.

И снова невозможно понять: как после ноябрьского урока с румынами германское командование в декабре могло всерьез рассчитывать на стойкость итальянцев? Ведь прекрасно знали, насколько они ненадежны.

Может быть, просто неоткуда было взять части побоеспособнее?

Да нет, если бы захотели, то нашли бы и в тылу, например, во Франции, где осенью и зимой можно было не опасаться высадки союзников, или на второстепенных участках советско—германского фронта Вот что, например, происходило на Севере:

«В течение всего 1943 г. обстановка на финском фронте оставалась неизменно спокойной. Осенью здесь имело место даже курьезное для условий Восточного фронта положение, когда немецко—финские силы, насчитывавшие в общей сложности 550 тыс. человек, вдвое превосходили силы противника. Наряду с 350 тыс. финнов, на этом второстепенном фронте было сосредоточено 200 тыс. немецких войск, представлявших все виды вооруженных сил, что было явно ненормальным, если рассматривать это с точки зрения общей обстановки на Восточном фронте. Немецкие дивизии были полностью укомплектованы, прекрасно вооружены и оснащены. В тылу за мурманским рубежом были сосредоточены девятимесячные запасы всего необходимого, Это был типичный богато оснащенный второстепенный театр военных действий верховного командования вооруженных сил».[11]

В Красной Армии в это время появилась такая шутка:

«Какие армии не воюют — шведская, турецкая и 23–я советская».

Был и другой вариант:

«Кто не воюет — начфин, начхим и 23–я армия».

23- я армия Ленинградского фронта, занимавшая позиции на Карельском перешейке, в течение длительного времени не вела активных боевых действий. Соответственно не вели их и противостоящие силы противника. Допустим, что по политическим соображениям невозможно было перебросить под Сталинград финские части. Ну а поддерживающие их немецкие дивизии, «полностью укомплектованные, прекрасно вооруженные и оснащенные»? Атаковать их позиции красноармейцам было бы неизмеримо труднее, чем румынские, итальянские или венгерские.

В 1943 году, после высадки союзников в Италии и ареста Муссолини, Италия вышла из войны. Немцы разоружили итальянскую армию, оккупировали значительную часть страны. А группе парашютистов во главе с Отто Скорцени удалось освободить Муссолини. На оккупированной немцами территории Италии была создана марионеточная республика Сало, вооруженные формирования которой немцы использовали для борьбы с итальянскими партизанами. В конце войны Муссолини попал в руки партизан. Его казнили вместе с любовницей.

РУМЫНЫ ШЛИ ПОХОДНЫМ МАРШЕМ

«Антонеску дал приказ: «Всем румынам на Кавказ!»

Но румына не дурной: На «каруцу» и домой».

Из частушки военных лет.

На рассвете 22 июня 1941 года вместе с Германией на СССР напала фашистская Румыния. Ее части развернули военные действия против Красной Армии вдоль пограничных рек Прут и Дунай. Территориальным «призом» в этой войне для румын стала Бессарабия, захваченная ими в 1918 году, «под шумок» Гражданской войны в России. В 1940 году войска Красной Армии вернули эти земли СССР. Тогда румынская королевская армия отступила без сопротивления. Но в 1941 году в Бухаресте решили, что настало время реванша… Впрочем, аппетиты Антонеску распространялись и на другие территории, например Одессу.

СПРАВКА

Ион Антонеску родился в 1882 году в румынском городе Питешти в семье крупного землевладельца. Учился в военном колледже во Франции. Участвовал в подавлении восстания крестьян в 1907 году. Во время Балканской войны в 1913 г. — начальник оперативного отдела штаба кавалерийской дивизии. В 1914 г. — командир эскадрона кавалерийской школы. Участник Первой мировой войны и военной интервенции против Венгерской советской республики (1919 г.). Занимал высокие посты в румынской армии.

С 1928 г. — секретарь Министерства национальной обороны, затем командовал полком, бригадой. В 1933 г. назначен начальником Генштаба румынской армии, с 1934 г. — командир дивизии, с 1937 г. — министр обороны.

Антонеску набирал популярность в финансово—промышленных кругах. Опасаясь роста влияния Антонеску, король Кароль II в середине 1938 г. отдал приказ об аресте генерала, но вскоре тот был освобожден. После ряда непопулярных действий (передачи Бессарабии и Северной Буковины СССР, территориальных уступок Болгарии и Венгрии) Кароль II оказался в полной изоляции. В июле 1940 г. Антонеску направил Каролю письмо с протестом против возвращения СССР Бессарабии и был посажен под домашний арест. Под давлением правящих кругов Кароль II был вынужден в сентябре 1940 г. назначить Антонеску главой «национального легионерского правительства» (легионеры — румынский вариант немецких штурмовиков), в состав которого вошли не только военные сторонники Антонеску, но и представители фашистского движения «Железная гвардия». И это притом, что Антонеску не стеснялся во всеуслышанье называть короля «воплощением морального разврата».

На следующий день он потребовал от Кароля II отречься от престола в пользу своего сына Михая I, что и было сделано. Уже в сентябре 1940 г. в Румынию прибыла германская военная миссия, а в Плоешти для охраны нефтяных разработок были направлены части 13–й мотопехотной и 16–й танковой германских дивизий. 23 ноября 1940 г. Антонеску подписал протокол о присоединении Румынии к Антикоминтерновскому пакту.

Антонеску отменил действие Конституции, усилил репрессии против оппозиции (к сентябрю 1940 г. в Румынии было создано 35 концлагерей). Румыния была объявлена национал—легионерским государством, а ее правящей партией — «Железная гвардия». Одновременно Антонеску был вынужден принимать меры к обузданию развернутого «Железной гвардией» террора. 30 ноября 1940 г. объявил о роспуске легионерской полиции. На встрече с Гитлером в Берлине в январе 1941 г. заручился его поддержкой в борьбе с «Железной гвардией». 20 января 1941 г. «Железная гвардия», считавшая, что Германия ее поддержит, подняла мятеж, однако Гитлер сделал ставку на Антонеску, и тот 22 января подавил выступление, разогнал «Железную гвардию», выгнав всех железногвардейцев с ответственных должностей, и создал правительство из своих сторонников. Произошедшее в Румынии чем—то напоминало события в Германии 1934 года, когда Гитлер расправился с лидерами штурмовиков. Существует версия о том, что Гитлер якобы сказал:

«В Румынии есть один порядочный человек, да и тот Антонеску».

Антонеску был провозглашен руководителем государства (кондукэтором) и Верховным главнокомандующим румынской армии. Он установил в стране режим личной власти, основой которой была армия (полностью поддерживавшая Антонеску). По требованию Германии организовал депортацию около 40 000 румынских евреев в германские концлагеря; при этом было конфисковано их имущество на сумму около 40 миллионов долларов. Позже санкционировал аресты евреев на присоединенной к Румынии советской территории (Молдавия, Одесса и т. д.). В течение 1941 г. на территории Румынии была создана германская группировка из 11–й германской, 3–й и 4–й румынских армий, предназначенная для войны против СССР. На стороне Германии вступил 22 июня 1941 г. в войну против СССР. После взрыва, уничтожившего 22 октября 1941 г. штаб румынских войск в Одессе, приказал расстрелять за каждого убитого офицера — 200, за каждого солдата — 100 евреев (всего по этому приказу убиты 25 тысяч одесских евреев).

В марте 1944 г. советские войска вступили на территорию Румынии. В августе 1944 г. советские войска в ходе Яссо—Кишиневской операции нанесли тяжелое поражение германо—румынским войскам, в Румынии началось восстание. 23 августа 1944 г. Антонеску был вызван Михаем I во дворец, где король потребовал от него немедленного заключения перемирия с Красной Армией. Антонеску отказался, предложив закрепиться на линии Фокшаны — Нэмолоаэ — Галац, также заявив, что о перемирии необходимо предупредить своего союзника — Германию — за 15 дней. После этого Антонеску был арестован майором Думитреску. 24 августа Румыния объявила о своем выходе из войны. Антонеску был отправлен в СССР. После войны передан румынскому коммунистическому правительству.

В 1946 г. был приговорен румынским судом в Бухаресте к смертной казни и казнен по приговору трибунала как военный преступник. В последнем слове, отвергая предъявленные ему обвинения, сказал: «Требую для себя смертного приговора, от прошения о помиловании отказываюсь». 1 июня перед расстрелом потребовал, чтобы приговор привели в исполнение солдаты, а не жандармы, как это было заведено. Когда ему отказали, крикнул:

«Канальи! Канальи!».

5 декабря 2006 года Апелляционный суд Румынии признал Антонеску невиновным в преступлениях против мира, за которые он был осужден в 1946 году. Суд также признал обоснованным сотрудничество с гитлеровской Германией, а начало войны «против народов Советской России» легитимным. Считается национальным героем Румынии. В честь него названы улицы и поставлены памятники.

Король Михай I, как союзник СССР (с августа 1944 г.), в июне 1945 года был награжден орденом Победы. Несмотря на это, в 1947 году после ликвидации монархии в Румынии был вынужден эмигрировать. Существует версия о том, что Сталин, растроганный послушным поведением Михая, не пытавшегося бороться за сохранение престола, распорядился подарить ему самолет У–2 (румынский монарх увлекался авиацией).

В ряде мест немецко—румынские войска переправились на левый берег Прута, стремясь захватить опорные пункты пограничных застав, а также шоссейные и железнодорожные мосты.

На советско—румынской границе фашистское командование сосредоточило три армии (11–ю немецкую, 3–ю и 4–ю румынские) и ряд других частей. Их общая численность превышала 600 тысяч человек. Больше половины войска составляли румынские солдаты и офицеры.

Румынские войска, вместе с венгерскими и немецкими частями, входили в группу армий «Юг» (командовал генерал—фельдмаршал Г. Рундштедт). Эта группа занимала фронт от Полесья до Черного моря — свыше 1300 км. Левое крыло ее составляла ударная группировка из 1–й танковой группы, 6–й и 17–й полевых армий (более 60 % общего состава группы). В самой Румынии дислоцировались 3–я, 4–я румынские и 11–я немецкая полевые армии, а связывал эти войска и основные силы группы армий «Юг» подвижный корпус «Карпатской группы» венгерских войск.

Основной задачей группы «Юг» по плану «Барбаросса» являлось нанесение главного удара левым крылом на Киев. Она должна была также «уничтожить русские войска в Галиции и западной части Украины»,[12] своевременно захватить переправы на Днепре в районе Киева и южнее и обеспечить дальнейшее наступление восточнее Днепра. 1–й танковой группе во взаимодействии с 6–й и 17–й армиями предписывалось прорваться между Рава—Русской и Ковелем и через Бердичев и Житомир выйти к Днепру в районе Киева. Затем они должны были воспрепятствовать отходу советских войск на Правобережной Украине и уничтожить их ударом с тыла, двигаясь вдоль Днепра в юго—восточном направлении.

Согласно плану «Мюнхен», который был разработан в развитие плана «Барбаросса» в июне 1941 года, задача румынских армий (вместе с 11–й немецкой) сводилась вначале к активному сковыванию советских войск на границе с Румынией, а затем к переходу в наступление. Им предстояло в случае необходимости прорвать советскую оборону на реке Прут и продвигаться в общем направлении на Винницу.[13]

На Черном море к началу войны немецких кораблей не было. Румынский военно—морской флот состоял из семи эсминцев и миноносцев, подводной лодки, двух вспомогательных крейсеров, а также девятнадцати кораблей других классов — канонерских лодок, сторожевых, торпедных и минных катеров. К военным действиям также привлекалась румынская Дунайская речная флотилия.

Как впоследствии отмечал румынский диктатор Антонеску, страна выставила при вступлении в войну против СССР значительно больше дивизий, чем от нее требовало немецкое командование.[14] Правда, качество этих дивизий оставляло желать лучшего.

С первых же часов Великой Отечественной войны для советских солдат стала очевидной разница в боеспособности немцев и их румынских союзников. На советско—румынском фронте пограничники, моряки Дунайской флотилии и армейские части не только удерживали государственную границу, но и высаживали десанты на вражескую территорию. На некоторых пограничных заставах 22 июня даже не поняли, что началась война, что наступает регулярная румынская армия, оценив происходящее лишь как массовое нарушение границы вооруженными бандами. Трупы убитых в первых боях румынских солдат собирали для опознания, полагая, что это нарушители границы…

Виссарион Виссарионович Григорьев, летом 1941 года начальник штаба Дунайской военной флотилии, вспоминал:

«Подвели итоги первого дня боевых действий. Общими усилиями армейских частей и флотилии были отражены шесть попыток противника переправиться через Дунай в районе Картал, Раздельный, три — у Килии Новой, две — у Вилкова, четыре попытки вброд форсировать Прут близ Рени. Добравшиеся до нашего берега разрозненные группы румынских солдат вылавливались в плавнях. Агрессор понес немалые потери на Дунае, в воздухе да и на своем берегу… Настроение было приподнятое — границу удерживаем, врага бьем!».[15]

Итак, у советских командиров было приподнятое настроение вечером 22 июня 1941 года. Их подчиненные «вылавливают» вражеских солдат. Это не отрывок из модного ныне произведения в стиле «альтернативная история», а реальный исторический факт. Флотилия готовилась к высадке десанта. И в ночь на 24 июня 1941 г. он был высажен:

«В короткой схватке вражеский гарнизон, застигнутый врасплох, был разгромлен. Кое—где дошло до рукопашной, но особой стойкости противник не выказал. Около семидесяти румынских солдат сдались в плен, многие разбрелись по плавням.

Ни среди наших пограничников, ни во взводе моряков, которые высаживались первыми, не было ни одного убитого. Такой удаче сперва даже не верилось. Раненые были и в десантном отряде, и на бронекатерах… Противник не ожидал десанта, не допускал, что мы предпримем его так скоро».[16]

Но дело было не только во внезапности удара. Вряд ли немцев удалось бы атаковать без потерь. Ни одного своего убитого и семьдесят пленных солдат противника — и этот блестящий результат достигнут после сложнейшей высадки под артиллерийским огнем врага! В катастрофические для Красной Армии дни…

Уж очень специфическим противником были румыны. В боях с ними возникали ситуации, совершенно немыслимые тогда для советских войск, сражавшихся против немцев.

Один из таких боев описал Виктор Михайлович Синайский, летом 1941 года моторист в 131–м истребительном авиаполку:

«В июле был очередной прорыв фронта. Немцы ввели в прорыв румынский кавалерийский корпус, и ему противостоял один наш стрелковый батальон, к тому же потрепанный в бою. Наземное командование обратилось к командованию армии с просьбой помочь. Те дали указание действовать на свой страх и риск, чтобы помочь стрелковому батальону. Давидков (командир полка. — Авт.) послал разведку. Полетел Сигов (самый опытный пилот полка. — Авт.) . Вернулся, помню, улыбается, смеется. «Что такое?» — «Румыны идут с духовым оркестром. Распустили знамена. Колоннами. Походным маршем». — «Давидков, что они, с ума сошли?» — «Не знаю, сошли или нет. Маршируют по голой степи, мы им покажем!» — «Навесить PC (реактивные снаряды. — Авт.) , сам поведу!» 20 машин с PC, всего 160 PC. Давидков повел. Пришел на бреющем, с ходу ударили PC по всей этой массе, а потом начали достреливать из пулеметов. Давидков вернулся, полетела очередная группа. Двое суток наши гоняли этот румынский кавалерийский корпус по степи. На третий день мы перелетали на У–2 и пришлось лететь над этим побоищем. Лететь ниже 200 метров нельзя было — трупный запах. Потом приехал генерал—лейтенант Корнеец, построил полк и сказал: «Вы разгромили 5–й румынский королевский кавалерийский корпус. Прорыв ликвидирован».[17]

Воевавшим в 1941 году в Белоруссии или Прибалтике такое описание боя показалось бы ненаучной фантастикой. Двое суток советские истребители (131–й полк имел на вооружении И–16) «гоняют» вражеский корпус, достреливают из пулеметов уцелевших…

Синайский не единственный ветеран, написавший об избиении советскими истребителями румынской кавалерии. Аналогичный случай есть в мемуарах Николая Ивановича Крылова, начальника штаба Приморской армии, защищавшей Одессу и Севастополь. Крылов же составил и описание одесского «антирумынского» чудо—оружия:

«Три бронированные машины, тип которых не сумел бы определить никакой военный специалист. Это были первые одесские танки».[18]

Фактически обыкновенные тракторы—тягачи, переделанные всего за десять дней. Листовую корабельную сталь использовали в два слоя с прокладкой из дерева или резины, и испытания, проведенные на заводе, показали, что если не от снарядов, то, во всяком случае, от осколков и пуль такое покрытие должно защитить. В башнях двух машин поставили пулеметы. Для третьей нашлась 37–миллиметровая горная пушка.

К трем самодельным «танкам» добавили один восстановленный, настоящий. И пошли в бой.

«Результаты, как выяснилось, превзошли все ожидания. Противник, не видевший здесь раньше у нас никаких танков, был ошеломлен и выбит на этом участке из своих передовых окопов. Наши бойцы тут же придумали новым боевым машинам название — «На испуг», сокращенно НИ. Оно сделалось неофициальной маркой новой машины. Нельзя было не признать, что это название довольно точно характеризует ее качества: при слабом вооружении и легкой броне танк НИ имел довольно—таки устрашающий вид, а на ходу производил очень много шума.

После первого боя танки, вновь прогрохотав по улицам города, возвратились на завод для осмотра. Как и предполагалось, от осколков и пуль оставались лишь вмятины. Попавший в один из танков 45–миллиметровый снаряд пробил слоеную броню навылет, не задев, к счастью, людей и двигатель. В целом машины испытание выдержали…».[19]

Для специфического противника и НИ страшен. Вряд ли подобные «грозные» машины кто—нибудь решился с немцами в бой отправить…

В служебном дневнике начальника штаба сухопутных сил Германии генерала Гальдера читаем:

«20 августа. Одесса все еще продолжает вызывать беспокойство… Пока еще вызывает сомнение вопрос, доросли ли румынское командование и его войска до выполнения такой задачи». «21 августа… Румыны считают, что им удастся занять Одессу только в начале сентября. Это слишком поздно… Наше верховное командование не хочет вмешиваться в дела румынского командования. Таким образом, нам остается только ждать, как будут развиваться события».[20]

Но «вызывать беспокойство» Одесса продолжала до 16 октября. До выполнения такой задачи румынское командование действительно не доросло.

Именно в боях с румынами, осаждавшими Одессу, добился первого весомого успеха Черноморский флот.

Ставка и Военный совет Черноморского флота решили нанести противнику контрудар, отбросить его от города. Член Военного совета Одесского оборонительного района вице-адмирал Илья Ильич Азаров написал в своей книге воспоминаний «Осажденная Одесса»:

«Ночью (имеется в виду ночь на 22 сентября 1941 г. — Авт.) никто не спал. Близилось время высадки десанта. Я давно так не волновался. Видимо, потому что впервые мы наступали».[21]

В ночь на 22 сентября к Григорьевскому мысу, к востоку от Одессы, вышел отряд военных кораблей из Севастополя. Крейсеры «Красный Кавказ» и «Красный Крым», эсминцы «Бойкий», «Безупречный» и «Беспощадный», канонерская лодка «Красная Грузия» с десантниками на борту в 1.20 прибыли в район высадки. В 1.25 корабли открыли мощный прицельный огонь по районам населенных пунктов Чабанка (ныне Гвардейское), Григорьевка, Биляры, Старая и Новая Дофиновка. А десять минут спустя началась высадка десанта. Бойцы и командиры в 100–115 метрах от берега прыгали в море и с поднятым над головой оружием, по грудь в холодной осенней воде, шли к берегу, в вещмешках десантников вместо положенного трехдневного запаса продовольствия были двойные нормы патронов и гранат.

К 5 часам утра высадка десанта была завершена. Крейсеры «Красный Кавказ» и «Красный Крым» сразу ушли в Севастополь, а эсминцы остались для артиллерийской поддержки десантников. Операция явилась полной неожиданностью для врага, румыны, охранявшие берег, были парализованы огнем кораблей эскадры, быстрыми действиями небольшой группы советских парашютистов, выброшенных в тыл врага в ходе десанта, стремительным натиском морских пехотинцев.

Негода Григорий Пудович, командир эсминца «Беспощадный» вспоминал:

«В восемь часов утра стало известно, что десант прочно закрепился и успешно продвигается вперед. Берег от Григорьевки до Одессы очищен от врага. Захвачено много трофеев и пленных. Корабли теперь могут свободно входить в порт».[22]

Трофейные дальнобойные пушки, еще недавно обстреливавшие порт и город, провезли по улицам с надписью:

«Она стреляла по Одессе, больше не будет».

Артиллерист Александр Федорович Собакин:

«Воюя под Одессой, мы не имели информации, что творится на других фронтах, и когда нам объявили приказ на эвакуацию, то многие удивились… Румын мы успешно сдерживали. Как раз за несколько дней до эвакуации наши связисты прокладывали новую линию связи через какое—то селение. Смотрят, а у колодца большая группа румын—кавалеристов поит коней. К ним подошли три связиста с карабинами: «Руки в гору!» — и вся эта толпа послушно пошла к нам в плен. Мы даже с жалостью смотрели на них — пожилые сельские дядьки, мобилизованные в армию Антонеску. Ну, куда им было с нами тягаться».[23]

Оставить город 16 октября 1941 года Приморской армии пришлось не под натиском румын, а из—за прорыва немцев в Крым. Армии предстояло защищать Севастополь. Эвакуацию удалось осуществить с минимальными потерями.

Нарком ВМФ Кузнецов Николай Герасимович в мемуарах объяснял этот успех так:

«Войска отошли настолько скрытно, что когда последний эшелон уже вышел из порта, румыны все еще боялись двинуться к городу».[24]

Увы, в похожей ситуации избежать тяжелейших потерь при эвакуации из осажденного немцами Таллина не удалось. Здесь был совсем другой противник…

В дальнейших сражениях войны на участках, занятых румынскими войсками, советские войска могли рассчитывать на успех даже в неудачных в целом операциях.

«Наступление войск Крымского фронта началось только 27 февраля… Немецкие дивизии сумели отбить атаки противника, но 18–я румынская дивизия не устояла».[25]

Такие или похожие эпизоды постоянно фигурируют в трудах военных историков.

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ

В России прекрасно знали, что собой представляет румынская армия и как союзник, и как противник. Первое знакомство состоялось в 1877–1878 годах, во время войны за освобождение Болгарии. Румынские офицеры до глубины души потрясли своих тогдашних российских союзников тем, что употребляли пудру и носили корсеты. Мысль, что офицер может выглядеть подобно барышне на выданье, не укладывалась в сознании скобелевских ветеранов.

Летом 1940 года, когда Красная Армия двинулась присоединять к СССР Бессарабию и Северную Буковину, советские командиры смогли по достоинству оценить румынское воинство. Маршал артиллерии Николай Воронов, участвовавший в этом походе, вспоминал:

«На следующий день на одном из перекрестков я встретил легковую автомашину с двумя румынскими офицерами и переводчиком. Они подошли ко мне и высказали упрек: наши войска движутся слишком быстро. Впервые в жизни мне встретились королевские офицеры—щеголи с подведенными бровями и ресницами, напудренными и подкрашенными лицами, а у одного из них была даже черная мушка на щеке. Персонажи из оперетты, да и только!».

Военные способности офицеров с подведенными бровями были столь же опереточными:

«Начальник артиллерии группы войск на этом направлении генерал Н.В. Гавриленко и другие артиллеристы старались убедить меня в наличии большого количества долговременных огневых точек на оборонительных рубежах Румынии. Товарищи настолько верили в это, что я с трудом мог удержаться от смеха. Вот к чему может привести плохое знание экономических возможностей противника. Экономика королевской Румынии никогда не осилила бы сложное и дорогостоящее оборонное строительство, о котором говорили мне товарищи. Я показал несколько мест на границе, где рядами стояли убогие деревянные надолбы. Доты и дзоты не могли, конечно, сочетаться с распиленными, не очень толстыми бревнами, небрежно воткнутыми около дороги. Мои доводы, кажется, убедили артиллерийских начальников, они стали реальнее смотреть на оборонительные сооружения румын».[26]

В ноябре 1942 года знание оборонительных способностей румын очень пригодилось советским полководцам под Сталинградом…

КОБЫЛА МАДЕМУАЗЕЛЬ И КАПИТАН ПОПЕСКУ

Конечно, немцы не могли не заметить боевой ценности своих союзников. Скажем, в Сталинградской катастрофе они часто винили именно румын. При штурме Сталинграда роли в гитлеровском лагере распределились следующим образом: немецкая 6–я армия воюет в городе, румынские 3–я и 4–я армии прикрывают фланги в степях.

На немцев румынские офицеры производили не менее сильное впечатление, чем на русских. Вот как командир немецкого саперного батальона Гельмут Вельц вспоминал о «сталинградских» румынах: «На следующее утро передо мной стоят два джентльмена в высоких зимних румынских шапках. Это командиры двух подчиненных мне румынских рот. Их окутывает целое облако одеколона. Несмотря на усы, выглядят они довольно бабисто. Черты их загорелых лиц с пухлыми бритыми щеками расплывчаты. Мундиры аккуратненькие и напоминают не то о зимнем спорте, не то о файв—о—клоке или Пикадилли: покрой безупречен, сидят как влитые, сразу видно, что шили их модные бухарестские портные. Поверх мундиров овчинные шубы.

Через несколько минут спускаемся по склону обрыва и вот уже стоим среди румын. Кругом как тени шныряют исхудалые солдаты — обессиленные, усталые, небритые, заросшие грязью. Мундиры изношенные, шинели тоже. Повязки на головах, ногах и руках встречаются нам на каждом шагу — лицо доктора выражает отчаяние. Повсюду, несмотря на явную физическую слабость, работают, строят жилые блиндажи, звенят пилы, взлетают топоры. Другие рубят дрова: их потребуется много, чтобы нагреть выкопанные в промерзшей земле ямы и растопить лед на стенах. Сворачиваем за угол, и я останавливаюсь как вкопанный. Глазам своим не верю: передо мной тщательно встроенная, защищенная с боков от ветра дощатыми стенами дымящаяся полевая кухня, а наверху, закатав рукава по локоть, восседает сам капитан Попеску и в поте лица своего скалкой помешивает суп. От элегантности, поразившей меня утром, нет и следа. Только щекастое лицо осталось прежним — впрочем, это и неудивительно, когда можешь залезать в солдатские котелки. Попеску так увлекся поварской деятельностью, что замечает нас, только когда мы подходим вплотную к котлу. Он спрыгивает на снег, вытирает руки о рабочие брюки и объясняет свое странное поведение:

«Приходится браться самому. В такое время никого к жратве близко подпускать нельзя…».[27]

Но окончательно Вельц понял, кого военная судьба послала ему в подчиненные, после того, как узнал об одной интересной причуде Попеску: «Румынским крестьянским парням нет ни минуты покоя, они заняты с утра до ночи. Они не только должны обслужить и ублажить своих командиров роты и взводов, но раздобыть для них самые немыслимые вещи, чтобы создать в офицерских блиндажах уют. Больше того, целые взводы заняты делом, до которого не додумается обыкновенный смертный.

Попеску — старый наездник—спортсмен, а потому не может разлучиться со своей скаковой кобылой Мадемуазель. Он ведет ее с собой в обозе с позиции на позицию, из Румынии на Дон, а с Дона к нам.

Где бы ни находилась его рота, благородное животное должно питаться, причем получше, чем рядовой его роты. Сегодня 40 солдат заняты постройкой специальной конюшни для любимицы капитана. В ней просторнее и теплее, чем в любом убежище для солдат. Там стоит кобыла, такая же усталая и исхудавшая, как и любое живое существо в котле, но с нее ни днем ни ночью не спускает глаз специальный конюх, который обязан смотреть, чтобы с любимицей командира ничего не случилось».

Уберечь Мадемуазель Попеску не смог — конягу в конце концов сожрали его изголодавшиеся солдаты.

УДАР ПО СЛАБОМУ ЗВЕНУ

Как мог Гитлер доверить защиту флангов решающей операции 1942 года армии, которой руководили «капитаны Попеску»? Так или иначе, он это сделал. И командование Красной Армии не упустило открывшихся перед ним возможностей.

13 сентября Жуков и Василевский представили Сталину план дальнейших действий советских войск под Сталинградом. Предполагалось отказаться от попыток немедленно пробиться на помощь сражающимся в городе войскам 62–й армии генерала Чуйкова и копить резервы для организации глубокого удара с флангов и полного окружения немецких войск в Сталинграде. Наиболее привлекательной стороной этого варианта было то, что прорывать предстояло не немецкую, а румынскую оборону. 19 ноября этот план, не без колебаний принятый Сталиным, начал осуществляться. Операция, получившая название «Уран», стала одной из самых блестящих в истории Красной Армии. Идея Жукова и Василевского ударом по румынам окружить немцев полностью себя оправдала. Румынская оборона была быстро прорвана, немногочисленные немецкие резервы, отчаянно пытающиеся спасти положение, уже ничего не могли изменить.

«Массы людей в коричневой форме — это русские? Нет, румыны! Некоторые из них даже бросают винтовки, чтобы бежать быстрее. Какое позорное зрелище! Мы готовимся к самому худшему. Мы пролетаем над колонной бегущих к северу, потом над артиллерийскими позициями. Пушки брошены, но не выведены из строя. Рядом лежат снаряды. Мы пролетаем еще какое—то расстояние и видим советские войска. Они обнаруживают, что румынские позиции перед ними никто не защищает. Мы сбрасываем бомбы, стреляем из пушек и пулеметов — но что толку, если никто не оказывает сопротивления на земле… На обратном пути мы вновь видим бегущих румын. Им повезло, что у меня кончились боеприпасы и нечем остановить их трусливый бег».[28]

Так знаменитый немецкий ас Ганс Рудель описывал события 19 ноября.

23 ноября Красная Армия захватила город Калач и замкнула кольцо окружения вокруг армии генерала Паулюса. Началась мучительная агония немецких войск, затянувшаяся до 2 февраля 1943 года. Не прошло и ста часов с начала наступления, а ситуация на Восточном фронте радикально изменилась. Обещание Сталина: «Будет и на нашей улице праздник», прозвучавшее в речи 7 ноября, было выполнено.

А в это время немцы выясняли отношения с союзниками. Историк Энтони Бивор в своей книге «Сталинград» так описал германо—румынское разбирательство:

«В бункере Гитлера маршалу Антонеску, самому преданному союзнику вермахта, пришлось выслушать гневную тираду фюрера, считавшего, что именно румынские части виноваты в катастрофе. К чести Антонеску, следует заметить, что он ответил Гитлеру тем же. Накричавшись всласть, диктаторы помирились. Однако их примирение никоим образом не отразилось на подчиненных им войсках. Румынские офицеры негодовали, что немцы пропустили все их призывы и предупреждения мимо ушей. Командование вермахта в свою очередь обвиняло румын, что те, показав противнику спину, навлекли на них беду. Неприглядные стычки и даже драки между отдельными группами случались повсеместно. После перебранки с Антонеску даже Гитлер вынужден был признать необходимость восстановления хороших отношений с союзниками. Был издан приказ, предписывающий «пресекать любые проявления критики действий румынских офицеров».

Утверждение о том, что красноармейцы шли, не встречая сопротивления уже в первый день, представляется явным преувеличением. И в румынской армии находились достаточно стойкие части, способные при наличии умелого командования проявить определенное упорство в боях. Так, например, группировка румын под командованием генерала Ласкара несколько дней удерживала свои позиции между участками прорыва на Дону, находясь в окружении.

Генерал Ласкар, получивший за Севастополь «Рыцарский крест», был одним из немногих румынских военачальников, к которому немцы относились всерьез. Немецкие пропагандисты даже сгоряча объявили его геройски павшим в рукопашном бою. Погорячились, ибо после нескольких дней боев генерал капитулировал вместе с 6 тысячами подчиненных. Надо сказать, что военные способности Ласкара по достоинству оценили и в Кремле. После того, как в августе 1944 года наступление Красной Армии вынудило Румынию перейти из лагеря союзников Гитлера на сторону антигитлеровской коалиции, генерала сделали… министром обороны теперь уже просоветской Румынии.

Но никакие приказы и действия отдельных румынских частей уже не могли заставить немецких солдат и офицеров с уважением относиться к тем, чью трусость они считали главной причиной своего разгрома.

В советском плену румыны получили возможность свести счеты с относившимися к ним с презрением немецкими союзниками. Воюя хуже немцев, они оказались намного лучше приспособленными к выживанию в условиях плена. Здесь румыны могли смотреть на немцев сверху вниз.

Бортрадист бомбардировщика Клаус Фрицтше по опыту шестилетнего пребывания в советских лагерях для военнопленных назвал румын «фракцией лагерных властителей, которая работала преимущественно в кухне и на ее периферии». Вот, например, что происходило, по его воспоминаниям, в 1945 году в лагере для военнопленных, расположенном к северу от Дзержинска. Здесь военнопленные разных национальностей добывали торф. Точнее, торф добывали главным образом немцы, а власть во внутрилагерном самоуправлении захватили румыны и сербы—изменники, воевавшие на стороне немцев. Немцы на общих работах торф добывают, а их балканские союзники в это время «блатуют» с командным составом МВД, сообща занимаясь кражей и разбазариванием продовольственных продуктов и обмундирования погибших, которых похоронили нагими. Ни один из немцев не владеет русским языком. Жаловаться некому. Около 80 % немецких пленных — дистрофики…

Около одной трети начального состава заключенных этого лагеря погибло за пять месяцев. От такой жизни среди немецких пленных возникло движение под лозунгом: «Долой сербско—румынскую мафию!». Переломить ситуацию удалось с помощью немца родом из Румынии. Хитрый румынскоподданный немец сумел «подставить» лагерных «аристократов». Ему удалось информировать «кого следует» о запланированной крупной краже продовольствия и обмундирования, организованной начальством лагеря в сотрудничестве с «самоуправленческой» верхушкой.[29] Группа воров попала в засаду.

Только после этого положение немецких пленных стало улучшаться…

НЕМЦЫ И РУМЫНЫ ПОСЛЕ СТАЛИНГРАДА

Исследователь Пауль Карель в своей книге «Восточный фронт. Выжженная земля» также подчеркнул роль, которую сыграли румыны в успехе советского десанта в поселке Станичка под Новороссийском. (Возникший в результате высадки плацдарм назвали Малой Землей. В брежневскую эпоху советские пропагандисты неумеренным прославлением подвигов начальника политотдела 18–й армии Л.И. Брежнева внушили людям несколько скептическое отношение к значению этих боев. Между тем блестящая высадка под руководством майора Цезаря Куликова может служить инструкцией по подготовке и проведению десанта с моря.) Карель писал:

«Там себя в операции проявил русский офицер. События в поселке Станичка — особая глава в истории войны в России…

Западный мол занимала батарея 105–мм гаубиц. Ядро обороны бухты и порта составляло зенитное боевое подразделение 164–го резервного зенитного дивизиона с двумя 88–мм орудиями, собственно береговая оборона внизу на берегу находилась в руках частей 10–й румынской дивизии.

И под носом этих сил майор Куников высадился у Станички…

Прикрывающие берег отряды 10–й румынской пехотной дивизии были полностью деморализованы мощным артиллерийским огнем русских, и, как только перед их разрушенными оборонительными сооружениями появился первый советский солдат, румыны побежали, не выпустив ни единой пули.

Через полчаса один из штурмовых отрядов Куликова достиг позиции еще боеспособной 88–мм пушки. Поскольку это была не самоходная пушка и без тягача, немецкий лейтенант приказал взорвать орудие и отступил вместе с расчетом. Впоследствии его отдали под трибунал, но оправдали.

Второе орудие, поврежденное, расчет взорвал, когда все попытки восстановить связь с ротой не дали результата.

При такого рода обороне неудивительно, что первая волна майора Куликова не только не понесла никаких потерь (Карель ошибся — потери были, но небольшие. — Авт.), но и быстро продвинулась вперед, смогла закрепиться и создать плацдарм для остальных сил. Шестьсот русских десантников, пришедших со второй волной, нашли, таким образом, хорошо подготовленные позиции.

У немцев, напротив, все шло не так. Никто не знал, что произошло. Владевшие необходимой информацией румынские части отступили в горы».[30]

Союзники могли еще крайне не вовремя проявить желание подчеркнуть свою самостоятельность. Вот с каким случаем, например, столкнулся передовой отряд 1–й гвардейской танковой армии в январе 1944 года:

«Обходя опорные пункты врага, первыми к плотине у Сутиски вышли танки старшего лейтенанта Костылева и лейтенанта Горбача, а также бронетранспортер лейтенанта Балюка. Здесь они стали свидетелями пограничного конфликта. Дело в том, что за Южным Бугом начиналась территория «Великой Транснистрии» — оккупированные советские земли, отданные Гитлером Румынии. Здесь нес пограничную службу отряд румын. Завидев советские танки, немцы пытались проскочить на западный берег. Но румынская застава вдруг потребовала соблюдения формальностей пограничного режима. Взбешенные гитлеровцы развернулись в цепь, открыли по пограничникам автоматный огонь. Пограничники ответили огнем из пулеметов и винтовок. Появившиеся танки Балюка и Гавришко быстро уладили пограничный инцидент: смяв обе конфликтующие стороны, они овладели плотиной и электростанцией, подготовленной врагом к взрыву».[31]

Кровавые инциденты с румынскими союзниками случались у немцев все чаще и чаще. Вот какой случай вспоминал маршал бронетанковых войск А.Х. Бабаджанян:

«В Залещиках оказался еще и полк королевской армии Румынии, в то время союзницы Германии. Привели командира этого полка. Переводчик перевел мне следующие его слова:

— Его полк с большим удовольствием сдался в плен русским, а сам он этого сделать не может — связан присягой королю Михаю.

— Скажите ему: он и так уже в плену.

— Он повторяет: связан присягой.

Тогда я подошел к упрямому полковнику и стал крестить его, произнося при этом нараспев, как священник:

— Именем Господа освобождаю тебя, раб Божий, от греха — смело отказывайся от присяги, которую давал королю Михаю, потому что песенка его спета. Аминь…

Полковник недоуменно поводил головой вслед за моей крестящей рукой, но при слове «аминь» расхохотался.

Переводчик перевел мое «отпущение» грехов, и румынский полковник рассказал, что половина его полка на другом берегу Днестра.

— Почему же другая не переправилась?

Оказывается, немецкие заградительные отряды расстреливали отступающие части своих союзников».[32]

Итальянскую армию немцам пришлось разоружать в сентябре 1943 года. С остатками румынской армии проделать такую же операцию в августе 1944 года немцы не успели и получили в итоге нового участника антигитлеровской коалиции — Румынию.

Правда, боевая мощь коалиции от этого не слишком возросла.

О последних днях боевого румыно—немецкого сотрудничества и о первых боях румын против немцев наиболее ярко из ветеранов вспоминает Илья Лазаревич Марьясин:

«Зашли в Румынию. Поначалу не было никакого серьезного сопротивления. Румынская армия бросала свое снаряжение, бежала или сдавалась в плен.

По обочинам дорог приходилось видеть брошенные артиллерийские орудия вместе с запряженными волами. Мы понимали, что такая армия уже не была достойным противником. Мы продвигались по румынским дорогам вперед по 30–40 километров в день…

Чтобы закончить румынскую тему, стоит вспомнить один эпизод, демонстрирующий боевые способности румынской армии. Перешедшая на сторону союзников Румыния организовала собственные вооруженные силы.

Некоторые подразделения, в том числе и артиллерийские, придавались в помощь советским войскам. Нашему полку досталась для поддержки какая—то румынская артиллерийская часть. При очередной артподготовке мы увидели, как снаряды этой части в основном падают в наше расположение. Помню, что наш командир полка кричал по телефону начальству, что он просит убрать румын к «такой—то матери», и воевать он будет сам, за них и за себя».[33]

Показательным эпизодом войны румын с немцами был невероятный прорыв группы немецких кораблей под командованием инженер—контр—адмирала Циба вверх по Дунаю в конце августа 1944 года.

Поскольку Румыния вышла из войны против СССР и начала боевые действия против Германии, было решено эвакуировать находившиеся в этой стране немецкие корабли, нагруженные военными материалами, вооружением, немецкими военнослужащими и гражданскими беженцами.

Первой потерей флотилии стал прерыватель минных заграждений № 194, поврежденный советской артиллерией, севший на мель и захваченный в плен вместе с сорока пятью находившимися на его борту немцами. В войне на Дунае практически не было серьезных столкновений кораблей воюющих сторон против друг друга. Корабли обеих сторон несли потери от огня с берега, мин и ударов авиации противника.[34]

Надо отметить, что трофеем советских моряков стал не только этот корабль. Так, например,

«… в районе Турну—Мэгуреле разведчики Дунайской флотилии обнаружили большое скопление брошенных немецких судов. Четыре больших морских танкера оказались с авиационным бензином для немецких самолетов. На остальных были ящики с боеприпасами, на баржах — большие запасы продовольствия».[35]

26 августа на корабли флотилии был погружен и немецкий штрафной батальон. При отходе вверх по Дунаю импровизированный караван пополнялся все новыми и новыми немецкими кораблями. По пути флотилия постоянно вступала в столкновения с румынской береговой артиллерией.

Казалось, немецкая флотилия обречена. У тихоходных речных судов не было шансов на прорыв под огнем береговых батарей. Но…

Вскоре караван из более чем ста кораблей, большая часть из которых была кораблями гражданскими, растянулся на двадцать—двадцать пять километров. Особенно ожесточенный бой с румынами произошел у города Черновод. Немцы потеряли одиннадцать кораблей и четыреста восемьдесят человек. В свою очередь, от немецкого артиллерийского огня (на кораблях флотилии находилось около ста немецких орудий) в городе погибли до шести тысяч солдат и гражданских лиц. Снова и снова немецким кораблям удавалось прорваться вверх по Дунаю.

30 августа произошла новая артиллерийская перестрелка с румынскими береговыми батареями, которые были уничтожены немецким огнем. 1 сентября стало известно, что район Железных Ворот, находившийся выше по течению, уже занят войсками 2–го Украинского фронта.[36]

Хотя красноармейцы, в отличие от румын, и не имели заранее оборудованных береговых батарей, все попытки флотилии пробиться, поддержанные атаками немецких сухопутных частей извне, окончились безрезультатно. Советские войска плотно перекрыли огнем водный путь.

Притом, что воевали румыны откровенно плохо и неохотно, они охотно участвовали в истреблении мирного населения на территории СССР. Наиболее масштабной акцией такого рода стало истребление евреев в Одессе и Одесской области, находившихся в период оккупации под румынской «юрисдикцией». Только здесь румынами, немцами и местными пособниками оккупантов были уничтожены от 200–250 тысяч человек. Известны также случаи массового уничтожения румынами славянского населения в Причерноморье и на Северном Кавказе.

Интересные воспоминания о нравах румынских оккупантов написал партизан Николай Овсянников. Вот что сказано о незадачливых союзниках Гитлера у него в мемуарах:

«Если считать, что румыны боялись немцев как огня, — этого мало! Немцы считали, что румыны стали их союзниками в борьбе с большевиками по дикой нелепости. Они презирали их не меньше, чем нас, русских, и не терпели рядом с собой. «Zigeuner!» (цыгане) — только так и не иначе звали они румын. Дом, двор, в котором на постое были немцы, румыны обходили далеко стороной. Чуть что — немец кулаком в морду!».[37]

То, что немцы приравнивали к цыганам своих румынских союзников, вовсе не мешало последним претворять в жизнь на оккупированных территориях расовую теорию по немецкому сценарию. Н. Овсянников пишет:

«Не прошло и часа, как в сарай ввалилась целая группа солдат, человек шесть—семь, во главе с сублокотенентом. Все они толпою окружили новенького.

— Встать! — приказал сублокотенент. — Ты еврей?

— Нет, нет! Я не еврей! — как бы оправдывался мужчина. — Я не еврей!

Солдаты загалдели, затем кто—то из них приказал по—русски:

— Снимай штаны, будем смотреть!

Мужчина, весь дрожа, покорно начал расстегивать ремень, пуговицы — и брюки упали.

— Юда! Жидан! Юда! — вдруг радостно завопили все сгрудившиеся вокруг солдаты. На кулаках, пинками ног вышвырнули его из сарая и увели прочь со двора…».[38]

УСТАШИ

К концу Второй мировой войны у Гитлера остался лишь один союзник, не потерявший своей территории. Он продолжал сопротивление даже после самоубийства Гитлера и падения Берлина… Этот последний, самый упорный союзник — Хорватия. В апреле 1941 года многонациональное Королевство Югославия пало под натиском немецких, итальянских, венгерских и болгарских войск. Победители разделили страну между собой. Венгрия получила Воеводину и Банат, Болгария — большую часть Македонии и фрагмент Сербии. Италия завладела большей частью Словении, Адриатическим побережьем Хорватии, Черногорией, частью Косово и Македонии. Появилась на карте и новая страна — Независимое государство Хорватия. Ее территория увеличилась за счет Боснии и части Сербии. Новичок не выглядел марионеткой в руках государств «оси». По сравнению, например, с муссолиниевской Италией, Хорватия была куда более последовательной в своей политике. Отношение хорватов к почти двум миллионам православных сербов, проживавших на их территории, сводилось к одному: «треть обратить в католичество, треть выгнать из страны, треть уничтожить». Проводилась эта линия с такой жестокостью, что удивляла даже эсэсовцев.

Зарубежные исследователи Второй мировой войны отмечали, что в Хорватии сложился один из самых ужасных режимов в мировой истории.[39] Ирландский эссеист Губерт Батлер называл архивы хорватской католической церкви «Розеттским камнем христианской коррупции». Итальянец Карло Фалькони писал в своей работе «Молчание Пия XII», что усташи во многих отношениях были страшнее немецких нацистов:

«Только в одной Хорватии было загублено более полумиллиона человеческих душ, причем скорее из—за ненависти к их вере, нежели к национальности, и все это самым святотатственным образом было связано с кампанией вторичного принятия крещения».[40]

ТЕРРОР ПО—БАЛКАНСКИ

Хорватские фашисты—усташи (усташ — дословно повстанец) были каким—то уникальным зверьем, на фоне коих даже эсэсовцы с их душегубками и концлагерями выглядели нудными бухгалтерами от убийства. Могли, скажем, в качестве отчета о проделанной работе прислать немцам двадцать килограммов человеческих глаз…

Вот лишь несколько отрывков из показаний свидетелей. Вспоминает Лерка Зибар, учительница из города Юкинац:

«Перед нашей закусочной остановился грузовик, и из него вышли усташи Янко Кихалич, Стево Крешталица и Пайо Крешталица. Они были пьяны. Ввалились в закусочную. Через некоторое время Янко Кихалич постучал в дверь кухни, где я находилась, требуя, чтобы я дала ему горячей воды. На мой вопрос, зачем ему горячая вода, он ответил: «Вот тут у меня человеческое сердце, можешь посмотреть». Моя падчерица Вера Зибар — тогда ей было 12 лет — прибежала на кухню и стала упрашивать меня не разрешать жарить это сердце.

Посетители, присутствовавшие в закусочной в то время, позже рассказывали, что вместе с сердцем в свертке находились и человеческие глаза, но я их не видела. Меня охватил ужас, и мы с мужем выпроводили их на улицу, закрыли закусочную…».[41]

По словам свидетелей, усташам надоедало однообразие. Тогда они искали разнообразия, как в городе Глина в православной церкви.

Вспоминает Иван Пациента, портной из Глины:

«…Я жил за церковью. Выглянув вечером из окна, я заметил, что пространство перед церковью было освещено. Слышны были доносившиеся оттуда глухие стоны… На следующее утро перед церковью я обнаружил лужи крови…».

Столяр Мато Бакшич:

«…Я жил в пятидесяти метрах от бывшей православной церкви. Около девяти часов вечера я заметил из своего окна, что из церкви грузовиками вывозят людей. Затем я услышал, как из церкви доносились крики и стоны, похожие на завывания зверей или рев забиваемого скота.

Выдержать это было трудно, и я отошел от окна. Но моя семья, все мы не могли заснуть от проникавших в нашу квартиру непрекращавшихся криков. Подойдя снова к окну, я увидел, что эти изверги выносят людей одного за другим из церкви, сваливая их в кучи. После этого их грузили на машины и увозили.

Некоторых усташи убивали прямо перед церковью. До меня доносились приказы:

— Подыми ему рубашку! Где там у него сердце?

После чего слышался хриплый стон жертвы.

Около полуночи мы с женой заметили, как из церкви вышел усташ с засученными рукавами. Его руки были окровавлены. В правой руке у него был нож. Не сдержавшись, моя жена спросила его:

— Что происходит в церкви? Приостановившись, он коротко бросил в ответ:

— Режем».

Любан Еднак, крестьянин, единственный из мучеников, чудом оставшийся в живых. Он не знает, что хуже — умереть или остаться в живых. Ибо после всего, что произошло, жизнь ему стала казаться сплошным кошмаром.

«…Через несколько минут после того, как нас заперли в церкви, появился Крешталица, мясник из Глины, а за ним — жандарм Йосо Миленкович. Через час после того, как они нас переписали, в церковь пришел человек в форме домобрана, который сказал: «Вы, сербы, еще в 1919 году были приговорены к смерти, но тогда нам не удалось привести приговор в исполнение, поэтому мы всех вас уничтожим сейчас».

«…Затем опять вывели вперед Перо Милевича и вновь стали расспрашивать его, знает ли он что—либо о партизанах? И когда он снова ответил, что не знает ничего, один из усташей схватил его и, на виду у всех вонзив нож в горло, распорол ему всю грудь. Милевич, не издав ни звука, замертво рухнул на пол. На повторный вопрос, кому известно что—либо о партизанах, который на этот раз сопровождался обещанием отпустить домой того, кто сообщит о них, вперед вышел человек.

— Говори! — приказали ему.

— Я знаю, что партизаны недалеко от Топуско взорвали теле

графные столбы и остановили машину с усташами… — сказал

человек, надеясь на освобождение.

Но вместо этого усташи приказали ему положить голову на стоявший в церкви стол, а когда он это сделал, один из усташей перерезал ему горло и приказал петь. Но из горла брызнул фонтан крови на расстояние в несколько метров, и петь он не смог. Тогда усташ так ударил его прикладом по голове, что из черепа потекли мозги.

И тут началась настоящая резня. Убивали всех подряд. Усташи хватали одного за другим и бросали на стол. Один упирался коленом в грудь жертвы, а другой перерезал ей горло. При этом они даже не дожидались, пока жертва истечет кровью или испустит дух. Полуживых людей выволакивали из церкви и бросали в грузовик.

Уничтожив почти три четверти обреченных, усташи решили отдохнуть. Чтобы развлечься, они вытащили на середину церкви старика и, весело смеясь, спросили:

— Ты отдашь нам свою жену, сестру и дочь?

Старик медленно обвел всех по очереди испуганным взглядом, как будто размышляя о чем—то. Потом ответил:

— Я отдам вам все, что вы хотите, только отпустите меня.

Усташи разразились хохотом. Схватив зажженную свечу, они

поднесли ее ко рту старика. Сначала они сожгли ему усы, затем ресницы и, наконец, выжгли ему глаза. Крики старика о помощи не остановили их. Наоборот, один из усташей крикнул другому:

— Чего ты тянешь, прикончи его!

И они вновь принялись убивать, пока нас не осталось пятеро или шестеро. Затем усташи стали выносить мертвых.

Улучив момент, я бросился на пол среди убитых и притворился мертвым. Было страшно, но мне не оставалось ничего другого. Я притаился среди трупов и не шевелился. Меня охватил еще больший страх. Вернувшись в церковь, усташи, заметив, что кто—то из убитых еще шевелится, прикончили его. Один из них подскочил и добил несчастного ударом ботинка по голове, после чего бедняга скончался. Этот же усташ ударил меня по голове, но несмотря на нестерпимую боль, я и виду не подал, что живой.

Спустя некоторое время один из находившихся на улице усташей приказал тем, кто был в церкви, хорошенько проверить, не остался ли кто—нибудь в живых. Чтобы быть уверенными в том, что все мертвы, усташи наносили удары ножом в сердце или спину каждому трупу, в зависимости от того, кто как лежал. Я ждал своей очереди. Но мне повезло: усташ встал на меня, чтобы дотянуться до очередной жертвы, меня же при этом миновал.

После того как они перекололи всех убитых, усташи начали вновь вытаскивать из церкви трупы. Они хватали их за ноги, за руки и швыряли в грузовик, как мешки. Поскольку убитых было много, получилось три или четыре слоя. Когда меня бросили в кузов, я оказался на самом верху. Но так как этот грузовик был переполнен, усташи решили часть трупов свалить в другой. Меня схватили за ноги и бросили туда. Падая, я сильно ударился головой о какой—то железный предмет. Этот удар и сейчас дает о себе знать. На меня бросили труп, и он упал таким образом, что его перерезанное горло, из которого еще сочилась кровь, оказалось над моим ртом. Я не смел даже мизинцем пошевельнуть. Я только сжал покрепче челюсти, чтобы кровь не попадала мне в рот.

Когда грузовики загрузили, нас повезли в Якинец. Усташи при этом восседали на трупах: два — возле моих ног, а два других — у моей головы, так что я чуть не задохнулся от недостатка воздуха. При приближении к небольшому лесу я услышал, как кто—то крикнул шоферу:

— Подъезжай поближе ко рву!

Нас наспех выбросили. Здесь я увидел много людей, которые ждали своего смертного часа. Тут же усташи изнасиловали одну женщину. Я слышал, как, отвечая на вопрос, она сказала, что работает учительницей в поселке Бович.

Когда трупы свалили в ров, я оказался рядом с учительницей, которую убили после изнасилования. Я услышал, как один из усташей сказал, что надо осмотреть учительницу, нет ли у нее колец, ведь их можно неплохо продать.

Вслед за этим кто—то спрыгнул в ров и, обнаружив кольцо, снял его с пальца учительницы…».[42]

В конце концов Любану Еднаку удалось выбраться из рва и добраться до деревни, где его укрыли местные жители.

КУРС МОЛОДОГО ПАЛАЧА

Усташский палач Йосо Орешкович рассказал впоследствии на допросе о себе и о событиях в лагере Слани:

«Еще будучи учеником шестого класса гимназии в Госпиче, в 1939 году я вступил в религиозную организацию «Крестоносцы», где якобы для того, чтобы привить религиозные чувства, нас воспитывали в усташском духе… Нашим лозунгом было: «Во имя Христа убей антихриста!». Антихристами были евреи и коммунисты. Мы сформировали и свою ударную группу, которая по ночам совершала вылазки против людей, придерживавшихся левых взглядов. Когда вспыхнула война и югославская армия развалилась, мы участвовали в ее разоружении. Мы сразу же вступили в ряды усташских формирований, поскольку считали это своим национальным долгом. Меня и еще некоторых уроженцев Госпича направили в лагерь Слани, расположенный на острове Пат. Среди его узников были преимущественно евреи, сербы, а также прогрессивно настроенные хорваты…

Наши командиры приказали нам отобрать 200 заключенных, отвести их к морю и уничтожить. Я и некоторые мои товарищи не смогли этого сделать. Нас ругали, высмеивали, какие же, мол, вы хорваты и усташи. Говорили, что тот не усташ, кто не может с улыбкой убить серба, еврея и коммуниста. Чтобы приобщить нас к убийствам, нам, юношам, давали вино и ликер. Подводили к нам девушек из числа заключенных, раздевали их догола, говорили, что можем взять любую, но после полового акта должны убить ее. Так некоторые юноши, опьяненные вином и страстью, начали убивать. Я не смог пойти по этому пути. Я испытывал отвращение и откровенно сказал об этом.

Через несколько дней в лагерь прибыл высокопоставленный начальник из Загреба по фамилии Лубурич для ознакомления с тем, как функционировал лагерь. Только тогда началась настоящая бойня. Море вокруг острова Паг стало красным от крови. Лубуричу доложили, что я и еще несколько юношей отказываются убивать. Лубурич собрал всех усташей, построил нас и произнес речь, в которой подчеркнул, что тот, кто не может убивать сербов, евреев и коммунистов, предатель усташского дела. Затем он спросил, где усташи, которые не могут убивать? Вперед вышел я и еще несколько человек. Поскольку я оказался ближе всех к Лубуричу, он подозвал меня и спросил, какой же я усташ, если не могу убить серба и еврея? Я ответил, что готов отдать в любой момент жизнь за поглавника, думаю, что могу убить врага в бою, но не могу убивать безоружных людей, особенно женщин и детей. Он рассмеялся в ответ и сказал, что это — борьба и что сербы, евреи и коммунисты не люди, а звери, и что наш долг очистить Хорватию от этой чумы, а кто не хочет этого, тот такой же враг поглавника и Хорватии, как и они. При этом он подозвал человека из своего сопровождения и что—то шепнул ему. Тот ушел, через некоторое время, вернувшись, принес двух двухлетних еврейских детей. Лубурич передал мне одного ребенка и приказал убить его. Я ответил, что не могу сделать это. Все вокруг дружно засмеялись, стали издеваться надо мной, выкрикивать: «Ты усраш, а не усташ!» Лубурич вынул нож и убил на моих глазах ребенка со словами:

— Вот как это делается!

Когда ребенок закричал и брызнула кровь, голова у меня закружилась, и я чуть не упал. Один из усташей поддержал меня. Когда я немного пришел в себя, Лубурич приказал мне поднять правую ногу. Я поднял, и он положил под нее второго ребенка. Затем скомандовал:

— Бей!

Я ударил ногой и разбил ребенку голову. Лубурич подошел ко мне, похлопал по плечу и сказал:

— Браво, из тебя еще выйдет хороший усташ!

Так я убил первого ребенка. После этого я смертельно напился и вместе с другими насиловал девушек евреек, после чего мы их убивали. Потом мне уже не надо было напиваться. Позже, когда лагерь Слани был ликвидирован и все его узники уничтожены, меня послали в район Кореници для проведения операции по очищению его от сербов».[43]

В повести «Альтернатива (Весна 1941)» Юлиан Семенов очень доходчиво объяснил, что из себя представляли усташские «борцы за свободу Хорватии». Вот лишь две цитаты о судьбах некоторых героев этой книги:

«Его убили усташи Евгена Дидо Кватерника через семь дней, когда в Загребе началась резня, во время которой человека расстреливали только потому, что он крестился тремя перстами и читал Святое писание на кириллице».

«…А Цесарца не расстреляли. По приказу Дидо Кватерника его насмерть забили длинными и тонкими деревянными палками. Дидо впервые в жизни наблюдал казнь, и проводили ее усташи, получившие инструктаж у Зонненброка, но они отказались от методов гестапо и казнили Цесарца так, как им того хотелось, — долго и мучительно, наслаждаясь его мучениями, считая, видимо, что чем отчаяннее страдает враг, тем сильнее они становятся».

СПРАВКА

После создания Независимого Государства Хорватия (НГХ) Дидо Кватерник в мае 1941 г. был назначен начальником Управления общественного порядка и безопасности (УОПБ) в ранге статс—секретаря Министерства внутренних дел. Создал службу надзора—политическую полицию по образцу гестапо. Один из наиболее одиозных усташских лидеров: ходили слухи, что он убил свою мать (на самом деле она покончила с собой) — еврейку по национальности. Один из главных организаторов карательных акций по уничтожению сербов. В сентябре 1942 г. после ссоры с Анте Павеличем смещен с поста. В 1943 г. служба расформирована, а ее сотрудники включены в состав Управления общественного порядка и безопасности. После окончания войны бежал в Аргентину. Погиб в автомобильной катастрофе.

Помимо уничтожения мирного населения и борьбы с югославскими партизанами, хорваты сражались и на Восточном фронте. Уже через несколько дней после нападения Германии на СССР по всем подразделениям Вооруженных сил Хорватии был объявлен призыв добровольцев, желающих повоевать на Востоке. Командование рассчитывало максимум на 3900 добровольцев, чтобы сформировать полк, но уже к 15 июля 9000 мужчин явились на призывные пункты.

16 июля 1941 года полк был полностью сформирован, ему присвоили название Хорватского 369–го усиленного пехотного полка. Хорватские военнослужащие носили германскую униформу и использовали германские знаки отличия. Их отличала нарукавная нашивка (на левой руке) с красно—белыми шашечками и надписью «Hrvatska» (Хорватия). Такой же знак был изображен на левой стороне шлема.

Каждый из трех батальонов включал в себя 3 пехотные роты (одна набиралась из боснийских мусульман, а две — из хорватов—католиков), пулеметную роту, противотанковую, роту снабжения и батарею. Командовал 369–м Хорватским полком полковник Иван Маркуль.

Присягу полк принимал в Германии. Присягу на верность Гитлеру и Павеличу, Германии и Хорватии….[44]

СПРАВКА

Анте Павелич (14 июля 1889, Коньиц — 28 декабря 1959, Мадрид), глава хорватской террористической нацистской организации усташей. По образованию и профессии адвокат. В 1915–1919 гг. секретарь националистической Хорватской партии права. В 1919 г. вступил в националистическую организацию «Молодая Хорватия», выступавшую за независимость Хорватии с присоединением к ней Боснии и Далмации. В 1919–1927 гг. депутат Загребского магистрата, с 1927 г. депутат Народной скупщины Югославии, где неоднократно выступал с требованием предоставления Хорватии автономии. Один из наиболее радикальных лидеров Хорватской крестьянской партии, настаивавших на создании независимого Хорватского государства. В 1928 г. начал формирование нелегальной полувоенной организации «Хорватский домобран». 7 января 1929 г. объявил о преобразовании домобрана в Усташскую хорватскую революционную организацию, а 20 января бежал в Австрию. В совместной декларации с националистическими организациями Венгрии и Болгарии в апреле 1929 г. заявил о необходимости свержения белградского режима, после чего был обвинен в государственной измене и приговорен в Югославии к смертной казни. В 1932 г. взял курс на организацию восстания в Хорватии и тогда же переехал в Риеку (Италия), откуда руководил деятельностью усташей. Пользовался покровительством Муссолини. Под псевдонимом Хаджия был комендантом усташского лагеря в Борегано (близ Брешии), где готовил террористов для совершения политических убийств. Организатор убийства в Марселе короля Югославии Александра I в 1934 г., после чего был арестован в Италии, а усташские лагеря там временно распущены.

В 1941–1945 гг. — глава марионеточного Независимого Государства Хорватия (НГХ), созданного в апреле 1941 г. при поддержке нацистов и итальянских фашистов. Первым законом, принятым в НГХ, стал Закон о гражданстве — 30 апреля 1941 г., затем приняты законы, в соответствии с которыми все граждане—неарийцы (к арийцам были причислены и хорваты) объявлены вне закона, только ариец мог стать гражданином НГХ, остальные считались «принадлежащими к государству». В тот же день приняты Законы о расовой принадлежности и о защите арийской крови и чести хорватского народа, запрещавшие межнациональные браки. Закон о защите национальной арийской культуры хорватского народа от 4 июня 1941 г. запрещал «неарийцам какое—либо участие в работе общественных, молодежных, спортивных и культурных организаций и учреждений хорватского народа, а также в литературной и журналистской деятельности, в сфере живописи, музыки, архитектуры, театра, кино». В НГХ широко применялись этнические чистки, сопровождавшиеся массовым уничтожением сербов. В 1945 г. бежал из Югославии (скрывался в Австрии, Италии, Аргентине, Испании). В том же году заочно приговорен югославским народным судом к смертной казни. 10 апреля 1957 г. в Ломасе—дель—Паломаре на него было совершено покушение. Павелич был тяжело ранен. Через два года, 28 декабря 1959 г., скончался в Мадриде.

26 сентября 1942 года полк хорватских добровольцев получил приказ следовать в Сталинград. Там его боевой путь и закончится…

Один из уцелевших, лейтенант Букар, вспоминал:

«Когда мы вошли в Сталинград, он был весь объят пламенем и разрушен. Мы укрылись в траншеях и блиндажах, поскольку враг косил нас мощным артиллерийским огнем, ракетами «катюша» и воздушными бомбардировками. К счастью, я не потерял ни одного солдата. Во втором взводе был один убитый и 5 раненых, а в третьем — 13 мертвых и раненых. Около 6 часов утра немецкие «Юнкерсы» начали бомбить территорию прямо перед нами, и битва продвигалась к северной части города. Моей задачей было соединиться с немецким подразделением, осмотреть грузовую станцию, затем расчистить железнодорожные пути и двигаться по направлению к Волге. Ночью постоянно совершались бомбардировки. Я не потерял своих солдат, но наше транспортное соединение понесло значительные потери: 10 человек погибли, убито 40 лошадей, а грузовик с оборудованием и боеприпасами взорван…».[45]

Немцы ценили боеспособность хорватов. В воспоминаниях воевавшего в Сталинграде командира саперного батальона майора Гельмута Вельца есть такой эпизод. В ноябре 1942 года командир дивизии генерал фон Шверин приказал его батальону атаковать мартеновский цех завода «Красный Октябрь». Вельц заявил, что это невозможно, батальон слишком слаб, в траншеях на переднем крае всего 90 человек.

Генерал ответил:

«Подчиняю вам полк хорватов, второй саперный батальон, все пехотные орудия дивизии и зенитную батарею…».

С точки зрения обычной военной логики распоряжение выглядит более чем странно — как это полк придается батальону? Но полк — хорватский, а батальон — немецкий…

Приняли Вельца хорваты весьма любезно:

«Полковник Паварич сидит вместе со своим адъютантом за столом. Денщик как раз накрывает к ужину. Полковник встает и дружески приветствует меня по—немецки почти без акцента:

— Прошу садиться. Мы сегодня получили посылочку. Не желаете ли хорватскую сигарету?

Усаживаюсь поудобнее и начинаю высказывать свои просьбы. Полк уже в курсе дела. Узнаю, что, кроме артиллерийского дивизиона от всего «легиона», насчитывавшего пять тысяч человек, остался всего один батальон. В нем 300 человек, он занимает позицию у северной части территории завода. Командует им майор Брайвиков.

— Обращайтесь к нему и отдавайте приказы ему. Заранее со всем согласен, — говорит командир полка. — Только меня оставьте в покое! С меня хватит. Мне бы сейчас оказаться в своей Хорватии — вот чего бы хотелось больше всего! Все равно достойной задачи на фронте для меня в данный момент нет. Вот видите, — и он показывает мне томик Ницше, — занялся философией. А кроме того, я сейчас занят наградными делами. Вот, смотрите, ордена у нас красивые, правда?

Полковник кладет передо мной изображения орденов и с возрастающим воодушевлением начинает распространяться о своих крестах и медалях».[46]

Награды хорватам пересылали воздушным путем, даже когда окруженные войска Паулюса умирали от голода. Адъютант Паулюса припомнил такой случай:

«Прибыл самолет связи. Понадобилось четыре солдата, чтобы втащить огромные ящики в мой блиндаж. Ящики заняли так много места, что я едва мог повернуться. Обер—фельдфебель Кюппер открыл их топором. Они были доверху наполнены хорватскими военными медалями.

— Лучше всего, господин полковник, если мы перешлем ящики 100–й егерской дивизии, — сказал Кюппер.

— Это бессмысленно. Они не будут знать, что с ними делать. Я поговорю с генералом Паулюсом.

За ужином я рассказал о выпавшем на долю армии подарке. Мой рассказ вызвал не только общий смех, но и возмущение тем, что драгоценное место в самолете было использовано не для продовольствия».[47]

Но несмотря на чрезмерную любовь к побрякушкам, воевали хорваты хорошо.

Вот что вспоминал Вельц:

«…русские начинают контратаку, требуется подкрепление. Хорваты подошли как раз вовремя. Офицер связи вчера хвалил их. Не раздумывая, они идут прямо на цель: их сила в рукопашном бою».[48]

В канун католического Рождества гренадеры немецкого 212–го полка просили передать союзникам, что они гордятся тем, что

«…сражаются плечом к плечу с такими отважными хорватскими воинами».

23 января 1943 года 18 раненых хорватов были эвакуированы из Сталинграда. После выписки из госпиталя их отправили на формирование новой хорватской пехотной единицы — 369–й дивизии «Дьявол». Эту дивизию немцы собирались использовать против Красной Армии, но в связи с активизацией югославских партизан ее перебросили на Балканы.

А те, кто остался в Сталинградском котле, в основном погибли. Лишь небольшой группе во главе с полковником Месичем посчастливилось попасть в плен. После окончания войны Месича выдали югославам. Его расстреляли.

Вслед за немцами обзавестись «своей» хорватской частью решили и итальянцы, причем, в отличие от немцев, попросили об этом сами. В июле 1941 года хорватскому главнокомандующему Анте Павеличу передали письмо от итальянского верховного командования с просьбой создать Хорватский легион, пусть даже символический, для помощи итальянской армии на Восточном фронте. 26 июля 1941 года хорватское военное командование отдало соответствующие распоряжения, и вскоре была сформирована так называемая Легкая транспортная бригада. Большинство военнослужащих этой бригады являлись добровольцами.

В состав бригады входили 1100 солдат, 70 сержантов и 45 офицеров. Она подразделялась на три пехотные роты, одну роту автоматчиков, одну минометную роту и одну артбатарею. После нескольких стычек с югославскими партизанами бригаду перебросили на Восточный фронт. В боях при форсировании реки Северский Донец бригада сумела отличиться.

В конце августа 1942 года хорватская бригада отбила многочисленные контратаки советских войск и удержала свои позиции. За это итальянское командование наградило бригаду орденом «Sul Campo».

В декабре 1942 года бригада была полностью уничтожена.

СОЮЗНИКИ В ВОЗДУШНОЙ, МОРСКОЙ И РЕЧНОЙ ВОЙНЕ

На Восточном фронте сражались воздушные и даже морские части хорватов.

Воздушный легион (эскадрилья истребителей и эскадрилья бомбардировщиков) 15 июля 1941 года был направлен в Германию для обучения. В декабре 1942 года эскадрилья бомбардировщиков «Дорнье 17» была отправлена в Хорватию и вошла в состав Хорватского военно—воздушного флота. Воевала с партизанами. В июле 1944 года к ней присоединилась истребительная эскадрилья на «Мессершмитах 109».

Летом 1941 года из офицеров и рядовых военно—морских сил Хорватии была сформирована добровольческая Военно—морская бригада для войны на море против советского флота. В бригаду вошли 343 человека.

В немецкой флотилии, созданной на Азовском море, несколько небольших кораблей было укомплектовано хорватскими экипажами. На Черном море экипажи кораблей 23–й флотилии охотников за подводными лодками состояли вначале из хорватов. Корабль под командованием хорватского лейтенанта Мацураника имел на своем счету три потопленных советских подводных лодки.

В марте 1944 года корабли этой флотилии были переданы немцам, так как хорваты перебросили свои экипажи на Адриатическое море.

ЗАГРЕБ ДЕРЖАЛСЯ ДОЛЬШЕ БЕРЛИНА

После того, как осенью 1944 года части Красной Армии и югославские партизаны освободили значительную часть Югославии и ее столицу Белград, добивать войска усташской Хорватии и находившиеся на ее территории немецкие части предстояло югославам.

В конце января 1945 года началось наступление на Мостар, подступы к которому защищала 369–я хорватская дивизия.

Лишь 15 февраля 1945 года Мостар был оставлен. 369–я дивизия отступала на запад, бросив большую часть своего тяжелого вооружения. Самые жестокие бои разгорелись на так называемом Сремском фронте. Но тут выяснилось, что прекрасно освоившие партизанскую тактику югославские командиры оказались гораздо слабее в качестве руководителей регулярной армии.

Кроме того, было мобилизовано большое количество новобранцев, которых без должного обучения бросили в наступление. Наступающие югославы несли очень тяжелые потери, многие части теряли до трех четвертей личного состава. Сремский фронт удалось прорвать только 20 апреля 1945 года. До конца апреля немцы и хорваты сопротивлялись в долинах рек Уна и Драва. Бои шли чрезвычайно упорные — по свидетельству очевидца,

«можно было пройти по трупам, ни разу не коснувшись земли».

Усташи по вполне понятным причинам не желали сдаваться и отвечать за содеянное.

Лишь 7–8 мая 1945 года югославам удалось вступить в столицу Хорватии—Загреб (Берлин капитулировал 2 мая).

Но бои продолжались до 15 мая. Усташи и немцы старались пробиться на север и сдаться англичанам. Как вскоре выяснилось, делали они это напрасно. 11 мая 1945 года 369–я дивизия была окружена британскими войсками недалеко от Блейбурга (Австрия). Большинство хорватских солдат и офицеров были отданы британцами в руки партизан. В конце мая британцы выдали всех, кто сумел к ним пробиться и сдаться в плен, в Югославию. Наступила пора возмездия…

ВЕЛИКАЯ ФИНЛЯНДИЯ ОСТАЛАСЬ БЕЗ УРАЛА

После поражения в так называемой «зимней войне» 1939–1940 годов и утраты части территорий Финляндия рассчитывала вернуть утраченные земли, а заодно и приобрести новые с помощью Германии. Особо рьяные финские националисты грезили о «великой Финляндии до Урала». В состав этой гипотетической страны они собирались включить края, где жили финно—угорские народы — от карелов до коми.

Для нападения на СССР в Юго—Восточной Финляндии, у границ Советского Союза, сосредоточились Карельская и Юго—восточная финские армии. Одна пехотная дивизия Юго—восточной армии была развернута против полуострова Ханко. Карельской армии предписывалось захватить южную часть Карелии и встретиться с войсками группы армий «Север» на реке Свирь, а Юго—восточной армии — овладеть всей территорией Карельского перешейка и встретиться с немецкими войсками в районе Ленинграда, занять полуостров и военно—морскую базу Ханко.

Кроме того, на территории Норвегии и в Северной Финляндии была развернута немецкая армия «Норвегия» под командованием генерала Фалькенхорста. В состав армии, главной задачей которой был захват Мурманска, входил 3–й финский корпус.

Военно- морской флот Финляндии на Балтийском море имел 7 кораблей основных классов (2 броненосца береговой обороны и 5 подводных лодок), а также 53 других корабля.[49]

22 июня 1941 г. финны активных боевых действий не вели, ограничившись в основном тем, что предоставили возможность сухопутным и военно—воздушным силам Германии атаковать советскую территорию. Сами финны вступили в бой спустя несколько дней, после того как советская авиация предприняла ряд налетов на финские аэродромы, которые активно использовали немецкие ВВС.

По финской версии, в последние годы усиленно тиражируемой и у нас, финны в июне 1941 года всего лишь «вновь оказались жертвами советской агрессии». Несостоятельность этой версии становится совершенно очевидной при изучении материалов, прежде всего, «с той стороны».

Известный немецкий военный историк Пауль Карель пишет:

«…7 мая 1941 г. решение Гитлера прибыло в корпус с курьером через штаб командующего армией в Норвегии генерал—полковника фон Фалькенхорста. Фюрер избрал скверный компромисс. Он приказал армии в Норвегии, на которую теперь возлагалась ответственность за ведение боевых операций на севере Финляндии, нанести удар по Мурманской железной дороге в трех точках. Горно—стрелковому корпусу Дитля предстояло силами своих двух дивизий выступить из Петсамо на город и порт Мурманск, двум пехотным дивизиям 36–го корпуса одновременно наступать через Сала в направлении Кандалакши, примерно в 350 километрах южнее, чтобы там перерезать железнодорожную линию. И, наконец, еще в 150 километрах южнее финский 3–й корпус, также силами двух дивизий, должен был атаковать через Кестеньгу на Лоухи и перерезать линию там. На трех разных участках развертывалось в общем и целом шесть дивизий».[50]

Итак, уже в мае 1941 года Гитлер в приказе четко пишет об участии в плане «Барбаросса» финского 3–го корпуса. Может быть, известный историк (в годы войны сотрудник германского МИДа) что—то путает? А как у других немецких авторов? Вот что сказано в труде генерала Курта Типпельскирха «История Второй мировой войны»:

«Участие в войне Румынии и Финляндии было уже предусмотрено в директиве от 18 декабря 1940 года».[51]

В декабре 1940 года немцы планируют участие финнов в войне на их стороне, 7 мая 1941 года Гитлер расписывает корпусам их действия.

Хотелось бы привести еще одну цитату из того же Кареля, показывающую, как финны вели себя 22 июня 1941 года:

«Между исходными позициями немцев в Норвегии и советской границей пролегала финская территория. В Петсамо, однако, находилась резиденция советского консула. Он мог засечь подготовку к войне накануне 22 июня и послать тревожный сигнал в Москву. Под угрозой утраты тогда оказался бы фактор внезапности всей операции «Барбаросса».

По этой причине, по договоренности с финской стороной, военнослужащие одной саперной роты малыми группами в гражданской одежде пересекли территорию Финляндии в ночь с 20 на 21 июня, чтобы подготовить переправу через реку Петсамо. Внешне финны вели себя самым правильным образом. Финские пограничники с бюрократической точностью выждали, когда стрелки на их часах покажут 02.31 по восточному времени. Все в порядке: война против России началась минуту назад. Шлагбаум открылся. Солдаты из Штирии, Тироля и Зальцбурга поднялись и устремились вперед к завоеванию города за полярным кругом. К 24 июня немцы провели рекогносцировку местности вплоть до самой границы. Местные финские проводники провели немцев через скалы и валуны, мимо сверкающего красного гранита через ручьи и речки и снежные сугробы».[52]

Поскольку немцы вели активные боевые действия с территории Финляндии, советское командование попыталось нанести массированный авиационный удар по финским аэродромам. Ожидаемых результатов советские авианалеты не дали, но именно это позволило финнам объявить себя «жертвами советской агрессии».

Финны с немецкой точки зрения «вели себя самым правильным образом» и помогали им. С чего бы советским летчикам финнов бомбить?

Но самое, пожалуй, убедительное, свидетельство того, что Финляндия заблаговременно подготовилась к войне на стороне немцев, оставил маршал барон Карл Густав Эмиль фон Маннергейм. Взял, да и с северной душевной простотой написал в мемуарах:

«Мобилизация, приказ о которой был отдан 17 июня, прошла в соответствии с планом».[53]

Мобилизация — процесс крайне разорительный и разрушительный для народного хозяйства. Проводить мобилизацию просто так, не собираясь вступать в войну, попросту очень глупо. В чем в чем, но в глупости и непрактичности финнов упрекнуть очень сложно. Неужели они бы начали проводить мобилизацию без твердой уверенности в том, что отмобилизованным частям вскоре предстоит вступить в бой?

Вторым мифом, к сожалению, утвердившимся в нашей публицистике и общественном мнении, является тезис о том, что Финляндия якобы в 1941 г. захватила лишь те территории, которые были утрачены ею в ходе «зимней войны» 1939–1940 гг. На самом деле финны пошли значительно дальше потерянных территорий. В захваченной советской Карелии они создали целую сеть концентрационных лагерей, в которые отправили едва ли не все русское население, включая детей (финская расовая программа базировалась на разделении населения оккупированных территорий по национальному признаку. Родственные финнам карелы и ингерманландцы выделялись ими в особую привилегированную категорию местных жителей). Вот лишь несколько свидетельств о том, что творилось на захваченных финнами территориях.

«Зовут меня Лодыш Галина Александровна. Я родилась 3 июля 1937 года в Ленинградской области Вознесенского района, село Равское. Жила я там до 1941 года, то есть до начала Великой Отечественной войны.

Когда началась война, то наше село заняли финны. Всех жителей села погрузили на телеги и увезли нас оттуда. Это было в декабре 1941 года. Везли нас на телегах, и нам было очень холодно. У меня ехали папа, мама, бабушка, брат, который был двумя годами младше меня. Финны нас привезли в Петрозаводск.

В Петрозаводске было несколько концлагерей, и нас поместили в концлагерь номер пять. Взрослые, папа и мама, конечно, работали, их возили на лесозаготовки. А дети были в лагере. Условия жизни были очень тяжелые: голод, холод. Жили мы в бараках, постоянно недоедали. Родители старались что—то дать нам из своего пайка, но этого все равно нам не хватало. Мой брат умер в концлагере, а я осталась живая…

Обращение было очень жестоким. Всего не помню, потому что мне было четыре года, но то, что помню, свидетельствует о жестоком обращении. Если дети подбегали к ограждению из колючей проволоки, которое преграждало путь в концлагерь, то их беспощадно избивали. Дети познали ужасы войны, главными из которых были голод и холод».[54]

А вот воспоминания Людмилы Александровны Банкет, также пережившей финскую оккупацию:

«В нашем доме сделали штаб. Там одна женщина ухаживала за ними. У нас корову отобрали, она ее доила. Мама иногда ходила туда, просила молока ребенку. Вот так мы и жили. Потом в нашу деревню стали свозить [людей] со всех деревень: с Кижей, с Великой Губы. Везли на больших машинах. Селили [в бараки] , сколько влезет. [Финны] рыли окопы, большие, на Онежское озеро. В один прекрасный день [финны] нам сказали: «Собирайтесь, все оставляйте, никто ничего не унесет, все останется здесь».

Повезли нас в Петрозаводск через Онегу, зимой… в январе. Машина была ничем не крытая. Нас было пять семей в этой машине. Была я, Аля и мальчик сорок первого года рождения, несколько месяцев от роду. Мы замерзли. Нас отвезли в Петрозаводске на площадь Ленина. С собой мама взяла немного: еды, несколько каких—то вещей. Я помню, у нас была игрушка: мишка плюшевый, большой. Все наши вещи вывалили на площади Ленина. Вещи пересмотрели, этого мишку у нас взяли и не отдали, мы потом долго плакали.

Нас поместили в какой—то барак, и мы жили на нарах, в лагере. Первый раз мы были в пятом лагере — это Пятый поселок (микрорайон в г. Петрозаводск) . Потом мама стала просить, чтобы нас перевели в седьмой лагерь на Куковке (микрорайон в г. Петрозаводск) — там жили все наши родственники. Мама долго болела, лежала. Мы жили с дедушкой, а бабушка жила с папиной сестрой, тетей Диной. Финнам не нравилось, что мы все время есть хотели. Однажды дедушка куда—то ходил за едой, так они его избили за это, так что он долго не мог ходить. Братик умер в сентябре, похоронили в Песках (пляж на берегу Онежского озера) . Там была большая яма, и в ней было тридцать или сорок гробов. И дедушку там похоронили… Мы долго жили в Петрозаводске. Потом нас опять перевезли в Сенную Губу. Когда мы приехали туда, все наши дома были распилены, дрова сложены. И нам было негде жить. Мы переехали в старый дом маминых родителей. Там и жили. Много деревень было заминировано, много людей подорвалось. Целая деревня около пристаней Лоукаса была заминирована. И когда люди стали возвращаться в свои дома, вся деревня взлетела…А утром оказалось, что они в очень многих местах поставили мины. И в этот день было столько раненых наших. В домах, под крыльцом, где только не ставили они. Это было, конечно, страшное дело. Вроде как они ушли, но оставили вот такую… А там кто… Ребята, конечно, ребятня…».[55]

Вспоминает Мария Ивановна Ваганова:

«Давали норму по триста грамм муки. Коров всех финны у местного населения отняли, забрали они и нашу корову. Голод поэтому был страшный. Так что ни молока, ничего мы не видели весь период оккупации. Уже когда финны ушли, мы свою корову не смогли найти, наверное, финны забили ее на мясо. Мы все время с мамой работали, а сестренки сидели дома — они были еще малы и не могли работать. Потом меня отправили в лагерь, мне тогда было пятнадцать лет. Лагерь был в селе Серевское, неподалеку, в десяти примерно километрах. Там строили дорогу, и я работала на этой дороге: чистила снег, потом копали канавы — все это делалось в Заонежье. Так пришлось работать целую зиму. А после этого стали все чаще муссироваться слухи о том, что скоро наши этих финнов прогонят. И что наши придут. А кормили нас финны кашицей, очень жиденькой, сваренной из ржаной муки и остатков хлеба, недоеденных финнами, и несколько галетин давали. Сытым от такой еды не будешь, и жили мы впроголодь. Одеть тоже было нечего, можно сказать, что мы были голые и босые. А мама надорвалась на пашне. Заставляли пахать землю, а у нее была паховая грыжа. Случился у нее от тяжелой этой работы завороток кишок, а врачей никаких не было, и она так и умерла».[56]

Таисия Андреевна Рогозина:

«Наказывали они (финны. — Авт.) русских березовой вицей, ее распаривали в горячей воде, и кому по двадцать, кому по двадцать пять ударов. Если кто ходил на поля за колосками, тех поймают и наказывали. У меня маленький брат был, приходилось нянчить, мы никуда не ходили — и розгов не получали.

Работали женщины под конвоем, рыли канаву, а финны—надзиратели с винтовкой смотрели за ними».[57]

С 1942 г. по первую половину 1944 г. на советско—финском фронте было относительное затишье. Лишь летом 1944 г. у Красной Армии появилась возможность заняться финнами всерьез. 10 июня началась мощнейшая артподготовка, в которой вместе с армейской артиллерией участвовали и орудия Балтийского флота. Финская оборона была дезорганизована, потери некоторых частей составляли до 70 процентов. В ходе июньских боев советским войскам удалось продвинуться на сотни километров, взять Выборг и вынудить финнов уйти из Петрозаводска.[58]

Финны дрались почти с таким же упорством, как в 1939–1940 гг. Но после того, как в августе 1944 г. президент Рюти был вынужден уйти в отставку, а вместо него президентом республики был избран Маннергейм, Финляндии удалось договориться с Советским Союзом. Главное командование финской армии объявило, что прекращает боевые действия по всему фронту с 8 часов утра 8 сентября 1944 г.

Финляндия должна была признать границу 1940 г. и уступить Советскому Союзу область Петсамо (Печенги), в течение двух месяцев демобилизовать армию, порвать отношения с Германией и взять на себя обязательство разоружить и передать Советскому Союзу в качестве военнопленных все немецкие войска, которые после 15 сентября будут еще оставаться на финляндской территории.

Но на этом война для Финляндии не закончилась. Договоренность о разоружении немецких войск, которые останутся на финской территории к 15 сентября, привела к военному конфликту между недавними союзниками.

Типпельскирх так описал произошедшее:

«Гитлер, не желая уходить из Северной Финляндии, сознательно затягивал эвакуацию. Считаться с финнами, ставшими в его глазах изменниками, он не находил нужным, даже если бы немецкие интересы от этого совершенно не пострадали. Он приказал по—прежнему удерживать оборону по реке Западная Лица на Крайнем Севере и организовать постепенный отход на северо—запад остальных двух корпусов, которые должны были предварительно создать фланговое прикрытие фронтом на юг. Кроме того, он распорядился осуществить внезапное нападение на остров Сур—Сари в Финском заливе, с тем чтобы в дальнейшем использовать этот остров в качестве военно—морской базы. В ночь с 14 на 15 сентября на острове был высажен десант. Однако финны, вынужденные в силу условий перемирия оказать сопротивление, не допустили высадку второго эшелона и при поддержке русской авиации сбросили в море уже высадившиеся немецкие части. Этим и другими недружелюбными актами финны, пытавшиеся до сих пор по возможности не осложнять положение немецких войск, были глубоко оскорблены. В добавление ко всему 15 сентября вступало в силу принятое ими условие интернировать и передать русским все остававшиеся на их территории немецкие части. Осуществить это условие они практически были не в состоянии, тем не менее они должны были, по крайней мере, попытаться, дабы не стать нарушителями условий перемирия и избежать опасности превращения своей страны в поле битвы между немцами и русскими… В начале октября финны высадились в портах Ботнического залива, одновременно перейдя на широком фронте в наступление против немецкого флангового прикрытия с целью отрезать немецкие войска. С юга продолжалось наступление финнов, неоднократно, особенно у Рованиеми, приводившее к напряженным боям с ними».[59]

Немцы всю войну помогали Финляндии как могли. Даже летом 1944 г., сами находясь в катастрофической ситуации, они перебрасывали части на помощь финнам. Но… уже в сентябре 1944 г. им пришлось об этом сильно пожалеть. В общем, как когда—то писал Сергей Михалков о нравах гитлеровских союзников:

«Хватит драться за Берлин, Пусть ко дну идет один».

ВОЙНА ИЗ—ЗА «ПУТИЛОВСКОЙ»

Война против СССР для Венгрии началась с откровенной провокации. Двадцать шестого июня 1941 года в 13 часов 8 минут над принадлежавшим тогда Венгрии городом Кошице (словацкий город, захваченный венграми в ходе венгеро—словацкой войны 1939 года) появились три самолета, начавшие бомбардировку. Несколько горожан погибли. Зенитная артиллерия кошицкого гарнизона безмолвствовала. Посты воздушного наблюдения и оповещения решили, что бомбардировщики — «свои», и безрезультатный огонь зенитчики открыли уже вдогонку. Венгерские власти в тот же день объявили, что Кошице бомбили советские самолеты. Глава страны регент Хорти санкционировал объявление войны СССР. С самого начала версия с советскими самолетами выглядела провокационной. Сохранился снимок неразорвавшейся в Кошице якобы советской авиабомбы, на которой видна надпись — «Путиловский завод».

В 1922 году предприятие было переименовано в «Красный путиловец», с 1934 года — в Кировский завод. Ну не сообразили организаторы провокации, что советский завод никак не может быть назван в честь буржуя—капиталиста.

Венгерские войска двинулись на советско—германский фронт. В последние дни июня и в первой половине июля туда была направлена так называемая «Карпатская группа» в составе 8–го Кошицкого корпуса (1–я горная и 8–я пограничная бригады) под командованием генерал—лейтенанта Ференца Сомбатхеи и подвижного корпуса (две моторизованные и одна кавалерийская бригады) под командованием генерала Белы Миклоша. «Карпатской группе» было придано 14 авиарот, насчитывавших 42 самолета.[60]

Вступление Венгрии в войну не обошлось без неразберихи. Начальник штаба Сухопутных сил Германии генерал Гальдер 27 июня записал в служебном дневнике:

«Венгерское радио заявило, что Венгрия находится в состоянии войны с Россией. Венгерскому генеральному штабу ничего об этом неизвестно».[61]

3 июля он записал:

«Венгерские войска еще ведут бои за выходы с гор, но пока существенных успехов не добились».[62]

Генерал Курт Типпельскирх в «Истории Второй мировой войны» отметил, что в начале июля «одно венгерское соединение захватило город Коломыя…».[63]

В 1942 году по требованию руководства Германии правительство Венгрии дополнительно направило на Восточный фронт 2–ю венгерскую армию в составе 10 дивизий (более 200 тысяч человек). Она—то в январе 1943 года и была практически разгромлена в ходе Острогожско—Россошанской операции Красной Армии. Надо сказать, что во вторую зиму войны советское командование научилось бить по наиболее «слабому звену» противника, прорывая фронт на участках, где оборону держали не немцы, а румыны, венгры и итальянцы, что неизменно приводило к успеху.

Но если на полях сражений венгерская армия не могла по боеспособности сравниться с немецкой, то в качестве карателей на оккупированных территориях СССР и Югославии венгерские ученики очень старались угнаться за немецкими учителями.

И свидетельств тому множество. Вот, например, выдержка из современного описания того, что происходило в селе Скорорыб Воронежской области:

«Надо сказать, что Скорорыб был оккупирован итальянцами. Они отличались довольно смирным характером и больших неприятностей местному населению не причиняли…

В январе 1943 года через Скорорыб и близлежащие села в беспорядке двигались отступающие итальянские и венгерские части. Обмороженные, обозленные, особенной жестокостью отличались венгры».[64]

Разочаровавшись в боевой стойкости венгерских союзников, немцы предпочитали использовать их в тылу — против партизан и для уничтожения мирного населения.

Правда, если в боях с советскими и югославскими партизанами венгерская армия опять—таки не могла похвастаться особыми достижениями, то в истреблении мирного советского и югославского населения она вполне оправдала возлагаемые на нее надежды. По оценкам современных историков, например, германо—венгерские палачи истребили мирного населения в городе Чернигове и его окрестных селах 59 749 человек.

Но если на территории СССР достаточно проблематично отделить количество уничтоженных именно венгерскими карателями, то на территории оккупированной в 1941 году Югославии немцы отвели им участок для «самостоятельной работы». Часть югославской территории Гитлер подарил своему венгерскому союзнику — адмиралу Хорти.

НОВИ САД

И здесь- то, на «своей» территории, венгерские каратели развернулись вовсю.

В работе Аркадия Рыбакова «Катастрофа европейского еврейства (1933–1945)», например, приводятся такие данные:

«Район Бачка, в котором жили 25 тысяч евреев, отошел к Венгрии. 6 тысяч из них были сразу уничтожены венгерскими фашистами, остальные отправлены в 1944 г. в Освенцим. Перед оккупацией в Югославии жили 78 тысяч евреев. 60 тысяч из них погибли. 18 тысяч спаслись, бежав в итальянскую зону, уйдя в партизанские отряды Тито или укрывшись у местного населения».[65]

Самой известной «акцией» венгерских карателей в Югославии стали массовые убийства в городе Нови Сад.

В работе иеродиакона Игнатия (Шестакова) «Сербская Православная Церковь и оккупационные режимы на территории Югославии в 1941–1945 гг.» мы найдем такое описание того, что творили венгерские солдаты на оккупированной югославской территории:

«Под венгерскую оккупацию попала расположенная на севере страны Бачская епархия. На территории самой Венгрии находилась также Будимская епархия СПЦ, где существенных изменений в церковной жизни православного населения не произошло. Первые дни и недели оккупации Бачки сопровождались характерным для других оккупированных территорий террором в отношении сербского населения. Согласно приказу все сербы, цыгане и евреи, поселившиеся в г. Нови Сад и его окрестностях после 1918 г., должны были покинуть эту территорию в течение трех дней. Часть сербских переселенцев подверглась массовому истреблению (погибло около 2 тыс. человек), а остальные были вместе с семьями помещены в концентрационные лагеря. В образованной Священным синодом СПЦ в Белграде Комиссии по сбору сведений о беженцах — священнослужителях и церковных работниках насчитывается 72 сообщения от беженцев из Бачской епархии. За время оккупации венграми в общей сложности были убиты 17 сербских священников, 15 из которых служили в Бачке».[66]

Надо отметить, что при истреблении мирного населения в Нови Саде венгры не пользовались немецкими «технологиями» массовых убийств и обходились без печально знаменитых «душегубок», предпочитая топить обреченных людей в Дунае.

13- я венгерская дивизия, учинившая кровавую расправу в районе Нови Сада в январе 1942 года, буквально через несколько месяцев понесла тяжелейшие потери на Восточном фронте. В боях против партизан 31–й полк этой дивизии был полностью уничтожен. А ее 7–й полк в боях с Красной Армией в августе и сентябре 1942 года потерял более половины состава. Еще больше жертв понес 37–й полк, в отдельных ротах которого осталось по несколько человек. Перед началом боев в этом полку было объявлено, что солдат, подбивший советский танк, получит 30 га земли на Украине. Но такое заманчивое обещание 37–му полку не помогло…

Материальные стимулы в венгерской армии придумывали самые разнообразные.

Например, в 54–м пехотном полку 7–й венгерской дивизии за захват советского пленного обещали выдавать тысячу папирос. Это также не спасло полк от разгрома.

Но настоящая катастрофа ожидала венгерскую армию в 1943 году.

Как раз в полосе обороны 2–й венгерской армии и добилась Красная Армия наибольших успехов в ходе январского наступления 1943 года. К тому времени советское командование научилось «бить по слабому звену», прорывая фронт противника на участках, занятых союзниками немцев.

Почему именно здесь советские войска имели максимальные шансы на успех, предельно четко объяснил немецкий генерал Курт Типпельскирх:

«Дивизии союзников были оснащены слабее немецких, особенно им недоставало противотанкового оружия. Их артиллерия не имела современных тяжелых систем, как немецкая или русская, а недостаточное количество средств связи и плохая подготовка не позволяли им осуществлять внезапное массирование огня, при помощи которого немецкая артиллерия часто останавливала крупные атаки русских еще на исходных позициях или до подхода к переднему краю. Кроме того, массированный артиллерийский огонь не раз помогал немецкой пехоте выходить победительницей в трудных многодневных боях с превосходящими силами противника. Румыны, итальянцы и венгры вели бой главным образом живой силой, и в борьбе против русских их людские ресурсы быстро таяли. Они нередко воевали самоотверженно, но ввиду недостатка в технике, небольшого боевого опыта и невысокой боевой выучки уступали в тактике русским, которые умели щадить собственные силы».[67]

Хотя венгерские части и обладали более высокой, чем румыны и итальянцы, боеспособностью, события развивались по уже ставшей привычной схеме:

«Прорыв обороны венгерской армии русские немедленно использовали для того, чтобы продвинуться в западном направлении и одновременно, двигаясь с юга вдоль Дона, смять венгерские дивизии, находившиеся севернее участка прорыва. Венгерские войска дрогнули и под натиском русских в панике бежали на запад и на север».[68]

Осенью 1944 года, когда части Красной Армии, наступая по территории Венгрии, стремительно приближались к Будапешту, 1 октября в Москву прибыла венгерская миссия с полномочием подписать соглашение о перемирии, если Советский Союз согласится на «участие американцев и англичан в оккупации Венгрии» и на «свободный отход немецких войск». Узнав о намерениях Хорти, германское командование усилило контроль над венгерскими военными учреждениями и войсками.

5 октября 1944 года Хорти издал следующее воззвание:

«…ныне каждому трезво мыслящему человеку ясно, что Германия проиграла войну. Все ответственные за судьбы своих стран правительства должны сделать из этого факта соответствующие выводы, ибо, как однажды сказал великий немецкий государственный деятель Бисмарк, ни одна нация не обязана приносить себя в жертву ради союзника.

В полном сознании своей исторической ответственности я обязан предпринять все возможное для избежания дальнейшего бессмысленного кровопролития… я получил из надежных источников сведения о том, что венгерские части прогерманской ориентации вынашивают план насильственного захвата власти путем государственного переворота. Они замышляют свергнуть назначенное мною Временное правительство Венгрии, а территорию нашей страны превратить в поле боя отступающей армии рейха. Учитывая все это, я принял решение защитить честь Венгрии от посягательств ее прежнего союзника, ибо этот союзник везде и всюду, вместо того чтобы оказать венгерской нации обещанную военную помощь, отнимает у нее самое дорогое — ее свободу и независимость. Я сообщил представителю германского рейха, что мы намерены заключить с противником перемирие и приостановить всякие боевые действия против него».[69]

Но знаменитый немецкий диверсант Отто Скорцени по личному распоряжению Гитлера провел молниеносную операцию по аресту и интернированию адмирала Хорти и его сторонников. Пришедший к власти главарь венгерских фашистов Ф. Салаши отдал приказ армии продолжать военные действия против советских войск. Если при Хорти была хоть какая—то видимость независимости венгерских вооруженных сил от гитлеровцев, то при Салаши от нее не осталось и следа.

Командующий 1–й венгерской армией, действовавшей на левом крыле группы армий, генерал—полковник Миклош в тот же день обратился к своим офицерам и солдатам со следующим воззванием:

«К офицерам и солдатам 1–й армии! Ко всем военнослужащим венгерских вооруженных сил!

Я ставлю вас в известность о том, что высокородный витеж Надбаньи Миклош Хорти, государственный регент Венгрии, заключил временное перемирие с Советским Союзом, Англией и Соединенными Штатами Америки. Целью этого соглашения является спасение венгерского народа от кровавых жертв во имя немецкого плана завоевания мирового господства, обеспечение независимости Венгерского государства и изгнание немецких оккупантов из нашей страны.

Старинные враги Венгрии — немцы в ответ на это арестовали государственного регента и содержат его в заключении. Главнокомандующий венгерской армией смог лишь бегством сохранить свою жизнь. Будапешт оккупирован немецкой армией. В столице Венгрии свирепствует начальник немецкого гестапо — руководитель всех кровавых палачей, и каждому венгру угрожает топор палача.

Венгерские офицеры и солдаты! Ваш долг — спасти Венгрию и венгерский народ. Государственный регент объявил войну Германии. В этой войне нас поддерживают Советский Союз, Англия и Соединенные Штаты Америки, нас поддерживают победоносные армии этих государств.

Я, как старший по чину венгерский военачальник, приказываю вам от имени страдающего в немецком плену государственного регента подняться на борьбу с немецкими оккупантами и шпионами Гитлера, а также агентами гестапо и прислужниками изменника родины Салаши.

Я, главнокомандующий венгерскими вооруженными силами, приказываю всем венгерским офицерам и солдатам начать борьбу всеми имеющимися в их распоряжении средствами против захватчиков родины и угнетающих Венгрию немецких убийц, а также против предателей венгерского народа.

Приказываю расправляться со всеми предателями, навязываемыми вам изменником родины Салаши в качестве командиров».[70]

Немцы оказались в очень тяжелом положении. Генерал Ганс Фриснер, в тот момент командовавший действовавшей на Балканах немецкой группой армий «Юг», вспоминал:

«Отдельные венгерские части и соединения прекратили боевые действия и даже начали братание с русскими. Противник также не остался в долгу: все захваченные русскими в плен под Сегедом венгерские солдаты были отпущены по домам. Они рассказали своим товарищам о том, что русские хорошо с ними обращались. В результате 1–я венгерская армия, отдельные части которой во главе с ее командующим уже перешли на сторону русских, без приказа отошла со своих позиций, и противник смог осуществить глубокое вклинение в полосу ее обороны».[71]

Казалось, что в Венгрии повторяется румынская история, и бывшие союзники вот—вот станут врагами. Но в конце концов немцам удалось взять ситуацию под контроль и удержать колеблющегося союзника:

«Венгерские части теперь повсеместно включались в состав немецких соединений. И все это делалось в ходе сражения. Основная тяжесть сражения легла на немецкие войска, и без того испытывавшие крайнюю усталость. Постепенно взаимоотношения с венграми наладились в такой мере, что командование группы армий уже могло не опасаться за разрыв немецко—венгерского военного союза».[72]

В дальнейшем венгры уже не доставляли таких хлопот немецким союзникам, сражались вместе с ними в многомесячной ожесточенной битве за Будапешт, отступив затем в Австрию.

Показательно, что ветеран Илья Лазаревич Марьясин, крайне негативно оценивший боеспособность румын, о боевой стойкости венгров отозвался совсем по—другому:

«В Будапеште наш 700–й ГАП понес серьезные потери. Солдаты погибали не только от бомбежек и артобстрелов. Из окон и подвалов нам постоянно в спину стреляли венгры — «салашисты». Венгры воевали против нас так же стойко и мужественно, как и немцы, если даже не лучше них».[73]

Михаил Авраамович Стариков также отмечал:

«Мадьяры воевали ничем не хуже германцев. Сущие звери…».

Но, хотя большинство еще не разгромленных Красной Армией венгерских частей продолжало сопротивление, некоторые из них все же пытались договориться о капитуляции. Об одном из таких случаев написал в своих воспоминаниях командир воевавшего на стороне Красной Армии чехословацкого корпуса генерал Людвик Свобода. В феврале 1945 года бои шли на территории Словакии:

«В полосе наступления корпуса оборонялась 320–я немецкая пехотная дивизия, усиленная танками и самоходными орудиями, и три венгерских полка… к нам перебежало несколько десятков венгерских солдат и три офицера. Одного из офицеров я послал с личным письмом к командиру венгерской дивизии. В письме я обрисовал обстановку на фронтах и предложил в течение 48 часов прекратить сопротивление и перейти со всем личным составом на нашу сторону. Мы знали о нежелании венгерских солдат продолжать войну. Мероприятие наверняка удалось бы, если бы немцы не опередили нас: они не доверяли венграм и отвели эту дивизию в тыл. Ее место заняли немецкие части».[74]

Любопытное описание боя с венграми содержится в воспоминаниях генерала Петра Григоренко (более известен как диссидент, критик советского строя. Но в данном случае интересны его военные воспоминания конца 1944 — начала 1945 года):

«Вскоре после нашего прибытия венгры пошли в атаку на высоту. Двигаясь вверх по крутому склону, они вели непрерывный огонь из автоматов разрывными пулями, ввиду чего треск стоял везде. Под горой трещали автоматы, наверху, в нашем расположении, — разрывные пули. Кто—то испуганно вскрикнул: «Сюда прорвались!» Тимофей Иванович, который сосредоточенно распихивал по карманам обоймы патронов, буркнул: «А—а, детские игрушки. Хотят панику создать треском своих пулек». Потом обратился ко мне: «Разрешите пойти в траншею — помочь. Там сейчас каждый человек нужен. А здесь делать нечего. Если они залезут в траншею, то тогда моя охрана мало пользы вам принесет». — «Много вы там пользы принесете со своей винтовкой. Автомата не захотели взять, а теперь с чем воевать? Берите хотя бы мой, а мне уж оставьте винтовку». — «Да зачем мне эта пукалка. Я с винтовкой в горах любую атаку отобью. Пока они будут царапаться на высоту, я на выбор всех перещелкаю».

В это время Александрову доложили, что венгры залегли под огнем с высоты, но накапливаются и явно готовятся к новой атаке. Александров поднялся: «Всем в траншею!» (Траншея была проложена вокруг всей высоты.) Он сам надел каску и взял автомат. Обратился ко мне: «Разрешите мне идти. Для вашей охраны остаются кроме вашего солдата мой связист и разведчик». — «Нет, я тоже в траншею. Пойдемте, Тимофей Иванович!»

Мы вышли. Кожевников уверенно повел меня. Выглядело, как будто он давно знает эту высоту. Интуиция это или он успел осмотреться, когда мы приехали, но мы с ним заняли удобнейшую позицию. Через несколько минут венгры поднялись и пошли вверх по склону.

«Ну вот, что вам делать с вашим автоматом. До противника не менее 200 метров. Только неучи и трусы стреляют из автомата на такое расстояние, а я из своей винтовки вот того офицерика сейчас сниму».

И не успел я как следует рассмотреть фигуру, на которую он указывал, как она свалилась. «А теперь вот этого… и вот этого… и еще этого…» За каждым выстрелом кто—то сваливался. Вставляя новую обойму, он как важнейший секрет сообщил мне: «Не успею дострелять эту обойму, как та часть цепи, что я обстреливаю, заляжет. Редкий винтовочный огонь без промаха нагоняет панический страх». И действительно, вторая обойма положила значительный участок цепи. Офицеры бегали вдоль нее, кричали, поднимали людей, но пошла в дело третья обойма, и начали падать эти офицеры. Весь участок цепи, находящейся в зоне обстрела винтовки Кожевникова, вжался в землю».[75]

ВОЙНА НА МОРЕ

Венгрия также участвовала не только в сухопутной, но и в морской войне против Советского Союза на Черном море, на Днепре и на Дунае.

Первого успеха в войне на воде добилась сухопутная артиллерия венгров. 15 сентября 1941 года им удалось утопить на Днепре советскую канонерскую лодку.

А первые потери венгерские моряки понесли на Черном море 9 ноября 1941 года — конвой из венгерских торговых судов «Унгвар» и «Тисса» под прикрытием четырех немецких речных катеров—тральщиков и двух румынских торпедных катеров попал в советское минное заграждение в районе Бугаза. «Унгвар» наскочил на мину. Часть экипажа успела сесть в спасательные шлюпки, но когда румынские катера попытались снять оставшихся на судне моряков, последовал взрыв второй мины, и весь корабль вместе с боеприпасами и грузом этилированного бензина взлетел на воздух. При этом погиб командир Дунайской флотилии капитан Петцель, пять офицеров и двадцать восемь матросов. Вместе с «Унгваром» погибли и румынские катера «Вифору» и «Виелия».[76]

В основном на Черном море роль венгров сводилась к выполнению транспортных задач. Есть данные, что экипажи их пароходов иногда привлекались к отражению советских морских десантов в Крыму.

Более заметную роль сыграли военные венгерские корабли в боях на Дунае во второй половине 1944–1945 гг. Во время боев в Югославии немецкие и венгерские речные корабли активно использовались для борьбы с югославскими партизанами в прибрежных районах, а в тот момент, когда Красная Армия и партизаны начали штурм Белграда, немецким и венгерским судам удалось вывезти из югославской столицы около миллиона тонн зерна, топлива, табака и военных материалов.

Во время сражения за Будапешт венгерская флотилия активно пыталась помочь своим сухопутным войскам. Так, 25 ноября 1944 г. венгерские военные корабли «РМ–1» и «Дебрецен» огнем поддерживали контратаку 1–й венгерской кавалерийской дивизии. Но при этом они попали под огонь удачно замаскированных в прибрежных кустах советских танков Т–34. Первым из боя вышел «РМ–1» — после двух попаданий танковых снарядов, потери пяти человек и выхода из строя орудия. Потом советскими танкистами попаданием в топливную цистерну был подожжен «Дебрецен».

Брошенный уцелевшей частью экипажа, он вскоре затонул. В конце декабря 1944 г., оставив для обороны столицы несколько тральщиков и моторных бронекатеров, основные силы Дунайской венгерской флотилии отошли в Австрию. Во время сражения за Вену венгерские корабли в основном привлекались для обстрела советских сухопутных частей на побережье Дуная. Сторожевому судну «Сегед» удалось сбить американский четырехмоторный бомбардировщик.[77]

Держались венгры до конца. Их уцелевшие после битвы за Будапешт сухопутные части отступили вместе с немцами в Австрию. Продолжали сопротивляться и их корабли.

Лишь 8 мая 1945 года отставшие от флотилии из—за неисправности двигателей судна «Кшобанк» и два тральщика сдались наступавшим советским войскам. Основным же силам венгерской флотилии удалось уйти в американскую зону и сдаться американцам. Сдаваться Красной Армии они решительно не хотели…

ПОЛЬША — ВЕРНЫЙ СОЮЗНИК АДОЛЬФА ГИТЛЕРА

С конца 80–х годов прошлого столетия советский человек, а затем и россиянин, читает в прессе бесконечные упреки в адрес СССР за то, что в сентябре 1939 года он «поучаствовал» в разделе Польши. Имеются в виду территории Западной Украины, Западной Белоруссии и так называемого Виленского края (Вильно — старое название нынешнего Вильнюса), в которые Красная Армия с боями вступила после 17 сентября 1939 г.

О том, что данные территории в 1919–1920 гг. Польша сама захватила силой оружия, что на Западной Украине и в Западной Белоруссии поляки организовали режим жестокой дискриминации местного населения, ни в польской, ни в либеральной русскоязычной печати обычно вспоминать не принято. Может быть, тем, кто эти земли по—прежнему называет Восточной Польшей, стоит употребить этот термин, приехав в Брест или во Львов. Дескать, ну как вы тут поживаете, жители Восточной Польши? Поймут ли их местные жители?

Отдельно стоит оговорить судьбу отобранного у Польши и переданного Советским Союзом Литве осенью 1939 г. Виленского края. Неповторимая ирония истории заключается в том, что литовцы, большие любители осуждать советскую оккупацию, в своей нынешней столице оказались благодаря штыкам Красной Армии. Именно она сделала Вильнюс литовским городом.

Но главный упрек со стороны поляков в адрес Советского Союза заключается даже не в территориальных изменениях, а в том, что происходили они по договоренности с Гитлером.

Действительно, это так, но кто в 30–е годы с Гитлером не договаривался, начиная со стран Западной Европы? Поляки обычно не знают или делают вид, что не знают о том, что их страна была соучастницей раздела Чехословакии.

«…Немцы были не единственными хищниками, терзавшими труп Чехословакии. Немедленно после заключения Мюнхенского соглашения 30 сентября польское правительство направило чешскому правительству ультиматум, на который надлежало дать ответ через 24 часа. Польское правительство потребовало немедленной передачи ему пограничного района Тешин. Не было никакой возможности оказать сопротивление этому грубому требованию.

Героические черты характера польского народа не должны заставлять нас закрывать глаза на его безрассудство и неблагодарность, которые в течение ряда веков причиняли ему неизмеримые страдания. В 1919 году это была страна, которую победа союзников после многих поколений раздела и рабства превратила в независимую республику и одну из главных европейских держав.

Теперь, в 1938 году, из—за такого незначительного вопроса, как Тешин, поляки порвали со всеми своими друзьями во Франции, в Англии и в США, которые вернули их к единой национальной жизни и в помощи которых они должны были скоро так сильно нуждаться. Мы увидели, как теперь, пока на них падал отблеск могущества Германии, они поспешили захватить свою долю при разграблении и разорении Чехословакии. В момент кризиса для английского и французского послов были закрыты все двери. Их не допускали даже к польскому министру иностранных дел. Нужно считать тайной и трагедией европейской истории тот факт, что народ, способный на любой героизм, отдельные представители которого талантливы, доблестны, обаятельны, постоянно проявляет такие огромные недостатки почти во всех аспектах своей государственной жизни. Слава в периоды мятежей и горя; гнусность и позор в периоды триумфа. Храбрейшими из храбрых слишком часто руководили гнуснейшие из гнусных! И все же всегда существовали две Польши: одна из них боролась за правду, а другая пресмыкалась в подлости…».[78]

Можно, конечно, как сейчас принято у сторонников тотального покаяния от имени СССР и Красной Армии, назвать автора этих строк «коммунистическим фальсификатором», «сталинистом», «уличить» в том, что он — «совок» с имперским мышлением и т. д. Если бы это был… не Уинстон Черчилль. Вот уж кого—кого, но этого политического деятеля трудно заподозрить в симпатиях к СССР.

Может возникнуть вопрос: а зачем вообще Гитлеру понадобилось дарить Польше Тешинскую область? Дело в том, что когда Германия предъявила Чехословакии требование передать ей населенную немцами Судетскую область, ей подыграла Польша. В самый разгар Судетского кризиса 21 сентября 1938 года Польша предъявила Чехословакии ультиматум о «возвращении» ей Тешинской области. 27 сентября последовало повторное требование. Был создан комитет по вербовке добровольцев в корпус вторжения. Организовывались вооруженные провокации: польский отряд перешел границу и вел двухчасовой бой на чехословацкой территории. В ночь на 26 сентября поляки совершили налет на станцию Фриштат. Польские самолеты ежедневно нарушали чехословацкую границу.

Вот за это немцам Польшу и пришлось вознаграждать. После этого поляки с неподражаемой искренностью возмущаются тем, что СССР посмел покуситься на территорию, которую Польша захватила в 1919–1920 годах.

ВАРШАВСКОЕ ВОССТАНИЕ: КАК МОЖНО «ПРЕДАТЬ» ВРАГА?

Польские средства массовой информации и политические деятели без устали напоминают нам о том, как в августе—сентябре 1944 года Красная Армия не помогла, а фактически «предала» бойцов польской Армии Крайовой, поднявших восстание в Варшаве.

СПРАВКА

Варшавское восстание 1944 года — антифашистское вооруженное выступление в Варшаве 1 августа — 2 октября против немецко—фашистских оккупантов, организованное и начатое подчиненным польскому эмигрантскому правительству в Лондоне командованием Армии Крайовой (АК). Согласно разработанному АК плану (под условным названием «Буря») повстанцы должны были накануне вступления советских войск в Варшаву овладеть столицей и дать возможность эмигрантскому правительству, базировавшемуся в Лондоне, захватить власть. Восстание началось 1 августа без учета обстановки, сложившейся к тому времени на варшавском направлении советско—германского фронта.

Оно было подготовлено крайне слабо: около 40 тысяч повстанцев имели всего 1 тысячу винтовок, 1700 пистолетов, 300 автоматов, 67 пулеметов и очень ограниченное количество боеприпасов. Между тем немцы имели в Варшаве около 16 тысяч хорошо вооруженных солдат и офицеров. В период с 5 августа по 14 сентября гитлеровцы подтянули значительные силы, поддержанные авиацией. Повстанцы вынуждены были отступить. Они потеряли большинство освобожденных районов и удерживали лишь центр города. 14 сентября советские войска овладели предместьем Варшавы — Прагой (на восточном берегу Вислы), что улучшило условия оказания помощи восставшим.

С 13 сентября по 1 октября 1944 года советская авиация произвела более 5000 самолетовылетов (из них 700 силами 1–й авиационной дивизии Войска Польского — просоветского военного формирования) и сбросила восставшим 156 минометов, более 500 противотанковых ружей, около 3000 автоматов и винтовок, 41 780 гранат, 3 миллиона патронов, 113 тонн продовольствия и медикаменты. 15 сентября подразделения Войска Польского, действуя совместно с частями Красной Армии, форсировали Вислу в пределах города и захватили несколько плацдармов. Опасаясь соединения повстанцев Армии Крайовой с частями Войска Польского, командование АК отвело подразделения повстанческих войск. 2 октября генерал Г. Бур—Комаровский подписал продиктованные немецко—фашистским командованием условия капитуляции. Варшавское восстание, продолжавшееся 63 дня, закончилось поражением. В ходе его погибло около 200 тысяч человек, в основном из мирного населения.

Поляки утверждают, что советские войска нарочно не помогли восставшим варшавянам, «предали» их.

Пожалуй, наиболее четко пересказ польского представления о том, что если 40 тысяч их соплеменников решили повоевать, то Красная Армия непременно обязана была их спасать, сформулировал писатель Василий Аксенов во втором томе «Московской саги»:

«В августе восстание разгорается, а наши войска останавливаются на восточном берегу Вислы и спокойно наблюдают, как в город входит дивизия «Герман Геринг», а вслед за ней какие—то особые части, составленные почти целиком из уголовников, бригады Дирлевангера и Камински. Мы созерцаем, как гигантские мортиры начинают планомерное уничтожение города, танкетки «Голиаф» разворачивают баррикады, как идут поголовные расстрелы мирных жителей, насилие, грабежи…

Части Резервного фронта стояли за двести километров к северо—востоку от места трагедии. Никита звонил в Ставку. Достаточно только приказа, и Резервный фронт форсирует Вислу, обрушится с севера всей своей мощью на Бах—Залевского и в течение трех дней освободит столицу союзной державы».

Реально вместо упомянутого здесь Резервного фронта на Висле сражался, а не бездействовал 1–й Белорусский фронт.

МЫ ВАС УБИВАЕМ, А ВЫ НАС СПАСАЙТЕ

Мысль о том, с какой вообще стати Красная Армия должна была спасать Армию Крайову, занимавшую в отношении советских войск откровенно враждебную позицию, писателю, воспитанному на либеральных мифах, искренне не приходит в голову. Скорее всего, он ровным счетом ничего не знает о систематических убийствах красноармейцев поляками.

В советскую эпоху «дружбы народов» не было принято вспоминать о советских бойцах, убитых поляками. Но если раньше воспоминания фронтовиков проходили цензуру, редактировались в соответствующем идеологическом смысле, да и сами они опасались писать полную правду, то теперь у тех, кто дожил до сегодняшнего дня, появилась возможность говорить о войне свободно.

И что же мы можем прочесть о Польше и поляках времен войны в воспоминаниях фронтовиков? Заглянем на интернет—сайт «Я помню».

Сколько же там неприятного: особенно часто встречается недоумение наших солдат и офицеров, почему это на улицах польских городов так много молодых мужчин, которые предпочитают спекулировать в тылу, вместо того чтобы воевать на фронте. Но есть вещи и пострашнее…

У многих фронтовиков сохранились воспоминания о товарищах, убитых из—за угла, о нападениях боевиков все той же Армии Крайовой на красноармейцев, следующих поодиночке или небольшими группами.

И непонятно, почему в публикациях о советско—польских отношениях повторяется фраза:

«Красная Армия предала Армию Крайову».

Предают друзей, предают союзников. Но дело в том, что Красная Армия и Армия Крайова ни друзьями, ни союзниками не были. Как можно «предать» тех, кто убивает твоих солдат и офицеров? Как можно «предать» откровенного врага? Такого история человечества еще не знала!

Вот небольшой отрывок из воспоминаний Бориса Элевича Рапопорта, в годы войны летавшего штурманом на «По–2», знаменитом «кукурузнике»:

«…Есть на моей памяти несколько вылетов, когда бомбить летели не по направлению к немецкой передовой, а в наш тыл. Летом 1944 года боевики польской Армии Крайовой вырезали в городе Минске—Мазовецком наш госпиталь, убив 200 раненых и весь персонал. После нападения поляки укрылись в лесу, войска по охране тыла фронта не могли их «выкурить» оттуда. Вот нас и привлекли к войсковой операции — бомбить этот злополучный лес».[79]

200 раненых и весь персонал (а в госпиталях он по большей части был женским) — что скажете на это, панове? Может быть, снова возмутитесь, почему это боевые товарищи перерезанных в госпитале не спасли Армию Крайову от капитуляции? Почему бы замечательным польским кинематографистам не снять фильм об этом «подвиге»? Что чувствовал поручик Армии Крайовой, убивая советских медичек? Гордился ли впоследствии этим «подвигом», рассказывал ли о нем друзьям и родственникам? Сюжет вполне достойный Анджея Вайды.

Но, может быть, Борис Рапопорт что—нибудь путает — все—таки 63 года прошло с лета 1944 года? Может быть, лишь в его воспоминаниях речь идет об убийствах советских бойцов?

Вот отрывок из воспоминаний другого летчика, но уже из Авиации дальнего действия, Ваулина Дмитрия Петровича—второго пилота «Пе–8», затем пилота «Б–25» (Митчелл):

«А другой самолет примерно в это же время из—за погодных условий сел в Белостоке, и экипаж тот поляки зарезали… Мы садимся на аэродром Ленчицы.

— Ребята, как подзаправиться?

— Самолеты улетели, остался только батальон аэродромного обслуживания. Мы тоже сейчас уезжаем. Армия Крайова, если мы не уедем до ночи, нас могут зарезать. Вы тоже улетайте…

Короче говоря, мы победнее нашли какой—то домик, там нам разрешили переночевать. Хозяин утром собирается на рынок торговать. В чемоданчик складывает трусы, бюстгальтеры, чулки. Честно скажу, поляки — хорошие торгаши. Работы полно, а он идет носочками торговать на рынок.

А мы опять пришли на аэродром, спрашиваем:

— Как насчет бензина?

— Пожалуйста, покупайте за злотые.

Какие у нас злотые?! И, главное, наш советский бензин, а покупать за злотые!».[80]

И Ваулин вслед за Рапопортом вспоминает о наших бойцах, зарезанных Армией Крайовой. Как сговорились ветераны—летчики.

Антонина Максимовна Комарицына воевала в подразделении ВНОС (Воздушное наблюдение, оповещение, связь). Вот что она вспоминает:

«В Польше я стояла в карауле у овощехранилища… Разводящий пришел, привел мне смену. Я ему докладываю о шорохе, спрашиваю, был ли дозор. Нет, не было. Я пришла в помещение для караула, винтовку поставила, ремень ослабила, легла на нары. Дежурному рассказываю о шорохе, и вдруг звонок: «Товарищ дежурный, в ружье! У вас часового ранило!» За какие—то 15 минут девка пришла, встала, шорох перешел на дорогу, а потом сюда. Она сперва остановила, потом в воздух выстрелила, а они ей разрывной пулей выстрелили и в пятку ранили. Все убежали, а я опять у телефона должна. Потом они пришли, рассказывают, как Лиза орет: тут ли нога, тут ли нога… Война кончилась, и она написала письмо, командир роты нам его читал. Она писала: «Дорогие девушки! Вы, наверное, все живы—здоровы, а я все лежу в госпитале. Сперва ногу отняли до колена, потом выше колена». Девчонка, можно сказать, совсем неграмотная, родители были старенькие, не знаю, были ли живы. Так больше и не знаю».[81]

Можно ли считать, что Лиза, если она дожила до наших дней, должна стесняться того, что была бойцом Красной Армии, которая не спасла Армию Крайову от капитуляции? Кому перед кем должно быть стыдно?

Водитель Долматов Владимир Адольфович:

«Как- то поехал я за пленными, и поляки направили меня по заминированной дороге. Бежит навстречу сапер, машет миноискателем и матом меня кроет. Я останавливаюсь:

— Ты куда едешь! Там же знак висит, что дорога заминирована!

— Нет там знака.

— Давай разворачивайся.

Я стою на обочине, а за кюветом — этот минер. Я беру еще правее и попадаю прямо на мину. Взрыв. От этого минера ничего не осталось, а мы все контуженые. Наше счастье, что машина ехала медленно, и мина взорвалась под двигателем».[82]

Можно ли считать, что погибший минер «предал» поляков? Должны ли его родственники каяться?

Причем кровавые счеты у советских бойцов с Армией Крайовой начались задолго до того, как Красная Армия подошла к Висле.

Окунь Леонид Исаакович, советский партизан, воевавший на территории Западной Белоруссии, до сентября 1939 года оккупированной Польшей, в интервью так ответил на вопрос: «Насколько были опасны для советских партизан польские отряды АК?»:

«Это были звери. Долгое время они сохраняли определенный «нейтралитет» по отношению к «советским» партизанам, но в 1943 году очень много партизан погибло от рук этих «аковцев», и с ними началась война. Польские отряды АК были объявлены «вне закона». У нас к этим полякам—легионерам, из группы поручика Нуркевича, известного палача, как—то попали в плен двенадцать человек из отряда. Поляки долго мучили и избивали пленных партизан, а потом расстреляли в лесу. Поляки торопились. Двоих они не успели добить, и эти два человека, раненые, но выжившие при расстреле бойцы, добрались до отряда и рассказали партизанам об этой трагедии».[83]

Конечно, крайне «неполиткорректно» поступил Леонид Окунь, назвав «зверями» тех, кто мучил перед смертью его товарищей. А как еще он должен был их назвать?

Армия Крайова убивает красноармейцев и партизан, а затем поляки возмущаются: а почему это Красная Армия плохо спасала Армию Крайову?

Ее «орлы» резали «москальские» госпиталя, убивали после долгих мучений и пыток попавших в их руки советских партизан, а после — возмущались, почему их москали так плохо спасали.

Отдельного разговора заслуживает тезис о якобы имевшем место бездействии Красной Армии.

Коль скоро труды отечественных историков и воспоминания советских полководцев не убеждают сторонников теории о «бездействии Красной Армии» в августе—октябре 1944 года в Польше, посмотрим, что по этому поводу писали сами немцы.

СОВЕТСКОЕ «БЕЗДЕЙСТВИЕ» С ГЕРМАНСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

Генерал- инспектор танковых войск Германии Гейнц Гудериан вспоминал об ожесточенных боях на Висле:

«25 июля 1944 г. попытка 16–го танкового корпуса русских переправиться через Вислу по железнодорожному мосту у Демблина провалилась. Потери противника составили 30 танков. Мост удалось своевременно взорвать. Другие части бронетанковых войск русских были задержаны севернее Варшавы. У нас, немцев, в то время создалось впечатление, что наша оборона заставила противника приостановить наступление…

Под Магнушевом на Висле противнику также удалось создать предмостное укрепление. Войска, форсировавшие Вислу на этом участке, имели задачу продвигаться вдоль берега на Варшаву, однако были остановлены на р. Пилица.

Тем не менее 8 августа у командования 9–й немецкой армии создалось впечатление, что попытка русских захватить Варшаву внезапным ударом с хода разбилась о стойкость немецкой обороны… Штаб армии доложил, что за период с 26 июля по 8 августа 1944 г…части армии подбили 337 танков и взяли следующие трофеи: 70 орудий, 80 противотанковых пушек, 27 минометов и 116 пулеметов».[84]

Возникает вопрос: что делали экипажи упомянутых 337 советских танков — горели в боях или «позорно бездействовали»? 337 подбитых танков — это результат ожесточенных боев или бездействия?

Генерал фон Меллентин о боях на Висле летом 1944 года знал не понаслышке. Сам в них участвовал. Вот что он о них написал:

«2 августа поляки начали восстание и захватили большую часть Варшавы. Помимо всего этого, войска маршала Конева на широком фронте вышли на Вислу и грозили вбить клин между 1–й и 4–й танковыми армиями.

Такова была общая обстановка, когда генерал Бальк и я прибыли в 4–ю танковую армию, пытавшуюся в то время создать оборонительный рубеж в большой излучине Вислы около места ее слияния с рекой Сан. Крупные силы русских уже переправились через Вислу под Баранувом и грозили смять нашу оборону ударом с юга на север. Наш 56–й корпус удерживал фронт от города Солец до реки Пилица. На этом участке русские уже создали два плацдарма — у Козенице и около Ивангорода. От Солеца линия фронта нашего 42–го корпуса шла на западном направлении к Островцу. Правый фланг этого корпуса был открытым, и 3–й танковый корпус спешно подтягивался, чтобы примкнуть к нему. Южнее Вислы в районе Кракова выгружалась 17–я армия, имеющая задачу прикрыть разрыв между 1–й и 4–й танковыми армиями. В это время 24–я танковая дивизия сдерживала наступление русских на левом берегу реки Сан западнее Перемышля.

Обстановка в районе Баранува была особенно критической в период с 5 по 9 августа. 42–й корпус испытывал сильное давление крупных танковых частей русских, но, к счастью, это было одно из лучших наших соединений, имевшее исключительно способных командиров. Оборона была эшелонирована в глубину, а из личного состава тыловых служб были созданы группы истребителей танков для борьбы с танками русских в случае их прорыва. В то время когда 42–й корпус вел оборонительные бои, Бальк направил 3–й танковый корпус против левого фланга русских. Во время этого удара 3–му корпусу удалось остановить наступление русских и продвинуться на значительное расстояние. В это время подошел 48–й танковый корпус, и с его помощью мы смогли значительно уменьшить размеры плацдарма русских у Баранува. Гудериан пишет: «Только благодаря неисчерпаемой энергии и умелому руководству генерала Балька удалось в этом районе предотвратить катастрофу».

Когда стало ясно, что полностью ликвидировать плацдарм у Баранува не представляется возможным — я уже подчеркивал ту быстроту, с которой русские могут сделать любой плацдарм неприступным, — Бальк решил уничтожить два плацдарма в полосе 56–го корпуса. Для этой цели он решил создать подавляющее превосходство в технике, но использовать минимальное количество живой силы. Для удара по плацдарму у Козенице, удерживаемому двумя—тремя русскими дивизиями, мы использовали только шесть батальонов, зато мы обеспечили их поддержку 120 самоходными орудиями, артиллерией двух дивизий, сдерживающих русских в районе плацдарма, многочисленными батареями 42–го корпуса и всей артиллерией трех танковых дивизий. Кроме того, мы подтянули две минометные бригады. Сосредоточение артиллерии 42–го корпуса было особенно смелым маневром, ибо на каждой огневой позиции наших батарей у Баранува было оставлено только одно орудие. На участок под Козенице артиллерия была переброшена ночью и возвращена на свои позиции немедленно после проведения артиллерийской подготовки.

Артиллерийская подготовка была короткой, но очень интенсивной. Штурмовые орудия использовались массированно, и этот шквал огня сломил сопротивление русских, несмотря на большое мужество, проявленное отдельными солдатами и целыми подразделениями. Тем временем общее положение в Польше значительно улучшилось. Восстание в Варшаве сперва казалось очень опасным, но обстановка разрядилась после того, как русским не удалось прорваться для соединения с восставшими поляками. По мнению командования 9–й армии, которая вела там бои, у русских кончились запасы горючего и боеприпасов, и поэтому они не смогли прорвать нашей обороны».[85]

И Меллентин туда же. Пишет почему—то об ожесточенных боях, о катастрофе, которую удалось предотвратить, о большом мужестве «отдельных солдат и целых подразделений». Попробуем представить себе позиции советских войск под Козенице под шквалом вражеского огня в то время, когда кончаются боеприпасы и горючее, и давайте «обличим» советских солдат и офицеров за бездействие. Или сочтем такие рассуждения не только кощунственным, но и невежественным бредом?

Но, может быть, Гудериан сговорился с Меллентином и они вместе записались в сталинские пропагандисты? А что по этому поводу сказано в «Истории Второй мировой войны» генерала Курта Типпельскирха? И он бездействия тоже не заметил:

«Когда армии Рокоссовского, казалось, неудержимо продвигались к польской столице, польское подпольное движение сочло, что час восстания пробил. Не обошлось, конечно, и без подстрекательства со стороны англичан. Ведь призывать к восстанию население столиц, освобождение которых приближалось, стало со времени освобождения Рима и позднее Парижа их обычаем.

Восстание вспыхнуло 1 августа, когда сила русского удара уже иссякла и русские отказались от намерения овладеть польской столицей с хода… В начале сентября немецкое командование предложило восставшим начать переговоры о сдаче на довольно выгодных для них условиях. Руководивший восстанием польский генерал Бур—Комаровский отклонил это предложение, так как он, вероятно, знал о предстоявшем вскоре новом наступлении русских на Варшаву и об участии в нем польских частей. В результате наступления предмостное укрепление немцев на восточном берегу Вислы к 18 сентября было ликвидировано. Предместье Варшавы — Прагу пришлось эвакуировать, мосты через реку были взорваны. В тот же день над городом появились 120 четырехмоторных американских бомбардировщиков, сбросивших снаряжение, боеприпасы и продовольствие для поляков, энтузиазм которых, однако, уменьшился после того, как обнаружилось, что большая часть этих грузов попала в руки немцев и что, кроме того, сбито значительное число самолетов. Восставшие окончательно пали духом, когда немецкой 9–й армии в последующие дни удалось в самом начале отбить предпринятые освободителями на широком фронте попытки преодолеть реку. Немецкая оборона на Висле окрепла, и в городе были продолжены мероприятия по очищению его от повстанцев. После двухмесячной борьбы поляки сдались…».[86]

Как видим, Типпельскирх тоже подтверждает все, написанное Гудерианом и Меллентином. Пишет «об отбитых предпринятых освободителями попытках преодолеть реку». Это означает, что пытавшиеся форсировать Вислу «бездействовавшие красноармейцы» погибали в лодках и на всевозможных импровизированных плавсредствах под шквальным огнем врага. О том, что такое форсирование серьезной реки под немецким огнем, лучше всего представить себе по книге фронтовика Виктора Астафьева «Прокляты и убиты». Очень доходчиво там показано, что такое «попытки преодолеть реку».

Далее необходимо сделать пояснение. Прагу — предместье Варшавы, отделенное от основной части города рекой Висла, — «бездействовавшая» Красная Армия штурмовала несколько недель и отдала за него не одну тысячу жизней.

Так же, как немцы, не заметил бездействия Красной Армии в период Варшавского восстания и английский военный историк Лиддел Гарт:

«В начале августа сопротивление немцев резко усилилось, и вступление русских войск в Варшаву не состоялось до следующего года. Ночью 1 августа в Варшаве началось восстание. Польские силы Сопротивления сражались упорно, но в конце концов были разобщены на три небольшие группы, которые так и не получили никакой помощи от русских, находившихся на противоположном берегу Вислы. Вполне естественно, что повстанцы считали, будто русские преднамеренно воздержались от вмешательства. Трудно установить, кто здесь прав. К тому времени наступление советских войск остановилось и на других участках фронта. Этот факт свидетельствует о том, что военные соображения в данном случае были важнее политических.

В районе Варшавы немцы ввели в бой три сравнительно сильные танковые дивизии СС, прибывшие на фронт только 29 июля: две из них перебросили с юга России, одну — из Италии. Нанеся контрудар с севера, они вклинились в позиции русских и вынудили их отойти. Попытку русских продвинуться с плацдармов на Висле немцы отразили с помощью подкреплений, прибывших из Германии. К концу первой недели августа продвижение русских было остановлено везде, кроме района Карпат и Латвии, но и здесь темпы снизились.

Попытки продвинуться дальше предпринимали лишь небольшие подвижные силы, и резервов Моделя оказалось достаточно, чтобы остановить их, как только немецкие войска отошли в районы, где местность благоприятствовала организации обороны. Пройдя за 5 недель 450 миль (самое быстрое продвижение, которого им когда—либо удавалось добиться), русские, естественно, стали испытывать трудности вследствие растянутости коммуникаций и были вынуждены подчиниться законам стратегии. На Висле им пришлось задержаться почти на шесть месяцев, пока они сумели подготовить новый мощный удар. Вторая неделя августа ознаменовалась упорными боями во многих районах. Немцы отчаянно контратаковали, русские старались найти возможности возобновить наступление, однако ни одной из сторон не удалось добиться сколько—нибудь значительных результатов. Фронт на Висле стабилизировался».[87]

И англичанин все о том же… Пишет об упорных боях, а не о мифическом бездействии, о растянутых коммуникациях, о том, что русские—то, оказывается, вынуждены были подчиниться законам стратегии.

В заключение хотелось бы привести свидетельство Гудериана о том, чем закончилось восстание: «После капитуляции пленные повстанцы были переданы эсэсовцам. Бур—Комаровский был знакомым Фегелейна, они неоднократно встречались на международных турнирах. Фегелейн о нем позаботился».[88]

Какая прелесть: отважный шляхтич генерал Бур—Комаровский после разрушения своей столицы и гибели сотен тысяч ее мирных жителей счел возможным сдаться старому приятелю — генералу войск СС, попользоваться его заботами и остаться в живых. О разных глупостях вроде офицерской чести, ответственности за гибель множества соплеменников можно не задумываться и обличать Красную Армию за то, что плохо спасала. Соплеменники также не стыдятся генерала, у коего в такой ситуации не нашлось последней пули в револьвере, и предпочитают упрекать генералов советских, которые на эсэсовскую протекцию не рассчитывали.

ПЕРВЫЙ БОЕВОЙ СОЮЗНИК ГИТЛЕРА

Казалось бы, простой вопрос: войска какого именно государства первыми приняли участие во Второй мировой войне в качестве союзника Германии? Но мало кто способен ответить на него правильно. Это — Словакия.

Исследователь Станислав Побережец в своей работе «Германо—польская война 1939» подчеркнул:

«Словакия являлась единственной союзницей Германии, принимавшей на тот момент участие в боевых действиях на ее стороне… 5 сентября в войну вступила Словакия, и словацкая армия перешла границу у Дукельского перевала. После оккупации 15 марта 1939 года Германией Чехословакии Словацкая республика была объявлена суверенным государством, а Чехия была объявлена протекторатом Богемия и Моравия. Готовящаяся к нападению на Польшу Германия планировала привлечь к этой операции и вооруженные силы Словакии».

Правда, при этом польский историк почему—то забыл упомянуть о том, что, оккупируя Чехословакию, Германия поделилась с Польшей, соучастницей раздела, кусочком словацкой территории.

Надо сказать, что в последние месяцы своего существования перед разделом пограничные районы Чехословакии стали ареной настоящей необъявленной войны с различными претендентами на ее территорию. В немецкоговорящих областях Судетской области активно действовал прогерманский «Корпус освобождения», насчитывающий около 15 тысяч боевиков. Только за период с 12 сентября по 4 октября 1938 года «Корпус» организовал 69 нападений на чехословацкие части. Наиболее ожесточенное столкновение произошло в населенном пункте Чешске Крумлево, где чехи в боях с немецкими боевиками использовали танки. Ожесточенные стычки происходили и с регулярной венгерской армией, претендовавшей на так называемую Подкарпатскую Русь (позже этот регион отошел к СССР) и Южную Словакию. С венграми наиболее серьезные бои шли в октябре 1938 года в районе Ужгорода и Мукачево. И, наконец, с севера активно действовали поляки, в столкновениях с которыми чехословацкие войска также активно использовали танки….[89]

По непостижимой иронии истории осенью 1938 года поляки, жаждущие обладать Тешинским краем, выступали в качестве фактических пособников Гитлера. Осенью 1939 года войска Словакии вместе с немецкими союзниками выступили против Польши…

На словацких аэродромах базировалось 175 самолетов из состава немецкого 4–го Воздушного флота. Армия Словакии состояла из сухопутных сил: кавалерии, пехоты, артиллерии и некоторого количества бронеединиц, а также ВВС.

Вооружение было большей частью бывшей чехословацкой армии, переданное немцами после оккупации страны словакам. Для боевых действий против Польши Словакия выделяла две oпe—ративные группы, сформированные на базе частей 1–й и 3–й пехотных дивизий. Первая группа являлась бригадой, в которую входили 6 пехотных батальонов, 2 артиллерийские батареи и инженерная рота, под общим командованием Антона Пуланича. Вторая группа представляла из себя конно—моторизованную бригаду, состоящую из 2 кавалерийских батальонов (имеющих также мотоциклы) и 9 мобильных артиллерийских батарей. Этой группой командовал Густав Малар. Обе группы совершили прорыв через Дукельский перевал и овладели Тарнувской областью на юго—западе Польши.

Действия наземных сил поддерживала словацкая авиация. ВВС Словакии были сформированы на базе чехословацкой авиации и включали в себя 358 боевых самолетов. Почти вся боевая авиация, за исключением подразделений, переброшенных в Словакию в сентябре 1938 года во время всеобщей мобилизации, входила в 3–й авиаполк имени генерала Штефаника. В его состав входило 4 боевых подразделения (по численности соответствующие полкам) и одно запасное. Первые включали в себя 12 леток (эскадрилий), а последнее — различные учебные и технические подразделения. Основной авиабазой были Пештяны. Боевые столкновения в воздухе с польскими ВВС были незначительными.

Так, словацкий ас Ф. Хановек сбил в воздушном бою 6 сентября польский самолет—разведчик. 9 сентября словацкая авиация понесла первые потери. Во время посадки на полевом аэродроме Ишла разбился самолет летчика Яловиара. К 9 сентября 37–я и 45–я летки перебазировались на аэродром Каменица, откуда совершали вылеты на сопровождение германских пикировщиков «Ju–87», бомбивших польскую железнодорожную сеть в районе Львова. Всего было выполнено 8 таких заданий. 9 сентября при возвращении после налета на Дрогобыч и Стрый самолет В. Груня был поврежден польской зенитной артиллерией и совершил вынужденную посадку в расположении противника. Летчик попал в плен, откуда ему вскоре удалось бежать, а машина была уничтожена польской пехотой. Самолеты 16–й летки за период боев без потерь совершили 7 разведывательных полетов. Одна из машин из состава учебной летки до 25 сентября выполнял курьерские полеты в интересах армии.

В ходе боевых действий имели место обстрелы словацких самолетов ПВО вермахта, и поэтому опознавательные знаки были модернизированы: на борта и плоскости нанесли германские черные кресты, а синие круги обвели белой каймой. По мере ухудшения положения на фронтах поляки начали эвакуировать остатки своей авиации в соседние страны. С 17 по 26 сентября несколько самолетов прошли над Словакией и добрались до Венгрии. 26 сентября все тот же словацкий летчик В. Грунь атаковал летевший в южном направлении учебно—тренировочный «RWD–8» и заявил о его сбитии. Посланная на поиски остатков воинская команда их не нашла. Возможно, польский летчик, не желая искушать судьбу, совершил посадку, а после того, как словацкий истребитель ушел, вновь взлетел. Это, пожалуй, был последний боевой эпизод в небе Словакии в сентябре 1939 года. Словацкой армии в ходе боевых действий удалось захватить небольшие авиационные трофеи: 10 польских планеров. Стоит отметить, что польские ВВС, в соответствии с приказом своего командования, не наносили ударов по территории Словакии, ограничившись воздушной разведкой в первые дни войны, особое внимание уделив аэродрому в Спишска Нова Вес, на котором, кроме словацких самолетов, расположились немецкие ВВС.

Восточнее Вислы 14–я и 3–я армии предприняли новую операцию. Глубокими ударами с юга и с севера они стремились окружить все польские соединения, находящиеся восточнее Вислы или отходящие в этот район. Словакия, ставшая после захвата Чехословакии суверенной, также участвовала в нападении на Польшу. Словаки, совершив прорыв через Дукельский перевал и Нови Сад, овладели Тарнувской областью на юго—западе Польши. Действия словацких войск поддерживали 358 боевых самолетов ВВС Словакии.

ВОЙНА ПРОТИВ СССР

Уже 22 июня 1941 года президент Словакии Тисо предложил руководству Третьего рейха направить в Россию словацкие войска. Гитлер не проявил особого оптимизма по этому поводу, полагая, что словаки не будут сражаться со своими братьями по крови, но в конечном итоге согласился. Надо сказать, что основания для недоверия у Гитлера были. Многие словаки, не желающие быть союзниками Гитлера, еще до войны дезертировали из армии.

12 июня 1940 года летчик Л. Прохазка и гражданский механик В. Скларж на спортивном самолете благополучно перелетели на югославский аэродром Нови Сад. 20 июня 1941 года летчик 13–й эскадрильи свободник (рядовой. — Прим. Ред.) П. Хорват решил бежать в СССР на своей «Avia B–534», однако над Ужгородом двигатель отказал, и пилоту пришлось идти на вынужденную посадку. Службой безопасности было раскрыто еще несколько попыток организации групповых перелетов в Советский Союз и Югославию. И на Восточном фронте словаки часто переходили на сторону Красной Армии или уходили к партизанам.

С группой таких перебежчиков в начале 1943 года в Краснодаре встретился Константин Симонов:

«Входят несколько словаков вместе с нашими солдатами и с местными жителями — хозяевами тех квартир, где они прятались от немцев. Жители удостоверяют, что словаки действительно прятались у них от немцев, что немцы расстреливали тех, кто прятался, собираясь сдаться русским. Говорят, что сами словаки просили поскорей привести кого—нибудь из русских солдат на квартиру, чтобы там сдаться им в плен.

Задерживаюсь в комендатуре, чтобы поговорить со словаками.

Бартоломей Семендюк — надпоручик 20–го полка, 1915 года рождения, край Прешов, словак. Окончил Сорбоннский университет по отделению философии и литературы. Пока учился, жил переводами. В 37–м году вернулся на родину. Его взяли на службу. Поступил в школу резервистов.

Спрашиваю: «Как же вы отнеслись к немцам?» Отвечает: «Я же воспитан во Франции! В сорок первом году меня посадили в тюрьму за то, что я несколько раз говорил солдатам: «Осторожно, ребята, как бы вам первыми не протопать по Москве с поднятыми руками». Просидел за это шесть месяцев. До этого был адъютантом у полковника Маркуша. После тюрьмы меня вызвали в министерство, чтобы я добровольно пошел на фронт. Но я отказался. Тогда в августе сорок второго года меня взяли насильно, и в сентябре я поехал на фронт. Наш премьер—министр Тука не больно здоровый на голову, как говорят у нас в народе, я хотел перейти к вам еще в Горячем Ключе, но это не вышло, потому что, оказывается, был приказ за мной глядеть, чтобы меня сопровождали всегда два солдата. Еще в Польше, когда мы там были, я видел, как эсэсовец взял за ногу двухлетнего ребенка и прострелил ему голову. Когда нас отвели с фронта в Краснодар, мы, пока сгружались вещи с подвод, вместе с моим денщиком Михаем Мильнаром пошли на Пашковскую улицу, шестьдесят семь, где у меня были знакомые. Пришли туда десять дней назад, и они все десять дней укрывали нас от немцев. А сегодня утром Александр Иванович мне сказал, что на дворе есть один красный солдат. Я ему сдал оружие, и он нас с денщиком привел сюда!»

Он вытаскивает из кармана бумажку, которая оказывается сложенной вчетверо нашей листовкой—пропуском для перехода на нашу сторону».[90]

В это же время на стороне Красной Армии сражались чехословацкие военные (батальон, впоследствии бригада, затем корпус). В 1939 году группа патриотически настроенных чехословацких офицеров и солдат перешла польскую границу. Здесь началось формирование чехословацкой части. В сентябре 1939 года, когда военный крах Польши стал очевиден, чешским военным удалось по договоренности с советскими властями уйти в СССР.

Переговоры велись с советским военным атташе в Варшаве полковником П.С. Рыбалко, позднее маршалом бронетанковых войск, дважды Героем Советского Союза, с войсками которого чехословаки взаимодействовали в своем первом бою у Соколово и в битве за Киев и с которым в мае 1945 года вновь встретились в Праге, освобожденной 3–й танковой армией под его командованием и 4–й танковой армией под командованием генерала Д.Д. Лелюшенко.[91] Летом 1944 года Красная Армия, а вместе с нею и чехословацкий корпус подошли к границе Чехословакии. В Словакии в это время набирало силу партизанское движение. Из СССР по воздуху перебрасывались советские и чехословацкие организаторские партизанские группы. Оказывалась также большая помощь оружием, боеприпасами и другими материалами. Все это делалось через Украинский штаб партизанского движения, при котором находились представители КПЧ Р. Сланский и А. Шрам.

Создавались крупные партизанские формирования, состоявшие в основном из словаков, — 1–я чехословацкая бригада имени М. Штефаника, 2–я чехословацкая бригада «За свободу славян», бригада имени Яна Жижки и другие.

А вот возглавляли первые группы такие опытные советские партизанские руководители, как П.А. Величко, А.С. Егоров, Е.П. Волянский, В.А. Карасев, В.А. Квитинский, М.И. Шукаев. В течение августа 1944 г. из специально обученных солдат и офицеров чехословацкого корпуса и советских партизан было создано и переброшено на чехословацкую территорию еще 20 таких групп общей численностью 300 человек.

Словацкие и смешанные словацко—советские партизанские бригады и отряды вскоре приступили к проведению крупных операций против немецких и словацких фашистов. В августе 1944 г. на территории от населенных пунктов Чадца, Тренчин, Нитра до Закарпатской Украины развернулась активная партизанская война. К партизанам присоединилась часть регулярной словацкой армии. Во второй половине августа были освобождены города Брезно, Врутки, Ружомберок, Попрад и другие. К концу месяца вся Средняя Словакия и северные районы Восточной Словакии фактически находились под контролем партизан. В освобожденных городах и населенных пунктах национальные комитеты, выходя из подполья, брали власть в свои руки.

Немцы быстро отреагировали на происходящее. 29 августа в Словакию вступили германские войска. Это вызвало взрыв возмущения словацкого народа. В ответ на оккупацию он начал массовую вооруженную борьбу. Местные антифашистские выступления переросли в общенародное восстание, руководимое Коммунистической партией Словакии. Политическим центром восстания стал город Банска—Быстрица. Важную роль в руководстве восстанием играли К. Шмидке и Г. Гусак.

На борьбу с гитлеровскими оккупантами поднялись 18 районов Словакии. В создавшейся обстановке чехословацкий посланник в Москве 3. Фирлингер 31 августа обратился за помощью к правительству СССР. В этот же день советско—германский фронт перелетела группа словацких военных самолетов. На одном из них находился полковник В. Тальский, являвшийся заместителем командира Восточно—словацкого корпуса — соединения армии марионеточного правительства. Тальский заявил, что корпус, состоящий из двух дивизий, в случае наступления советских войск на кросненском направлении поддержит их ударом по врагу с тыла.

Вечером 2 сентября Ставка приказала провести наступательную операцию на стыке 1–го и 4–го Украинских фронтов. Цель ее заключалась в том, чтобы ударом из района Кросно на Дуклю и далее на Прешов выйти в Словакию и соединиться с повстанцами.

До того советское командование не собиралось наступать в Карпатах. Слишком тяжелыми были потери русской армии в 1914–1915 годах в этих местах. В горах хороший пулеметчик может перестрелять сотни наступающих…

Но, поскольку необходимо было помочь словацким повстанцам и был обещан встречный удар регулярной словацкой армии, советские войска начали наступление. К проведению операции привлекались: из 1–го Украинского фронта — 38–я армия генерала К.С. Москаленко, 1–й гвардейский кавкорпус генерала В.К. Баранова и 25–й танковый корпус генерала Е.И. Фоминых, а также сформированный в Советском Союзе 1–й чехословацкий армейский корпус, которым с 10 сентября командовал генерал Л. Свобода; из 4–го Украинского фронта — 1–я гвардейская армия генерала А.А. Гречко. На рассвете 8 сентября 1944 года войска Красной Армии и чехословацкий корпус перешли в наступление.

Но встречного удара не было — немцы успели разоружить значительную часть словацкой армии. Наступление, чего и следовало ожидать в такой ситуации, развивалось крайне медленно, с тяжелейшими потерями. Лишь 6 октября 1–й чехословацкий армейский корпус, овладев вместе с советскими войсками Дуклинским перевалом, вступил на родную землю. Но добиться серьезного прорыва немецкой обороны не удалось. Местность не позволяла использовать большие массы танков. В батальонах вместо нескольких сотен бойцов оставалось часто по пятнадцать—двадцать. Советские войска потеряли здесь 21 тысячу человек убитыми, 89 тысяч — ранеными, а 1–й чехословацкий армейский корпус — до 6500 бойцов. «Войска вели тяжелые, кровопролитные бои против сильного противника, умело оборонявшегося в горах» — так происходившее в Карпатах было описано советскими военными историками.[92] О многом говорит такая формулировка.

28 октября наступление прекратилось. 38–я армия и 1–й чехословацкий армейский корпус перешли к обороне.

В Словакии повстанцы под натиском немцев начали партизанскую борьбу. Лишь весной 1945 года удалось завершить освобождение Словакии.

ЧЕШСКАЯ КУЗНИЦА НЕМЕЦКОГО ОРУЖИЯ

Роль Чехии во Второй мировой войне неоднозначна. Воевали чехословацкие части в СССР и у англичан, причем обычно проявляли в боях и военный профессионализм, и мужество. Были в Чехии и подпольщики, и даже партизаны к концу войны появились, правда, по большей части с русскими и украинскими фамилиями командиров и бойцов. Книга чешского патриота Юлиуса Фучика «Репортаж с петлей на шее» — одно из самых известных произведений антифашистской литературы.

Десантировавшиеся из Англии чешские патриоты казнили гитлеровского наместника Гейдриха.

Были случаи расправ немцев с мирным населением (трагедия деревни Лидице — наиболее масштабный пример). Обо всем этом у нас достаточно подробно писали в социалистическую эпоху, и все это было неоспоримой истиной.

Но при этом не всегда говорили о другом.

Сдавшаяся без боя в 1938–1939 годах немцам Чехия в годы Второй мировой войны стала настоящей оружейной мастерской для Третьего рейха. Мощная военная промышленность, квалифицированные чешские рабочие и инженеры производили авиамоторы, оружие и боеприпасы для Германии и ее союзников. Особенно заметный вклад внес протекторат в производство бронетехники для Гитлера.

По подсчетам историка Юрия Нерсесова, от чехов немцы получили более 1,4 миллиона винтовок и пистолетов, свыше 62 тысяч пулеметов, около 4 тысяч орудий и минометов. Чешскими трофеями в 1939 г. было оснащено 5 пехотных дивизий вермахта, в 1940–м — еще 4.[93]

На вооружение германской, румынской и словацкой армий поступили сотни чешских бронеавтомобилей, танкеток и легких танков, причем последние считались тогда лучшими в мире, «идеальной машиной для блицкрига». На 22 июня 1941 года бронетехника чешского производства составляла четвертую часть парка немецких танковых дивизий 1–го эшелона. Позднее оккупированные заводы вместо морально устаревших танков начали выпускать самоходные и штурмовые орудия.

Вот что, например, исследователь Дмитрий Пятахин пишет по поводу знаменитого штурмового орудия «Хетцер»:

«Создателем «Хетцера» по праву является знаменитое предприятие ЧКД в Праге, которое во время оккупации носило название Boehmisch—Mahrish—Maschinenfabrik (BMM).

Первоначально на заводе планировалось производство StuG IV, однако перестроить технологию предприятия в сжатые сроки на производство новой машины не удалось, хотя ВММ и до этого занимался ремонтом немецких самоходных орудий… Главным производителем «Хетцеров» являлся завод ВММ, однако позже, когда стало ясно, что он не справляется с первым заказом на 1000 машин, к производству подключился завод «Шкода» в г. Пльзень…

«Хетцеры» широко применялись в боях за Восточную Пруссию, в Померании и Силезии, а также во время Арденнского наступления немецкой армии. Благодаря рациональным углам наклона брони, низкому силуэту, «Хетцер» явился отличным образцом противотанкового орудия, способного сражаться из засад, быстро менять позицию… «Хетцер» был идеальным оружием ближнего боя».[94]

О том, сколько экипажей советских Т–34 и американских «шерманов» сгорело после удачных попаданий из этих самоходных и штурмовых орудий, сведений нет…

Доверие немецких заказчиков к надежности чешских производителей было настолько велико, что им было даже поручено производство последней надежды Германии — «чудо—оружия». На чешских заводах выпускались реактивные истребители «МЕ–262».

Город Брно снабжал гитлеровцев стрелковым оружием. Здесь расположен знаменитый завод «Зброевка».

Отдельные акции саботажа и диверсии общую картину не изменяют.

ПРАГА ЗОВЕТ НА ПОМОЩЬ

5 мая 1945 года, через три дня после взятия Красной Армией Берлина, чехи подняли в Праге восстание.

Вскоре выяснилось, что немцы вовсе не собираются сдаваться и даже стреляют в восставших. Столкнувшись с этим неожиданным и крайне прискорбным для них фактом, повстанцы принялись по радио просить о помощи.

Чешское радио недавно собирало воспоминания граждан о тех днях. Пражанка Александра Прушова—Фленькова вспоминала:

«В воскресенье мы не отрывались от радио и в напряжении слушали новости. Вдруг послышался голос моего отца: «Здесь Прага чешская. Кликаем на помощь летаки».

Ева Жампахова написала про призыв Чешского радио о помощи:

«Придите нам на помощь… мы окружены… здесь умирают чешские люди!!!» Призыв повторялся на английском и, к моему удивлению, на уже немного мне знакомом русском языке: «Внимание, внимание! Говорит Прага, Прага говорит! Пришлите самолеты с танками!»

Украинский советский писатель Олесь Гончар, принимавший участие в последних боях в Чехословакии, писал о том, как плакала чешская радиодикторша, просившая помощи.

Помимо уже воевавших в Чехословакии соединений, в спасении Праги пришлось принять участие войскам 1–го Украинского фронта. Сколько солдат и офицеров, дошедших до Берлина и выживших при его штурме, полегло тогда, чтобы уберечь чехов от возможности узнать, каковы немцы в бою и как убивает изготовленное на чешских заводах прекрасное оружие…

Всего на территории Чехословакии погибло около 144 тысяч солдат Красной Армии.

Вот что осталось в памяти у одного из тех, кто воевал под Брно, чьи товарищи лежат на тамошних кладбищах.

Даниял Шайдуллович Насыбуллин — инвалид Великой Отечественной войны II группы, в мае 1945 года служил арттехником в 195–й артиллерийской бригаде РГК:

«Чтобы не отставать от других частей, нам приходилось быть в движении и днем, и ночью, без малейших остановок и перекуров. Такую нагрузку не выдерживала даже техника. Особенно страдала ходовая часть гаубиц и лафетов для стволов. Перегревались также катки гусениц, и мне, арттехнику дивизиона, постоянно приходилось заниматься их ремонтом. В результате к моменту прибытия на огневую позицию близ города Брно я не смыкал глаз четверо суток кряду. А потом — обычное мое дело, предусмотренное уставом: тщательная проверка давления на противооткатном устройстве и исправности прицела. Без подобной подготовки и соответствующего допуска командир батареи не вправе был в бою начать стрельбу.

Наконец, после проведения всех необходимых процедур я тут же повалился спать на чехлах между орудиями. Не знаю, сколько я спал, но проснулся оттого, что меня за ноги волокли по земле по огневой позиции. Оказывается, дивизион уже дал множество залпов (каждый снаряд — минимум по сто килограммов), и в это время земля, что называется, ходила ходуном. А я не просыпался!».[95]

Сражаться здесь, под Брно, пришлось и с немцами, и с украинскими националистами. В отличие от других подразделений противника последние не подчинились приказу немецкого главного командования о капитуляции, подписанному 8 мая 1945 года. Воевать пришлось еще три дня после долгожданного Дня Победы. 11 мая 1945 года Даниял Шайдуллович был ранен.

Похожие воспоминания у танкиста Павла Павловича Кулешова:

«После падения Берлина мы получили приказ, чтобы в пятидневный срок достичь Праги. Прага восстала, ждет помощи от Советской Армии, от советского народа! И мы пошли в сторону Праги. Что интересно, мы с танками преодолели горы. Мы знали, что Суворов преодолел Альпы со своими солдатами в пешем строю. А мы с танками, с машинами преодолевали! Были случаи, когда танки падали в обрыв, экипажи погибали. Были случаи, что срывались и колесные машины, часть людей погибала. Но мы шли туда, у нас был приказ оказать помощь. И в 4 часа 30 минут мы вступили уже в Прагу. Именно там погиб мой друг Иван Гончаренко, с которым мы вместе учились в училище. Он обеспечивал переправу техники через Манесов мост, идущий через реку Влтава, — и его танк сжег фаустпатронщик. Иван Гончаренко погиб, но все—таки он успел пропустить основную технику».[96]

Я ВСЕ РАВНО БОЮСЬ

О том, как обидно было рисковать жизнью уже после взятия Берлина, когда страна уже праздновала Победу, пожалуй, лучше всех написал Константин Михайлович Симонов, с лета 1941 года военный корреспондент:

«Десятого мая вечером едем через Судеты на Прагу. Уже знаем, что она освобождена, уже знаем, что в нее самыми первыми прорвались танкисты Первого Украинского фронта и что все это произошло еще вчера утром. Но, как ни спешим туда, в Прагу, по дороге довольно надолго останавливаемся перед каким—то разрушенным мостом, где из—за этого надо сворачивать с шоссе и делать трехкилометровый объезд лесом. Перед мостом еще до нас скопился десяток легковых машин, и никто не едет в объезд, потому что недавно там проехала какая—то машина и по ней выстрелили и кого—то не то убили, не то ранили бродящие по лесу и еще не знающие о капитуляции немцы. Война кончилась, и никому не хочется рисковать, хотя еще два—три дня назад никто из толпящихся здесь, у моста, офицеров или шоферов даже и не подумал бы считаться с таким ерундовым риском. Мы тоже топчемся, как и все, у моста в ожидании какого—то бронетранспортера, который откуда—то вызвали. Потом мой спутник, Саша Кривицкий, вдруг озлившись на это ожидание, на себя, на меня и на все на свете, говорит мне:

— Не будем ждать, поедем.

Я жмусь и ничего не могу с собой поделать. Мысль об этих чертовых немцах, которые могут сейчас, после войны, стрельнуть по мне оттуда, из леса, угнетает меня».[97]

Немногие решились бы в этом признаться, как это честно сделал Симонов. А ведь что может быть страшнее, чем погибнуть или стать инвалидом, когда война почти на всех фронтах уже закончилась? Советские солдаты прошли и через это, спасая Прагу в мае 1945 года, когда уже было абсолютно ясно, что война выиграна. Может быть, теперь стоит «покаяться» за их подвиг? Московские либералы найдут для этого повод, можно не сомневаться…

Надо сказать, что существует версия, согласно которой частям Красной Армии в мае 1945 года так или иначе пришлось бы вести бои с немцами на территории Чехословакии. Дело в том, что немцам, в общем—то, не нужно было подавление пражского восстания. Столица Чехии интересовала их прежде всего как коммуникационный узел, по которому можно было отводить войска на Запад, чтобы сдаться американцам. Их не интересовала борьба с повстанцами как таковыми, с ними сражались просто потому, что они мешали уйти на Запад.

В мае 1945 года немецкие части сражались исключительно за то, чтобы не оказаться в советском плену, а попасть в союзнические лагеря для военнопленных. В свете этого можно признать, что советским войскам и без начала пражского восстания пришлось бы сражаться с немецкими частями, чтобы не дать им прорваться к западным союзникам.

С МОЛНИЕЙ НА МУНДИРЕ

Уже в 1941 году немцы оккупировали территорию Эстонии и включили ее в состав рейхскомиссариата «Остланд». Но для показательной демонстрации самостоятельности Эстонии они создали так называемое «эстонское самоуправление», в состав которого вошли местные фашисты во главе с Хильмаром Мяэ.

Оккупанты возродили организацию «Омакайтсе» («Самозащита»), состоявшую только из эстонцев. Подразделения «Омакайтсе» использовались для проведения карательных акций, охраны тюрем, лагерей, коммуникаций и важных объектов, розыска и задержания партизан, конвоирования угоняемых в рабство в Германию советских людей. По сохранившимся отчетам «Омакайтсе», только летом 1941 г. участники этой организации убили 946 советских активистов, совершили 426 нападений на советские государственные учреждения. К 1 ноября 1941 г. они арестовали 41 135 человек, из которых казнены на месте «из—за оказанного сопротивления» 7357 человек.[98]

Особое внимание уделялось этнической чистке оккупированной территории, в первую очередь, от евреев. Вмешательства немцев при этом не потребовалось — все делалось силами эстонских добровольцев. Бригаденфюрер СС Франц Вальтер Шталекер докладывал 25 октября 1941 г. руководителю РСХА Р. Гейдриху:

«В Эстонии благодаря сравнительно небольшому количеству евреев не представлялось возможным провоцировать погромы… Большая часть тех 4500 евреев, которые жили в Эстонии в начале наступления на Востоке, бежала вместе с отступающими войсками Красной Армии. Осталось около 2000 человек. В одном Таллине жило около 1000 евреев. Арест всех евреев мужского пола в возрасте старше 16 лет был почти закончен. Все они были казнены «частями самообороны» под руководством «айнзатцкоманды 1А».[99]

Но евреями этнические и политические чистки не ограничились. Эстонская полиция и «силы самообороны» ликвидировали сторонников советской власти (к которым зачастую просто причислялись все русские жители городов и сел), эстонцев — членов левых организаций (в т. ч. социал—демократов), а также крестьян, получивших землю в результате аграрных реформ в Эстонии в 20–е годы и в 1940 г. После занятия вермахтом Тарту летом—осенью 1941 г. в противотанковом рву близ населенного пункта Лемматси отряды «Омакайтсе» убили более 12 тысяч мирных жителей и советских военнопленных.

Рвение эстонских властей на службе у новых хозяев зачастую опережало официальные распоряжения. Например, сразу после так называемой «конференции Ваннзее» в Берлине в январе 1942 г., на которой было принято решение о полном уничтожении евреев в Европе, в эстонской политической полиции был образован специальный отдел, занимавшийся «окончательным решением еврейского вопроса». К концу января 1942 г. практически все не успевшее бежать с отступающей Красной Армией местное еврейское население было уничтожено. Это позволило главе эстонского «самоуправления» Хильмару Мяэ с гордостью отрапортовать своим берлинским хозяевам о превращении подведомственной ему территории в «юденфрай» — зону, свободную от евреев.

Решив местный «еврейский вопрос», эстонские полицейские части занялись ликвидацией евреев, перевезенных из других стран, в основном из Чехии. Например, 5 сентября 1942 г. в местечко Каасику прибыл эшелон (1000 человек) из гетто Терезиенштадт. Все они были расстреляны сотрудниками эстонской политической полиции. Через неделю такая же судьба постигла и евреев, доставленных из Берлина.

До самого конца так называемого «эстонского самоуправления» репрессии и казни не прекращались. Буквально за несколько дней до освобождения Таллина эстонские каратели расстреляли около тысячи заключенных Центральной тюрьмы.

Немцы нуждались не только в карателях. Им были необходимы крупные эстонские воинские части для фронта. 28 августа 1942 г. генеральный комиссар Эстонии К. Лицман обратился к народу с призывом вступать в эстонский легион СС для участия в борьбе против большевизма. Под «большевизмом» понималось участие в войне на стороне немцев. 13 октября первые добровольцы, отобранные в соответствии с требованиями, предъявляемыми к личному составу войск СС, отправились в учебный лагерь «Дебица» на территории Польши. Из наличного состава удалось сформировать три батальона, объединенных затем в 1–й эстонский гренадерский полк СС. В марте 1943 г. 1–й батальон полка, получивший название «Нарва», был отправлен на фронт и включен в состав 5–й танковой дивизии СС «Викинг». Он участвовал в Курской битве, а в феврале 1944 г. был почти полностью уничтожен бойцами Красной Армии в Корсунь—Шевченковском котле.

Тем временем, ввиду нехватки добровольцев, оккупанты ввели для эстонцев обязательную воинскую службу Третьему рейху. К маю 1943 г. полк, получив значительное пополнение, развернулся в 3–ю эстонскую добровольческую бригаду СС под командованием бригаденфюрера Ф. Аусбергера. Первое время она действовала против партизан на территории Эстонии. 17 ноября 1943 г. бригада прибыла на фронт в районе Невеля. Для координации связи с германской оккупационной администрацией была создана генеральная инспекция эстонских войск СС во главе с генералом эстонской армии Йоханнесом Соодлой.

В начале 1944 г. эстонская бригада была пополнена за счет 658–го, 659–го и 660–го полицейских батальонов. 24 января на ее базе была развернута 20–я дивизия СС численностью 15 тысяч человек. Она сражалась с Красной Армией под городом Нарва до августа 1944 года. Здесь шли ожесточенные бои, в которых вместе с немецкими частями, эстонскими и латышскими эсэсовцами против Красной Армии сражались подразделения 11–й дивизии СС «Нордланд» (в ее 23–м гренадерском полку «Норге» служили норвежские, а в 24–м гренадерском полку «Данмарк» — датские добровольцы), голландского легиона СС «Нидерланды», фламандской бригады СС «Лангемарк», бригады СС «Валлония». Два последних формирования были укомплектованы гражданами Бельгии (фламандцами и валлонами — представителями двух основных этносов этой страны).

Не случайно впоследствии эти тяжелейшие бои назвали «битвой европейских СС». Европа с молнией на мундире здесь представлена была весьма заметно. И, надо отметить, сражалась сборная команда эсэсовской «дружбы народов» крайне ожесточенно.

«Особенно затяжной и упорный характер имели… бои в начале 1944 года под Нарвой» — с военной лаконичностью сказано в историческом описании боевого пути одного из советских соединений, сражавшегося против балтийских и западноевропейских эсэсовцев. Поэт Александр Галич написал песню о красноармейцах, погибших в этих боях, в ней есть такие строки:

«Мы похоронены где—то под Нарвой, Мы были — и нет».

По некоторым данным, там погибло около ста тысяч советских воинов…

После завершения этой битвы остатки дивизии отошли в Пруссию. Вновь в бой с Красной Армией она вступила в марте 1945 года. И на этот раз была добита.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

На вопросы газеты «Трибуна» отвечает Наталия Алексеевна Нарочницкая, доктор исторических наук, старший научный сотрудник ИМЭМО РАН, автор книг «За что и с кем мы воевали» и «Россия и русские в мировой истории»:

— Наталия Алексеевна, не могли бы вы прокомментировать «исторические» претензии государств Балтии к России, как правопреемнику СССР?

— Есть правда и есть истина. И истина в том, что если бы не наша Победа, то не было бы никакого «потом» ни у нас, ни у эстонцев, ни у латышей и литовцев…

Что касается этих наших бывших «братиков», то они вообще превратились бы в свинопасов и горничных для Третьего рейха, без образования, не умеющих даже читать на своем языке. Да и на немецком они читали бы географические указатели на территориях, которые назывались бы не Латвия и Эстония, а Ингерманландия, Курляндия и т. п.

Литва сегодняшнюю свою территорию получила только в результате пакта Молотова — Риббентропа — договора 23 августа 1939 года, гарантировавшего невмешательство Германии, если СССР предпримет восстановление утраченных в ходе революции и гражданской войны территорий. (Историческая столица Литвы—Вильно (Вильнюс) и Виленский край после распада Российской империи были захвачены Польшей. — Авт.)

Именно в секретном протоколе говорилось, что «интересы Литвы в Виленской области признаются обеими сторонами». Но рассекреченные документы позволяют сделать вывод о том, что возвращение Литве ее древней столицы — Вильнюса — произошло даже не в силу самого протокола, а именно благодаря действиям СССР сразу после советско—германского договора — тем самым действиям, что осуждаются сегодня.

В секретном протоколе говорилось, что северная граница Литвы есть граница разграничения интересов Германии и СССР. Но из договора также следовало, что Литва входила в сферу Германии и, значит, гитлеровская Германия была бы ответственна за «соблюдение интересов Литвы в Виленской области».

Поскольку было известно уже с весны 1939 года о решимости Гитлера покончить вообще с «прибалтийским вопросом», ясно, что Виленскую область Гитлер никому давать не собирался, что существование Литвы в его планах будущей Европы вообще не значилось. Подтверждения этому были получены советским правительством примерно в дни пересечения Красной Армией существовавшей тогда советско—польской границы — на деле советские войска вступили в Западную Белоруссию, оккупированную Пилсудским в 1919 году.

В распоряжение советского руководства попали два любопытных документа: проект Договора о защите между германским Рейхом и Литовской республикой от 20 сентября 1939 года и Директивы Верховного главнокомандования Вооруженных сил Германии № 4 от 25 сентября 1939 года на ведение войны.

В первом документе говорилось, что для обеспечения «взаимно дополняющих интересов обеих стран» и «не в ущерб своей государственной самостоятельности Литва становится под защиту германского Рейха», а во втором документе речь шла уже о том, чтобы «держать в Восточной Пруссии наготове силы, достаточные для быстрого захвата Литвы, даже в случае ее вооруженного сопротивления».

Сталин и Молотов немедленно вызвали в Кремль посла Шулленбурга, и в интенсивных переговорах СССР удалось добиться обмена литовской карты на польскую, в чем СССР был жизненно заинтересован, ибо Польша в течение всего межвоенного периода демонстративно вела себя как враг России, готовый выступить против СССР с кем угодно. СССР настоял на том, чтобы Литва оставлена была в сфере интересов СССР, а Берлину было предложено удовольствоваться лишь бездействием СССР, если бы Гитлер захотел взять оставшуюся независимую Польшу.

Был заключен второй секретный протокол, в котором во изменение первого секретного протокола к договору 23 августа 1939 года территория Литвы уже включалась в сферу интересов СССР, а Люблинское воеводство и часть Варшавского воеводства — в сферу интересов Германии. Указывалось также, что германо—литовская граница будет изменена так, что небольшая часть юго—западной Литвы отойдет все же к Германии, на чем та настояла.

После этого и был заключен советско—литовский договор от 10 октября 1939 года. Архивы свидетельствуют не о стыде литовцев за этот договор, а о ликовании.

Литве в этом договоре передавались Вильно и Виленский край, и, по донесению временного поверенного в делах СССР Г. Позднякова, Литва праздновала: «С утра весь город украсился государственными флагами… Люди целовались, поздравляли друг друга». Посол США в Литве Норем сообщал о «праздничном колокольном звоне» и о том «воодушевлении, с которым встречено сообщение о возвращении Вильно» и о готовящихся праздничных манифестациях.

Если Литва — довоенное государство, а пакт Молотова — Риббентропа «преступен» и признан несуществующим, то территория Литвы должна быть пересмотрена.

Храня принцип «антиисторизма», печально знаменитая комиссия А. Яковлева запретила ввести в рассмотрение договора с Германией тот факт, что ему предшествовали безуспешные попытки СССР заключить договор с западноевропейскими странами, гарантировавший бы западные границы прибалтийских государств, которые сами стремились остаться вне коалиций, направленных против Германии, и «крайне неодобрительно встретили предложение» СССР, «чтобы Великобритания гарантировала границы этих балтийских государств с Советским Союзом».

— Наталия Алексеевна, вы — автор книги «3а что и с кем мы воевали», ставшей ответом на попытку переоценки истории в восточноевропейских государствах, и в частности в Латвии.

— У Латвии до сих пор не хватало одного, главного, — национальной государственной воли и избавления от комплекса неполноценности. Вот в чем заключается главная слабость Латвии.

— Вы хотели подарить свою книгу Вайре Вике—Фрейберге в бытность ее президентом Латвии?

— Книгу президенту Латвии передали официально во время ее визита в Москву. МИД России запрашивал, может ли госпожа Вике—Фрейберга уделить несколько минут Комитету по международным делам Государственной думы России для вручения книги. На что, конечно же, последовал вежливый отказ: у президента очень плотный график визита… Но тем не менее представитель МИДа России официально, через посольство Латвии, передал президенту Латвии мою книгу.

— Может ли ваша книга заставить политическую элиту Латвии изменить свою позицию по поводу оценки итогов Второй мировой войны?

— Нет, конечно. Книга ничего не изменит, но смысл такого подарка состоит в том, чтобы заявить: мы понимаем, зачем все это делается, какой общий проект выполняют все эти новые небольшие государства, которые вряд ли когда—нибудь получат больше, чем они имеют сегодня. Значит, они работают на кого—то другого.

Меня ужасает ситуация, сложившаяся в российско—латвийских отношениях. Более того, я считаю, что латышский народ и Латвия делают себя заложниками, игрушками, инструментами в руках могущественных сил. И это лишает вас возможности высказывать моральные оценки по поводу некоторых стран.

Я уже говорила, но повторю еще раз: тех лидеров, которых освистывают демократические Франция и Германия, в Латвии награждают, ползают перед ними на коленях только потому, что Латвия полностью зависит от их поддержки в этих вещах.

И сейчас мы видим, как сначала те страны, которые ныне потирают руки, чтобы унизить Россию, были приняты в ЕС и НАТО, а теперь они под их защитой. Они все точно рассчитали — мы видели это в ходе того, что произошло в Эстонии с Бронзовым солдатом. Вот к чему мы пришли. Нас еще заставят платить за нашу Победу!

Что необходимо сделать для противодействия таким попыткам? Во—первых, мы должны продолжать праздновать 9 Мая, и праздновать по—настоящему, не допускать никакого глумления над Победой и «фиги в кармане»!

Да, историки могут разбирать детали и должны, конечно, это делать, потому что мы на ошибках и даже грехах учимся. Безусловно, мы должны знать истоки наших взлетов и истоки наших падений. Но вот как на похоронах не пляшут, а на свадьбе не рассказывают о том, что жених, скажем, тогда—то согрешил (потому что это неприлично и неблагородно, а не потому, что это закон запрещает), — до этого наша культура, по—видимому, еще не дошла. У нашей интеллигенции недостает культуры и исторического мышления.

В последние годы в ряде стран участились попытки пересмотра истории Великой Отечественной войны, Второй мировой. В государствах Прибалтики судят советских ветеранов и проводят сборища «ветеранов европейской демократии», то есть местных эсэсовцев. На Украине наделили льготами ветеранов войны бандеровцев. Президент Украины Виктор Ющенко подписал указ о посмертном присвоении главному командиру Украинской повстанческой армии в 1942–1950 годах Роману Шухевичу звания Героя Украины.

Теперь стоит вспомнить и о «наших» наемниках фюрера. Одно из первых крупных формирований русских добровольцев — РОНА (Русская Освободительная Народная Армия), созданная зимой 1941–1942 гг. Основой РОНА стало «гражданское ополчение» из 400–500 бойцов, созданное главой местного самоуправления города Локоть (Орловская обл.) К.П. Воскобойниковым.

В конце 1941 года в группе армий «Центр» началось формирование Русской Национальной Народной Армии (РННА). В конце 1943 г., из—за частых случаев перехода на сторону партизан, соединение было расформировано, а часть батальонов направлена в немецкие тыловые гарнизоны.

Самым заметным русским формированием стала печально известная РОА (Русская Освободительная Армия). Летом 1944 года в связи с ухудшившейся обстановкой на фронте Гитлер и Гиммлер решили создать крупные соединения РОА под командованием генерала Власова. Он попал в плен 11 июля 1942 года, будучи заместителем командующего Волховским фронтом и временно исполняющим обязанности командующего 2–й ударной армией.

Формирование дивизий РОА началось в ноябре 1944 года. К концу войны удалось сформировать две моторизованные дивизии, резервную бригаду, инженерный батальон и несколько офицерских школ — общей численностью около 50 000 бойцов. В РОА были включены: 15–й кавалерийский корпус генерал—лейтенанта X. фон Паннвица, действовавший в Хорватии, Казачий Стан под командованием походного атамана Т.Н. Доманова и Русский Охранный Корпус генерал—лейтенанта БА. Штейфона, дислоцировавшийся в Югославии. Но реально они так и не успели войти в армию Власова. 28 января 1945 г. Гитлер назначил Власова главнокомандующим русскими Вооруженными силами и передал ему командование над всеми русскими формированиями, как новообразованными, так и возникшими в результате перегруппировок. Власовцы участвовали в боях против Красной Армии на Одере, а затем пытались уйти к западным союзникам, вступив в бой с немцами в Праге. 11 мая 1945 г. Власов сдался американцам, но вскоре был передан советской стороне. В 1945–1946 гг. закрытый судебный процесс приговорил Власова и его приближенных к смертной казни. Приговор был приведен в исполнение 1 августа 1946 года.

В 1940 году в Германии началось создание украинских подразделений — дружин (батальонов) украинских националистов (ДУН) «Роланд» и «Нахтигаль» («Соловей»). После нападения Германии на СССР батальоны занимались диверсиями в тылу РККА, уничтожали мирное население. «Треба кровi по колiна, щоб настала вiльна Украiна», — считали украинские националисты.

Депутат Ровненского городского совета М. Шкурятюк в газете «Киiвський вicник» (26 марта 1993 года) заявил: «Я горжусь тем фактом, что среди 1500 карателей в Бабьем Яру было 1200 полицаев из ОУН, и только 300 немцев». Гордится Шкурятюк участием оуновцев в массовом уничтожении людей в печально знаменитом Бабьем Яру. Вот такое признание палача!

Специально для вооруженной борьбы с белорусскими партизанами из числа легионеров «Нахтигаля» и «Роланда» в конце октября 1941 года был сформирован 201–й шутцманшафт—батальон, которым командовал майор Побегущий; его заместителем назначили Романа Шухевича, убийцу, обласканного Ющенко. В середине марта 1942 года батальон перебросили в Белоруссию. Здесь он стал именоваться подразделением 201–й полицейской дивизии. На счету батальона — десятки сожженных белорусских хуторов и деревень, а также волынское село Кортелисы, где были расстреляны 2800 жителей. 201–й охранный батальон участвовал в казнях советских граждан в Золочеве, Тернополе, Сатанове, Виннице и других городах и селах Украины и Белоруссии. Украинские батальоны участвовали в охране 50 еврейских гетто и 150 крупных лагерей, созданных оккупантами на Украине, в депортации евреев из Варшавского гетто в июле 1942 года и в подавлении Варшавского восстания в 1944 году. Летом 1944 года в сражении под Бродами Красная Армия разгромила дивизию СС «Галичина».

Латышские пособники Гитлера, сведенные в так называемый «Латышский легион», участвовали в истреблении мирного населения и в Латвии, и в России, и в Белоруссии.

Подразделение латвийской вспомогательной полиции, известное как команда Арайса, уничтожило в Латвии около 26 тысяч евреев преимущественно в ноябре и декабре 1941 года. В 1942–1944 гг. на территории Ленинградской, Новгородской, Псковской и Витебской областей действовало несколько крупных латышских полицейских формирований. В ходе операции «Зимнее волшебство» только на территории Псковской и Витебской областей было убито более 15 тысяч человек. Около сорока массовых расстрелов латышские коллаборационисты провели в районе населенного пункта Жестяные Горки.

Английский писатель, историк Фредерик Форсайт подчеркивал, что истребление евреев в Рижском гетто осуществлялось латышами—эсэсовцами под немецким руководством. Вот как он описывал один из способов убийства женщин: «Несчастную вели за ворота, заставляли копать неглубокую могилу». Затем она становилась на колени, и ей стреляли прямо в затылок. Но часто стреляли над ухом, «чтобы оглушенная женщина падала в могилу, карабкалась наверх и вновь становилась на колени». Теперь развлекавшихся таким образом зверей именуют борцами за свободу Прибалтики…

В мае 1943 года была сформирована Эстонская добровольческая бригада, на базе которой в начале 1944 года появилась 20–я гренадерская дивизия СС (Эстонская). Красная Армия разгромила ее под Нарвой. «Отряды самообороны» («Омакайтсе») уничтожали евреев, русских и эстонских коммунистов. На их руках кровь 12 тысяч советских военнопленных, убитых в районе Тарту.

Из литовских националистических формирований было создано 22 стрелковых батальона самообороны, т. н. «шутцманшафтбатальоны», или «Шума». Они принимали участие в карательных акциях на территории Литвы, Белоруссии и Украины, расстреливали евреев, советских военнопленных. 2–й литовский батальон под командованием майора Антанаса Импулявичюса в Минске уничтожил около 9 тысяч советских военнопленных, в Слуцке — 5 тысяч евреев. Эти бандиты служили охранниками концлагеря Майданек. В июле 1942 года 2–й литовский охранный батальон участвовал в депортации евреев из Варшавского гетто в лагеря смерти.

В бригаду «Северный Кавказ» входили армянская, грузинская и северокавказская части. Их группы, расположенные в Италии, постоянно привлекались к операциям против партизан.

Немецкая армия создавала также части из жителей советской Средней Азии.

Увы, пособников у Гитлера хватало. Но в большинстве государств СНГ, в отличие от стран Прибалтики и Украины, их не возводят в ранг героев.

Эта книга поможет читателю составить более объективное представление о минувшей войне, открыть для себя ее неизвестные страницы.

ФОТОГРАФИИ

Ночной залп «катюш». 1942 г.

Форсирование реки Свирь войсками Карельского фронта в районе города Лодейное Поле. 1944 г.

Советско-финляндская граница восстановлена. 1944 г.

Финские солдаты сдаются в плен. 1944 г.

Вражеские пленные, захваченные под Выборгом. 1944 г.

Министр иностранных дел Финляндии К. Энкель подписывает Соглашение о перемирии между СССР и Великобританией, с одной стороны, и Финляндией — с другой. 1944 г.

Финские солдаты отступают. 1944 г.

Допрос пленных румын в штабе 255-й Таманской бригады морской пехоты. 1944 г.

Румыны, захваченные в плен в первые дни наступления советских войск под Сталинградом. 1942 г.

Так советских солдат встречали в Бухаресте. 1944 г.

Штурм предместья Варшавы — Праги. 1944 г.

Уличный бой в Варшаве. 1944 г.

Красноармеец и солдат сформированного в СССР Войска польского. 1944 г.

Советские и польские танкисты. 1944 г.

Венгерские войска в зимней России. 1943 г.

Советские артиллеристы ведут огонь по противнику. Венгрия. 1944 г.

Итальянские солдаты русской зимой. 1942 г.

Таков был конец испанских добровольцев, воевавших на стороне Германии под Ленинградом. 1942 г.

Жители освобожденного Белграда восторженно встречают Красную Армию. 1944 г.

Командир 1-й армейской группы Югославской армии генерал П. Дапчевич выступает на митинге в Белграде. 1944 г.

Карикатура Кукрыниксов времен Великой Отечественной войны на украинских пособников Гитлера.

1

Хибберт К. Бенито Муссолини. М.: Росспэн, 1996. С. 183–184.

2

Дейтон Л. Вторая мировая: ошибки, промахи, потери. М.: ЭКСМО—Пресс, ЭКСМО—МАРКЕТ, 2000. С. 269.

3

Митчем С.У. Величайшая победа Роммеля // Война в Северной Африке, 1942–1943. М.: ACT, 2002. С. 17–24.

4

Митчем С.У. Величайшая победа Роммеля // Война в Северной Африке, 1942–1943. М.: ACT, 2002. С. 25.

5

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон. — М.: ACT, 1999. С. 160–163.

6

Андриянов В. Повесть о шахтерских полках. Донецк: Донбасс, 1975. С. 40–41.

7

Воронов Н.Н. На службе военной. М.: Воениздат, 1963. С. 296.

8

Воронов Н.Н. На службе военной. М.: Воениздат, 1963. С. 296.

9

Манштейн Э. Утерянные победы. М: ACT, СПб: Terra Fantastica, 1999.

10

Воронов Н.Н. На службе военной. М.: Воениздат, 1963. С. 296.

11

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон. — М.: ACT, 1999. С. 496.

12

Филиппи А. Припятская проблема. М.: 1959. С. 160.

13

История Второй мировой войны. Т. 4. М.: Воениздат МО СССР, 1975. С. 23.

14

Нюрнбергский процесс над главными немецкими военными преступниками. Т. 2. М.: 1958. С. 696, 712.

15

Григорьев В.В. И корабли штурмовали Берлин. М.: Воениздат, 1984. С. 53.

16

Григорьев В.В. И корабли штурмовали Берлин. М.: Воениздат, 1984. С. 53–55.

17

Синайский В. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

18

Крылов Н.И. Не померкнет никогда. М.: Воениздат, 1984. С. 107.

19

Крылов Н.И. Не померкнет никогда. М.: Воениздат, 1984. С. 107–109.

20

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск. 1939–1942 гг. Т. 3. М.: Воениздат, 1971. С. 291.

21

Азаров И.И. Осажденная Одесса. М.: Воениздат, 1962.

22

Негода Г.П. «Беспощадный». М.: Воениздат, 1961. С. 53.

23

Собакин А.Ф. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

24

Кузнецов Н.Г. Курсом к победе. М.: Голос, 2000. С. 127.

25

Исаев А. Краткий курс истории ВОВ. Наступление маршала Шапошникова. М.: Яуза, ЭКСМО, 2005. С. 237–238.

26

Воронов Н.Н. На службе военной. М.: Воениздат, 1963. С. 162–163.

27

Вельц Г. Солдаты, которых предали. Смоленск: Русич, 1999. С. 205–207.

28

Rudel H. — U. Stuka—Pilot. New York: Ballantine Books, 1963.

29

Фритцше К. Цель — выжить. Шесть лет за колючей проволокой. Саратов: 2001.

30

Карель П. Восточный фронт. Кн. 2. Выжженная земля. 1943–1944. М.: Изографус, ЭКСМО, 2003. С. 125–130.

31

Катуков М.Е. На острие главного удара. М.: Воениздат, 1974. С. 286.

32

Бабаджанян А.Х. Дороги победы. М.: Молодая гвардия, 1975. С. 162–163.

33

Марьясин И.Л. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

34

Широкорад А.Б. Поход на Вену. М.: Вече, 2005.

35

Чхеидзе А.А. Записки дунайского разведчика. М.: Молодая гвардия, 1984. С. 582.

36

Кузнецов Н.Г. Курсом к победе. М.: Голос, 2000. С. 440.

37

Беликов В., Овсянников Н., Утенков А. До свиданья, мальчики. Мы не были сволочами! М.: Яуза, ЭКСМО, 2006. С. 411.

38

Беликов В., Овсянников Н., Утенков А. До свиданья, мальчики. Мы не были сволочами! М.: Яуза, ЭКСМО, 2006. С. 342.

39

Уэст Р. Иосип Броз Тито. Власть силы. Смоленск: Русич, 1997. С. 110.

40

Уэст Р. Иосип Броз Тито. Власть силы. Смоленск: Русич, 1997. С. 111.

41

Станоевич Б. Усташский министр смерти.

42

Станоевич Б. Усташский министр смерти.

43

Станоевич Б. Усташский министр смерти.

44

Милич А. Хорватские добровольцы в германском вермахте во Второй мировой войне // Крестовый поход на Россию. М.: Яуза, 2005. С. 383–384.

45

Милич А. Хорватские добровольцы в германском вермахте во Второй мировой войне // Крестовый поход на Россию. М.: Яуза, 2005. С. 386.

46

Вельц Г. Солдаты, которых предали. Смоленск: Русич, 1999. С. 72.

47

Адам В. Катастрофа на Волге. Смоленск: Русич, 2001. С. 242–243.

48

Вельц Г. Солдаты, которых предали. Смоленск: Русич, 1999. С. 88.

49

История Второй мировой войны. Т. 4. М.: Воениздат МО, СССР. 1975. С. 24.

50

Карель П. Восточный фронт. Кн. 1. Гитлер идет на Восток. 1941–1943. М.: Изографус, ЭКСМО, 2003. С. 368.

51

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1999. С. 230.

52

Карель П. Восточный фронт. Кн. 1. Гитлер идет на Восток. 1941–1943. М.: Изографус, ЭКСМО, 2003. С. 368–369.

53

Маннергейм К.Г. Мемуары. М.: Вагриус, 1999. С. 379.

54

Лодыш Г.А. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

55

Банкет Л.А. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

56

Ваганова М.И. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

57

Рогозина Т.А. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

58

Бешанов В. Десять сталинских ударов. Минск: Харвест, 2003. С. 366–373.

59

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1999. С. 615–617.

60

Пушкаш А.И. Соучастие Венгрии в нападении на СССР // Крестовый поход на Россию. М.: Яуза, 2005. С. 288.

61

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск. 1939–1942 гг. Т. 3. М.: Воениздат, 1971. С. 52.

62

Гальдер Ф. Военный дневник. Ежедневные записи начальника Генерального штаба Сухопутных войск. 1939–1942 гг. Т. 3. М.: Воениздат, 1971. С. 77.

63

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1999. С. 243.

64

Восстание из прошлого // Интернет—сайт «Мировые новости».

65

Рыбаков А. Катастрофа европейского еврейства (1933–1945).

66

Шестаков А.В. «Сербская Православная Церковь и оккупационные режимы на территории Югославии в 1941–1945 гт». Доклад на II Конференции молодых историков—балканистов «Общества и государства югославянских народов в Новое и Новейшее время» 29 ноября 2003 г.

67

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1999. С. 349–350.

68

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1999. С. 361

69

Фриснер Г. Проигранные сражения. М.: Воениздат, 1966. С. 146–147.

70

Фриснер Г. Проигранные сражения. М.: Воениздат, 1966. С. 149–150.

71

Фриснер Г. Проигранные сражения. М.: Воениздат, 1966. С. 151.

72

Фриснер Г. Проигранные сражения. М.: Воениздат, 1966. С. 152.

73

Марьясин И.Л. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

74

Свобода Л. От Бузулука до Праги. М.: Воениздат, 1963. С. 361.

75

Григоренко П.Г. В подполье можно встретить только крыс… Детинец, 1981.

76

Майстер Ю. Восточный фронт. Война на море. 1941–1945 гг. ЭКСМО, 2005. С. 341.

77

Майстер Ю. Восточный фронт. Война на море. 1941–1945 гг. ЭКСМО, 2005. С. 463–465.

78

Черчилль У. Вторая мировая война. М.: Воениздат, 1991. С. 145–146.

79

Рапопорт Б.Э. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

80

Ваулин Д.П. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

81

Комарицына А.М. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

82

Долматов В А. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

83

Окунь Л.И. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

84

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск.: Русич, 1999. С. 491–492.

85

Меллентин Ф.В. Танковые сражения 1939–1945 гг.: Боевое применение танков во Второй мировой войне. М.: ИЛ, 1957. С. 240–241.

86

Типпельскирх К. История Второй мировой войны. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1999. С. 610–611.

87

Лиддел Гарт Б.Г. Вторая мировая война. М.: ACT, СПб.: Terra Fantastica, 1999. С. 617.

88

Гудериан Г. Воспоминания солдата. Смоленск.: Русич, 1999. С. 491.

89

Барятинский М. Немецкие танки в бою. М.: Яуза, ЭКСМО, 2007. С. 78–81.

90

Симонов К.М. Разные дни войны. Дневник писателя. Т. 1. М.: Художественная литература, 1982. С. 479.

91

Свобода Л. От Бузулука до Праги. М.: Воениздат, 1963. С. 40.

92

Великая Отечественная война Советского Союза 1941–1945: Краткая история. М.: Воениздат, 1984. С. 363.

93

Нерсесов Ю. Европейский арсенал Гитлера // Спецназ России. Декабрь 2004.

94

Пятахин Д. Легкое штурмовое оружие «Хетцер» // Интернет—сайт «Бронесайт». Август 2001.

95

Насыбуллин Ш.Д. Сон в майскую ночь под гул орудийных залпов // «Республика Татарстан». № 55–56 (25391–25392). 22 марта 2005.

96

Кулешов П.П. Воспоминания // Интернет—сайт «Я помню».

97

Симонов К.М. Разные дни войны. Дневник писателя. Т. 1. М.: Художественная литература, 1982.

98

Кузнецов С, Курилов И., Нетребский Б. Вооруженное националистическое подполье в Эстонии в 40–50–х годах // Известия ЦК КПСС. 1990. № 8. С. 171.

99

Мартинсон Э. Слуги свастики. Таллин: 1962. С. 74.

Content

Максим Кустов
НАЕМНИКИ ФЮРЕРА

ПРЕДИСЛОВИЕ

СКАЖИ, КТО ТВОЙ СОЮЗНИК …

АТАКИ С ФУТБОЛЬНЫМ МЯЧОМ

ВОЙНА НА ВОСТОКЕ

РУМЫНЫ ШЛИ ПОХОДНЫМ МАРШЕМ

СПРАВКА

ИСТОРИЧЕСКИЙ ОПЫТ

КОБЫЛА МАДЕМУАЗЕЛЬ И КАПИТАН ПОПЕСКУ

УДАР ПО СЛАБОМУ ЗВЕНУ

НЕМЦЫ И РУМЫНЫ ПОСЛЕ СТАЛИНГРАДА

УСТАШИ

ТЕРРОР ПО—БАЛКАНСКИ

КУРС МОЛОДОГО ПАЛАЧА

СПРАВКА

СПРАВКА

СОЮЗНИКИ В ВОЗДУШНОЙ, МОРСКОЙ И РЕЧНОЙ ВОЙНЕ

ЗАГРЕБ ДЕРЖАЛСЯ ДОЛЬШЕ БЕРЛИНА

ВЕЛИКАЯ ФИНЛЯНДИЯ ОСТАЛАСЬ БЕЗ УРАЛА

ВОЙНА ИЗ—ЗА «ПУТИЛОВСКОЙ»

НОВИ САД

ВОЙНА НА МОРЕ

ПОЛЬША — ВЕРНЫЙ СОЮЗНИК АДОЛЬФА ГИТЛЕРА

ВАРШАВСКОЕ ВОССТАНИЕ: КАК МОЖНО «ПРЕДАТЬ» ВРАГА?

СПРАВКА

МЫ ВАС УБИВАЕМ, А ВЫ НАС СПАСАЙТЕ

СОВЕТСКОЕ «БЕЗДЕЙСТВИЕ» С ГЕРМАНСКОЙ ТОЧКИ ЗРЕНИЯ

ПЕРВЫЙ БОЕВОЙ СОЮЗНИК ГИТЛЕРА

ВОЙНА ПРОТИВ СССР

ЧЕШСКАЯ КУЗНИЦА НЕМЕЦКОГО ОРУЖИЯ

ПРАГА ЗОВЕТ НА ПОМОЩЬ

Я ВСЕ РАВНО БОЮСЬ

С МОЛНИЕЙ НА МУНДИРЕ

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ФОТОГРАФИИ