Ольга Агурбаш

Febris эротика

Febris эротика

Он прижал ее к стене настолько мощно, что она не могла дышать, не то что сопротивляться. Ей совсем и не хотелось сопротивляться. Скорее наоборот. Руки уже обвивали его шею, губы отвечали на страстный поцелуй. Он немного ослабил напор и в то же мгновение прижался к ней бедрами так, что она буквально обмякла в его объятиях.

Ему хотелось взять ее грубо, подавить напором и силой. Вот так, стоя. Или даже перевернув лицом к стене, войти сзади. Но она расслабленно повисла на нем, в какой-то момент перестав отвечать на поцелуи. Ему показалось, что если он сейчас отойдет, то она просто упадет на пол, настолько безвольным и обмякшим вдруг стало ее тело.

Пришлось брать ее на руки и нести в постель. Это явно было менее интересно и более привычно. Он отдавал себе отчет, что хочет испытать чего-то необыкновенного с этой женщиной, но, видимо, не в этот раз, не сейчас… К тому же желание нескольких дней настолько переполняло его, что мысли постепенно покинули его, уступив место всепоглощающему вожделению.

Он был в гостиничном халате на голое тело. Она — в пляжных шортах и в майке. Возня с одеждой заняла несколько минут. Поначалу он еще как-то контролировал ее состояние, а потом сам отключился…

Исходя из своего предыдущего опыта общения с женщинами, он никогда не ориентировался на первый контакт. Как правило, первый секс не приносил особенной радости, больше напоминая разведывательные действия и детальное знакомство, чем истинное наслаждение близостью. Некое стеснение с обеих сторон, приноравливание друг к другу, нахождение удобного положения… Здесь все сложилось иначе. Какое-то идеальное состояние… Ни неудобства, ни стыда, ни желания угодить… Сплошной восторг, экстаз, счастье! Это было удивительно, особенно для него: уж такой жизненный опыт! Уж такое количество женщин! Казалось бы, известны все законы жанра, изведаны все женские уловки и хитрости. Что его может удивить? Чем его можно поразить? А вот пожалуйста!

Он шумно дышал, раскинувшись на широкой кровати. Глаза не открывал, позволяя себе продлить невероятное наслаждение… А когда открыл, то увидел ее, сидящую у него в ногах, в какой-то неестественной и, как ему показалось, неудобной позе. Она сидела абсолютно не шевелясь, как будто и не дыша даже. Он встревожился и, приподнявшись, спросил:

— Ты как?

Она молчала. Тогда он дотронулся до нее. Тело не отвечало. То есть оно было теплым, живым — ее тело… Но молчало. Как будто тело здесь, а ее самой нет. Оболочка только.

— Эй! — он обнял ее спину. — Ты в порядке?

— Да, — спокойным, бесцветным голосом ответила она.

Он попытался заглянуть ей в глаза. Но взгляда не было. Глаза были, а взгляд отсутствовал.

— Послушай! Может, воды?!

Она покачала головой: нет!

Спустя несколько минут, сделав явное усилие над собой, она вернулась. Посмотрела на него все еще затуманенными глазами, вздохнула, наклонилась, поцеловала его пупок и, мирно положив голову к нему на живот, снова закрыла глаза.

Он спросил осторожно:

— Слушай, а что это с тобой было?

— А что?

— Ты как будто вышла куда-то… Тело осталось, а тебя не было. Ты как себя чувствуешь?

— Прекрасно! — Она все еще еле говорила. Казалось, что слова давались ей с трудом, и она разговаривала тихо, медленно и расслабленно.

— А раньше такое было?

— Я не помню… Кажется, нет…

— Что же это может быть? — спросил он в напряженном недоумении.

— Оргазм, наверное, — прошептала она.

Он довольно заулыбался.

— Знаешь, с таким видом оргазма я еще не встречался.

— С каким «таким»?

— Ну чтоб вот так отключаться… Чтоб ни взгляда, ни движения… Я, если честно, испугался. Думаю, может, сознание потеряла… Или обморок такой странный…

— Так это же одно и то же: потерять сознание и упасть в обморок.

— Да? Ну может быть… Просто я… никогда раньше…

— Я тоже…

Помолчали. Он блаженно улыбался. Она, мирно посапывая, продолжала лежать у него на животе. Неужели уснула? Он попытался пошевелиться. Она тут же открыла глаза.

— Тебе что, неудобно? — спросила чуть слышно.

— Мне очень удобно, — заверил он.

— О чем ты думаешь?

— О том, как остаться ночевать у тебя в номере.

— Ты хочешь остаться?

— Очень! А ты?

— Я и так у себя в номере.

Он рассмеялся. Она сказала:

— Оставайся, конечно. А кстати! Ты ведь зачем-то зашел ко мне.

— Ну да! Утюг хотел попросить.

— Утюг? Но у меня нет утюга.

— А я уже передумал. Обойдусь. Лучше скажи, ты уже пришла в себя?

— Вполне!

— И готова к новой порции оргазма?

— А не слишком ли ты самоуверен? — все еще расслабленно, но уже чуть громче спросила она.

— Вот сейчас и проверим…

И опять время остановилось для этих двоих… И опять они наслаждались друг другом, то ли проваливаясь в пропасть, то ли возносясь к облакам…

Когда Ирина собиралась в отпуск, главным вопросом был следующий: «C кем ехать?» Куда, она давно решила. В Африку, путешествовать по национальным паркам, а потом отдохнуть несколько дней на побережье Индийского океана. Вот это тур! Аж дух захватывало при одной мысли о столь заманчивом приключении. Одной, правда, ехать не хотелось. Хотя, с другой стороны, почему бы и нет. Ведь едет целая группа. Значит, с кем-то познакомится. Тем более что общение обещает быть довольно насыщенным: долгий перелет с посадкой, потом по несколько человек на джипах… Наверняка найдутся близкие по духу люди. Так что решилась!

Обычно Ирина путешествовала с дочерьми: то с обеими, то с кем-то из них. Муж Михаил Алексеевич, как правило, отсиживался на даче и ни в какие поездки никогда не ездил. И вообще был скучен и стар. Создавалось впечатление, что ему не шестьдесят, а все восемьдесят лет — таким он казался уставшим от жизни, равнодушным и вечно больным. Да, он намного — на восемнадцать лет — был старше Ирины, и в этом возрасте разница в годах настолько явно бросалась в глаза, что он выглядел ее отцом. Ирина давно уже махнула на него рукой, устав бороться за его внешний вид, молодость, здоровье. Ему ничего не было нужно. Он ни к чему не стремился, ничего не хотел. Жить перебрался на дачу, обходился самыми скромными продуктами, радуясь, конечно, каким-то вкусностям, которые периодически привозили дочери или жена, но не претендуя на регулярное гурманство. В принципе в местном магазине всегда были в наличии крупы, масло, яйца, картошка. Через день возили сосиски, колбасу. А уж сыр и пельмени не переводились. Так что никаких проблем с едой у него не возникало. А уж когда дочери приезжали с готовыми салатами, голубцами или пловом, то жизнь казалась прекрасней во сто крат.

Он ушел на пенсию с явным удовольствием. Ждал это событие, высчитывал дни и совершенно не страдал в одиночестве. Он никак не мог понять престарелых мужчин, которые, отойдя от дел, скучали, мучались от безделья и горевали об утраченной работе. Михаил Алексеевич считал это глупостью, неумением правильно относиться к жизни и зацикленностью на собственных амбициях. Да, наверное, непросто какому-нибудь крупному начальнику оказаться в бездействии. Но не вдруг же, не неожиданно. Ведь ясно же, что пенсия не за горами, что когда-то придется оставить работу, что есть определенные законы жизни и ее угасания… Ну если уж ты не хочешь оставаться без работы, позаботься заранее о каком-то занятии для себя. Можно и на даче жить, наслаждаясь природой, покоем и уединением, как он, например. Можно найти себе другую работу. Сейчас с удовольствием берут пенсионеров и устроиться можно без проблем, было бы желание. Не начальником, понятное дело, не руководителем… Ах, именно начальником хочется… Ну вот она — зацикленность на собственном величии!

Был у Михаила Алексеевича приятель, с которым они долгое время проработали бок о бок. В разных отделах одного министерства. Вот он-то как раз начальником и был, причем довольно высокого ранга. Звали его Матвей Сергеевич. Был он постарше Михаила Алексеевича лет на семь-восемь. И естественно, на пенсию уходил раньше него. Вот уж для кого это было чуть ли не самой большой драмой в жизни. Сначала, сразу после проводов на пенсию, Матвей Сергеевич обратился к руководству с просьбой оставить его. Руководство предложило ему работу в его же отделе, но не начальником, а рядовым сотрудником. Тот было отказался, но сидеть дома было настолько мучительно и непривычно, что он скрепя сердце решил попробовать. Конечно, зря! Зря он принял такое решение. Столь явное понижение в должности сделало окружающих его людей абсолютно неузнаваемыми. Раньше ему смотрели в рот. Мужчины, здороваясь, спешили первыми протянуть руку, женщины мило улыбались и прихорашивались, идя к нему в кабинет. Уборщица заискивающе заглядывала в глаза и меняла воду в графине дважды в день. Секретарша умело сортировала посетителей, беря на себя большую часть нагрузки: звонки, письма, телефонограммы… Матвей Сергеевич позволял себе наслаждаться той властью, которой был наделен. Он, безусловно, был знающим специалистом в своей области, но с годами настолько обленился, что любую бумагу поручал исполнителям, ставя лишь свою подпись, подчас и не читая текст, не говоря уж о том, чтобы что-то скорректировать или изменить.

Теперь же ему самому приходилось составлять бумаги, которые прежде он с такой легкостью подписывал, не читая. Это оказалось непросто, поскольку любой документ требует определенного к себе отношения. У любой справки, у любого информационного письма и прочей бумаги есть свои законы написания. И эти законы, если и не были забыты им, то навык составления документов был утрачен. Так что работа, казалось бы такая знакомая и любимая, давалась теперь с трудом. Кроме того, теперь никто не торопился с ним первым поздороваться, заговорить. Подчас сотрудники, прежде буквально лебезившие перед ним, отворачивались при встрече, делая вид, что не замечают или не узнают. Женщин он перестал интересовать: ни как мужчина, ни как источник силы или власти — никак. Они запросто при нем красили губы, болтали по телефону с мужьями, давали указания детям и даже обсуждали покупки.

Матвей Сергеевич явно страдал. Дома было скучно, на работе невыносимо. Да, занятость, зарплата, общение, возможность быть среди людей, но все не так. Все не так… Он был вынужден уйти окончательно. Унижение, которое испытал Матвей Сергеевич, было настолько сильным, что не могло пройти даром. Он сидел теперь дома, изводил жену своими капризами, тупо смотрел подряд все телепередачи. Он опускался… Постепенно, но явно. Забывал побриться, ленился подстричь ногти, подолгу не менял белье… Жена пыталась как-то влиять на него, но не будет же она сама его брить или насильно стягивать трусы и майку. К тому же у Матвея Сергеевича нарушился сон. Легкодоступные препараты не помогали, а на более серьезные лекарства в аптеке требовали рецепт. Матвей Сергеевич был вынужден обратиться к врачу. Терапевт направил его к психотерапевту. Тот выписал снотворное, но небольшое количество. Мол, попейте, посмотрим, может, сон наладится… Ан нет. Матвей Сергеевич пристрастился к препаратам. Пил их и днем, и вечером. Спал теперь после обеда, а потом еще и всю ночь часов до десяти утра. Теперь его жизнь состояла из сна, капризов и визитов к психотерапевту. Тот, надо отдать ему должное, пытался работать с пациентом не медикаментозными средствами, но Матвей Сергеевич был настолько консервативен, инертен и незаинтересован в выздоровлении, что сеансы кончались, как правило, одним и тем же: новым рецептом.

Естественно, что в таком состоянии человек был потерян и для общества, и для семьи, и для самого себя. Михаил Алексеевич общался с ним крайне редко и только по телефону. Разговор был обычно скуп и скучен: о чем говорить с человеком, которого ничего не интересует?

Иногда трубку брала супруга, и тогда Михаил Алексеевич узнавал, что в походах к врачу есть единственная радость — Матвей в эти дни моется, бреется, меняет белье. Все остальное — болото. Сон, телевизор, глупые придирки, раздражение, злость.

Ну и к чему такая жизнь? Михаил Алексеевич считал свою старость гораздо более удачной. Он жил в свое удовольствие, никого не стесняя, ни о чем не жалея, гулял по саду, по лесу, выращивал незатейливые овощи в огороде. Летом ловил рыбу в пруду, собирал грибы, варил варенье. Зимой смотрел телевизор, перечитывал мировую и отечественную классику, раскладывал пасьянсы и был самодостаточен в своем одиночестве. Даже приезд дочерей или жены был несколько утомителен для него. Надо было о чем-то разговаривать, вникать в чьи-то проблемы, напрягаться, спорить. На это не было ни желания, ни сил.

Летом приезжали чаще. То за грибами пройтись, то пикник устроить с шашлыками. Он делал вид, что рад всех видеть, но облегченно вздыхал, лишь провожая их домой.

Ему вполне хватало общения с двумя соседями, которые так же, как и он, жили на даче круглогодично. Вот с ними у Михаила Алексеевича было полное взаимопонимание: никто никому не надоедал, никто никому излишне не навязывался. Так, изредка встречались то футбол посмотреть, то обменяться газетами, то обсудить политическую обстановку.

Что касается жены Ирины, то к ней у Михаила Алексеевича давно пропал интерес. Да, разница в возрасте — опасная штука. Поначалу ты к ней приспосабливаешься, потом миришься, затем вроде бы привыкаешь, но рано или поздно она наносит тебе свой беспощадный удар. Он понял это в пятьдесят. Ире тогда только-только тридцать два исполнилось. Совсем молодая женщина! Стройная, игривая, привлекательная! Ее тянуло в поездки, в гости, на природу. Она без конца тормошила его: пойдем на выставку, в кино, в поход. А он не хотел. Ничего из того, что она предлагала, ему не хотелось. Тогда она решила всюду бывать одна. Ей-то интересен и новый спектакль, и концерт любимых исполнителей… А ему отводилась роль домоседа: сиди с детьми, проверяй уроки, гуляй!

Но и это не доставляло радости, а лишь утомляло. Девочки шумели, ссорились, спорили, шалили, искали то ластик, то тетрадь, оттягивая момент выполнения домашнего задания. А у него не хватало сил терпеть все это. Он в сердцах хлопал дверью и уходил в другую комнату смотреть телевизор. В результате Ирина возвращалась к одному и тому же: уроки не сделаны, девочки в ссоре, прогулка не состоялась, никто толком не ел, вовремя спать не лег. Надутый супруг обиженно уткнулся в телевизор и с немым укором бросает взгляд на припозднившуюся жену.

Разговоры с мужем ни к какому конструктивному решению не приводили и только ставили Ирину в тупик.

— Миш, ну почему ты самоустраняешься от всего? — с недоумением спрашивала Ира.

— Я устал. Можешь ты это понять? — Михаил нервно вскидывал брови и повышал голос.

— От чего ты устал? Ты же ничего не делаешь!

— Как это не делаю?! Я работаю!

— Так и я работаю. Но кроме работы, есть еще другие интересы: семья, дети, какие-то обязанности.

— Слушай! Нет у меня сил ни на какие обязанности!

— Ты хочешь сказать, что даже погулять с детьми тебе трудно?

— Ну, может и не трудно… Но скучно… И вообще…

— Что «вообще»?

— Не хочу я ничего, Ир! Ну вот от всего устал. Тебя интересуют какие-то выставки, подруги, спектакли. Ради бога! А мне ничего этого не нужно. Устал я! Не знаю от чего, но устал.

— Так ты хочешь сказать, что мне одной надо справляться и с работой, и с домашним хозяйством, и с воспитанием детей?!

— Не знаю! Но на меня не рассчитывай! Уходи по своим делам в выходные, чтобы никого не напрягать. Девочек на субботу-воскресенье можно к родителям отправлять…

Тогда Ира поняла — семейная жизнь не удалась. Жизнь с мужем, который ничем не интересуется, была не просто скучна, она была бессмысленна. Тем не менее Ирина продолжала жить, ничего кардинально не меняя, но выстраивая свою личную жизнь так, как было нужно именно ей.

Девочки росли быстро и со временем справлялись со своими уроками без посторонней помощи. Тем более что Ирины родители с удовольствием занимались с внучками по воскресеньям. А Михаил все больше уходил в себя, отгораживаясь от окружающего мира дачей, телевизором и молчанием.

Со временем все к этому привыкли и организовывали свою жизнь так, как было удобно каждому. Как правило, в отпуск Ирина ездила либо с подругой, либо с дочерьми.

В этот раз Ирина понимала, что никто из дочерей с ней поехать не сможет. Старшая — Татьяна — всего полгода назад вышла замуж и находилась сейчас на четвертом месяце беременности. Не до поездок, тем более по таким опасным местам, где дикие животные живут на свободе, а машины с людьми для них — инородные объекты. Недаром же туристам не разрешают не то что выходить из автомобилей, а даже и особенно высовываться не рекомендуют.

Младшая Лидочка поехала бы с великим удовольствием, но поездка, как назло, выпала на период сессии. Можно было, конечно, Ире и отказаться от этого тура, подождать дочкиных каникул и рвануть в другое место вместе… Но во-первых, Ирина так давно мечтала об Африке, что отказываться не хотелось. А во-вторых, у Лидочки на каникулах предполагалось путешествие в Закарпатье. И ехать собирался тот мальчик, к которому Лида была очень неравнодушна… Так что все разрешилось само собой. Таня — дома в ожидании младенца, муж — на даче, Лида — за молодым человеком, а Ирина — в Африку!

Когда-то давно, в молодости, Ире тогда только восемнадцать исполнилось, поехала она на студенческие каникулы на море. Лишних денег в семье не было, пришлось ехать, что называется, дикарями. Вдвоем с подружкой они сняли в приморской деревушке убогую комнату со скрипучими кроватями, колченогим стулом между ними и одной вешалкой, кое-как прибитой к стене. Она то и дело норовила сорваться с гвоздя, сбросив на пол нехитрые девичьи наряды. Девчонки каждый день забивали гвоздь каблуками, и полка-вешалка с горем пополам продержалась до их отъезда.

Но зато у хозяйки была большая кухня-терасса, где размещались целые три плиты, два холодильника и огромный стол, за которым могли сидеть чуть ли не все отдыхающие разом. И сад был замечательный. Пусть не очень большой, зато ухоженный и плодоносящий. За определенную плату можно было не стесняясь обирать желтую черешню, черную шелковицу, розовую клубнику. Девчонки и не стеснялись. Каждое утро после завтрака они набирали ягод и шли на море. Целый день загорали, купались, лакомились фруктами, а вечером стругали салат из помидоров, огурцов, варили картошку и наслаждались этой незатейливой едой как самыми прекрасными деликатесами. За лук и укроп из хозяйского огорода денег можно было не платить, и подруги щедро посыпали салат зеленью, крупной солью, поливали ароматным маслом, купленным на базаре… Казалось, никогда не надоест им эта еда… Когда овощи заканчивались, на дне салатника оставалась жидкость из масла, соли, зелени, сока помидоров. Они макали хлеб в эту вкусноту… до самой последней капельки. Посуда блестела так, будто ее только что помыли…

Наутро, как правило, был творог с того же базара, обильно политый медом, и растворимый кофе, предусмотрительно захваченный из дома. Правда, от кофе они вскоре отказались, перейдя на молоко и ряженку.

От такой пищи девчонки были в восторге. Такого количества творога, меда и ягод они не ели никогда. Картошкой с овощами трудно удивить нашего человека, но все остальные гастрономические изыски оставили неизгладимое впечатление от отпуска.

После ужина ходили на танцы. Понятие «дискотека» еще не вошло в обиход советских граждан, а вот танцы были доступны и понятны всем и каждому. Там резвились ребятишки, организуя свой круг и подражая взрослым, исполняющим быстрые танцы. Там встречались и пожилые пары, с удовольствием наслаждающиеся медленными мелодиями. Молодежь одинаково бурно реагировала и на то, и на другое: сливаясь в объятиях при лирических песнях и лихо отплясывая под заводные мотивы.

Каждый вечер Ирина с Людой — так звали подругу — перебирали свои юбки и футболки, пытаясь сотворить из обычного гардероба что-то необыкновенно нарядное. Они менялись бусами, браслетами, а единственные босоножки на каблуках носили строго по очереди, благо размер был одинаков.

Как и любые девушки их возраста, они мечтали о любви, о свиданиях, признаниях, романтических приключениях и пении серенад под окном. Поэтому с мальчиками знакомились легко и бесстрашно. Ребята, видимо, мечтали о том же самом, правда у тех на первом месте стояли объятия, поцелуи и смелые мечты о доступном сближении… Поэтому серенады вряд ли волновали их воображение. Но в общем и целом интересы совпадали, и в это лето девчонки пережили немало забавных историй. Правда, истории эти пока никак не приблизили их к исполнению мечтаний, но тем не менее девочки не скучали.

С одними ребятами из Сибири они познакомились на пляже. Те назначили им встречу в кафе. Но когда Ира с Людой сели за столик, за которым находились их ухажеры, стало ясно, что ребята уже навеселе, причем навеселе прилично. Девчонки, посидев несколько минут, вышли якобы в туалет и не вернулись. Решили уйти от греха подальше.

Потом была группа студентов из Башкирии. Те вроде бы были вполне нормальные. Однажды, правда, предложили им ночное купание. Девчонки засомневались было, но потом согласились. Компания собралась большая. Среди студентов были две девушки, так что Ира с Людой решили: а почему бы и нет? Ночью, при свете луны, под небом, усыпанном звездами! Очень даже романтично! Но когда они приблизились к условленному месту, все их романтическое настроение как рукой сняло. Пришли только ребята, без девушек. Четыре человека.

— Привет! А где девчонки? — беспечно спросила Люда.

— Сейчас придут, — одновременно ответили двое.

— Давайте без них начнем, — предложил третий и потрогал воду ногой. — Ух ты! Вода сказочная! Теплая, мягкая… Раздевайтесь!

Ира с Людой напряглись. Одни на всем берегу. Куда ни глянь — темнота. Только лунная дорожка на воде да огоньки далеких кораблей.

— Надо уходить, — шепнула Люда подруге.

— А как? Догонят! — заволновалась Ира.

— Я знаю как! — И Люда решительно выступила вперед.

— Ребят! — сказала она, бросив полотенце на остывший песок. — Идите вперед, а то мы стесняемся при вас переодеваться.

— Да ладно вам, девчата! Чего стесняться-то?! Мы вообще с пацанами решили голышом! Это же здорово! И полезно, между прочим!

— Тогда тем более! — не сдавалась Люда. — Вы первые. Мы за вами.

— Ладно! — недовольно проворчали ребята и, сбросив с себя все, осторожно вошли в черную воду.

— Бежим! — Люда дернула Иру за руку, и они рванули.

Как же было тяжело бежать! Песок забивался в обувь, дыхание сбивалось, никакой дороги не было видно. Они бежали, пока не выбились из сил… Потом буквально рухнули на песок, отдышались немного и бросились к первой освещенной улице… Погони не было. Может, ребята и не думали ничего плохого, но кто знает? Береженого бог бережет.

Когда на следующий день они встретились на пляже, пацаны выглядели весьма агрессивно.

— Эй! Вы чего это? Обманули нас? Так не делается! Договорились же купаться!

Люда защебетала, приложив руки к груди:

— Ой, ребят! Вы нас извините! У меня вдруг так живот схватило… Я думала, не то что до дома, до кустов не добегу… Всю ночь потом носилась в туалет. Так что, честно говоря, не до купаний…

Короче, кое-как объяснились с ними, а на следующий день пацаны уезжали.

Так что и это приключение было не слишком удачным.

Знакомились они и на танцплощадке, и на базаре, и даже в очереди за сладкой ватой. Но все эти знакомства кончались примерно одинаково, пока, наконец, к девушкам на танцах не подошли двое молодых мужчин…

Поездка по Африке подходила к концу. Было ясно, что расставание неизбежно. Эти двое — Ирина и Иван — жили не просто в разных городах, а пожалуй, и в разных измерениях. Она — в Питере, он — в Казани. Она — замужняя дама, имеющая двоих взрослых дочерей и собирающаяся стать бабушкой в обозримом будущем. Он — никогда не имевший семью, живущий в свое удовольствие, не задумывающийся ни о продолжении рода, ни о домашнем очаге. Ей — за сорок, ему — тридцать восемь. Не бог весть какая разница, но они — люди одного поколения — настолько разнились и по восприятию происходящих событий, и по отношению к жизни, и по глубине мышления, что, казалось, между ними ничего общего быть не могло. А в сущности, ничего общего и не было! Ну подумаешь, отпуск! Отдых! Курортный роман! Не более. Вот разъедутся сейчас и даже имена друг друга забудут, не говоря уже об остальном.

Иногда Иван ловил себя на мысли, что не может вспомнить имя той или иной женщины, с кем у него была связь. Обстановку помнит, год, место встречи, даже кое-какие подробности общения, а вот имя — нет! Он знал, что многие его приятели ведут нечто вроде интимных дневников. Кто записывает туда просто инициалы женщин, кто коллекционирует телефоны, кто ведет только количественный подсчет своих сексуальных побед. Лично он никогда этим не занимался. Не подсчитывал, не записывал, только фиксировал в памяти. Но иной раз всплывало перед глазами знакомое женское лицо, а как зовут — вспомнить не мог. Удивлялся сам себе, даже злился порой! Ну как же так?! Ведь были же отношения, признания, откровения, близость, доверие… Почему забывается имя? А впрочем, что теперь копошиться в прошлом? Зачем? Рядом с ним прекрасная женщина Ирина. Они вдвоем весело и беззаботно проводят время, так что нечего голову морочить самому себе и заниматься ненужным самокопанием.

В конце концов жизнь сейчас изменилась. Подумаешь, люди в разных городах живут! Встретиться можно в любом месте. Было бы желание. Лично он сам себе хозяин. Хоть на выходные, хоть в командировку сможет в Питер прилетать… Хотя глубоко над этим Иван не задумывался. Лежа под пальмой рядом с Ириной, он наслаждался легким шумом океана, нежностью песка и расслабляющим теплом. Мысли, если и приходили в голову, то надолго там не задерживались… Наслаждение возможно, видимо, только при отсутствии мыслительного процесса. А то, что он наслаждается близостью с Ириной, лично у Ивана никаких сомнений не вызывало.

Ирине тоже удалось расслабиться, как никогда раньше. Она даже не брала из номера мобильник, чтобы никто не выбивал ее из самозабвенного отдыха. С утра она созванивалась с дочерьми, убеждалась в том, что дома все в порядке, и позволяла себе целый день не вспоминать ни о ком и ни о чем.

Голова была занята незатейливыми, но очень важными на отдыхе проблемами: во сколько массаж, в каком ресторане ужинаем, ехать ли нам на экскурсию или остаться лежать на пляже… Иван с Ириной то ленились, то дурачились… Они фотографировались, брызгались в воде, беспечно веселились, хохоча то над анекдотами, то над смешными историями из жизни, и занимались любовью… Причем в любом удобном месте. А удобными им представлялись многие места: море, вечерний пляж, балкон в номере, ночная лужайка под окнами отеля, одинокая скамейка на тенистой террасе новомодного ресторана…

Когда двое молодых мужчин подошли к девчонкам на танцплощадке, Люда с Ириной недоуменно переглянулись. Они казались девушкам не просто старше… Они выглядели в глазах студенток чуть ли не стариками. И хотя глаза мужчин игриво сверкали, ни Люда, ни Ира не восприняли всерьез приглашение на танец. Застеснялись, стушевались, замялись, не зная, как сформулировать отказ.

Мужчины не отходили. Один из них галантно поклонился Люде и в эдаком полупоклоне протянул руку вперед. Столь элегантный жест не оставил Люду равнодушной, и она несмело, правда, но все же кивнула и направилась в центр площадки в сопровождении кавалера.

— Ну раз не хотите танцевать, позвольте хотя бы поговорить с вами? — мужчина и не ждал ответа от Ирины. Он говорил за двоих. — Позвольте представиться? Михаил. Просто Миша. А вы?

— Ирина. Можно Ира.

— Ирочка! Очень приятно! — Михаил поцеловал руку девушки. — Давно отдыхаете? Нравится? Скоро ли домой?

Он засыпал Иру вопросами, иронично комментировал ее ответы, смеялся сам, смешил ее… Ира и не заметила, как они разговорились…

Когда Люда с Игорем — новым знакомым — вернулись после танца, Ирина болтала с Михаилом как со старым знакомым и, казалось, не замечала ничего вокруг.

Мужчины пригласили девушек в кафе. Шампанское, мороженое, виноград! Как же хорошо! Приятные тосты, анекдоты, рассказы из жизни отдыхающих. Оказалось, что все они из Питера. Вот это да! Правда, в то время северная столица звалась Ленинградом, но сути это не меняло.

Кто где живет, учится, работает… У кого какой любимый пригород… Где чья дача… И по-шло-поехало… Засиделись за полночь… Расставаться не хотелось, но… благоразумная Люда предпочла осторожность и прибегла к уже испытанному приему:

— Ой, Ирочка! Пожалуйста, пойдем домой! Что-то живот схватывает!

— Да, да… — Ира была поглощена разговором. Похоже, Михаил начинал ей нравиться, и она не была настроена на расставание.

Люда, хоть и получила приятные впечатления от общения, решила не усугублять ситуацию, помня предыдущие не совсем приятные истории, и заныла вновь:

— Ой, ладно, Ир! Ты как хочешь, а я пойду. Игорь, Миша! Спасибо за чудесный вечер!

Игорь кинулся провожать Люду, но Ира не могла оставить подругу и тоже засобиралась. Вчетвером они быстрым шагом дошли до дома девушек. Мужчины условились встретиться с ними завтра на пляже. На том и расстались.

— Что ты вечно со своим животом? — набросилась Ира на подругу, когда они остались наедине.

— А ты не понимаешь? — Люда приняла боевую стойку.

— Не понимаю! — с вызовом парировала та. — Наконец-то встретили приличных парней, а ты все чего-то боишься!

— Ничего себе парни! Да они нам в отцы годятся! Мне, например, понятно, что у них на уме.

— А что у них на уме такого, чего бы ты не хотела?

— Ну я бы не хотела терять девственность только потому, что нас пригласили в кафе и приятно провели с нами вечер.

— А при чем тут… девственность?

— Да при том! Как ты думаешь, что нужно здоровым мужикам от молодых девчонок?

— Да в принципе то же самое, что и молодым пацанам.

— Да. Только с пацанами мы более-менее на равных, а здесь будто с отцом разговариваешь.

Короче, девчонки чуть не поссорились в тот вечер. Хорошо еще, что до отъезда оставалось всего два дня и нужно было собирать чемоданы, носиться по базару в поисках сувениров и решать, стоит ли покупать фрукты здесь или лучше взять по дороге. Вся эта суета отвлекла их от предмета спора и тема мужчин кое-как закрылась… Решили отложить разговор до дома. Вот если в Ленинграде они себя каким-то образом проявят, то тогда можно будет решать, насколько все серьезно. А всякие курортные знакомства — не показатель.

Ира и соглашалась, и не соглашалась с подругой. Действительно, странно: взрослые мужчины знакомятся с девчонками. Что за интерес? Зачем? Если просто переспать, то такой подход Ире совсем не нравился. С другой стороны, ей было приятно провести с ними время. Ей вполне импонировало уважительное отношение, умный разговор. Никакой пошлости, никаких намеков…

Через два дня девочки уезжали, мужчины провожали. Причем очень красиво. Помогли с чемоданами, усадили в вагон, переговорили с проводницей, чтобы поглядывала за девочками. А напоследок сбегали в здание вокзала, купили по букету цветов, фруктов в дорогу и горячих чебуреков.

Девчонки были сражены окончательно. Особенно Ира. Она смотрела на Михаила совершенно обалдевшими глазами, прижимала к себе букет и чуть не шмыгала облупленным носом. Михаил поцеловал девушку в щеку, прижал ее голову к своей груди и еле слышно выдохнул:

— Малыш! Не грусти! Скоро вернусь! Увидимся.

Расставание с Иваном далось Ирине легко. Она даже не грустила, хотя это было бы вполне объяснимо. В самолете сидели вместе, но уже как-то немного отстраненно. Все: отдых закончился, связь, скорее всего, тоже…

Пора возвращаться к привычному режиму жизни, к устоявшемуся распорядку. У каждого свои проблемы, свой микроклимат, свой круг общения. Иван листал журналы, которые предлагались в самолете, и явно не замечал, о чем в них идет речь. Так, картинки. Смотрел подолгу в окно. Там тоже не было ничего интересного. Принимался за кроссворды, но они быстро надоедали… Ирина дремала, прокручивая в уме предстоящие дома дела…

Да, отпуск получился прекрасным! Сбылась ее мечта побывать в Африке. Покупаться в океане. Да еще и любовника заполучить! Ну пусть он не очень молодой, всего-то на несколько лет моложе, но это же классно! Чувств, правда, особых он в ней не вызвал, но те ощущения, что она испытала в его объятиях, очень даже ей понравились.

Она, долгие годы общаясь со зрелым мужем, и не представляла себе того молодого задора, энергии, страсти, которыми наделены мужчины хотя бы ее возраста. Не говоря уже о более юном. Там все не торопясь, размеренно, бесстрастно, как физзарядка, когда надо каждое упражнение выполнять определенное количество раз в строго определенном порядке, с заданной скоростью и строго соблюдая ритм: вдох-выдох, вдох-выдох…

Поначалу в этой размеренности и ритмичности она видела особую прелесть, умела подстроиться под мужа и получить разрядку. Тогда ей казалось, что это и есть настоящий секс, когда четко знаешь, что за чем последует, какую позу лучше принять, чтобы ему было удобней, какое слово в какой момент сказать, чтобы возбудить его чуть больше…

А здесь она столкнулась с бесконтрольностью, необузданностью, с такой искренней горячностью, причем и своей, и Ивана, что даже поразилась самой себе: ой, а что это со мной такое? Правда, связь-то их длилась всего несколько дней и неизвестно еще, как бы их отношения складывались, общайся они годами.

Но Ирина не хотела ничего представлять, пусть даже в воображении. Она наслаждалась воспоминаниями этих нескольких дней, открывала саму себя с неизвестной доселе стороны, радовалась своим открытиям и была благодарна судьбе за такую прекрасную поездку.

Разлука ее не пугала. Она ведь не влюблена, не очарована своим спутником. Он просто приятен ей, просто мил… А это не повод для грусти. Совсем даже не повод…

Девчонки ехали домой, не замечая, казалось, ничего вокруг. Поезд был старый, грязный. Занавески отсутствовали. Белье выдали серое, влажное… По их плацкартному вагону постоянно ходили какие-то люди, хлопали двери. Кто пил водку, кто громко спорил, кто пытался уложить ребенка спать. Дорога обещала быть далеко не из приятных. Но Ира и Люда выглядели какими-то отрешенными, отстраненными от всей этой вагонной суеты. Как будто поезд отдельно, они — отдельно. Единственная забота, которая их несколько волновала, это фрукты. На станциях местные жители, кроме семечек, пирожков и домашнего вина предлагали персики, абрикосы, сливы. Причем все это в изобилии, ведрами… Все ароматное, спелое, душистое. Хотелось угостить родителей, закрутить на зиму компотов, наварить варенья. Единственный вопрос: как довезти? Не испортятся ли фрукты в дороге? Вдруг их не встретят? И как тогда быть со всей этой вкуснотой?

На свой страх и риск решились. Оставили на всякий случай денег на такси. Хотя родители обещали приехать встречать их на вокзале, но всякое в жизни бывает…

Содержимое ведер ловко пересыпалось в огромные пакеты, купленные здесь же, на перроне. Пакеты с трудом разместились в багажном отделении под нижними полками, и без того забитыми почти до отказа. И аромат абрикосов сопровождал пассажиров до самого Питера.

Купив фрукты, девочки успокоились и погрузились каждая в свои мысли. Люда уткнулась в книгу. Она училась в пединституте, и ей многое надо было успеть прочесть за лето. На отдыхе, понятное дело, не до того было. Зато в дороге она со рвением наверстывала упущенное. Страницы так и мелькали.

Люда периодически вздыхала, меняла местоположение, то ложилась, то садилась, то откидывалась на сомнительного вида подушку, но главное, не приставала к Ире ни с какими расспросами. Та сидела, тупо смотрела в окно, думая только о своем новом знакомом. Странное чувство он у нее вызывал. Вроде бы настороженности, недопонимания, недоверия. И в то же время интерес. Вспоминались его глаза глубокого серого цвета, морщины на загорелом лице, открытая улыбка… Вспоминались его прощальные слова, взгляд, когда он дарил ей букет, пожатие сильной руки… Рука сильная, а прикосновение получилось таким нежным, таким проникновенным… Ирина вздыхала, периодически смахивала слезы, печалилась, грустила, надеялась на встречу и не очень-то верила в нее.

На вокзале девчонок встретили родители. Фрукты благополучно довезли, поделили пополам, закатали компоты.

Ирина грусть не проходила. Она считала дни, оставшиеся до приезда Михаила. По ее подсчетам, он должен был приехать послезавтра… завтра… уже сегодня… неужели приехал? Но никаких звонков не было. Ира запретила себе ждать, специально уходила на целый день из дома, чтобы не зависеть от молчаливого телефона, загружала себя какими-то делами, лишь бы не сидеть в бесплодном ожидании…

Она уже была готова согласиться с Людой, что мужчины просто хотели развлечься с молоденькими девушками, ничего серьезного не имея в виду. И если бы им удался курортный роман, то и ладно. А так… Ничего интересного от девчонок мужчины не получили. За оставшиеся два-три дня нашли себе, наверное, кого-то посговорчивей и про них — малолеток — забыли.

— А как же цветы? Взгляды? — не унималась Ира.

— Ир, ну ты как ребенок, ей-Богу! — Люду раздражала детская доверчивость подруги, ее инфантильное отношение к миру. — Пора взрослеть!

Ира замыкалась в себе, Люда нервничала: ей и жаль было Иришку, и в то же время она недопонимала столь восторженного и оторванного от жизни взгляда на мужчин.

Сама Люда тоже была девственницей, но характером обладала более жестким. Была практична и приземлена в отличии от своей романтически настроенной подруги.

Самолет попал в зону турбулентности. Поначалу трясло слегка, а потом все сильнее и сильнее. Только стали предлагать напитки, как раздалась команда командира корабля:

— Внимание! Всем бортпроводникам прекратить обслуживание пассажиров! Занять свои места. Пассажирам пристегнуть ремни, убрать столики, спинки кресел привести в вертикальное положение!

Ирина заволновалась. Она спокойно воспринимала перелеты и особенного страха никогда не испытывала, а в этот раз начало трясти уж очень существенно… Самолет, казалось, проваливается куда-то. Он и в самом деле попадал в воздушную яму. Но одно дело, когда это происходит непродолжительное время. И совсем иначе, если самолет трясет постоянно на протяжении десяти минут. Кроме того, создавалось впечатление, что аэробус переваливается с боку на бок. Дети начали плакать, некоторые пассажиры судорожно проверяли наличие гигиенических пакетов в спинках впереди стоящих кресел. В глазах людей плескалась тревога, кто-то замирал от страха, широко раскрыв глаза. Кто-то, наоборот, зажмурился и тихо молился.

Ира нащупала руку Ивана и буквально вцепилась в нее.

— Не волнуйся! — Голос мужчины был спокоен.

— Ой! — на очередном провале вскрикивала Ира и еще сильнее сжимала руку своего спутника.

— Ничего страшного! Сейчас выйдем из этой зоны и полетим спокойно!

— Ты так уверен? Откуда ты знаешь? Ты что, совсем не боишься?

Иван спокойно улыбнулся:

— Не боюсь. Я в своей жизни столько полетал… Разве это болтанка?! Так, легкая разминка. Бывали испытания и пожестче. И то ничего. Вот сижу рядом с тобой живой, здоровый…

Его тихий голос, теплая рука, размеренный разговор каким-то странным образом, но понемногу успокоили Ирину. А Иван продолжал что-то говорить, рассказывать истории прошлых поездок. Даже анекдот смешной очень к месту вспомнил. А потом как-то перешел на тему их взаимоотношений. Причем говорил сам, не нуждаясь ни в ответах, ни в ее реакции. Ему достаточно было, что она его слушает и слышит.

— Знаешь, когда я тебя увидел первый раз… ну еще в аэропорту… когда мы всей группой собирались, то немного удивился даже. Неужели такая симпатичная женщина и одна?! Потом пригляделся: кольцо обручальное на правой руке. Думаю, вряд ли такую даму интересную муж одну отпустит отдыхать. Все искал глазами: где же тот мужчина, с кем ты летишь? А когда понял, что ты одна, так искренне обрадовался…

Он помолчал мгновенье, пережидая очередной провал самолета, потом сказал:

— Меня так удивила эта моя радость. Вот, думаю, дурак. С чего я так обрадовался? А взгляд уже только тебя искал, только тобой утешался, только в тебе видел интерес. Мне почему-то приятно было наблюдать за тобой: как прошла, как повернула голову, как смотришь на часы, листаешь журнал… Ты не замечала меня. Или делала вид, что не замечаешь… Это не важно. Уже в тот, в самый первый момент, я почувствовал: моя женщина. Потянуло… Зацепило…

Он задумался, подбирая слова:

— Черт его знает, как это происходит… Тяга какая-то, внутреннее возбуждение, волнение, трепет… И уже будто ниточка образовалась. Ты еще ничего не знаешь толком, ничего не чувствуешь, еще ничего не случилось… И в то же время случилось самое главное: возникло желание! И ты невольно уже попала в пространство моего желания. Мне не хватает слов объяснить тебе, но, по-моему, ты соглашаешься со мной…

— Да, пожалуй… — Ирина забыла про болтанку, про опасность, про свой недавний страх и всецело включилась в разговор. — Пожалуй… — повторила она. — Я помню какое-то неясное томление, радостное предчувствие, ожидание чего-то прекрасного. Конечно, надо признать, что я находилась в приподнятом настроении: отпуск, путешествие, Африка, преддверие приключений… Но ты прав: к этому примешивалось что-то энергетически наполненное… Какой-то эмоциональный импульс извне. Это, видимо, и было твое желание.

— Ну вот, видишь, значит, ты и вправду почувствовала мое стремление.

— А ты что, вот так сразу и захотел меня? — Ира лукаво заглянула ему в глаза.

— Ирочка! Боюсь показаться циничным, но если мужчине нравится женщина, значит, он ее хочет. Все эти романтические выдумки типа подержаться за ручку, проследить взмах ресниц — все это годится для пятиклассниц… А у взрослых мужчин все конкретно: понравилась баба? В койку!

Ира разочарованно вздохнула.

— Нет, нет! Ты подожди. Это я тебе говорю о первом впечатлении, о физиологической реакции мужчины на понравившуюся женщину. Кстати… Не думаю, что женщины принципиально иначе устроены.

— То есть?

— Ну что, ты хочешь сказать, что не задумываешься о сексе с приглянувшимся мужчиной? Наверняка задумываешься и представляешь себе какие-то подробности, и невольно пытаешься предугадать, а каков он в постели? А чем он может меня очаровать? Удовлетворит ли мои запросы? Оправдает ли мои ожидания? Нет? Я не прав?

— Интересно. Никогда не задумывалась… А вот ты сейчас сказал, и я, скорее всего, вынуждена согласиться. Пожалуй, что ты и прав.

— Это потом уже начинается наслаждение… Это потом уже хочется дотронуться, прикоснуться, ощутить тепло… Это потом ты ловишь взгляд, вздох, улыбку… А поначалу, конечно, желание все затмевает. Не знаю, может, я зря все обобщаю… И говорю так уверенно, словно я уверен, что весь мужской род именно так себя и ощущает… Может, процесс возникновения желания у всех по-разному протекает… У меня вот так…

Болтать перестало. Прозвучал голос командира:

— Уважаемые пассажиры! Мы вышли из зоны турбулентности. Можно отстегнуть ремни. Бортпроводникам — возобновить обслуживание пассажиров.

— То есть получается, что ты влюбился в меня с первого взгляда? — продолжала допытываться Ирина.

Иван задумчиво вздохнул:

— Мне кажется… А может, я и ошибаюсь… По-моему, именно первый взгляд всегда все определяет. Первое впечатление, первая реакция.

— Как? — удивилась Ира. — Ты хочешь сказать, что все влюбленности — с первого взгляда? И все люди в мире только так мгновенно и влюбляются? — Она недоверчиво улыбнулась и потянулась к соку.

— Звучит, конечно, сомнительно… Только, знаешь, где-то я слышал, что есть теория, согласно которой все происходит именно так… Просто человек очень часто не помнит своего истинного первого впечатления. А оно, как говорят психологи, не обманывает. Ну меня во всяком случае не обмануло.

— Слушай! Ты так интересуешься психологией взаимоотношений?

— А ты нет?

— Ну как? Я… мне интересно, конечно, отношение полов и все, что с этим связано, но на обывательском, я бы сказала, уровне. А ты, похоже, всерьез этим занимаешься?

— Да! Я пошел на психологический тренинг однажды. Меня так увлекло. Я буквально влюбился в науку эту, ну… в психологию… я имею в виду.

— И что?

— И решил получить второе высшее. Так… для себя. Не для диплома, не для работы. Это оказалось настолько интересно! Захватывающе даже!

— Правда?! Надо же, столько времени общались и ничего друг о друге не знаем.

— Так мы общались-то с тобой на другом уровне. Не до разговоров было!

— Это точно! — Ирина довольно заулыбалась. Вспомнились ей их сексуальные игры: то на пляже, то на ночном берегу, то на балконе… Она блаженно откинула голову, заулыбалась…

Иван почувствовал ее состояние моментально. Сказал тихо-тихо:

— Иди в туалет. Я за тобой.

— Что? — Губы вмиг пересохли, голос охрип.

— Ты все поняла правильно. Иди!

Бабушка у Иры была мировая. Ира ее обожала. Причем нельзя сказать, что бабушка уделяла внучке много времени. Скорее наоборот. Но те несколько часов, которые им удавалось провести вместе, Ирочка помнила долго-долго, настолько это время было заполнено душевностью и теплотой.

Дело в том, что, когда родилась Ира, бабушке только-только тридцать восемь исполнилось. Сама она родила свою дочь Ольгу — Ирину мать — в девятнадцать. И та — также. В семье вечно гуляла шутка:

— Третьего раза не избежать. Глядишь, и Иришка рано замуж выскочит, пойдет по нашим стопам. В девках не засидится.

В Ирины восемнадцать бабушке было всего пятьдесят шесть. На пенсию она выходить не думала. Была бодра, динамична, практически всегда пребывала в приподнятом настроении и, что удивительно, сохраняла свою женскую привлекательность. Можно даже сказать, чрезвычайную привлекательность. Возле нее вечно вились мужчины. Кто-то звонил, кто-то провожал до дома. Кто подвозил до работы, кто помогал донести сумки…

При всем при этом бабушка недавно в очередной раз вышла замуж, то ли третий, то ли четвертый, уже толком никто и не помнил, включая саму бабушку, потому что в промежутках между официальными случались и гражданские браки. И что интересно: все бывшие бабушкины мужья-любовники-поклонники-воздыхатели сохраняли с ней чудные отношения долгие годы, продолжая общаться, поздравляя с праздниками и помогая в трудных жизненных ситуациях. Все, за исключением, пожалуй, первого мужа, но он — этот первый муж — был так давно и не очень долго, что о нем вообще как-то все со временем позабыли.

Нет, конечно, бабушка не была женщиной легкого поведения. И несерьезной особой ее тоже нельзя было назвать. Просто она была такой настоящей, такой искренней, милой… Истинной женщиной она была, одним словом!

За собой ухаживала с упоением! Никто ни разу не видел ее с облупившимся лаком на ногтях или с сединой в волосах. Всегда ухоженная, с легким ароматом духов, всегда с улыбкой!

А как она заботилась о своих мужчинах! Они буквально таяли рядом с ней. Они растворялись в ее участии, внимании, ласке! Как она готовила! Как эстетично украшала стол, приглашая к чаю. Любой перекус в ее исполнении превращался в красивый ритуал. Отсутствие изысканных угощений она с лихвой компенсировала богатой сервировкой: салфеточками, свечами, хорошей посудой. К тому же в арсенале у бабушки всегда было варенье из крыжовника. Оно у нее получалось поистине королевским: с прозрачными золотыми ягодами, незабываемым ароматом и долгим послевкусием. Так что врасплох ее застать было невозможно. Ничего себе «врасплох», когда и свечи, и фарфор, и королевское угощение.

А как она готовила ванну своим мужчинам?! Даже в то время, когда в магазинах не было ничего, бабушка умудрялась доставать пену для ванны, пахучие шампуни и нежные кремы. И вот она набирает воду, добавляя в нее ароматную пену, зовет мужчину… Тот ложится и блаженствует. Нежится, расслабляется. А бабушка все время рядом, но рядом не навязчиво, а почти незаметно. Однако, если спинку потереть, пожалуйста. Голову помыть? Без проблем. А уж помочь облачиться в махровый халат? Это святое! И все у нее с удовольствием, без напряжения. Как будто она и не устает вовсе и не раздражена никогда ничем.

Помнится, Иришка, будучи еще девчонкой, спросила у нее:

— Бабушка! Скажи… Только честно!

— Что, милая?

— Вот я смотрю на тебя: всегда-то ты веселая, всегда улыбчивая. Ну ведь бывает же, что ты себя плохо чувствуешь или настроение грустное.

— Ну, конечно, бывает. Я же живой человек.

— А никогда этого не видно. Такое впечатление, что ты всегда всем довольна, что ты всегда рада и своим мужьям, и нам…

Бабушка рассмеялась легко и искренне:

— Ирочка! Послушай меня… В двух словах не объяснить… Но если тебе интересно, мы поговорим с тобой… Чуть попозже… Вот замуж соберешься и поговорим. Так уметь себя вести — это целая наука… Искусство даже, я бы сказала.

— Ой, бабушка! А зачем чего-то ждать? Когда это еще я замуж соберусь? Расскажи сейчас…

— Девочка моя! Это не рассказ получится, а обучение. Готова ли ты к работе над собой?

— Да, конечно, готова! — беспечно и не задумываясь ответила Ира.

Бабушка недоверчиво посмотрела на внучку.

— Ну что ж, раз готова, давай учиться… Доставай тетрадь. Начнем первое занятие.

…Туалетная комната в самолетах настолько мала, что и один-то человек в ней не очень комфортно себя чувствует. А уж когда двое… Но Ира давно уже открыла для себя простую истину: было бы желание! Если человек чего-то по-настоящему хочет, то он к этому стремится и у него все получится.

В этом миниатюрном помещении они с Иваном молча, быстро и творчески нашли удобное положение и невзирая ни на что предались интимному процессу.

Это оказалось настолько захватывающе! Ирина даже не ожидала, что ее настолько возбудит обстановка… Кругом люди… Кто-то ждет своей очереди в туалет… Кто-то явно догадывается о цели их совместного посещения туалетной комнаты… Возможно, звуки из кабинки долетают до пассажиров. А звуки Ира издает очень даже красноречивые. С одной стороны, она понимает, что надо бы сдерживаться. А с другой — возникает вопрос: зачем? Всех этих людей она наверняка больше никогда не увидит. Она сомневается даже в том, встретятся ли они когда-нибудь с Иваном. Так чего ей стесняться? Зачем ограничивать себя в проявлении эмоций? Люди же позволяют себе плакать в общественных местах, повышать голос на детей, наказывать их, ссориться… То есть выражать негативные эмоции. А почему положительные импульсы она должна сдерживать? Нет, она, конечно, понимает, что есть какие-то правила поведения, этические нормы, есть понятия: прилично — не прилично. Но в этот раз ее так раззадорила ситуация, что она даже и не волновалась: услышать ли, осудят ли, сделают ли замечание… Плевать!

Иван, похоже, тоже завелся не на шутку. Полузапретная ситуация, в которой они оказались, возбуждала его чрезвычайно… Он готов был продолжать процесс еще и еще, не в силах ни остановиться, ни завершить любовный акт…

Ему вспомнилось, как буквально пару дней назад Ирина задала ему вопрос:

— Скажи, а тебе в любовном соитии что больше нравится: сам процесс или кульминация?

Он не задумываясь ответил:

— Конечно, процесс! Особенно это начинаешь ценить с годами! Это по молодости казалось, что слаще пика кульминации ничего нет. Что это самое яркое наслаждение, самое острое! А сейчас, когда способен управлять интимной игрой, когда можешь оценить и осознать всю прелесть момента… Сейчас я отвечу тебе однозначно: процесс!

Вот и здесь, в этой крошечной кабинке, в этих далеко не романтических условиях, он наслаждался процессом соития с любимой женщиной и готов был продолжать еще и еще…

…У бабушки был старенький диван. Лет ему, наверное, двадцать пять — тридцать было. Не старинный, нет, не антикварный, а просто старый. Но «старым» его никто не называл. «Старенький». Это и ласково, и очень точно.

А вообще-то правильное его имя — «сонный диванчик». В чем был секрет этого изделия, никто сказать не мог, но стоило только кому-то на него присесть или прилечь, как человек проваливался в полудрему, а потом и в сон. Легко, свободно, без усилий. Его и с места на место переставляли, чтобы проверить, в нем ли непосредственно дело или в его местоположении, и разными покрывалами накрывали, и обивку обновляли… Нет! Своих волшебных свойств он не утрачивал.

Бабушка и сама любила на нем отдыхать, и гостям частенько предлагала на него прилечь, чтобы расслабились после чая, подремать…

А если уж у кого в семье случалась бессонница, стресс или волнение какое чрезмерное, то все шли на сонный диванчик. Этот волшебный предмет мебели выручал всех. Стоило забраться на него с ногами или прилечь, как сладкая дрема утяжеляла веки, глаза сами собой закрывались, руки-ноги наливались приятным теплом, и… человек погружался в сладкий, оздоровительный, приятный сон. И сколько бы этот сон ни длился — от пятнадцати минут до нескольких часов — просыпались все всегда в хорошем настроении, по-настоящему отдохнувшие, бодрые, полные сил, энергии, желаний!

Поистине — волшебство!

Вот на этот самый диванчик бабушка усадила шестнадцатилетнюю внучку для проведения первого урока.

— Ой, бабушка, а на диванчик-то зачем? Я же засну сразу! — недоуменно воскликнула Ира.

— Заснешь, как только перестанешь воспринимать новую информацию. Зато то, что усвоишь, навсегда!

Ирина открыла тетрадку, написала число.

— Как назовем наш курс? Какая тема первой лекции?

Без тени улыбки бабушка ответила:

— Искусство жить. А тема сегодня: любовь к себе.

Ира фыркнула, однако старательно записала услышанное в тетрадь.

— Ой, ну что ж ты мне нового можешь рассказать о любви к себе? Это же элементарно!

— Правда? — Бабушка удивленно подняла брови. — А я-то всю жизнь учусь этому и никак не достигну совершенства. Может, ты мне тогда объяснишь, что есть любовь к себе? А?

— Ой, бабуль, — скривилась Ира. — Ладно, рассказывай! Только мне кажется, что я себя очень даже люблю, — Ирина сладко зевнула и, явно сопротивляясь сну, приготовилась писать.

— Сейчас, только чайник поставлю, — сказала бабушка, направляясь на кухню.

Когда через минуту она вернулась, внучка тихо посапывала на диване, зажав карандаш в руке. Страницы тетради то приподнимались, то опускались от мирного посапывания девочки.

— Первый урок закончен, — констатировала бабушка шепотом. — Ну что ж, неплохо! Пожалуй, самый важный урок! Девочка созрела для обучения искусству любви. Девочка сама обратилась за наукой. Очень даже неплохо!

Бабушка Надежда Николаевна, а в молодости просто Наденька, была человеком, как принято сейчас говорить, продвинутым. Кроме этого, она была счастливым человеком. Всегда! Наверное, можно оспорить такое утверждение. Мол, постоянного счастья не бывает! Ну не бывает абсолютного счастья! В человеческой жизни есть место и проблемам, и горю, и переживаниям, и страданиям… Где уж о постоянстве счастливого существования говорить? И тем не менее… Надежда Николаевна создала для себя настолько комфортную жизнь, что находилась в состоянии полнейшей гармонии с миром. Причем как внешним миром, так и своим внутренним. Как ей это удавалось? Вот удавалось как-то.

Любую проблему, с которой ей приходилось сталкиваться, Надежда рассматривала всесторонне и прежде всего искала в ней нечто положительное. Если уж положительные характеристики проблемы были крайне сомнительны (например, болезнь ребенка), то она старалась прежде всего понять причину, разобраться в ней, а потом, сделав выводы, спокойно приступить к созидательному осознанию. И причина ею рассматривалась не примитивная: типа «Растянула ногу, потому что упала. А упала, потому что поскользнулась. А поскользнулась, потому что было скользко». Нет. Вопрос ставился по-другому.

Нога, ноги — это олицетворение направления пути человека. Если повреждаются ноги — значит, что-то не так с направлением движения. Туда ли человек идет? Правильное ли решение принял? Видимо, нет, раз пространство его останавливает. И спасибо ему, пространству, что оно так милосердно. Можно было бы и перелом конечности получить или еще какую-нибудь серьезную травму, а уж растяжение — наименьшее из зол. С ним мы справимся. Главное понять, что не так, в чем ошибка, где источник нарушения гармонии.

Сама Надежда, конечно, додуматься до подобных тонкостей не могла. Но она оказалась способной ученицей, легко и радостно воспринимающей информацию.

А началось это ученичество очень давно.

Наденька после школы поступила в театральный институт. Шли послевоенные годы, и было даже немного странно, что в стране, первоочередной задачей которой было восстановление экономики, действовали театральные институты. Да еще и несколько. Наденька выбрала ВГИК, но не актерский и не режиссерский факультеты, что с ее внешностью и способностями было бы вполне логично, а экономический. В далекое постреволюционное время этот факультет был создан как административно-хозяйственный, а сразу после войны переоформился в экономический. Именно туда и попала Надя. Она, как и все население страны, была охвачена идеей послевоенного восстановления страны. Но поскольку ей очень нравился мир искусства, то пусть — решила она для себя — познание основ экономической науки будет происходить в рамках театрального учебного заведения. Ей казалось, что таким образом она убьет сразу двух зайцев: и экономику познает, и будет находиться в богемной среде. Правда, слово «богема» в ту пору не очень-то и звучало, но ощущение избранности тем не менее было и в стенах института, и в разговорах о выбранной Наденькой профессии.

Но, честно говоря, Наде было не до учебы. Поклонники одолевали юную красавицу, назначали свидания, предлагали руку и сердце. Самый настойчивый из них — Станислав — вскоре стал ее мужем, а через положенные девять месяцев отцом ее дочери Олечки. Станислав был совсем из другой среды, из рабочее-крестьянской, а отнюдь не из интеллигентской. Но чем-то он покорил ее. Надежностью, что ли, степенностью… Имел профессию, заработок и, что немаловажно, комнату в коммуналке.

Наденька, не успев насладиться студенчеством, окунулась в семейную жизнь, в материнские заботы. Помощи ждать было неоткуда. Станислав работал, она занималась ребенком и хозяйством. Институт пришлось временно оставить. Через год Олечку отдали в ясли. Причем не просто в ясли, а на пятидневку. Ну это когда ребенка в понедельник утром родители приводят в сад, а в пятницу вечером забирают. Молодых родителей такая организация дошкольного воспитания очень устраивала. И если поначалу им было как будто бы неловко перед ребенком, как будто тяготило чувство вины перед маленькой дочкой, то со временем все адаптировались к этой ситуации и так привыкли, что не замечали никаких моральных неудобств. Тем более что это было принято в обществе, никто никого за подобное отношение к детям не осуждал, не обсуждал…

Это сейчас может показаться диким: родить ребенка и отправить его с глаз долой на воспитание чужой тете. А тогда нет. Тогда все так жили, и лишь очень немногие женщины могли позволить себе не работать. О такой роскоши подавляющему большинству женского населения даже не мечталось…

Надя вернулась к учебе. Не на свой курс, а на курс младше. Здесь ей встретился Тимур. Кто он был по национальности, откуда он появился, каково его настоящее имя — похоже, этого не знал никто. Он мог быть казахом или корейцем, черкесом или ингушем. Или же метисом, что вполне соответствовало его внешности. Имя его иногда звучало как Тенгиз, иногда как Теймураз. Изредка ребята звали его Тиграном, еще реже Тамерланом. Он же всегда представлялся Тимуром. Ничего о себе не рассказывал. Но было ясно, что не просто так он появился в Москве и что с его появлением начнется что-то новое в жизни каждого, кто попадет в зону его влияния.

Тимур объявил себя учителем. Или мастером. Или гуру, что в принципе было не важно. Важно было другое: в воздухе зазвучали слова «карма», «реинкарнация», «космические законы»… Еще не говорилось ни о медитации, ни о концентрации, ни о просветлении… Еще не было практик выхода в астрал и посещения других миров, но уже было ясно: Тимур обладает тайным знанием. Пусть не во всем его объеме, что, видимо, невозможно в принципе, а лишь частицей его, но не просто обладает, а готов поделиться этим знанием с окружающими.

Ребят на его занятия поначалу собиралось великое множество. Он говорил пространно, порой едва понятно и добился того, чего, собственно, и добивался. А именно: половина слушателей сочли его лекции бредом и покинули странное сборище. Те из оставшихся, кто продолжал сомневаться, через пару-тройку занятий определились окончательно. И вот тогда, с самыми стойкими десятью — двенадцатью учениками он и начал истинный курс обучения.

Занимались вечерами в одном из залов института. Засиживались допоздна, не в силах разойтись, обсуждая услышанное, и удивляясь тому, что узнали.

Тимур рассказывал обо всем: о тайнах мироздания и о межличностных отношениях, о душе и о ее перемещении в пространстве, о космических законах и необходимости следования им в жизни, об энергиях и потоках, о вселенском разуме и дуальности мира, о задачах, которые стоят перед человечеством и о загадочных явлениях психики и природы.

Где, когда и каким образом он получил эти знания, Тимур никому не рассказывал, упоминая лишь имена учителей и книги великих посвященных.

После курса лекций перешли к практическим занятиям. Вот здесь начались и дыхательная гимнастика, и асаны, и многочисленные техники как расслабления, так и концентрации.

Бесконечные вопросы, которые задавали слушатели, не могли застать Тимура врасплох. Казалось, он знал все: почему люди болеют и отчего они несчастны, как полюбить самого себя и зачем это нужно… Можно ли понять законы взаимоотношений мужчины и женщины. И если можно, то как их использовать на практике. Что есть нирвана и стоит ли к ней стремиться… И прочее. И прочее…

Наверное, в его знаниях не было системы. Наверное, многое было перемешано, не до конца структурировано и им самим не совсем понято. И все же: какие-то крупицы сакрального знания с успехом были им переданы нескольким преданным ученикам, среди которых неотрывно находилась и Наденька.

Она настолько верила в то, что исходило от Тимура, что ни на минуту не усомнилась в истинности его учения.

На отношения с мужем Станиславом это, правда, никак не влияло. Поначалу не влияло. А со временем они почему-то стали все больше конфликтовать. Ему, естественно, не нравилось приходить вечером после тяжелой работы в холодный дом, где его никто не ждет. Дочь на пятидневке, жена непонятно где. На столе холодная похлебка или слипшиеся макароны. Это что — семейная жизнь? Это называется супружескими отношениями?! Он с ненавистью шел на общую кухню, под сочувствующие вздохи соседок ставил кастрюлю на газ, хлебал в одиночестве суп или жевал безвкусные макароны и ложился на кровать в ожидании жены.

Наденька прибегала восторженная. Не замечая недовольства мужа, кидалась к остаткам еды, мыла посуду, приглашала его пить чай.

За чаем муж остывал, рассказывал о работе, о планах предприятия, о том, какая смена получила переходящее Красное знамя, и об итогах соцсоревнования в текущем месяце.

Наденька делала вид, что вникает, но мысли ее витали очень далеко… Станислав чувствовал, что перестает быть интересен своей жене, но ни выразить это словами, ни сформулировать того, что происходит между ними, был не в силах. Ни интеллекта, ни духовного развития ему для этого не хватало. Он только понимал, что между ним и его любимой Наденькой остается все меньше и меньше общего. Пожалуй, только дочка. Да и то: суббота, как правило, рабочий день. Только в воскресенье они — семья. Но и тогда и он, и Надя все внимание сосредотачивали на дочери, а отнюдь не друг на друге. В парк погулять, на каруселях прокатиться, эскимо ребенку купить, почитать дочке книжку, искупать ее, подстричь ноготки, постирать одежду, собрать вновь в садик… Вот и все воскресенье… Вот и вся семейная жизнь…

Все это не нравилось Станиславу. Ладно бы хоть жена ждала по вечерам дома, а то ведь нет. Как бы не так. Где она пропадает? Какие такие занятия у них проводятся до позднего вечера?

— А ты встречай меня из института, — попросила его как-то Наденька.

К тому времени за ней стал ухаживать паренек из группы. Норовил вызваться в провожатые, но Наде он совсем не нравился. Это во-первых. А во-вторых, она замужем, между прочим. Так пусть муж и встречает-провожает. Незачем ей себя компрометировать в глазах соседок. И так косые взгляды бросают, да колкие реплики так и сыпятся со всех сторон:

— Не поздно ли возвращаешься? Смотри, мужа не проворонь!

Или:

— Ишь, гулена! Ребенок, муж — все нипочем! Каждый день затемно!

А то и того хуже:

— Ой, явилась не запылилась… Шляется где попало, а мужик один мается… Внимание, что ль, на него обратить?

Надя и слышала эти слова, и не слышала. Ну что к глупым бабам прислушиваться? Кроме своих сковородок, ничего знать не хотят. Разве им дано понять тайны мироздания? Им бы лишь сплетни разводить да в замочную скважину к соседям подглядывать… Но и совсем игнорировать мнение общества не получалось. Тем более что муж, невзирая на покладистый и спокойный характер, все чаще и чаще высказывал недовольство своим одиноким времяпрепровождением.

Вот тогда-то Надя и предложила ему встречать ее вечерами. Такое простое решение оказалось поистине спасительным. И почему оно ей раньше не пришло в голову?

Они шли вместе по пустынным московским улицам… К ним как будто возвращалось былое состояние влюбленности трехлетней давности… Но к сожалению, оно оказалось обманчивым и безнадежно ушедшим. Она ему — про кризис идентичности, он — про показатели соцсоревнования. Она — про ментальное самосознание, он — про пятилетку за четыре года. Она — про жизненную энергию и экзистенциальные потребности. Он — про задачи, выдвинутые собранием трудового коллектива.

И все же… как-то они сосуществовали. Как-то приспосабливались, находили общие точки соприкосновения. Так продолжалось два года. Лекции у Тимура продолжались. Занятия становились все более насыщенными, пока в какой-то момент Тимур не пропал. Правда, сказал перед этим:

— Меня позвал учитель. Я уезжаю. Как надолго, не знаю. Приеду, продолжим. Кому надо, меня найдут.

Слушатели приуныли. Однако Тимур сохранял оптимизм и дал своим ученикам задание:

— В мое отсутствие у вас будет возможность отработать на практике те законы, о которых мы с вами говорили, и окончательно понять, нужно вам это знание или нет. Легче вам с ним жить или сложнее. Вы поймите, что, если бы вы общались с людьми, обладающими теми же самыми знаниями, тогда другое дело. Но вы одиноки в своем стремлении к самопознанию и совершенству. И сможете ли вы ужиться с окружающим миром — вот главное. Пока я был рядом, мы с вами советовались, что-то решали вместе, корректировали различные ситуации, медитировали… Без меня будет сложнее… Намного сложнее… Но я верю в вас. Не сходите с нашего пути! Хотя… — тут он вздохнул и замолчал надолго.

Ребята не перебивали, переваривая внутри себя услышанное.

— Хотя, — продолжал Тимур, — идти по пути или нет — личное дело каждого. Я никого не вправе убеждать или агитировать. Увидимся, тогда будет ясно, кто что воспринял и насколько преуспел в саморазвитии.

Так он сказал и пропал. Надолго. А через полгода появилась Аля. Такая же загадочная, как и Тимур. Без возраста, без точного имени… Но Аля по-настоящему перевернула Надины представления о жизни…

Ира с Иваном расстались в аэропорту довольно сухо. И даже непонятно почему. Ира, видимо, очень устала. Ей было не до сантиментов, не до проявления чувств… Самолет приземлился в Москве, в Домодедово. Ей надо было переезжать в Шереметьево-1, чтобы лететь в свой Питер. Получение багажа, заказ такси, последние приветы всем тем, с кем вместе путешествовали… Конечно, несколько слов она и Ивану сказала, мол, звони, приезжай… Увидимся, наверное, когда-нибудь, если бог даст. А он расстроился. Ждал, видимо, от Ирины совсем другого настроения. Думал, кинется к нему на шею, начнет целовать, шептать слова благодарности за совместный прекрасно проведенный отпуск, будет просить его о новой встрече, может, даже заплачет, не желая расставаться… А она ограничилась безликими:

— Звони… Приезжай…

Что это за слова такие? Сам он приготовил целую прощальную речь для нее. Он был готов сказать:

— Я так благодарен тебе. Причем не только за отдых. Да и не за отдых даже. А за встречу. Я так рад нашему знакомству. Как не хочется расставаться… Я хочу тебя… Вот мы еще не расстались, а я уже скучаю по тебе. Давай договоримся, давай решим, когда мы увидимся снова. Хочешь, я прилечу? Через неделю? Через две? Хотя бы на выходные? Или прилетай ты! Я покажу тебе Казань, мы поедем на дачу! У меня там так красиво!

Многое хотелось ему сказать ей… Но не стал. Увидел усталые глаза, услышал ничего не значащие фразы и… не стал.

Расстроился. Прикоснулся губами к ее щеке, закрыл за Ириной дверцу такси и пошел регистрировать свой билет. Ему с вылетом повезло больше: тот же аэропорт и вылет, очень удобный по времени.

Ирина ехала в такси и всю долгую дорогу пыталась разобраться в причине своего раздражения. Она никогда не замечала за собой беспричинно плохого настроения и каких-то необъяснимых капризов. Как правило, если возникало недовольство, то причина была. Вот и сейчас она задумалась о том, что ей неприятно, почему вдруг после такого прекрасного отдыха, после приятного приключения в самолете она вместо того, чтобы порхать и наслаждаться жизнью, надула губы и пребывает в абсолютно безрадостном расположении духа.

Ответ оказался прост до банальности. Ей не нравится Иван. Казалось бы, ну и что? Не нравится и ладно… Но раз не нравится, нечего было вступать в интимные отношения. Незачем! Ну если еще на отдыхе этот курортный роман был более-менее оправдан, то самолет — это уже перебор! Конечно, она сама захотела. Никто не заставлял, не насиловал. Но видимо, не нужна была уже ей эта связь. Там, на отдыхе, поставили точку и хватит. Сама виновата…

Вспомнилась бабушка, которая всегда предостерегала от случайных контактов и беспорядочных связей. Ну беспорядочных-то у Ирины не было никогда, а вот курортные и случайные бывали. А бабушка говорила:

— Если нет чувств к мужчине, ничего хорошего не выйдет.

Ирина по молодости, помнится, пыталась спорить с ней:

— Да нет же, бабушка! Устарели твои понятия! Любовь — это одно, а секс — совершенно другое. Зачем смешивать два понятия?

Бабушка молча улыбалась и не ввязывалась в спор. Только повторяла:

— Если тебе своей энергетики не жалко, то пожалуйста!

Юная Ирина не понимала таких слов: «энергетика», «поток», «обмен энергиями». Почему ей должно быть жалко? И чего ей должно быть жалко? А теперь она прекрасно осознавала всю пустоту внутри себя. Отдать-то она отдала: тепло, порыв, импульс. А что осталось внутри? Чем заполнилось образовавшееся пространство? А ничем! Пустота — она и есть «ничто». Если бы она любила Ивана, если бы хотела взять частичку его душевного тепла, энергии любви, страсти, тогда другое дело. Она бы наполнилась всей этой красотой, обогатилась бы ею, расслабилась и наслаждалась бы жизнью. А так: себя опустошила, его опустошила. Вот о чем говорила прекрасная бабушка Надя. Она ведь еще тогда, много лет назад предупреждала:

— Умей взять у мужчины то, что он готов отдать. Умей отдать то, что необходимо мужчине. Только тогда вы будете единым целым, взаимодополняющим, взаимообогащающим друг друга… И только такая связь тебе будет интересна. А флирты, случайные связи останутся по ту сторону твоей жизни. Они не будут тебе нужны ни в каком виде. И именно потому, что, кроме опустошения, ничего не принесут.

Ирина всю дорогу теперь решала только одну задачу: как выйти из этого положения? Чем порадовать себя? Чем заполнить себя? Как? Какой энергией? Где ее взять?

Тогда, когда можно было спросить у бабушки, она не спросила. Раз бабушка сказала: «Не нужно себя растрачивать понапрасну», то Ира так и запомнила: не нужно. Ей бы, дурочке, спросить: «А что делать, если все же такое случится? Как тогда выйти из положения?» Наверняка у бабушки был ответ. Что же она не спросила?

Учебный процесс Надежды Николаевны с внучкой, к сожалению, проходил очень нерегулярно. Иришка не так часто бывала у бабушки. А бабушка далеко не всегда была в состоянии преподавать. То работа, то приглашение на премьеру, то очередной роман в разгаре… Обе буквально выкраивали время, чтобы хоть полчаса провести наедине. К тому же бабушка настаивала на диванчике, считая его не просто волшебным снотворным, но и дозатором знаний. Уж если что успела усвоить до тех пор, пока дрема не овладела сознанием, значит, достаточно.

Информацию выдавала дозированно, по крупицам, не скрывая особенно ничего, но и не стремясь рассказать все и сразу. Тем более что какие-то интимные вопросы нельзя было донести до внучки, пока та была девственницей. Бабушка так и говорила:

— Вот замуж соберешься, тогда новую дисциплину будем осваивать.

А поскольку с замужеством у внучки получилось все внезапно, то никаких новых знаний получить до свадьбы Ира не смогла.

Замужество свое Ирина всегда вспоминала с удивлением. Сколько лет прошло с того момента, а она все удивляется. Ей почему-то казалось, что в тот период, когда она принимала судьбоносное решение выйти замуж, какое-то наваждение случилось с ней. Будто это не она сама совершает поступки… Это какая-то другая девушка, пусть очень похожая на нее, но другая… А сама Ира со стороны наблюдает за перемещениями этой девушки, за ее действиями… Просто наблюдает, не желая ничего изменить… Да она как будто и не в силах ничего изменить…

Тогда, двадцать с лишним лет назад, вернувшись с побережья Черного моря, Ира горько переживала свое разочарование. Надо же, взрослый мужчина… Такой, казалось бы, положительный, надежный… А обманул. Но ведь никто его за язык не тянул! Ну и не обещал бы ничего! Не давал бы надежду. Так нет, заставил молодую девчонку скучать, волноваться, ждать…

Она уже пожалела, что не взяла у него телефон. Хотя вряд ли сама бы осмелилась позвонить. Что бы она ему сказала:

— Помните юную дурочку с пляжа?

Или:

— Почему вы не звоните? Я же так жду!

Или:

— Как вам не стыдно охмурять девушек и бросать их потом?

Все, что ни скажешь, прозвучит глупо и несерьезно…

Первые несколько дней Ирина кидалась на любой звонок в надежде услышать желанный голос. Потом желание сменилось апатией… Затем тоска навалилась невероятным грузом, затмив собой весь белый свет. В этом состоянии Ира написала свое первое стихотворение:

Телефонный звонок… Подбегаю,

Беру трубку, стою и жду…

А на том конце телефона

Кто-то нежно шепчет: «Люблю…»

Слышу, но боюсь ответить.

Что отвечу я, если там

Самый нужный стоит на свете,

Трубку мягко прижав к губам…

Что отвечу я, если скоро

Мы увидимся с ним опять.

Вот тогда и скажу те три слова,

Что заставят его трепетать.

А потом… Нет «потом» не надо,

Размечталась уж слишком я.

Что ответить ему, если в трубку

Он мне шепчет: «Люблю тебя»?

Как ни странно, ей стало легче. Она перечитывала сотни раз свое творение, рыдала над ним, но тоска и вправду чуть отступала. Наверное, правы те, кто советует свое настроение пытаться излить на бумаге: нарисовать или описать, или еще каким-то образом выразить. У Иры получилось. Она слегка успокоилась, немного пришла в себя, стала готовиться к занятиям, наряжаться, выходя из дома, встречаться с подругами.

Он позвонил через три недели.

— Привет! Узнаешь?

— Господи! — еле выдохнула Ира.

— Что «Господи»? Это не «Господи». Это Михаил.

— Михаил. — Ирина повторила как эхо его имя.

— Не забыла меня?

— Михаил. — По-прежнему тихо, мечтательно, с глупой улыбкой произнесла Ира.

— Ирочка! Девочка моя! Я вернулся!

— Да? Давно? — еще не веря своему счастью, смогла произнести Ира.

— Слушай! Тут целая история! Только вчера прилетел. Застрял на этом курорте дурацком на целых двадцать дней! Давай встретимся! Все тебе расскажу! Я так соскучился!

Они встретились. И как будто давние знакомые, бросились в объятия друг друга. Он закружил ее, подхватил и понес куда-то… Донес до какой-то скамейки, усадил, обнял… Она просто сияла от счастья… Ничего не спрашивала, ни о чем не говорила. Просто улыбалась и сияла.

А он рассказывал, как в последний день перед отъездом пошел купаться в море, как обжегся медузой, как получил сильнейшую аллергию… Друг отвез его в больницу, а сам поспешил на поезд. В тот момент Михаил, конечно, не догадался дать ему телефон Иры и попросить предупредить, что задерживается. Да он и не предполагал задерживаться. Ну день-два… Но вышло иначе.

Ожог оказался серьезным. Плюс лихорадка с высокой температурой, плюс какое-то высыпание на коже. Причем не только на ноге, куда его ужалила медуза, а на всем теле… Короче, провалялся он в этой больнице чуть ли не три недели. На ноги его все же поставили. Теперь вот он, здесь, перед Ириной: здоровый, красивый, счастливый!

Ира была, что называется, на седьмом небе от счастья. И стеснялась Михаила, и радовалась ему. И хотела обнять, и останавливала себя: удобно ли? И это сочетания желания и стеснения, порыва и робости, нежности и неловкости соединилось в ней в одно слово: влюбленность!

И когда Михаил без всяких торжественных речей, намеков и туманных объяснений просто назначил ей на следующий день свидание у загса, она, не задумываясь, согласилась.

— Паспорт не забудь! — сказал он ей, целуя на прощание.

Слова утонули в поцелуе. Она промычала что-то типа:

— Хорошо, не забуду! — Губы ее были заняты его губами. Руки обвивали шею. Сердце колотилось в бешеной пляске счастья.

Дома никому ничего не сказала. Молча разделась, легла. Не сомкнула глаз ни на минуту. Упивалась своим настроением, мечтала о свадьбе. Выдумывая себе платье, и фату, и туфли, и что-то еще. Потом возвращалась к воспоминаниям последних дней, улыбалась, шептала любимое имя и ждала рассвет.

…Аля появилась в институте так же неожиданно, как и Тимур. Так же, как и он, Аля ничего не рассказывала о себе, просто объявила, что она, по просьбе Тимура, будет продолжать преподавать в их группе. Группа к тому времени состояла из десяти человек — семи молодых мужчин и трех женщин, среди которых была и Надя.

Алю восприняли органично, тепло и сразу. Никто никогда не позволил себе никакого нелестного отзыва в ее адрес. Аля сразу заняла место учителя, никому ничего не доказывая, не объясняя… Да, она учитель. Тимур — учитель и Аля — учитель. Они разные, они, возможно, даже не похожи в плане преподавания, в стиле обучения. Но тем не менее оба они представители одного и того же направления, носители тайного знания. Поэтому у кого есть желание, те продолжают учиться, у кого нет, хозяин — барин, как говорится. Остались все. Единственное изменение было в том, что Аля разделила слушателей на две группы: женскую и мужскую.

Это поначалу удивило, а потом показалось вполне оправданным, поскольку преподавала Аля искусство любовных отношений, а состояло это искусство из очень многих нюансов, в том числе и из развития интимных мышц, что, понятное дело, принципиально отличается у мужчин и женщин. Собственно, подача материала, демонстрация техник владения мышцами, практические занятия — все это преподавалось раздельно и даже индивидуально. Неизвестно, как Аля справлялась с поставленной задачей в мужской группе, скорее Тимур должен был бы объяснять интимные вопросы мужчинам. Но видимо, справлялась. А с женской группой Аля творила поистине чудеса.

Начала она издалека. Сначала рассказала о строении тела: женского, мужского. Этот рассказ сам по себе вызвал смущение у женской группы.

В то время ни анатомии, ни физиологии в школах не преподавалось, никакой литературы на эту тему, кроме сугубо медицинской, не выпускалось. Поэтому все вопросы взаимоотношения полов были чуть ли не запретной темой. Но тем не менее или как раз поэтому вызывали жгучий интерес.

А дальше — больше. Строение женских половых органов, мужских половых органов. Различия в энергетичности, эмоциональности, сексуальности мужчин и женщин. Почему возникает интерес друг к другу? Что такое желание? Что такое страсть? Какие виды любви существуют? Каковы секреты взаимоотношений? И прочее, и прочее. А уже когда дошло до лекций о сексе, тут девчонки не просто смутились, а можно сказать, застыдились. Но только в первый момент. Деликатная Аля находила для описания процесса простые слова, не позволяя себе ни фривольности, ни вульгарности. Она, правда, и медицинских терминов избегала, чтобы не ставить девушек в неудобное положение, заставляя переспрашивать или уточнять что-то. А на доступном языке спокойно и без стеснения выкладывала перед слушательницами неисчерпаемый запас своих знаний. Секс традиционный, секс оральный, секс анальный. Каждая разновидность, казалось бы, известного процесса в действительности оборачивалась тонким мастерством, которое нужно было постигать и постигать.

Аля привезла с собой какие-то хитрые приспособления для развития интимных мышц. Зачем это нужно было делать, молодые женщины никак не могли взять в толк. Что там развивать? Для чего? Итак ведь все нормально! И Аля терпеливо объясняла, почему необходимо иметь сильное женское начало, насколько умение женщины владеть интимным процессом влияет не только на отношения мужчин к ней, но и на всю ее жизнь. И чем сексуальность отличается от сексапильности. Надя тогда и слов-то таких не слышала, не говоря уже о том, чтобы понять разницу. В общем, кладезь знаний был поистине неисчерпаем. И Надя с жаждой впитывала в себя Алину информацию: что-то запоминалось сразу и навсегда, что-то записывалось в толстую тетрадь. Техника упражнений, практические занятия тоже фиксировались в Надиных заметках.

Аля не устраивала никаких экзаменов, никаких проверочных контрольных. Брала за занятия деньги и все! А дальше — дело каждого! Если есть желание, значит, люди будут пользоваться знаниями! Нет — как хотите! И она повторяла слова Тимура:

— Личное дело каждого — идти по пути или нет. Похоже, вы на него встали. Вперед!

Для Нади открывался огромный мир, загадочный, притягательный, абсолютно неведомый ей ранее. Она даже не могла предположить, что существует искусство любовных отношений, что им — этим искусством — можно овладеть и применять на практике. Она как будто становилась другой после каждого занятия, как будто иначе взирала на мир с высоты своих новых познаний. Ей казалось, что меняется она только внутренне, внешне оставаясь сама собой. Но нет, с ее внутренними изменениями менялось и пространство вокруг. Соседи по коммуналке отчего-то вдруг все вместе стали уважительнее и серьезнее к ней относиться. Преподаватели в институте выделяли именно ее из всего потока, и создавалось впечатление, что лекцию они читают только для нее одной, обращаются только к ней и ответную реакцию ждут от нее же. Мужчины и до этого обращали на нее внимание, а теперь и вовсе прохода не давали. Она никогда не пребывала в одиночестве: вечно рядом вились молодые люди. Где бы она ни была: в институте, в транспорте, в театре — везде ее сопровождал кавалер, а то и двое.

С мужем вообще стали твориться чудеса. Он восхищался своей супругой все больше, хотя был довольно скуп на комплименты. Желание его к ней только усиливалось. Ему даже казалось, что с годами его жена возбуждает его все сильнее и сильнее, чему он и радовался, и удивлялся одновременно.

Но… Дочка росла. Коммунальная комната становилась мала. Ребенок иногда просыпался по ночам, когда родители расходились не на шутку: панцирная сетка нещадно скрипела, стоны становились все громче… Но так жили в то время все. Что можно было изменить?

В профсоюзном комитете завода мужа поставили на очередь. На получение жилья. Кроме того, что он был передовиком производства, он еще и общественной деятельностью активно занимался. Так что все шансы были. И шансы эти оказались отнюдь не призрачными.

Был период в послевоенной истории, когда пленные немцы строили дома москвичам. Добротно, умело, быстро. И пусть не в центре, зато качественно и красиво. И первый раз в первый класс Олечка пошла в новую школу в Филях. Семья переехала в новый дом, в зеленом сквере. Двухкомнатная квартира с высокими потолками, толстыми стенами, широкими лестничными пролетами казалась вершиной счастья. Свой санузел, своя кухня, своя жизнь, абсолютно обособленная от соседей, от посторонних глаз, от чужих любопытных носов и вездесущих ушей.

Однако, несмотря на внешнюю успешность, взаимоотношения между Надеждой и Станиславом складывались не очень. Все-таки невозможно было найти общий язык людям, не желающим его искать. Надежда, правда, кое-как пыталась продвинуть мужа, беседуя с ним, цитируя те теоретические выкладки из лекций, которые казались ей наиболее доступными его пониманию… Но Станислав отчаянно сопротивлялся, спорил с женой, считая все ее занятия чушью и безделицей. И вообще он хотел сына и все чаще заговаривал о втором ребенке.

Надежда чувствовала бесперспективность их взаимоотношений и искала повод рассориться с мужем. Он перестал ее интересовать. Особенно после того, как она закончила институт и вышла на работу в театр.

Станиславу очень не понравился выбор жены. Мало того что она устроилась работать в театр. Мало того что она перезнакомилась со всеми артистами, режиссерами и сценаристами. Так она еще и вечерами отсутствовала: то премьера, то приглашение на вечер, то ужин в ресторане.

Нет, семью Надя не забывала. Но при таком графике работы она, естественно, не могла много времени уделять дочери и мужу. Олечку пришлось отдать на продленку, а в помощницы по хозяйству позвать женщину из соседнего дома. Она забирала Олечку из школы, кормила, помогала с уроками, гуляла.

Станислав сидел вечерами дома, скучал, листал газету, играл с дочкой в домино… Надежда прибегала, как правило, возбужденная, переполненная эмоциями, под впечатлением то от нового спектакля, то от нового знакомства. Короче, обстановка в семье становилась напряженной.

Занятия с Алей Надежда вынуждена была прекратить, поскольку рабочая неделя не оставляла ей никакого времени на учебу. И все же однажды, сославшись на головную боль, она пораньше ушла с работы, чтобы забежать в свой бывший институт, где по-прежнему преподавала вечерами Аля.

Заявление в загс было подано. Ни одна подруга, даже Люда, ни родители — никто — не был поставлен в известность. Ира почему-то стремилась сохранить свое решение в секрете, хотя понимала, конечно, что без родительского участия в подготовке свадьбы не обойтись. Но все что-то тянула с объяснениями, боясь то ли сглазить, то ли потревожить внезапно обрушившуюся на нее радость.

До свадебного торжества оставалось всего пару недель, когда она осмелилась открыться бабушке.

— Ба!

— Да, Ирочка!

— Ба, я замуж выхожу!

— Да? Ну расскажи, кто он, твой избранник!

— Да что рассказывать? — с улыбкой начала внучка. — Зовут Миша. Он постарше. Мы уже и заявление подали.

— Как это? — насторожилась Надежда Николаевна. — А мама в курсе?

— Никто пока не в курсе. Я тебе первой говорю.

Неожиданно для Иры бабушка расстроилась.

— Баб Надь! Ты чего? Не рада за меня?! — изумилась Ира.

— Девочка моя! Как я могу быть рада или не рада. Я ничего не знаю. Я его никогда не видела. Я вас вместе ни разу не видела. Как я могу сказать, подходит ли он тебе? Как я могу хоть что-то посоветовать?

— Ну а что? Разве недостаточно того, что мы любим друг друга? — с вызовом парировала внучка.

— Любим — это как? Это что? Сколько времени вы знакомы? Где вы познакомились? Какие у вас отношения? Представлена ли ты его родителям? — Бабушка заволновалась. Она настолько любила свою единственную внучку, настолько переживала за нее, что никак не могла представить, как это можно — вот так внезапно, тайно, скороспело принять наиважнейшее в жизни решение, ни с кем не посоветовавшись, ни с кем не познакомив своего избранника.

— Любовь! — Бабушка с каким-то сарказмом повторила это слово. — Febris erotica — вот что это такое!

Ирочка заморгала. Она и выражение такое впервые слышала и к тому же знать не знала, что бабушка владеет латынью.

— Что ты сказала? — переспросила Ира.

— Febris erotica! — повторила бабушка. И перевела: — Любовная лихорадка. Вот что это такое. А никакая не любовь!

— Ну да! — согласилась внучка. — Пусть так. А разве это плохо?!

— Лихорадка — это всегда плохо! — глубокомысленно произнесла Надежда Николаевна.

Ира пила бабушкин чай, ела знаменитое бабушкино варенье и впервые в жизни не чувствовала вкуса.

Она почему-то думала, что бабушка обрадуется, весело засуетится вокруг нее, станет обсуждать, какое платье лучше выбрать и кого из девочек пригласить на роль свидетельницы. Но все получилось не так. И бабушка расстроилась, и Ирина засомневалась. Не в женихе, нет, конечно, а в выбранной линии поведения. Оказалось, что нет уже никакого времени на подготовку, что заказать-то ресторан жених заказал, а количество гостей никто ни с кем не оговорил. Что поиск наряда займет гораздо больше времени, чем предполагала Ирина. Что денег у родителей может не хватить на столь грандиозное мероприятие. И самое главное, состояло в том, что будущего мужа Ирочки никто из близких не видел, не беседовал с ним и вообще не представляет ни избранника дочери, ни ее дальнейшей жизни с этим человеком. Девчонке восемнадцать всего. Ему… Кстати, а сколько ему лет? Ирочка сказала, что старше. Насколько? Был ли женат? Есть ли дети? Кем работает? Где молодые думают жить?

Вопросов было такое количество, что Ирина растерялась. Да, чего-то она не додумала в своем решении. И бабушка как-то странно реагирует. Не радуется, не поздравляет, не целует свою внучку.

— Бабуль! Ну не переживай ты так. Давай я вас познакомлю. Хочешь, прямо сегодня?

— Девонька моя! Не так это делается. Не так.

— А как? — вытаращила глаза Ира. — Не знакомлю — плохо. Хочу познакомить — опять не то.

— Скажи родителям. Это первое. Затем назначьте дату семейного ужина. Придите вдвоем, а еще лучше — с его родителями вместе. Вы должны познакомиться, договориться о торжестве. Времени совсем не остается. Ты же подводишь свою семью! Разве ты не понимаешь?

— Почему, бабуль? Как подвожу?

— А так! До свадьбы две недели. Ни у тебя платья нет, ни у матери соответствующего наряда. А ведь это важно, чтобы и одеты все были красиво, и настроены миролюбиво. А какое может быть настроение, когда сплошная нервотрепка впереди?

Ирина в недоумении поежилась. И правда: столько вопросов нерешенных. Причем таких, о которых она даже и не подозревала.

— Еще один момент, — продолжала бабушка, — гости. На какое количество человек вы заказали ресторан?

— Ой, а я даже и не знаю, — засмущалась Ирина, — этим Миша занимался, а я не спросила.

— Вот видишь! А ведь мало того что нужно определиться с приглашенными, их же надо успеть оповестить. И они, в свою очередь, тоже должны успеть подготовиться.

— Ба… А может, ну ее совсем, эту свадьбу, а? Раз такие сложности. Распишемся в загсе. Обменяемся кольцами, и все дела. — Ирина произнесла эти слова раздраженно и даже как будто с досадой. Мол, недовольны, ну и вообще тогда ничего не надо. И опять же в душе надеялась, что бабушка начнет уговаривать, будет стараться сломить внучкино сопротивление. Что они в конце концов придут к единому решению, удобному для всех, правильному, хорошему решению.

Но бабушка обиделась. Вот уж чего не ожидала Ирина, так это такой реакции своей любимой бабушки.

— Делай как хочешь, — только и сказала она. Сказала и убрала со стола чашки. Мол, все, разговор окончен, чаепитие окончено. Аудиенция завершена.

— Ну бабушка, ну бабулечка! Пожалуйста! Не надо так! — Ира бросилась было обниматься, но Надежда Николаевна строго посмотрела на внучку, и та осеклась в своем порыве.

Домой шла озадаченная, растревоженная и в ужасном настроении. Сразу позвонила Мише. Тот ответил на удивление резко:

— А я тебе давно говорил: пошли знакомиться, давай разговаривать. А ты все оттягивала. Ну и что теперь? С матерью говорила?

— Нет еще!

— Срочно рассказывай все своим. Пусть назначают встречу. Я лично не собираюсь начинать семейную жизнь с осложнений отношений с твоими близкими. И, честно говоря, жалею, что раньше не настоял на встрече.

— Миша… Мишенька-а-а-а… Ну что сегодня все так жестко со мной разговаривают? — заныла Ира как малый ребенок.

— Все, Ир! Не канючь! Мне работать надо. Вечером позвоню. Пока.

— Миш, подожди! Миш! Ты хоть любишь меня? — всхлипнула Ира.

— Конечно, люблю! Дурочка ты моя маленькая! Давай исправлять положение! Все, до вечера! — и он положил трубку.

Разговор с родителями у Иры тоже получился непростой. Мать почему-то расплакалась, отец растерялся. Ира сидела перед самыми близкими ей людьми и недоумевала: как же так? У нее радость, у нее любовь, счастье, свадьба! А они все какие-то странные: то обижаются, то плачут.

В конце концов свадьба прошла более-менее нормально. И платье купили, и гостей собрали, и торжество провели весело.

Однако отношения с бабушкой дали трещину. И это было самое неприятное. Это перебивало Ирочкину эйфорию. Она так искренно любовалась обручальным кольцом на безымянном пальце… Она так воодушевленно вживалась в роль жены… Она так восторженно любила своего мужа. И только печаль об утрате близости с бабушкой отравляла ее счастливое существование.

Попытки к сближению результата не принесли. И не то чтобы бабушка была какая-то обидчивая или высокомерная. Нет, такого за ней никогда не замечалось. Но видимо, то ли разочарование постигло ее, то ли какая-то действительно глубинная обида не отпускала ее изнутри, но Надежда Николаевна на контакт шла не очень охотно и, если и принимала молодых у себя в гостях, то формально: без задушевности, без откровений, а так: типа светский прием. С традиционным чаепитием и вареньем, с разговорами об учебе, об общих знакомых и приближающемся отпуске. И не более того.

Иван звонил Ирине непрерывно. Не просто каждый день, а по нескольку раз на дню. «Боже мой! Сколько же он тратит на переговоры?» — иной раз ужасалась про себя Ирина. Но Иван, видимо, настолько нуждался в общении с этой женщиной, что не жалел ни времени, ни средств на телефонные разговоры.

Интересная мысль посетила его как-то. Пребывая на многочасовых психологических тренингах, он слышал массу информации. Кое-что записывал, что-то запоминал. Одна фраза особенно врезалась ему в память. Мол, если мужчина хочет строить с женщиной серьезные отношения, то он тратит на нее время, а если хочет быстро добиться ее близости, то деньги. Так или примерно так высказался кто-то из психологов, а Иван зацепился за эту фразу и часто вспоминал ее, примеряя то на одну свою знакомую, то на другую.

С Ириной он растерялся. Он готов был тратить на эту женщину и время, и деньги. Он готов приехать к ней, позвать ее в гости. Он готов разговаривать с ней часами. Он хочет баловать ее и потакать ее капризам, вкусно кормить, красиво наряжать. Что это значит? Что он и время, и деньги готов тратить на нее! Да что там деньги! Он огромный кусок своей жизни, своей души, своего внутреннего мира готов не просто потратить, а подарить ей, лишь бы приняла. Как быть с тем высказыванием психолога? Да и прав ли вообще он в своем довольно сомнительном афоризме? И самое неприятное: из всего перечисленного Ирине, похоже, ничего не было нужно от Ивана. К нему она не собиралась. К себе тоже не приглашала. Разговаривать разговаривала, но беседы столь длительные стали постепенно тяготить ее.

Часто она ловила себя на мысли: к чему все это? Кто он ей, этот Иван? Бывший любовник? Приятель? Друг? И что? Кем бы она его не считала, они все равно оставались, что называется, в разных весовых категориях. Он-то ее любил. И хотел. И мечтал возобновить и встречи, и отношения, и всестороннее общение. Не только по телефону, но и вживую. И не просто вживую, а очень-очень близко… То, что для Иры явилось тривиальным курортным романом, для Ивана оказалось чуть ли не роковой встречей. Он не мыслил уже своей жизни без Ирины. Он даже готов был отказаться от своего статуса холостяка и сделать ей предложение. Но она неоднократно повторяла, что замужем, и пресекала подобные разговоры на корню.

Однажды он все же приехал. Ире сказал, что в командировку, а на самом деле кто его знает. Позвонил ей ни свет ни заря:

— Ириш! Привет! Я в твоем прекрасном городе!

— Ну и молодец! — хриплым спросонок голосом отреагировала она.

— Ты что, приболела? — встревожился Иван.

— Нет. Просто еще не проснулась.

— Я разбудил тебя? Извини. Перезвоню позже.

Ира поняла, что встречи не избежать. И в то же время не хотела встречаться. Нет, ну можно, конечно, в кино сходить, в кафе посидеть… Главное, не вести душеспасительных разговоров и устраниться от близости. Он обидится, конечно. Ну и что?! А ей-то не все равно? Себя насиловать и заставлять Ира не собиралась. Хотя понимала, что некое сопротивление преодолеть придется. Так и случилось.

Иван весь искрился. Увидев Иру, он был счастлив, как ребенок, которого обещали повести кататься на аттракционах. И вот стоит этот ребеночек в парке, выбирает, на чем бы ему прокатиться в первую очередь. Качели, карусели, горки — все доступно! И так хочется все испробовать. И настолько радость рвется наружу, что кажется — вот он, самый счастливый день в жизни! Яркое солнце, синее небо и сбывшаяся мечта!

Так и Иван. Стоял, ждал Ирину и ощущал эйфорию. Еще не видел ее, еще было только предвкушение встречи, только преддверие свидания, а восторг оттого, что сейчас перед ним появится сама лучшая женщина, самая очаровательная, самая желанная — уже переполнял его. Он привез ей целую сумку подарков. Оставил, правда, в гостинице. Они же пойдут к нему в номер. Обязательно! Он уже и стол накрыл: вино, фрукты, орехи, шоколад. С букетом долго сомневался: то ли подарить при встрече, то ли украсить цветами номер в гостинице. Потом решил: и то, и другое!

А Ира появилась перед ним спокойная, с легкой улыбкой. Он кинулся целоваться. Но она приняла букет и ловко увернулась от страстного поцелуя. Получилось смазанно: губы его коснулись ее щеки, оставив влажный след. Она украдкой вытерла лицо. Он заметил. Но расстроиться еще не успел. Еще не поверил, что это конец. У него же столько новостей! Столько эмоций! Он так ждал этой встречи, так готовился!

Услышав про гостиницу, Ира сникла.

— У-у-у-у… — разочарованно протянула она. — Я думала, мы в кино сходим, по парку прогуляемся.

Он не поверил своим ушам:

— В кино?

— Ну да! А ты что, против?

— Нет, я не против, конечно… Если ты хочешь, можно и в кино. Просто я думал…

— Что?

— Ну думал, что ты тоже соскучилась. Захочешь побыть наедине со мной. Про кино я не предполагал даже.

— Ну ладно! — легко согласилась Ира. — Тогда, может, в кафешке посидим. Вина выпьем, шашлык закажем! А?

— Ир! Ну что нам кафе какое-то. Когда у меня в номере такой красивый стол накрыт.

Ира замкнулась. Поджала губы:

— Я не хочу в гостиницу.

— Ну почему? — с каждой минутой он все больше и больше осознавал, какая пропасть между их желаниями, между их отношением друг к другу.

— Иван! — Ира посмотрела ему в глаза. Прямо, твердо и очень спокойно. Никаких эмоций не увидел он в ее взгляде. — Я думаю прервать с тобой отношения. Они меня тяготят. Они уже не нужны мне. Возможно, мои слова сейчас обижают тебя, но зато это правда.

Он был ошеломлен. Предполагал что угодно от их встречи, но только не таких откровений.

— А почему, Ир? Что не так?! — Сердце упало куда-то в живот… Иван впервые в жизни так ужасно себя чувствовал: тяжесть в грудной клетке и ухающее в животе раненое сердце…

— Даже не знаю. Все так. И все не так! Ну нет у меня к тебе чувств. Как еще сказать? Какими словами объяснить? Я не знаю.

Он недоуменно развел руками и задал глупейший вопрос:

— Ну а куда я теперь подарки? Вино? Цветы там еще… в номере? Кому все это? Я же готовился, старался. Может, все же пойдем в номер? Выпьем по бокалу? Пусть прощальный вечер. Я очень тебя прошу…

Прощание получилось грустным. Сумку с подарками Ира рассматривала с преувеличенным интересом. Подолгу держала в руках каждую вещь, разворачивала, разглядывала, комментировала:

— Духи. Ой, спасибо! Надо же, мне давно хотелось такие. У меня не было. Я даже сама себе собиралась купить, а ты опередил. Вот молодец! Спасибо!

— Косыночка какая милая! Посмотри, мне к лицу? Интересно, а состав какой? А страна-производитель? Классно! И расцветка мне очень нравится. По-моему, мой цвет. Идет? Как ты считаешь?

— А это что? Альбом для фотографий? Такой огромный! На сколько же он снимков рассчитан? Это мне очень нужно. Столько фото скопилось. Тем более что я еще африканские наши снимки никак не оформлю в альбом. Но теперь непременно.

— И еще мед, орехи, конфеты. Большое спасибо!

Иван молча наблюдал, смотрел с тоской, понимая, что видит эту женщину, скорее всего, последний раз в жизни. Он предпринял было попытку к сближению:

— Ир, а помнишь, как мы отдыхали с тобой?

— Ну конечно!

— А на пляже ночью помнишь?

— Иван! — Она досадливо поморщилась. — Давай не будем об этом. Хорошо?

Он не унимался:

— А в самолете? Ир!

— Послушай, Иван! Мне пора.

Он схватил ее за руку. Сильно, страстно, с надеждой. Но ее холодный взгляд был красноречивей любого высказанного вслух отказа.

Он отпустил ее запястье.

— Тебя проводить?

— Нет, спасибо!

— Ир! — Он потянулся к ней и вновь крепко сжал ее руку. — Ир! Ну пожалуйста, не бросай меня…

— Да ты пойми! — Ирина осторожно высвободила руку. — Тебе же нужна ответная реакция, чувство, правильно? Тебя же не устроит равнодушие!

— Конечно, не устроит. Но я хочу тебя! Что же мне делать? — В глазах металось отчаянье.

— Febris erotica? — Ире показалось, что она произнесла эти слова про себя, а выяснилось, что вслух.

— Что? — переспросил он. — Что ты сказала?

— В переводе с латыни «любовная лихорадка».

— Ну и что! Ну и пусть! — В его голосе появились истеричные нотки. — Это плохо? Разве любовь — это плохо?

— Любовь — хорошо! Лихорадка — плохо.

Он как-то сник. Совсем.

— Пожалуй, ты права. Ладно. Иди. Позволь только звонить тебе. Хоть изредка. Пока я не справлюсь со своим чувством. Можно?

— Звони, — безразлично разрешила она.

Чернота внутри Ивана сгущалась. Казалось, не только грудная клетка, но и желудок, и живот, и все органы, какие только есть в его теле, все куда-то делись, уступив место болезненной, непроглядной черноте. И только сердце продолжало колотиться как бешеное. Непонятно, правда, было, где, в каком месте оно колотится? В голове? В горле? Или в дрожащей руке, которая никак не могла чиркнуть спичкой.

Аля встретила Надежду с радостью, расспросила о новостях, рассказала, что скоро возвращается Тимур, и они будут набирать новый курс. Тимур, оказывается, был в высокогорной экспедиции, общался с монахами, постигал шаманские практики и теперь, обогащенный новыми знаниями, приезжает снова в Москву.

Надежде очень хотелось заниматься. Она и так жалела, что вынуждена была оставить занятия. Ну как ей быть? Где выкроить время хоть раз в неделю? Целыми днями работа. Вечерами — светская жизнь, от которой ей совсем не хочется отказываться. Воскресенье? Единственный выходной. Нереально. К тому же занятий по воскресеньям не бывает. Муж и без того злится, что Надя вечно занята, домом и семьей практически не занимается. Да, кстати, о муже. Она же, собственно, с этим вопросом и пришла.

— А что за вопрос? — поинтересовалась Аля.

— Понимаешь… — заволновалась Надежда, — остыла я. Ничего не чувствую к нему.

— В постели ты имеешь в виду?

— Не только! Ни в обыденной жизни, ни в общении, ни в постели. Интерес пропал. И как к человеку. И как к мужчине.

— Подожди, подожди! — Аля остановила собеседницу. — Мы же столько занимались. Говорили о том, как строить гармоничные взаимоотношения с партнером, как правильно себя вести. Разве не так? Или ты ничего не применяешь на практике?

— Ну как не применяю?! Конечно, я старалась. Ведь мы с ним уже восемь лет вместе. А занимаюсь я пять, да нет, пожалуй, больше пяти лет. И все эти годы я только и пытаюсь усовершенствовать, преобразить… — Надежда с трудом подбирала слова. Было видно, с каким усилием она произносит эти незамысловатые фразы.

— И что?

— А то, что в какой-то момент поняла: не хочу! Больше не хочу! Ведь согласись: это если два человека стремятся что-то изменить в себе, продвинуться, развиться. Тогда да! Тогда у них что-то получается. Они, что называется, идут в одной упряжке: вместе работают, вместе отдыхают…

— Согласна.

— А не так, как у нас. Я одна постигаю высоты, я одна стремлюсь донести что-то до него, а у него, кроме соцсоревнования, на уме ничего нет.

— Так, стоп! — Аля решительно прервала собеседницу. — Материальную основу существования никто не отменял. Подумай сама, как бы ты смогла учиться, постигать, расти над собой, если бы не было в твоей семье определенного материального достатка? И квартиру ты получила, и дочка растет. Кто это обеспечивает? Кто зарабатывает на жизнь?

— Алечка, так-то оно так, и я понимаю всю твою правоту. Но и ты меня пойми: не искрит, не загорается. Домой иду без настроения, из дома улетаю с радостью. Дочка — да, с той полное взаимопонимание. Она у меня послушная, спокойная, никаких проблем. А с мужем — никакого интереса. Все остыло внутри.

— И что ты надумала?

— Помнишь, Алечка, ты обещала нам показать какую-то технику, как правильно расстаться с надоевшим партнером.

— Помню, конечно! Я ее показала девочкам. Ты просто уже перестала ходить к тому времени. Поэтому ты и не в курсе.

— Да? А мне? Мне можешь рассказать?

— Могу. Но только ты должна понимать, что Станислав — это не просто надоевший партнер, это еще и муж, и отец твоего ребенка, и кормилец твоей семьи. Работать надо деликатно, грамотно, с большой ответственностью.

— Долго?

— Нет, техника быстрая. И очень действенная. Просто повторяю, в твоем случае есть масса нюансов. Но мы их учтем.

У Станислава появилась женщина. Надежда заметила это практически сразу и очень обрадовалась. Теперь в ее арсенале был беспроигрышный вариант завершения их отношений. Козырь находился в ее руках, и она им умело воспользовалась. Станислав чувствовал себя виноватым, просил прощения, обещал прекратить внебрачную связь, но не это нужно было Надежде, совсем не это.

Она разыграла партию по-своему. В итоге Станислав ушел жить к своей новой избраннице, оставив Надежде с Олечкой квартиру в новом доме и положенные алименты. По выходным бывший муж наведывался в гости, гулял с Олей, даже однажды умудрился билеты в цирк приобрести. А уж про зоопарк и говорить нечего. Это было любимое место отдыха обоих. И хотя зоопарк только возрождался, оба они — и дочь, и отец — подолгу и с удовольствием замирали возле каждой клетки и наблюдали за любимыми животными. Отец почему-то очень любил птиц, а Олечку привлекали крупные животные. Они полдня могли гулять в зоологическом саду, не уставая, не замечая течения времени. Потом шли обедать то домой, а то и к Клавдии — новой жене отца. Та оказалась доброй женщиной, и пусть не сразу, но приняла. Олечка видела в Клавдии не просто разлучницу родителей и соперницу матери, но скорее, даже врага, который беспощадно разрушил их семью. И Олечка вынуждена теперь жить без отца и довольствоваться лишь одним свиданием в неделю. Но со временем, когда страсти поулеглись и все стороны смирились с существующим положением дел, Клавдия вполне искренне радовалась визитам девочки, и та отвечала взаимностью.

А вскоре у папы с Клавдией родился маленький Сенька, и девочка все выходные с удовольствием занималась сводным братиком. Могла простирнуть пеленки, прогладить их, поиграться-посюсюкать с младенцем и даже постоять у подъезда с коляской, пока тетя Клава готовила нехитрый обед.

Надежда пребывала в счастье. Все случилось так, как хотела она. И муж не страдает. Наоборот даже: обрел новую семью и взаимную любовь. И Олечка вполне освоилась в новой ситуации. И она — Надежда — полностью удовлетворена. Жизнь улыбалась ей всеми своими самыми приятными улыбками, и она благодарила небо за свою счастливую судьбу и Алю за то, что та вовремя появилась в ее жизни.

С тех пор любой мужчина, встречающийся на пути Надежды, был с ней ровно столько, сколько той было необходимо. О том, чтобы самим оставить такую женщину, у мужчин не то что желания, мысли-то никогда не возникало. А она наслаждалась новым чувством до поры до времени, а потом спокойно расставалась. При этом мужчины оставались ее друзьями долгие годы, и отношения с ними у Нади складывались так, как задумывала именно она.

…Семейная жизнь доставляла такое наслаждение юной Ирине, что она закрывала глаза на многие очевидные минусы. Вернее, просто не замечала их. Лень своего мужа считала усталостью. Равнодушие ко многим ее мелким вопросам объясняла мудростью. Ну действительно, не будет же он выбирать ей заколку. Ему все равно: с блестками или без. Ему неважно: голубую или белую. Ему кажется, что ей вообще не нужна заколка. Что, у нее их разве мало?

Иришка заметила некое охлаждение к ней подруг после свадьбы. Девочки стали реже звонить, перестали ее приглашать в гости. Она пыталась поговорить с мужем, мол, помоги найти причину. Давай проанализируем ситуацию. Но тот считал подобные вопросы настолько несерьезными, что в буквальном смысле слова отмахивался от них. Иришка пребывала в недоумении. Переговоры с подругами тоже особенной ясности не внесли. Девочки в один голос твердили, что раз ты теперь замужняя дама, то и интересы у нас разные, и муж твой к нам относится свысока, и видимо, мы его только раздражаем. А раз так, то незачем и видеться. Ира возражала:

— Как же так? Я-то осталась прежней. И я по-прежнему вас люблю. Почему вы не хотите общаться со мной?!

В ответ звучало:

— Это тебе только так кажется, что ты осталась такой же. Ты очень изменилась. Что, впрочем, вполне объяснимо.

А Люда, самая верная и лучшая подружка, как-то постепенно, без объяснений, становилась все дальше, все холоднее, все равнодушнее. Будто бы без причины, но как-то высказалась Ире:

— Знаешь, жаль, конечно, но что-то не очень приятно стало к тебе приходить…

— Почему это? — искренне удивилась подруга.

— Ну не знаю, как и объяснить. Напряжение какое-то чувствуется. Миша как будто только и ждет той минуты, когда я уйду. Да и ты как-то скованна, неискренна. Разговоры только на общие темы, ничего личного. Не очень-то на дружбу похоже.

«Ага, значит, дело в муже», — поняла про себя Ира и успокоилась. Раз так, то и пусть! Лично она выбирает мужа. И коль он девчонкам не нравится, то и не надо. Главное, что Михаил нравится ей, и она его целиком и полностью его поддерживает. А что подруги уходят, так в этом нет ничего страшного. Еще наживем!

Пожалуй, именно в этом скрывалась одна из основных ошибок Ирины. Она готова была отказаться от своих девичьих предпочтений, от целого куска своей юношеской жизни, от милых дружеских взаимоотношений с подругами. Во имя чего? Во имя мужа! Но он не противопоставлял себя никому. Он просто не проявлял заинтересованности. И никто не мешал Ирине выстроить со своими друзьями ту линию поведения, которую она считала нужной. Но она почему-то предпочла отойти. Молча, смиренно отойти в сторону. Потом то же самое случилось и с бабушкой. То первоначальное отчуждение, возникшее еще до свадьбы, постепенно усугублялось. Михаила раздражали бессмысленные посиделки с чаем и опостылевшим вареньем. Мелочи, привычные для Ирины и принятые в ее семье, вызывали в нем приступы непонятной агрессии. Дело дошло до откровенного конфликта, когда Михаил возмутился по поводу бабушкиных взаимоотношений с мужчинами.

— Чему она может тебя научить? — кричал он, когда они в очередной раз покинули гостеприимный дом Надежды Николаевны. — Чему? Мужиков менять как перчатки?

Ирина тогда грустно усмехнулась и ни к месту удивленно произнесла:

— Почему «как перчатки»? У меня, например, всего одна пара. Несколько лет. Я их редко надеваю, и нет никакой необходимости их менять вообще, не то что часто.

Лучше бы она этого не говорила. Потому что Михаил взорвался так, что у них случилась первая настоящая ссора.

Михаил повысил голос до визга:

— Ты что, совсем не соображаешь? Считаешь меня идиотом? Я пытаюсь найти приличные слова, как-то поинтеллигентней высказаться, чтобы не обидеть твою родню, а ты меня на место ставишь?! Слово «перчатки» ей не понравилось, видите ли!

— Тише, Миша! Ну пожалуйста! Что ты так раскричался? Вон люди оборачиваются… — тщетно пыталась она успокоить мужа.

Но тот и не думал останавливаться. Кричал, размахивая руками, брызгая слюной. Ира даже испугалась его такого. Он представился ей каким-то лесным чудовищем — агрессивным, злым, исторгающим проклятия, но при всем при этом не очень серьезным почему-то. Страшным в своей злобе, причем на Ирин взгляд, совершенно неоправданной, но несерьезным. Потому что не верилось Ире, что ее муж, такой взрослый и самостоятельный, может ругаться и не реагировать на призывы жены успокоиться.

Короче, договорились до того, что если уж Михаилу все не нравится в доме Надежды Николаевны и так все раздражает в ее поведении, то они могут вообще не ходить к бабушке в гости. А по необходимости Ирина может запросто общаться с ней по телефону. Общесемейные встречи по праздникам и важным мероприятиям остаются неприкосновенными, а все остальное общение можно свести до минимума.

Ирине казалось в тот период времени, что если она идет навстречу своему любимому мужчине, то он оценит это и будет благодарен ей — своей супруге — за понимание и внимание к его личности. Но видимо, по-разному супруги воспринимали одни и те же события совместной жизни, потому что Михаил принимал все как должное, не задумываясь над тем, что его жена отказывается от своей неповторимой молодости. Ему было бы удивительно, если бы он узнал, что Ирина скучает по подругам. Он не поверил бы в то, что Ира переживает разрыв с бабушкой. Вот он, например, развелся с первой женой и не вспоминает о ней. И о ребенке не вспоминает. Он просто забыл о нем. Алименты платит исправно, и ладно. Родители его, правда, чего-то там дарят внуку на новый год и на день рождения. Но это их дело. Лично он не собирается никаких знаков внимания оказывать ни ребенку, ни бывшей супруге. С глаз долой — из сердца вон! Правильная поговорка! Или пословица? Он никогда не понимал разницы между этими филологическими понятиями. Короче, правильное высказывание. А у него теперь новая семья, молодая жена. Ему нужно совершенно другие взаимоотношения выстраивать.

Вот бывшей супруге доверял, разрешал и с подругами встречаться, и отдыхать ездить без него. И что хорошего из этого получилось? Ничего! Слишком вольной себя почувствовала! Слишком свободной! То не хочу! Это не буду! То санаторий ей подавай. То день рождения в ресторане отметь. Барыня, видите ли! Нет, не стал Михаил терпеть такого потребительского отношения к жизни! Выгнал ее с ребенком! Иди к своим родителям! Раз они тебя воспитали наглым потребителем, то пусть сами с тобой и занимаются. И нечего ни на площадь претендовать, ни на материальное обеспечение. Ишь, чего захотела: одно удовольствие от жизни получать!

В общем, выгнал, развелся и забыл. Кроме обиды и злости, ничего не осталось. Может, и не было между ними и любви никакой, коль так запросто мог забыть о ней.

Узнав о том, что ее Михаил был женат и что он имеет ребенка, Ирина впала в шок. Сначала с ней случилась истерика, которая впоследствии вылилась в длительную депрессию. Стресс был колоссальный. Ира долгое время не могла прийти в себя. Потом, чуть позже, анализируя ситуацию, она задумалась: а почему Михаил ничего не рассказал ей перед свадьбой? А почему она сама не спросила его ни о чем? Ведь взрослый же человек ей предложение делал. Имелся же у него определенный опыт отношений с женщинами. Почему не поинтересовалась? Паспорт не посмотрела?

Стресс усугублялся внезапно образовавшейся изоляцией: с подругами — охлаждение, с бабушкой — отдаление, с родителями Ирина, хоть и имела ровные, спокойные отношения, близкой никогда не была. А еще и беременность каким-то образом случилась. Вернее, каким образом, вполне понятно. Непонятно было, зачем она сейчас. Учеба в разгаре. Сама Ирина еще не успела насладиться своим новым статусом жены, как сразу еще один статус возник — будущая мать! Да, с таким грузом эмоций справиться никак не удавалось. Она то плакала, то грустила, то разрывалась между любовью к мужу и тоской по подругам и бабушке.

В общем, как это ни грустно, семейная жизнь как-то сразу не задалась. Вернее, даже не так. Семейная-то будто бы складывалась нормально: официальный брак, ребенок… Но душевно Ирине было очень не по себе. Что-то не складывалось в ее жизги. Почему нужно выбирать между мужем и девчонками? Почему обязательно нужно жертвовать отношениями с бабушкой ради спокойствия мужа? И отчего это так больно — узнавать о прошлой жизни своего любимого? И зачем он это скрыл? Вопросы множились, ответов не находилось.

Однажды Михаил вернулся домой с работы и увидел супругу лежащей на диване. Чуть ли не впервые Ира не кинулась его встречать. Ей было плохо, подташнивало, и любое телодвижение приводило к тому, что к горлу подкатывал очередной приступ дурноты. Хотелось заснуть и спать долго-долго, ровно столько, сколько осталось до родов… Но и заснуть не получалось. Ее то знобило, то бросало в жар. Ира мучилась от бесконечно меняющихся состояний своего организма.

Михаил поприветствовал супругу из коридора, переоделся, помыл руки и как ни в чем не бывало спросил:

— Что на ужин? Чем любимого мужа встречаем?

Воспоминание о еде отозвались очередным спазмом беременного организма, и Ира через усилия ответила:

— Миш, свари сосиски! Мне плохо. Я не могу.

Михаил удивился и… расстроился. И совсем не оттого, что жене плохо. Скорее, это вызвало раздражение. Расстроился он из-за невнимания к себе. Как это: «Свари!»? Что значит: «Я не могу»?

Он удивленно подошел к Ирине, присел на диван:

— Почему тебе плохо? Где плохо?

— Да везде. Все тело изнемогает. И тошнит, и знобит…

— Слушай, ну ведь это только начало беременности! Что ж ты и дальше будешь мучиться?! И меня мучить заодно?

— А тебя-то как я мучаю? — не поняла Ирина.

— Ну как? Я не для того женился, чтобы самому себе сосиски варить! Что непонятного?

— То есть… как? — в Иринах глазах заметалось недоумение. — Ну чем же я виновата, что у меня токсикоз?! Мне же самой противно!

— Ну раз противно, делай аборт!

— Как? — Глаза Иры моментально наполнились слезами. — Почему? Разве ты не хочешь ребенка?

— Такой ценой — нет! И вообще… У меня уже есть ребенок. И ты знаешь, как я к нему отношусь.

— Но ведь ты же мне ничего не говорил. Не предохранялся, — Ирина ничего не понимала. Ее любимый, ее муж, ее самый близкий человек говорит ей слова, которые она понять была не в состоянии.

— А разве тебя не учили твои любимые мама и бабушка, что предохранение — это целиком и полностью женская проблема? Разве тебя не учили, как надо встречать мужа с работы? Как кормить его ужином? И что плакать перед мужчиной безнравственно? Это тебе тоже никто не объяснял?!

В голове Ирины все перемешалось. Она никак не могла взять в толк, почему она — живой человек — не имеет права на боль, на неважное самочувствие, на плохое настроение. Почему она не может быть самой собой дома, рядом с любимым? Она понимала только одно: что муж недоволен, раздражен, голоден. И что никакие разговоры, уговоры и взывание к совести ему сейчас абсолютно не нужны.

Она нашла в себе силы подняться, пошла в ванную, умылась и уныло побрела на кухню.

С тех пор она знала, что не имеет права показывать мужу ничего, что может вызвать его недовольство. Что если уж у нее возникают переживания, то только по поводу него, любимого мужа… Что если ее и переполняют какие-то чувства, то только к нему…

Она должна скрывать свои сомнения, волнения, должна всегда хорошо выглядеть, иметь на лице улыбку и искренне восторгаться своим мужем.

По молодости лет, по глупости, по неопытности, по отсутствию рядом старшего друга Ирина была уверена, что так, видимо, и должно быть. Вышла замуж, тем более за человека намного старше себя, значит, слушайся мужа, надейся на него, доверься ему, положись на него во всем — и будет тебе семейное счастье!

Но не получалось. Получалось постоянное уговаривание себя, нескончаемый внутренний диалог и… самое страшное — исчезновение любви. Через три-четыре года Ирина поняла, что живет с равнодушным человеком, с полнейшим эгоистом, который занимается только собой и интересуется только собой… К этому времени, правда, она имела уже двоих дочерей и незаконченное высшее образование.

Ира кинулась к бабушке.

— Ир! — Голос Ивана в телефонной трубке был нарочито весел. — Привет!

— Привет! — несколько удивленно ответила Ира. Они же вроде договорились, что расстаются, что отношения закончены… Нет, поболтать, конечно, можно изредка, но сегодня Ира, честно говоря, не была настроена на пустую болтовню. Старшую дочь на седьмом месяце беременности положили на сохранение, и Ирина ждала от нее звонка, был ли обход, что сказал врач, как долго ее там продержат и прочее, прочее…

Поэтому звонок Ивана раздался совершенно не вовремя, и Ира не скрывала своей досады.

— Есть минутка поговорить? — почувствовав неловкость, спросил Иван.

— Ну если только минутка… Что ты хотел?

— Ир… я понимаю, что невольно напоминаю о себе, но… помнишь, я тебя фотографировал в поездке? Помнишь, в стиле ню?

— Это голую, что ли? — раздраженно переспросила Ира.

— Ну да!

— Так и говори! А то «стиль ню» выдумал какой-то! — Ира не скрывала своего неудовольствия.

— Да это не я выдумал. Это направление такое… Оно давно существует в искусстве. Причем как в живописи, так и в фотографии.

— Ой, ну хватит мне лекции читать! — на полуслове осекла его Ирина. — Ты же просил минутку, а уже больше двух прошло.

— Ладно, не заводись! Я просто хотел узнать: что мне со снимками делать?

— А что с ними нужно делать?

— Да ничего не нужно! Просто я интересуюсь: нужны ли они тебе? Или я могу их себе оставить?

— Слушай, Иван! Ты меня правда дурой считаешь или как?

— Почему, Ир? Почему дурой?

— Да потому! Конечно, я хочу, чтобы этих снимков у тебя не было! Конечно, я предпочла бы иметь эти фото только у себя! И фото, и пленку. Но как я могу запретить тебе иметь такие же? Во-первых, это твой фотоаппарат, и пленка принадлежит тебе. К тому же там запечатлен кусок как твоей, так и моей жизни, который мы прожили вместе. Просто мы вместе прожили тот кусок времени. И во-вторых, даже если я запрещу тебе их иметь и прикажу вернуть мне и пленку, и готовые снимки, где гарантия, что ты не сделаешь второй экземпляр? — Ира не просто волновалась. Она кричала.

Она разнервничалась и пребывала в неопределенном состоянии: ей и вправду хотелось посмотреть на себя в стиле ню и не очень-то хотелось оставлять такого рода фотографии мужчине, отношения с которым закончены…

— Ир! Да не волнуйся ты так! Если уж ты так совсем против, я не собираюсь тебя обманывать. Не хочешь — не надо! Я тебе все отправлю! И обещаю: ничего не оставлю у себя! Ни одного снимка! Хотя мне очень хочется. Ты такая красивая! — Его голос сбился. С подчеркнуто радостного вначале разговора он постепенно съезжал на грустные ноты, чтобы в конце диалога включить еще и ностальгически-эротические оттенки…

— Как — отправлю?! — Ира заволновалась еще больше. — По почте, что ли? А не дай бог, не дойдет?! Или по дороге вскроют?! А потом еще опубликуют где-то?! — продолжала заводиться она.

— Хорошо. Я привезу. — Казалось, Иван ждал именно такого логического движения их разговора и спокойно высказал самое желанное для него решение. — Тем более мне в командировку предстоит ехать на следующей неделе. Не в Питер, правда, но недалеко… В ваши края. Я заеду.

На том и порешили. Ира поторопилась закончить разговор и тут же о нем забыла. Волнение за дочь перебило все другие эмоции, и она окунулась в это волнение целиком и полностью, задвинув воспоминание о курортном романе в дальний ящик своей памяти.

Тогда, много лет назад, когда Ирина начала огорчаться по поводу столь быстро уходящего семейного счастья, ее спасла бабушка. Вернее, даже не спасла, а как-то настроила грамотно, поддержала… Причем так поддержала, что Ирина, до сих пор пребывая в состоянии странного замужества, чувствовала себя более-менее неплохо.

Тогда, много лет назад, Ира просто пришла к бабушке и расплакалась. Та ничего не стала спрашивать. Она и без расспросов прекрасно все понимала и предчувствовала.

— Бабушка, бабулечка! Я не хочу так жить! Мне не нравится так жить!

— А по-другому ты не можешь!

— Как? Почему?

— А как по-другому? Что ты хочешь изменить?

— Ну как что? Как что? — Ира заливалась слезами, жалела себя и действительно не понимала, что именно ей хотелось бы поменять в своей жизни.

— Вот сейчас ты поплачешь, — спокойно говорила бабушка, — мы попьем чаю, и ты мне буквально по полочкам разложишь, что тебя не устраивает. Хорошо?

Ирина шмыгала носом, утирала слезы, пила чай, заедала свою боль шоколадом, которым бабушка в изобилии угощала внучку, и… не могла связать и двух слов.

— Ну… как? Что меня не устраивает? Даже не знаю, как и сказать!

— Вот видишь! Может, все хорошо? Может, и менять ничего не надо?!

— Как не надо?! Бабушка, милая! Еще как надо!

— А что бы ты хотела изменить? — продолжала допытываться Надежда Николаевна.

— Я бы хотела, чтобы Миша занимался детьми, чтобы уделял мне больше внимания, чтобы проявлял чувства ко мне более красноречиво, чтобы помогал мне по дому, чтобы…

— Стоп! Остановись! — Бабушка уверенно положила свою ладонь на стол, как будто печать поставила под Ирочкиными претензиями. — Все не то!

— Что не то?! То! Я именно этого хочу!

— Ирочка! Послушай, что ты говоришь?! «Я хочу, чтобы он делал то-то… Чтобы он изменился, чтобы он преобразился…»

— Да! Правильно!

— Это абсурд!

— Ну почему?! Это же честный ответ!

— Да честный-то он честный, — бабушка грустно улыбнулась, — только нереальный и неправильный!

— Да объясни же! — взмолилась заплаканная Ира.

— Если ты мне скажешь, что хочешь измениться сама, я поверю. Если ты захочешь перестроить что-то в своем отношении к твоему мужу, я поверю. Но переделать человека?! Заставить другого измениться?! Тем более если он сам того не хочет… Нереально!

— А… как же тогда?

— Только один путь! Меняться самой!

— И что?

— А то, что, изменившись, ты невольно вызовешь изменения вокруг себя. Ситуация будет меняться сообразно твоему поведению, твоим усилиям… А как мы можем заставить жить по-другому кого-то?! Сама подумай!

— Да… Пожалуй… Наверное, ты права… А что делать?

— Ты помнишь наш разговор? Давно… В тот самый первый раз, когда ты пришла ко мне с вопросом… ну или с просьбой?

— Помню, конечно! Я тогда даже тетрадку, по-моему, завела и тему записала, что-то типа «искусство жить» или «наука любить»… Точно уже и не вспомню.

— Именно! Тот случай я и имею в виду. Мы только начали обучение…

— И я отдыхать уехала, — закончила Ира начатую бабушкой фразу. — Потом началось: замужество, беременности одна за другой…

— Вот-вот, — поддержала Надежда Николаевна. — Не до учебы!

— Баб, ну правда, не до учебы было! Не иронизируй!

— Что ты, Ирочка?! Мне совсем не до иронии! Я же видела, что из себя твой Миша представляет, и понимала, что поторопилась ты со свадьбой… Но не смела сказать…

— Может, и напрасно! Могла бы на правах старейшего члена семьи высказать свое мнение! — с некоторым вызовом возразила Ирина.

— И стала бы твоим врагом! — уныло констатировала бабушка.

— Почему это врагом? Зачем ты так?

— А разве не так? Я ведь и так им почти стала. Но если не врагом, то недругом уж точно.

Ира опустила глаза, тем самым внутренне соглашаясь со словами бабушки.

А та продолжала:

— Думаешь, я не видела, что Михаил злится на меня? Думаешь, не понимала, что он настраивает тебя против?

— Ну нет! Не так! — пыталась возразить Ирина.

— Так, внученька, так! Но я не могла идти поперек твоей воли. Было ясно, что ты выбрала мужа. Ну не получилось у тебя гармоничного сосуществования с твоим привычным окружением. Тебе пришлось выбирать. К сожалению, так бывает. И довольно часто. А особенно в начале семейной жизни. Как я могла вмешаться? Ты строила свой очаг, как считала нужным. Ты полностью растворилась в своем муже. Ты же не знала тогда, каким он окажется…

— Вот именно, именно! Бабушка, ты все правильно понимаешь! — воскликнула Ирина. — Я-то думала: он — моя опора, стена, плечо! Не знаю, какие еще слова говорят, когда хотят подчеркнуть надежность?

— Ну, наверное, эти и говорят. Еще говорят: как за каменной стеной, как у Христа за пазухой…

— Ну вот… Мне казался он таким самостоятельным, ответственным, заботливым… А оказалось: эгоист, лентяй! Равнодушный, скучный человек!

И после паузы:

— Что делать, бабушка?!

— А что делать? — глубокомысленно переспросила та. — Любить себя!

— Что-о-о?

— Да-да! Именно то, над чем мы начали работать с тобой несколько лет назад…

— Ну, бабушка! При чем тут любовь к себе?! Ну почему ты меня никак не поймешь?! — занервничала вновь Ира. — Я хочу простого, самого обыкновенного семейного счастья! Сейчас! Сразу и навсегда! А ты мне опять про какую-то любовь к себе! — Ира раздраженно заходила по кухне, зашумела чашками, задвигала стульями в каком-то псевдохозяйственном порыве.

— Ты знаешь рецепт? — спросила Надежда Николаевна у мечущейся Ирины.

— Какой рецепт? Рецепт чего?

— Рецепт счастливой жизни! Знаешь?

— Я? Нет…

— А я знаю… По-моему, ты за ним ко мне пришла. Разве нет?

— Да, наверное, за ним!

— Тогда возьми свою тетрадь… она, кстати, у меня осталась… Вон там… на книжной полке… посмотри между Монтенем и Бальтасаром… Нашла?

— Да! — удивилась Ира. — Надо же! Я уж и забыла, как моя тетрадь выглядит. А она у тебя оказалась.

— Садись. Слушай. Запоминай! А лучше — записывай!

Иван никогда не был женат. И детей у него, по его мнению, не было. Во всяком случае, он о них не знал, потому что ни одна из женщин ни разу в жизни не предъявляла ему претензии об отцовстве. Поэтому к своему сорокалетию Иван подходил, что называется, один-одинешенек. Ни семьи, ни жены, ни ребенка, ни котенка. Его абсолютно не угнетала такая ситуация. Он считал свою жизнь удавшейся, интересной, насыщенной и никоим образом не страдал от своего холостяцкого существования.

Встреча с Ириной выбила его из колеи. Он прислушивался к себе и наблюдал за собой со стороны, применял все известные ему психологические тесты и пришел к выводу: он не влюблен. Уже не влюблен. Это в прошлом. Да, поначалу он заинтересовался этой женщиной, потом потянулся, зажегся, а теперь — он уже по-настоящему погряз в своем чувстве. «Влип», как говорят иной раз мужики, чтобы за нарочитой грубостью спрятать свою истинную боль…

Он думал о ней непрестанно… Хотел позвонить, но каждый раз с усилием останавливал себя, понимая, что его назойливость может раздражать. Ну что он сделал не так? Почему она остыла к нему? Ведь он же ей нравился! Нравился! Он уверен в этом! Она испытывала с ним истинное наслаждение и не скрывала своего восторга… Она бурно и страстно предавалась любовным ласкам в его объятиях… Она вела себя с ним в постели откровенно, если не сказать развязно. И именно это возбуждало его неимоверно! Но не только это, не только. Постель постелью. Секс сексом. Эти понятия очень важны для него. Очень! Но оказалось, что они не главные в их отношениях.

Главной примой в этой драме выступила душа. Вот она-то как раз была, скорее всего, равнодушна к плоти. Ее интересовало нечто более эфемерное, неуловимое, неосязаемое… Душу Ивана интересовала душа Ирины. Вполне логично, между прочим. Плоть ищет отклика плоти партнера. Диалог ведь возможен при разговоре двоих. А вот взаимность душевного тепла обеспечивают только сердца. Все их отношения свелись к физиологии. И странно: это уж скорее его, мужика, могла устроить подобная ситуация. Переспали, отдохнули, пережили несколько приятных дней вместе, наигрались… и забыли! Это, скорее, женщинам свойственно перебирать в памяти нюансы взглядов, касаний, признаний. Это они готовы принять эротическое желание за влюбленность, а настойчивость — за заинтересованность. Это женщины более глубоко переживают разлуку, скучают, плачут, перебирают фотографии, вспоминают, вздыхают… Это они могут ждать продолжения романа, звонков, писем, повторных признаний, подтверждения своей неотразимости, благодарности и прочих вещей…

А тут все в точности до наоборот. Он, матерый бабник, холостяк с большим стажем, независимый, самодостаточный мужчина — влип! Он даже не влюбился! А именно полюбил! И страдает теперь от неразделенного чувства!

Сдаваться не хотелось. И бороться не было сил! Но чувство съедало изнутри, отравляя существование. Все меркло: радость от встреч с друзьями, успешность очередной сделки на работе… Да и само по себе ежедневное существование его, которое приносило обычно только положительные эмоции… Он не хотел так жить. Ему хотелось вернуться в свое былое состояние безмятежности, покоя, гармонии. В то время, когда он встречался с женщинами тогда, когда это было ему удобно… Когда именно он являлся инициатором и начала романа, и его завершения… Когда только он определял ту меру душевной нагрузки, которую он может себе позволить… А здесь — какая-то вечная тревога, тоска, лихорадочное возбуждение. Как это Ира высказалась однажды? «Любовная лихорадка»? Точно! Так и есть! Ведь трясет его, бросает то в жар, то в холод… Никак не может успокоиться…

Вот и сейчас, вместо того чтобы уговорить себя, утешить чем-то, дать себе возможность забыться, расслабиться, он ищет вариант новой встречи, он продумывает реальные пути общения, пытаясь возобновить утраченную связь.

Он сделает еще одну попытку. Ему никак не хочется терять эту женщину, которая оставила след в его сердце…

Вот ведь что странно: в сердце! Обычно его интересовала постель, секс, игра, процесс соития. А все остальные романтические изыски были вторичны. Да и к женщине, как к личности, как к персоне, его особенно никогда не тянуло. Может, только давно-давно, в молодости… Но то первая любовь. Ей положено быть и романтичной, и драматичной, и обостренной до предела.

А во взрослой жизни, пожалуй, и не было у него особенно серьезных отношений с дамами. В основном все основывалось на сексе. Развиваться, правда, чисто сексуальные отношения могли до поры до времени, поскольку если в них отсутствует любовь, то они очень быстро себя исчерпывают, надоедают, приедаются… Голая физиология, даже если она технически грамотно поддерживается партнерами, остается лишь механическими телодвижениями, не приносящими истинного, глубинного наслаждения.

Короче говоря, Иван хотел Ирину. Хотел, если выразиться поточнее, всесторонне! И как собеседника, и как друга, и как любимую женщину, и как интересную личность.

Фокус с фотографиями на самом деле никаким фокусом не являлся, просто Иван воспринял факт наличия снимков голой Ирины как знак к сближению. Тем более она сама сказала, что пересылать подобного рода фотоматериалы небезопасно! Естественно, он привезет ей все сам. Лично в руки.

Сердце Ивана, озаренное надеждой на новую встречу и возможное свидание, вновь ожило. Впервые за долгие-долгие дни тоскливого ожидания…

Учеба Ирины с бабушкой возобновилась, но занятия носили характер спонтанный и нерегулярный. Вечно Ирина торопилась то к девочкам, то к мужу. Вечно должна была оправдываться перед Михаилом за долгое отсутствие. А поскольку посещение Надежды Николаевны муж Ирины по-прежнему не приветствовал, то она вынуждена была что-то придумывать, чтобы не обострять внутрисемейные отношения.

С одной стороны, она понимала, что на настоящую семью они с Михаилом и детьми вряд ли похожи. С другой — разрушить эти отношения она не решалась. Слишком важен был для нее сам статус жены. Жизнь детей она также не представляла без Мишиного присутствия в семье. Так он хоть находится с ними, беседует, и иногда они хоть что-то делают сообща. Пусть только ужинают, смотрят телевизор или выходят из дома по утрам: он на работу, они в школу. Пусть даже такая малость, но вместе… А уж если разъехаться, развестись, то совсем девочки не увидят отца. А он погрязнет в своей лени, усталости, бездействии, апатии…

И потом, при всей его самоотстраненности, зарплату в дом он приносит исправно. И неплохую, надо признать, зарплату. Ей одной двоих дочерей не потянуть. Тем более что теперь появилась надежда на бабушкины уроки. Уж ее-то успехи в отношении с мужчинами трудно отрицать. Ирина наблюдает их на протяжении всей своей жизни. У бабушки и вправду есть чему поучиться.

И Ирина упорно пыталась взять хоть крупицу тех знаний, которые с удовольствием пыталась ей преподнести Надежда Николаевна.

Но… эффекта не было. Впрочем, Надежду Николаевну это не удивляло, потому что многие неписаные законы восприятия информации нарушались Ириной то и дело. Она то отвлекалась на телефонные разговоры, то забывала взять тетрадь с записями, то торопилась быстрее закончить занятие, то витала мыслями совсем не там, где надо бы…

А потом — одно дело выслушать или даже записать. И совсем другое — воплотить в жизнь! Ведь чтобы какое-то знание реально применить, надо сделать его своим, пропустить через себя, осознать, принять и лишь затем начинать жить по вновь открытым законам. А Ирина, хоть и была настроена учиться, видимо, на самом деле ничего не хотела менять кардинально в своей жизни. А самое главное — не хотела меняться сама.

Она предпочитала синицу в руках. Для Надежды Николаевны такое положение вещей стало вдруг очевидным, и она медленно и безболезненно свела на нет все попытки обучения внучки. Хотя она искренне жалела Ирину. С высоты своего опыта Надежда Николаевна прекрасно понимала, что с таким отношением внучки к себе та вряд ли сможет стать счастливой…

Ирина и в самом деле смирилась с ситуацией. Дочери особых огорчений не доставляли. Росли себе и росли, взрослели, становились то своевольнее, то романтичнее… Все в рамках нормы, по возрасту. Сама для себя Ира решила: раз не получилось из них с Михаилом гармоничной супружеской пары, то она будет ориентироваться на себя, на свои потребности и интересы. А Михаил… Пусть живет как знает. Да, получается, что каждый сам по себе и что семьи как таковой нет. Есть видимость: проживание под одной крышей, якобы общее ведение хозяйства, но… не более того. Душевная близость отсутствовала, эмоциональная — была крайне слаба, а сексуальная — и вовсе прекратилась со временем.

Михаил вышел на пенсию, уехал на дачу, жил там обособленно и непритязательно. Всех все устраивало. И только одна Надежда Николаевна нет-нет да и вспоминала о своем неудачном опыте обучения Ирины. Она почему-то чувствовала свою вину за ее несложившуюся жизнь. Хотя она-то в чем виновата? Своя жизнь ей удалась вполне. Вон скоро восемьдесят, а она еще молодцом! Глаза живые, энергии хватает, мужчина рядом есть. Внешний вид, правда, немного стал подводить: шея сморщилась, руки покрылись пигментными пятнами, пальцы сделались узловатыми и не столь подвижными, как прежде. Но маникюр по-прежнему идеален, помада — только перламутровая, обувь — пусть на небольшом, но каблуке. Конечно, походка не такая энергичная, движения уже менее ловкие и не столь красивые, как раньше. Но чай она по-прежнему заваривает самый ароматный. И на варенье королевское, слава богу, сил еще хватает. Жить можно!

Ирочке опять же спасибо! Закрепила за Надеждой Николаевной доктора из ближайшей поликлиники. Чуть что, та зайдет, давление измерит, осмотрит, назначит лечение, поддержит. Так что все у нее нормально. Можно даже сказать, хорошо.

Иван почувствовал, что в этот раз позвонил вовремя. Ирина говорила с ним в очень располагающем тоне и вообще была неожиданно мягка. Он даже воспрял духом и опять ощутил надежду:

— Ириш! Я фотографии привез. Как договаривались.

— Да? Вот здорово! Спасибо!

— Надо бы увидеться!

— Да…

— А ты свободна вечером?

— Вечером? Если только после работы…

— Хорошо.

Образовалась пауза. Иван боялся форсировать события, понимая, что очень хочет ее увидеть, и одновременно опасался назначить свидание. Кто ее знает, как она среагирует. Ведь в прошлый раз не вышло ничего.

А Ирина молчала, потому что вдруг осознала, что соскучилась… Не хотела показывать своего состояния и не могла не показать. Во-первых, ей было ясно, что он и так уже почувствовал ее тон… А во-вторых, ей и вправду захотелось увидеть его… Кто знает, почему так происходит? Сегодня нет — завтра да. И наоборот. Почему? Что за законы такие у человеческих взаимоотношений? И можно ли их проследить, проанализировать, понять? Лично сейчас Ира не понимала саму себя, не то что всеобщие закономерности любви. Да и любви ли? Так, взгрустнулось… Бывает.

Иван не торопился. Сказал просто:

— Я перезвоню тебе днем. Договоримся о встрече.

— Ладно. Звони. — Он почувствовал легкое разочарование в ее голосе и обрадовался. Она ждала от него другого предложения! Она ждала напора, страстного порыва! А вместо этого «я перезвоню». Ура! Значит, еще не все потеряно. Значит, у него есть шанс. Надо посмотреть, какие кафе или рестораны есть неподалеку от его гостиницы. А вдруг? А чем черт не шутит?! А почему бы и нет?!

И Иван, окрыленный и полный надежды на вечер, засуетился, забегал в поисках места встречи и озадачился покупкой пусть небольшого, но подарка своей возлюбленной. И хорошо бы успеть подстричься. Она любит короткие мужские стрижки. Он помнит об этом. Ему, правда, еще в пару мест надо успеть забежать по работе, но ничего: он успеет! Он все успеет сегодня!

Ирина сама себе удивлялась. Никаких чувств к Ивану у нее вроде бы не было. И все же… все же… Она обрадовалась звонку. Непонятно почему, но обрадовалась. И ждала более эмоциональной реакции со стороны Ивана. А он как-то на удивление был краток и даже сух. И как будто бы холоден. Она даже немного расстроилась. Неужели она его больше не волнует как женщина?

А с другой стороны, что в этом удивительного? Она же сама прервала их связь. Она отказала ему в близости тогда, в их прошлую встречу. Подарки приняла, а в близости отказала. Хотя если бы она и от подарков отказалась, было бы еще хуже. Куда бы он их дел? Раздал горничным? Увез обратно? В любом случае такая ситуация была бы унизительна для него вдвойне…

Так, ладно! Что было, то прошло. А сегодня-то что делать? Похоже, никакого свидания Иван назначать не собирается. Встретит ее где-нибудь возле метро, передаст пакет с фотографиями, перекинутся они парой дежурных фраз и все…

А ей захотелось романтического ужина, неспешной беседы, блеска глаз, неожиданной слезы, невесть откуда оказавшейся на нижних ресницах… Ей захотелось тепла его ладоней, жаркого шепота у самой мочки уха, прерывистого дыхания… Ей привиделась широкая постель, сброшенное покрывало, испарина тел… Бокал вина на полу, одна долька апельсина на двоих, когда сок льется между соприкасающимися губами и стекает несколькими капельками ей на грудь… А Иван нежно слизывает их с ее трепетной кожи… Ей вспомнились жар их первой страсти, ее необузданность.

Ей целый день было не до работы. Она была рассеяна, задумчива и абсолютно неадекватна на своем рабочем месте. Кидалась на каждый телефонный звонок, расстраивалась, продолжала ждать. И мечтала, мечтала…

Иван выдерживал паузу. Не звонил. Он уже определился с рестораном. Вдруг она не откажется поужинать… Он заканчивал свой очередной деловой визит. Ему оставалось всего ничего: стрижка и букет. Фотографии были с ним. И все! Он практически готов к встрече!

Звонок раздался ближе к вечеру, когда Ирина уже истомилась окончательно. Она пыталась сохранить официальный тон в разговоре с ним, но голос выдал ее… Иван услышал. И желание ее, и нетерпение, и то, что ждала, и то, что соскучилась. Услышал, вспыхнул, но от избранной им тактики поведения не отступил. В том же несколько холодном тоне произнес:

— Ириш! Извини, что беспокою в рабочее время! Ты можешь уделить мне минутку?

— Конечно! — гораздо более эмоционально, чем этого требовала ситуация, ответила Ира.

— В котором часу ты освободишься?

Ей хотелось крикнуть: «Да хоть сейчас!», но она сдержалась:

— Через час. Да, наверное, так. В лучшем случае, минут через сорок.

— Хорошо. Давай я тебя встречу у метро. Там решим, куда пойдем.

— А ты что, еще не решил?! — Опять она себя выдала.

Он ликовал. Но смог сдержаться и не подал вида:

— Я могу предложить тебе на выбор: кафе, кино, парк. Выбирай!

У Иры упало сердце. Какое кино? Какой парк? Он что, совсем ее не хочет?! Ах да! Она же в прошлый раз ранила его своим отказом. Ну и что?! Мало ли что было в прошлый раз? Тогда она его не хотела. А сейчас хочет.

— Знаешь, честно говоря, в кино что-то не хочется…

— Да? Странно… Я помню в прошлый раз ты настаивала, — в его голосе не было издевки, но легкая ирония все же угадывалась.

— Ну… то в прошлый, — неопределенно протянула Ира.

— А что? Сейчас что-то изменилось? — Он потихоньку начал разведку.

— Изменилось… — голос сел. У Иры пересохло в горле.

— Ладно! — весело согласился он. — Значит, кино отменяется! А парк?

В другой раз она бы рассмеялась, а сейчас ответила тихо и очень серьезно:

— И парк тоже.

— Что же нам остается? — Он смелел с каждым мгновением.

— Из твоего списка только кафе, — обреченно вздохнула Ира.

— Похоже, тебя и это не устраивает, — его уже несло на волнах сладостного предвкушения. — Есть другие предложения?!

Она замялась. Приглашать его к себе в гости она не готова. Предложить встретиться в гостинице — скомпрометировать себя. Хотя, похоже, она и так вся как на ладони.

— Даже не знаю…

— Хорошо, Ириш! Я все понял! — Он по-прежнему пребывал в своем образе, не срываясь ни на интимный шепот, ни на эротические намеки… — Давай так. В семь встречаемся у выхода из метро. Там определимся.

Она повесила трубку и чуть не застонала. Рядом сидящая сотрудница подняла на нее глаза:

— Ир, ты чего? Тебе плохо?!

— Нет, все нормально, — Ира жалко улыбнулась. — Просто устала, а еще вечером встреча назначена. Не знаю, когда домой доберусь.

Скромный букет, легкое прикосновение губами к щеке, банальное: «Привет!» У Иры совсем испортилось настроение.

Господи! Да что же это такое? В кои-то веки захотелось ей мужской ласки и на тебе! Похоже, все срывается. В последнее время постоянного любовника у Иры не было. Она вроде бы и не страдала от этого, поскольку повышенным либидо не отличалась. Курортный роман ее вполне устроил… А в каждодневной своей жизни она будто бы и не нуждалась в постоянном присутствии мужчины рядом. И надо же, именно сегодня, когда она так охвачена желанием, так готова к близости… он, мужчина, который рядом, кажется абсолютно равнодушным. Сейчас отдаст фотографии и уйдет. Это будет ужасно.

Иван взял ее под руку и предложил на выбор несколько мест, куда они могли бы направиться… Но Иру все эти места не интересовали.

— Слушай! Я подумала… Сейчас все кафе-рестораны забиты. Людей полно, после работы кругом все занято… Мы толком ни поговорить, ни снимки посмотреть не сможем.

— Пожалуй!

Оба замолчали. Стояли на улице, смотрели друг на друга и молчали.

— В гостиницу мне приглашать тебя неловко… — начал было Иван.

— Почему это?! — У Иры вырвался вопрос с такой детской непосредственность, что Иван не счел нужным скрыть улыбку.

— В прошлый раз ты отказывалась… Тебе почему-то было неприятно.

— То в прошлый… — Она второй раз за день повторила эту фразу.

— Ну раз так, то пошли…

Гостиничный номер на сей раз был пуст. Никаких фруктов на столе, никаких цветов в вазах. Не то что в прошлый раз. Но это было уже совершенно не важно.

Бутылка вина и шоколад были куплены по дороге. Иван энергично складывал покупки в пакеты. Так же энергично распаковывал их в номере. Потом кинулся было накрывать на стол, доставать бокалы.

Но Ира не выдержала. Просто подошла сзади, прижалась к его спине… Руки обвили живот, стали гладить… Как хорошо, что на Иване была водолазка на голое тело. Ни пуговиц тебе, никаких других препятствий.

Он и верил и не верил своей удаче. По крайней мере, до этого момента. Чувствовал, конечно, что она взволнованна, но еще боялся поверить в это ее состояние.

Когда она сказала о гостинице, душа его запела. Но сомнения все равно оставались. И сейчас, в этот момент, когда она гладила его живот, расстегивала ремень, дергала за молнию на джинсах, он вдруг ощутил… почти физически ощутил свое счастье… Оно, это счастье, билось у него внутри огромным золотым пульсирующим шаром. Оно обвалакивало все его тело, со всех сторон. Оно шло от нее, от любимой женщины, желанной, трепетной, волнующей… Самой-самой прекрасной…

— А что тебе стоит развестись? — уже не в первый раз Иван задавал этот вопрос Ирине.

И она совершенно искренне отвечала ему:

— Даже не знаю.

Она и вправду не знала, зачем ей нужен Михаил. Но она настолько привыкла к такой жизни, что ничего ее не напрягало, ничего не смущало. Да, у нее есть муж… Ну и что, что он живет на даче. Такая у них семья. Странная? Ну и что. Вы на других посмотрите: в каждой семье скелет в шкафу. Одна только видимость благополучия.

Хотя, если честно, ничего не мешало ей развестись. Более того, ничего бы не изменилось в ее жизни. Абсолютно! Они с Михаилом уже давным-давно чужие люди. Настолько давно, что у Иры иногда возникал вопрос: а были ли они близки когда-нибудь? Не в примитивно-сексуальном смысле, а в человеческом? Ну а если и были, то какие-то краткие мгновенья. За всю совместную жизнь немного таких моментов наберется…

Дети выросли. У них с отцом свои отношения, независимые и от Иры, и от кого-либо другого. Поэтому развод если что-то и изменит, то только Ирин статус. Ничего больше. Но Ира то ли держалась именно за статус, то ли просто никогда всерьез не задумывалась об этом… Короче, она искренно отвечала: «Не знаю», а Иван так же искренно возмущался:

— Ну почему? Почему? Ты разве не видишь, как нам хорошо вместе?! Зачем тебе нужен этот Михаил? Зачем? Задумайся наконец над своей жизнью, и ты поймешь, что он уже давно не нужен тебе…

Ира вроде бы соглашалась, качала головой, но молчала. Она поняла вдруг, в какой-то момент, остро и ярко почувствовала: Михаил — ее защита, ее крепость… Если бы не он, ей надо было бы сейчас принимать решение изменить свою жизнь… Ей надо либо переезжать в другой город к Ивану, либо по-новому устраиваться здесь… А ничего менять не хотелось… Скорей всего, никаких глубоких чувств у нее к Ивану все же не было. А раз так, то стоит ли менять что-то? Тем более кардинально. Вряд ли. Но как объяснить это Ивану? Он никогда не имел семью. Он мечтает о ней. И вот она, мечта, рядом, совсем близко… Вот — он может дотронуться, погладить, поцеловать, обнять… Мечта у него в руках. И только. Не в жизни, не в обязательствах, не в каждодневном ритме судеб… Она не внутри, она рядом. Пока она — праздник, надежда. Сбудется ли?

Ирине совсем не хотелось расстраивать Ивана, но и обнадеживать его было бы нечестно. И Ира очень деликатно ответила:

— Давай отложим этот разговор. Скоро дочка должна родить. Сам понимаешь — заботы, волнения. Вот все уляжется, тогда посмотрим. Ладно?

Что ему оставалось? Он уныло выслушал, мрачно кивнул. Мол, отложим так отложим.

А Ирина сразу успокоилась. Все остается по-прежнему. Ничего не меняется. Вот и славно.

Она прекрасно понимала, что нет смысла связывать свою жизнь с Иваном. Была страсть. Сегодня оно есть, это желание, завтра нет. Вряд ли сиюминутный сексуальный интерес можно ставить во главу угла и принимать судьбоносное решение, опираясь на него?! Иван может устраивать ее как любовник. И то в разумных пределах. А уж развод, новая семья, свадьба, брак… Нет. Это ей совсем не нужно.

Она нежно погладила грудь Ивана. Потом дотронулась губами до шеи. Потом зашептала на ушко:

— Я тебя опять хочу. Сильно-сильно…

И чем жарче шептала, тем более страстно его руки обнимали ее тело, тем большее желание охватывало его, тем ярче и мощнее он овладевал ею…

Приближалось бабушкино восьмидесятилетие.

Основные заботы по организации вечера Ира взяла на себя. Подключила других родственников, поручила каждому свою часть подготовки. Один отвечает за оформление пригласительных билетов и доставку их гостям. Другой заказывает ресторан, выбирает блюда и оформляет зал. Третий организовывает культурную программу: музыканты, встреча гостей, ведущий и прочее…

Ирина курировала все вопросы, являясь идеологом вечера, главным администратором и финансовым директором в одном лице. Кроме того, она вместе с Надеждой Николаевной подбирала ей наряд, туфли и украшения. Плюс заказ фотографа. Плюс автомобиль для пожилых гостей…

Дел было много. Все суетились, волновались, но в общем и целом процесс шел, организаторы укладывались в сроки, дата торжества неумолимо приближалась… И только бабушка была спокойна.

— Все же, бабуль, что тебе хочется получить в подарок? — в который раз спрашивала Ирина.

— Честно говоря, не знаю! Ты и так такой праздник затеяла, что лучшего подарка и не придумаешь.

— Ну праздник — это понятно. А лично тебе что хочется?

Надежда Николаевна задумывалась над этим вопросом не в первый раз. Она жила самодостаточно. Помимо пенсии ее поддерживала дочь Оля, и кроме того рядом по-прежнему был мужчина. Моложе ее и вполне состоятельный. Так что с финансами проблем не было, и все необходимое Надежда Николаевна покупала себе сама.

Была у нее относительно подарка совершенно другая мысль. Ее-то и решилась она высказать Ирине.

— Послушай, Ирочка! Просьба у меня есть к тебе…

— Да, бабушка, говори!

— Надо бы найти все мои конспекты… Несколько тетрадей… Помнишь, мы с тобой занимались?

— Ну, конечно. Я, кстати, жалею, что тогда забросила…

— Ну вот. Заодно у тебя будет шанс еще раз прикоснуться к этому знанию. Так что посмотри… по-моему, в шкафу, в большой комнате. То ли на верхней полке, то ли на второй сверху…

Ира полезла искать. Тетради были старые, пыльные, но вполне крепкие. Их оказалось много.

— Эти, бабушка?

— Да. Они. Дай-ка я пролистаю.

Надежда Николаевна взяла в руки тетради и бережно перелистала их. Попросила внучку принести влажную тряпку, протерла запыленные обложки.

— Вот что, Ирочка! Записи эти поистине бесценны!

Ира недоуменно подняла брови:

— Что значит бесценны? Теперь, бабушка, время изменилось. Все уже изведано, издано, перечитано, познано…

Бабушка бесстрастно выслушала внучкино высказывание и спокойно парировала:

— Ну, во-первых, Ирочка, даже то, что прочитано, не значит познано. Далее… Далеко не все, что мы услышали, воспринято нами правильно. И во-вторых, даже если нами что-то понято и воспринято правильно, совсем не факт, что оно применяется в жизни. Знать и уметь — это же не одно и то же. Ты не согласна?

— Бабушка, согласна, конечно. Только, мне кажется, что ничего принципиально нового эти записи не содержат. Наверняка уже вышла не одна книжка на эту тему.

Надежда Николаевна, казалось, не слушала. Она продолжала листать тетради, то и дело задерживаясь взглядом то на одной, то на другой странице. Ирин сарказм абсолютно не тронул ее. Она прекрасно знала цену своим записям.

— Вот о чем я тебя попрошу… Найди типографию. И закажи брошюру. А может, даже и книжка небольшая из всего этого получится.

— Зачем, бабушка?! — Ира не скрывала своего раздражения. — Ну к чему все это?

— Ты же спрашивала о подарке… Я и говорю тебе свое пожелание.

— Ну хорошо! — Ира вздохнула. — Только это же потребует времени. И почерк разобрать, и материал систематизировать. То ли по темам печатать, то как лекции оформить… А может, ты сможешь переработать эти записи и создать на их базе художественное произведение… Повесть, к примеру, или даже роман.

— Заманчиво, конечно! — откликнулась бабушка. — Но, боюсь, мне не осилить. А вот, что касается систематизации, согласна. Только придется вместе поработать. Ты не против?

— Не против, бабушка! Если ты просишь, то, конечно, я сделаю. Лишь бы не бесполезная это была работа.

В ответ Надежда Николаевна глубокомысленно улыбнулась.

— Сделаем несколько экземпляров. Тебе, дочерям твоим. Пусть девочки твои тоже приобщаются.

— Бабуль, а вот скажи… Можно, я тебе вопрос «на засыпку» задам? — несколько смущенно спросила Ира.

— Ну попробуй! — бодро парировала Надежда Николаевна.

— Вот если ты все знаешь… если уж твои знания настолько волшебные… то посоветуй, как мне быть…

— Ты о чем? О ком? Об Иване? Или с Михаилом что-то не так?

— Ой, ну, конечно, об Иване! С Михаилом уже давно полная определенность.

— Так какой вопрос?

— Помнишь, я тебе рассказывала о поездке в Африку?

— Да, естественно…

— И о том, что случился там у меня роман.

— Да, я помню. И как ты чувствовала опустошение по возвращении, и как вы с ним встречались потом, и ты ему сказала, что ничего у вас больше не будет. Ты про это?

Ира кивнула.

— Правда, потом еще была встреча, я тебе, по-моему, не говорила. — Ира вопросительно посмотрела на бабушку. — Понимаешь, мне захотелось близости с ним и я воспользовалась тем, что он рядом.

— И что?

— А то, что он принял мое желание за любовь! А раз любовь, да еще взаимная, то почему бы нам, по его мнению, не быть вместе. И теперь он атакует меня звонками. Настаивает на моем разводе с Михаилом и на браке с ним…

— Так, а тебя что не устраивает в этой ситуации? — Надежда Николаевна прекрасно все поняла сама, и никакие наводящие вопросы ей были не нужны в принципе. Просто она давала внучке возможность высказаться, рассказать о своих переживаниях, сомнениях. Иногда, озвучивая собственные мысли, человек приходит к каким-то важным для себя выводам, а порой и к открытиям.

Так что монолог Иры Надежда Николаевна не прерывала, а дополнительными вопросами подводила ее к тому решению, которое та сама уже приняла, и только искала у бабушки подтверждения правильности своих умозаключений.

— Понимаешь, меня ничего не устраивает. Я бы в принципе ограничилась только курортным романом. Но человек влюбился и мечтает о продолжении.

— Его-то как раз я могу понять.

— А мне не нужно никаких продолжений, никакого развития отношений с ним. Даже если я воспользовалась им как мужчиной, это же не повод к браку…

— В твоем случае, видимо, не повод.

— В общем, я хочу прервать с ним отношения. Они меня уже тяготят: непрерывные звонки, нудные объяснения, бесконечное «пережевывание» одного и того же. Я устала. И резко оборвать его не могу… Видимо, потому, что сама дала надежду. А продолжать нет ни сил, ни желания.

— И в чем вопрос, Ириша?

— Я хочу знать: можно ли безболезненно для мужчины прервать такие отношения?

— Элементарно! — с победоносным видом произнесла Надежда Николаевна.

— Правда? — Ирины глаза излучали и надежду, и радость, и недоверие одновременно. — И ты можешь мне рассказать? — от нетерпения Ира заерзала в кресле.

— И рассказать, и показать.

— Что, прямо сейчас? Вот так запросто?

— Смотри! — и Надежда Николаевна показала внучке очень простую технику, заставив проделать ее вслед за собой.

— И это все?! — разочарованно протянула Ира. — Вот эти незамысловатые движения, которые ты мне продемонстрировала, помогут?

В ответ бабушка лишь довольно рассмеялась.

— А ты попробуй еще пару раз проделать самостоятельно. Потом расскажешь. Может, он после этого позвонит еще разок-другой, но скорее по инерции…

— Не может быть! Я попробую! Я даже несколько раз повторю дома сама, чтоб уж наверняка!

— Давай, внучечка, повтори! Хотя того, что мы сейчас с тобой сделали, вполне достаточно… Но для самоуспокоения повтори…

— Спасибо, бабушка! Не верится даже, что так просто. А почему это так? Почему такое простое движение работает?

— А для того, чтобы это понять, нужно все это, — бабушка указала на тетради, лежащие перед ней на столе, — изучить и применять. Там всему есть объяснения. К тому же лично я на собственном опыте данную технику использовала неоднократно, начиная с первого мужа… И неудач никогда не было!

— Все, бабушка, ты меня убедила! Иду в типографию, узнаю все условия, и начинаем с тобой работать!

— Бабушка! — Ира влетела в квартиру к Надежде Николаевне с букетом цветов. — Бабулечка! Это тебе!

Ира обнимала бабушку, кружилась по комнате и чуть ли не прыгала на одной ноге, как девчонка.

— Да что случилось-то? Рассказывай!

Ирина продолжала попеременно кружиться, напевать, пританцовывать и обнимать Надежду Николаевну.

Та уселась в кресло, наслаждалась ароматом и красотой букета и с улыбкой наблюдала за своей внучкой.

Когда та наконец остановилась и отдышалась, то Надежда Николаевна услышала:

— Бабуль! Ты волшебница! Спасибо! Все! Как отрезало! Ты представляешь? Случилось именно так, как ты и говорила… Он позвонил… Был как-то на удивление вял, скучен. Чувствуешь разницу? Не грустен, а именно скучен. А еще раз позвонил вообще непонятно зачем. Буквально несколько слов, равнодушный тон…

— Ну вот видишь?! А ты не верила. — Надежда Николаевна довольно улыбнулась.

— Бабушка! Прости меня! Я, правда, как-то недооценивала… Недопонимала… Теперь все! Теперь верю. Обещаю: буду читать, изучать…

И она опять закружилась по комнате, то и дело подходя к бабушке и целуя ее.

— Бабуля! Сиди! Давай цветы. Я поставлю в вазу. И вообще поухаживаю за тобой… Сейчас чайку… Я зефир твой любимый принесла.

— Крем-брюле?

— Ну да!

— Ну что ж, ухаживай! Не возражаю!

За чаем Ирина призналась:

— Бабушка, на твоем юбилее будут сюрпризы. Так что ты морально готовься к неожиданностям… Они, надеюсь, приятные.

— Ой, заинтриговала!

— Ну немножко! Ты просто постарайся заранее успокоиться и ничего особенно близко к сердцу не воспринимать.

— Постараюсь… Хотя, знаешь, в моем возрасте… слезы так близко… И воля совсем уже не та, что раньше. Духом-то я, конечно, гораздо моложе своих лет. А вот тело, организм иной раз подводит. Ты мне, кстати, витамины какие-то хорошие обещала. Забыла?

— Ой! Нет-нет! Не забыла. Они у меня с собой. Хорошо, что напомнила.

И Ирина направилась в коридор. Вернулась с сумкой, вынула витамины:

— Вот, будешь принимать по две штуки два раза в день. Да, и вот еще тебе! — Ира протянула бабушке две баночки с кремом.

— Что это?

— Бабуль, крем дневной и ночной. Я знаю, что у тебя есть, что ты все время пользуешься… Но это какие-то новые разработки французских медиков. Обещают обновление кожи, омоложение, разглаживание морщин. У нас сотрудница была в командировке. Я ей заказала для себя и для тебя. Так что начинай пользоваться. До торжества еще почти две недели. Думаю, что первый эффект будет через несколько дней…

— Спасибо, внученька моя милая! Спасибо тебе, дорогая!

— Это тебе, бабушка, спасибо! И прости меня…

— За что, милая?!

— За все прости… Ладно?

Торжественное мероприятие, посвященное восьмидесятилетию Надежды Николаевны, прошло вполне успешно. Главным сюрпризом стало появление на вечере первого мужа именинницы Станислава Петровича. Очень давно они не виделись. Да и с дочерью Олей связь со временем почему-то ослабла. Поздравить друг друга с Новым годом и с днем рождения — разве это связь? Поэтому никто и не ожидал его увидеть. А уж Надежда Николаевна меньше всех. Казалось, его образ давно стерся в ее памяти… А Ирина разыскала деда… Тот откликнулся живо и сразу.

— Да, да! — бодрым и очень даже моложавым голосом ответил он ей по телефону. — Конечно, я приеду с удовольствием! Как? Еще и машина подъедет? Ну совсем прекрасно! Какой день, время? Буду обязательно!

Среди множества гостей Надежда Николаевна его не сразу узнала. Еще бы, сколько лет не встречались.

Станислав Петрович выглядел на удивление молодо. Он был на несколько лет старше своей первой супруги, но сохранил прямую осанку и быструю походку. Не сутулился, не шаркал, не шепелявил. То ли так следил за собой, то ли генетически природа наградила его здоровьем, но смотрелся он очень даже выигрышно на фоне пожилых гостей.

— Дорогие гости! — открыла вечер Ирина. — Сегодня у нас прекрасный праздник! Мы отмечаем юбилей Надежды Николаевны!

Гости зааплодировали.

— Я специально не заказывала тамаду. Только музыканты… Причем мы пригласили таких, которые споют для вас любые песни, в том числе любимые мелодии вашей молодости. А кроме музыки хотелось бы, чтобы каждый желающий сказал Надежде Николаевне какие-то особенные, приготовленные только для нее слова. Мне кажется, что такие даты в жизни человека говорят сами за себя. Восемьдесят лет — это даже не возраст! Это подвиг! Давайте будем искренни сегодня! Давайте не стесняться в проявлении любви и уважения к нашей прекрасной юбилярше!

Желающих говорить оказалось много. И это приятно удивило Надежду Николаевну. На многочисленных торжествах, где она бывала, ей часто приходилось наблюдать, как люди пытаются избежать публичных выступлений, как они стесняются, не могут сформулировать свои мысли… А может, боятся обнаружить примитив своего мышления… Ведь если мысль не оформлена, то и высказать ее невозможно… Словом, частенько приходилось людей буквально заставлять говорить, чуть ли не насильно толкать к микрофону, а это всегда выглядело некрасиво.

А здесь гости рвались высказаться, чуть ли не в очередь выстраивались, чтобы поздравить Надежду Николаевну.

Первым, как ни странно, опередив дочь, зятя, подруг и внучек, выступил Станислав Петрович.

— Надежда, — волнуясь, начал он, — Дорогая Надя! Наденька! — голос сорвался.

Станислав Петрович откашлялся, выпил воды:

— Я шел на твой праздник и думал: «Посмотрю на тебя, полюбопытствую. Дочку увижу, внучку, правнучек. Не планировал никаких речей, никаких тостов. А когда Ирина открывала вечер, я согласился с ней. Ведь и вправду, если не сейчас, то когда говорить? Увидимся ли еще?!» — Он опять поперхнулся, отпил воды. — Мы с Надей знакомы больше шестидесяти лет. Наверное, никто из гостей такими цифрами похвалиться не может.

— Да, правда, — подхватила Надежда Николаевна, — мне ведь только восемнадцать исполнилось, когда мы познакомились. Так что, считай, что шестьдесят два уже.

— И знаете… — он медленно обвел глазами гостей, — пусть не сложилась у нас семейная жизнь… Но те девять лет, что мы прожили вместе, — он засуетился, полез в карман в поисках платка, высморкался, извинился и продолжил: — это были мои лучшие годы. Лучшие, — сквозь слезы повторил он. — Самые счастливые, самые… — он попытался подыскать слово, которое соответствовало бы его ощущениям, но не смог. Опять засморкался, вытер глаза.

Гости замерли. Повисла не просто пауза, а истинная тишина. И хотя ресторан жил своей жизнью — музыканты настраивали свои инструменты, официанты суетились по своим делам, где-то хлопали двери, у кого-то звонил телефон — здесь, за столом, было по-настоящему тихо.

Станислав Петрович пережил очередной спазм, глубоко вздохнул и продолжал:

— После Надежды я так и не обрел счастья. Трижды был женат. Еще двоих детей народил. Но нет. Сожалел о своей первой супруге. Можно даже сказать, мечтал о ней.

Надежда Николаевна слушала своего бывшего мужа, чуть наклонив голову, уйдя взором куда-то вглубь себя, задумчиво, грустно и несколько отстраненно.

Ирина в какой-то момент даже заволновалась: с какой-то минорной ноты начался вечер… Но Станислав Петрович, похоже, уже заканчивал свою речь.

— Это может показаться странным, но чувство к первой супруге освещает всю мою жизнь, — он вздохнул. — А знаете, я не жалею! Надежда — поистине удивительная женщина! И я хочу, чтобы ты знала, Надя: ты покорила меня когда-то в молодости. И через всю жизнь я пронес свое чувство к тебе!

Вдруг он резко прервал свою речь, нашел глазами Ирину и обратился к ней:

— Внучка моя дорогая! Спасибо тебе! Ты одной своей фразой перенаправила ход моих мыслей… И благодаря тебе я решился сказать то, что сказал. Наверное, я виноват перед тобой, Ирина! Перед тобой, Оля! — Он посмотрел в сторону дочери. — Простите меня! И ты, Надежда, прости!

Надежда Николаевна удивленно вскинула глаза на Станислава Петровича. Он ответил на ее немой вопрос:

— Не смог я сделать тебя счастливой. Не сумел…

Он опять вздохнул. На это раз облегченно, словно сбросив с себя тяжкий груз:

— Долгих лет тебе, Надежда! Радости, здоровья, гармонии! Живи счастливо и знай: ты прекрасна!

Гости зааплодировали столь эмоционально насыщенному выступлению…

Вечер продолжался своим чередом. Гости пели песни их далекой молодости, выпивали, танцевали. Надежда Николаевна принимала участие во всем: напевала любимые мелодии, кружилась в вальсе, наслаждалась вкусными блюдами.

И вправду, жизнь удалась! Без иронии! И этот вечер, и содружество гостей, и сам повод — все подтверждало победоносный вывод об удавшейся жизни.

В разгар веселья она подошла к Ирине и попросила:

— Ирочка! Если возможно, пусть меня отвезут домой.

— Что такое, бабушка? Почему? Ты устала? — Ира недоумевала и волновалась одновременно. — Такой классный вечер! Так все хорошо!

— Да, да! Вечер отличный! Но я что-то устала… Знаешь, положительные эмоции в большом количестве тоже бывают утомительны. Да еще натанцевалась. Даже голова закружилась.

— Ну хорошо! Пойдем, я тебя провожу.

— Я возьму подарки. Не все, конечно, а сколько унесу… А оставшиеся вы привезете. И цветы не забудьте!

— Бабуль, и мужа своего забираешь?

— Нет. Пусть он с гостями пообщается. А потом поможет тебе все подарки забрать. Приедете позже. А я отдохну, пожалуй.

Она распрощалась с гостями и отправилась восвояси. Уставшая, но спокойная и вполне удовлетворенная.

Михаил приехал с дачи поздним вечером. В принципе он в Москву почти не ездил. Так, изредка: то раз в год нотариально заверить заявление на получение Ириной его пенсии, то купить новую куртку или ботинки, то на большие общесемейные торжества типа свадьбы или сегодняшнего мероприятия.

Но что-то не так он, видимо, понял или недопонял, но Михаил пребывал в полной уверенности, что торжество завтра. Если бы он пользовался мобильной связью, то никаких проблем бы не было. Но он почему-то принципиально игнорировал мобильные телефоны, считая, что ему вполне достаточно обычного телефонного аппарата на даче. Сколько бы дочери ему телефонов ни покупали, он их вечно терял, забывал заряжать и вообще не любил и не пользовался. Сколько уже недоразумений случалось за все эти годы именно из-за несовершенства связи! Сколько раз его уговаривали носить с собой телефон. Все было бесполезно.

Вот и на этот раз. Созванивались же, договаривались, ждали… Но потом Ирина решила, что Михаил передумал ехать, что случалось с ним достаточно часто, и успокоилась. Ну мало ли: забыл, приболел, не было настроения… Откровенно говоря, никто особенно и не расстроился. Все уже давно отвыкли от общения с ним.

Но он приехал. Пришел к себе домой. По дороге поднял голову, его еще удивили темные окна. «Странно… — подумал он и полез в карман пальто в поисках ключа. — Тьфу ты! Неужели ключ забыл?!» Ну конечно, ключ лежал себе спокойненько на подоконнике на террасе. Выходя с дачи, Михаил попросту не вспомнил о нем. И вот стоял теперь перед дверью собственной квартиры беспомощный и растерянный. Звонить соседям? Бесполезно. «Наверное, они у Надежды Николаевны все, готовятся к празднику», — решил Михаил и направился в сторону ее дома. Пешком далековато, конечно, а автобуса ждать тоже не хотелось. Он почему-то заволновался. Отвык уже от городской жизни. Расстояния большие, суета, дискомфорт. То ли дело его дача, его загородная крепость… Там он привык быть один целыми днями, жить не торопясь, никуда не спеша, ни от кого не завися. А здесь растерялся от чего-то, заволновался, заторопился. И даже поднял руку, чтобы остановить машину, доехать побыстрее… А то идти и прохладно, и боязно. И телефона нет под рукой. Мог ведь взять. Но нет, не привык он к телефону, не умел ни заряжать, ни кнопки нажимать. Раздражение одно только. А позвонить всегда можно и с городского. Хотя сейчас он пожалел об отсутствии аппарата под рукой. Мог бы с кем-то из своих связаться, поговорить.

Одиночество накатило душной волной. Вот уж от чего он никогда не страдал, так это от одиночества. Скорее, стремился к нему. Поэтому последние годы и жил в уединении на даче. Но там он успокоился. Пусть даже один, но наедине с природой, со своим садом, с домом. Там он окружен знакомыми предметами, растениями, звуками. Там его жизнь обустроена, гармонично налажена, и он по-настоящему отдыхает.

И черт его дернул приехать?! Мог хотя бы завтра с утра. Или вообще бы пропустил это мероприятие. Ничего страшного не произошло бы, никто бы и не заметил. Ирине, похоже, давно уже все равно. Она холодна с ним, и никаких общих дел, интересов, планов на жизнь у них нет. Друзей он растерял давным-давно. Остались только те двое, да и то соседи по даче. Хотя какие они друзья? Приятели. Дочерям тоже не до него. Одна вот-вот должна родить, чуть ли не со дня на день. Другая — вся в своей студенческой жизни… Никому нет дела до престарелого отца.

Да он, собственно, ни от кого ничего не ждет. Его вполне устраивает его жизнь. Только город пугает. Ночь страшит. Пешком далеко придется идти.

Первая попавшаяся машина везет его до места. Слава богу, есть свет в окнах у Надежды Николаевны. Хоть она дома. А может, и Ирина у нее.

— Здравствуйте, Надежда Николаевна! — облегченно вздохнул Михаил, переступив порог.

— Миша? — удивленно вскинула брови Надежда Николаевна. — Ты что так поздно?

— Так завтра же юбилей. Я так и планировал накануне приехать…

— Ой, Миша! Юбилей-то сегодня! Ирочка тебя вчера ждала, все утро в окно выглядывала…

— Да? Это я, выходит, перепутал.

— Ну ничего, бывает. Проходи, раздевайся.

Михаил снял куртку, прошел в комнату. Только тут заметил и красивый наряд хозяйки, и букеты.

— Подождите! А где же Ирина? Где все?

— А они еще гуляют в ресторане. Это я пораньше решила уйти. Устала. Да и сердце щемит что-то. Даже переодеться сил нет.

Михаил присел в кресло, огляделся. Давно он здесь не был. Вспомнился почему-то их с Ирой первый визит к бабушке, ее варенье из крыжовника, ароматный чай. Как давно это было! Как быстро пролетела жизнь!

— Миша, чаю хочешь?

— Можно.

— И варенье есть. Только покормить не смогу. Ничего не готовила. Ресторан, сам понимаешь.

— Да и не надо ничего. Я вечером много не ем. Просто по чаю вашему соскучился. Сколько живу, ни у кого такого чая вкусного не пил. Секрет, наверное, знаете.

Надежда Николаевна тихонько рассмеялась:

— Конечно, знаю.

И вдруг схватилась за сердце и неловко повалилась на диван, благо, что стояла рядом.

Михаил в своей жизни избегал экстремальных ситуаций, насколько это было возможно. То ли слишком ценил свое здоровье, то ли трусоват был по натуре. А может, просто берег силы, не собираясь их попусту растрачивать.

Он никогда не водил машину, не ходил в походы. Избегал места массового скопления людей. Не любил быть на улице в темное время суток. И вообще всячески себя любил, щадил и оберегал. Если какое-то мероприятие представлялось ему хоть в чем-то рискованным, он отказывался от него или предпринимал всевозможные меры, чтобы как-то себя обезопасить.

То, что случилось с Надеждой Николаевной прямо на его глазах, естественно относилось к разряду экстремальных и, более того, требовало его активного вмешательства. Что делают в подобных случаях, он не знал. Он в принципе не умел ухаживать, не привык заботиться, не хотел свои силы растрачивать на посторонних.

Но и сидеть, бездеятельно наблюдая, как пожилая женщина хватает ртом воздух, он тоже не мог. Одно дело не попадать в такую ситуацию, не видеть, не знать. Другое дело — оказаться в ней.

Он несмело приблизился к Надежде Николаевне, кое-как уложил ее на диван. Спросил почему-то шепотом:

— Чем помочь? Где лекарства?

Она одним только взглядом указала на сервант. Михаил начал открывать подряд все дверцы, выдвигать все ящики. В одном из них оказалась коробка с медикаментами. Сверху лежал нитроглицерин. Не долго думая, он положил таблетку пожилой женщине под язык. Та, продолжая держаться за сердце, облегченно вздохнула.

Михаил подошел к телефону. Звонить Ире на мобильный? Или врачу? Решил, что лучше вызвать «скорую». Не дай бог, что случится. Нет, надо «скорую».

Хватило ума на вопрос о возрасте больного ответить «шестьдесят», а не «восемьдесят». А то сколько он уже историй слышал, когда престарелых пациентов просто игнорируют, не принимая вызов. Или вызов примут, а ехать не торопятся.

Врач приехал быстро. Сделал укол. Даже посидел минут пятнадцать после этого рядом с Надеждой Николаевной, наблюдая ее состояние, проверяя пульс и меряя давление.

«Надо же, какие врачи бывают внимательные!» — удивился про себя Михаил. Потом он удивился самому себе, когда в совершенно не свойственной ему манере он вдруг предложил врачу чай. Тот не отказался. Нахваливал варенье и давал рекомендации по лечению. Михаил, не надеясь на память, все записал.

Когда Ирина вместе с бабушкиным мужем, возбужденные праздником и нагруженные подарками, поднялись в квартиру, то перед ними предстала следующая картина: пожилая женщина мирно спала на диване, почему-то одетая в свой праздничный наряд… Сверху она была аккуратно укрыта пледом.

Из кухни раздавался шум воды. Кто-то мыл посуду.

— Миша? — изумилась Ира. — А мы тебя вчера ждали. И телефон у тебя не отвечал.

— Я перепутал. Думал, что юбилей завтра.

— Миша! А что ты тут хозяйничаешь?

— Бабушке плохо стало. «Скорую» пришлось вызывать.

— Да ты что?! Господи! Какое счастье, что ты оказался рядом!

— Там, на столе, в комнате, я записал… то, что врач посоветовал. Какие-то лекарства, процедуры. Сказал, что в принципе ничего страшного. Состояние по возрасту. Просто волнения излишние… А так ничего.

— Миша! Мишенька! — Ирина так и стояла перед ним с охапкой цветов, не в силах сообразить, что ей дальше делать.

— Ладно! Пойдем домой, что ли! Поздно уже, — сказал он.

— Да, да! Только цветы в воду поставлю.

Михаил оделся и ждал ее у двери.

Как хорошо, что Ира не отпустила машину, и та ждала их у подъезда. Буквально через несколько минут они были дома.

— И почему ты отказываешься от мобильного телефона? — Не в первый раз Ирина заводила этот разговор.

— А зачем он мне?

— Ну как зачем? Вчера бы созвонились, и ты бы приехал вовремя! А так праздник пропустил.

— Если бы я приехал вовремя, то кто бы спас бабушку?! — глубокомысленно заметил Михаил и в который раз за вечер удивился сам себе.

— Ой! А ведь правда! Миша! Какое же тебе спасибо!

— Видишь, и я чем-то тебе пригодился! А то ты всю жизнь меня мучила своими вопросами: «Зачем ты мне нужен?», «Что хорошего ты сделал для меня?». А выходит, что нужен…

«Правда, странно! — подумала про себя Ирина. — Это, наверное, как телохранитель, которому платят зарплату непонятно за что. Причем долгие годы. А потом случается покушение, нападение, звучит выстрел. И охранник своим телом закрывает босса. Берет удар или пулю на себя. И этим единственным моментом оправдана вся его многолетняя деятельность, кажущаяся такой бесполезной…»

— Спасибо, Миша! — повторила Ира. — Спасибо тебе!

— Ладно! Давай спать!

— А ты когда думаешь возвращаться на дачу?

— Завтра с утра и поеду.

— Да побудь хоть денек! Бабушку навестим, подарки рассмотрим, поможем ей порядок навести…

— Знаешь, Ир! У каждого из нас своя жизнь. И как она сложилась, так, наверное, и правильно. И то, что я оказался в нужном месте в нужное время тоже, наверное, правильно. Так что ты оставайся, а я поеду. Каждому свое! И вообще: хватит разговоров. Спать пора! А то я и так с вами весь свой режим нарушил! — На этой фразе Михаил узнал себя и, найдя удобную позу, быстро уснул.

Ире не спалось. Она встала, прошла на кухню, сделала себе чай. Пила его медленно, с чувством, выбирая из вазы самые любимые свои конфеты. Потом подошла к спящему мужу, поправила одеяло и ласково погладила его по плечу.

Билет в счастливую жизнь

Олеся позвонила Галине в каком-то непонятном смятении. Непонятном, потому что повод был вполне радостный, а в смятении — потому, что даже радостный повод рождал массу сомнений.

— Галь, слушай… Тут такое дело… Не хочется по телефону. Можно я к тебе забегу?

— Конечно! А что случилось-то?

— Расскажу… Ничего страшного, скорее наоборот… Посоветоваться надо.

Суть вопроса состояла в следующем. Олесина мама, Валентина Петровна, волею судьбы оказалась в Италии. И надумала там выходить замуж. С первым мужем своим, Олесиным отцом, она развелась давным-давно, а теперь в пятьдесят с лишним лет решилась на второй брак с итальянцем.

Итальянца звали Луиджи, он был лет на пять постарше Валентины Петровны, имел скромный домик в ближайшем пригороде Рима и небольшой бизнес.

День свадьбы был назначен на конец июня, а сейчас — в самом начале месяца — собралась Олеся везти матери фамильные драгоценности.

— Ну чтобы на свадебной церемонии выглядеть достойно, — объясняла Олеся подруге.

— И что? Вези!

— Да боюсь я одна! Все-таки ценность такая… А я ни языка толком, ни страны не знаю. Вообще первый раз лечу за границу.

— И как быть?

— Вот я и думаю: как быть? Полетели со мной! А?

— Кто? Я? Леська, да ты с ума сошла! — отвергла Галина предложение подруги.

— Нет, правда, Галочка! Ты послушай, как я все складно придумала.

Галочка в изумлении уставилась на Олесю и, сцепив руки на груди, скептически смотрела на подругу.

— Смотри, что получается. Ты сейчас по-любому в отпуск идешь. У тебя же все лето свободное.

— Ну не все, допустим, — возразила Галя, — каникулы всего два месяца.

Олеся не дала ей договорить:

— Ой, да что держаться за твою школу? Два месяца, три месяца… Какая разница? Зарплату все равно не платят. Уроки закончились, и ты свободна.

— Ну? И что?

— А то! Мы с тобой едем в Италию, везем маме украшения и… — тут Олеся сделала многозначительную паузу, — и… устраиваемся на работу.

— На какую работу?

— Мама сказала, что в Риме летом устроиться можно запросто. И няней за детьми присматривать, и уборкой заниматься… У ее жениха соседей полно. Можно договориться на лето. Мама узнавала. Кому-то после ремонта требуется помощь по дому, кто-то на лето нанимает помощника по саду… Не знаю толком, но попытаться-то можно. Здесь-то все равно ловить нечего!

Стояла середина девяностых. У них на Украине экономическое положение было совсем плачевным. Ни работы, ни денег. И если работу какую-никакую еще можно было найти, то с зарплатой дело обстояло почти безнадежно. Люди уставали от безысходности, от никчемности своего труда, от серости будней… В деревнях еще кое-как, но справлялись. Выручали огород, скотина. А в городах хоть караул кричи. Вот, к примеру, в семье у Гали. Она — учитель истории. Муж Сашка — музыкант. Сын Димка — десятилетний школьник. Казалось бы, образованная, интеллигентная семья. Ну и какой смысл во всей их интеллигентности? Какой? Долги, безнадега, тупик!

В школе платят копейки. Репетиторство, которое во все времена ценилось высоко, сейчас не актуально. Рады бы люди нанимать репетиторов, чтобы своих старшеклассников в институт готовить, да расплачиваться нечем…

Сашка — великолепный пианист, плюс владеет гитарой, аккордеоном… И что? Хорошо, устроился в ресторан работать. Сколотили они с ребятами ансамбль и смогли обосноваться в одном из немногочисленных увеселительных заведений города. И вроде престижно, вроде бы редкая удача, а толку опять же немного. Зарплаты нет, только то, что клиент заплатит, если песни закажет… Ну и еда бесплатно.

В общем еле-еле концы с концами удается сводить. Слава богу, у свекрови дом в деревне. Так она выручала периодически то картошкой, то тушенкой домашней, то вареньями-соленьями. Но на шее у пожилой женщины тоже сидеть не будешь, тем более что у Сашки еще две сестры. А они тоже городские. Тоже из матери тянули будь здоров, да еще и внуков периодически подкидывали. Так что жили, конечно, как-то… Но скорее, выживали.

Свекровь Галина даже обижалась на сына, мол, приедешь только за продуктами, никогда ничем не поможешь ни в огороде, ни по дому, ни во дворе. Галя всегда вставала на защиту мужа в такие минуты:

— Мама, ну вы же прекрасно понимаете, что Саша — музыкант. Ему руки беречь надо!

— Музыкант, — тихо ворчала свекровь. — А что толку от его музыки-то?! Может, кормит она его, музыка эта?!

Сашка молчал, глядя то в потолок, то в пол, не в силах спорить с матерью, да и не видя особого смысла в подобных спорах.

А Галя вставала на его защиту:

— Мама… Ну вы же сами… учили его, в школу музыкальную направили. Вы ж сами мечтали, чтобы мальчик умел играть… Теперь, когда он артист, когда игра стала его профессией, что ж? Бросить все свое мастерство и гвозди заколачивать?

— Галя! Отойдем-ка в сторонку… — и свекровь вышла с террасы, где происходил разговор, во двор.

Галя спустилась за ней, оставив недоуменного мужа в одиночестве.

— Доча! Вот что я тебе скажу! Ты молодец, что мужика своего защищаешь. Это правильно.

Галя смотрела на свекровь, которую иначе как мамой все тринадцать лет своего замужества и не называла, и видела усталые глаза, морщинистое лицо, седые волосы, по-старушечьи забранные в платок. А ведь ей не так уж много лет. Шестидесяти еще нет. В принципе совсем не старая женщина. Вон в городе дамы за пятьдесят на каблуках, с красивыми стрижками, в ярких нарядах. А она вся в заботах о детях своих, о внуках. Состарилась раньше времени… Ни радости особой, ни отдушины. Сериалы любит, да только когда их смотреть? Зимой разве что?

— Посмотри! — свекровь протянула перед Галей свои руки. — Посмотри! — повторила она.

Руки были страшные. Натруженные, крестьянские, неухоженные, сухие, с вьевшейся чернотой, с грубой кожей, потрескавшиеся, в мелких ссадинах…

Галя прекрасно понимала, что хочет сказать ей свекровь. Что она устала, что нет уже никаких сил, что ей хочется хоть немного, хоть каким-то образом пожить для себя… Что ее давно зовут в гости родственники, а они, между прочим, на море живут, а она уже года четыре как у них не была… Что в город ей было бы тоже интересно съездить, говорят, открылся какой-то торгово-развлекательный центр. Что оно такое — этот центр? Хоть бы одним глазком посмотреть! Неужто как в сериалах показывают: сверкающие вывески, богатые витрины, огромный выбор всего, чего душа ни пожелает.

А она уже даже и не знает, чего желать. Калоши новые нужны. Это понятно. Но не в сверкающем же магазине она их купит. Чулки прохудились, устала штопать. Глаза уже плохо видят, пальцы неловкие стали, не слушаются… Сковорода совсем жарить перестала. Надо бы новую. Но это все у них в сельмаге есть. Ей бы другую жизнь посмотреть…

— Ты смотри, смотри! Глаза-то не отводи! Музыкант он, видите ли! Да, учили его с отцом, царство ему небесное! — Она широко перекрестилась. — Только, может, и хорошо, что не дожил отец…

— Ой, да что вы, мама, такое говорите?! — начала было Галя, но свекровь ее оборвала.

— А зачем? Что бы хорошего он увидел? Что сын его здоровый ни лопаты, ни молотка в руки взять не может?! На инструментах он, видите ли, играет. Много заработал, играючи?! Семью прокормить из трех человек и то не способен. Сама подумай: зачем профессия, которая не приносит денег?..

— Ну… а что же теперь? — Галя растерялась от такого напора. Свекровь всегда была скромной. Застенчивой даже, можно сказать. И вдруг — такая лавина эмоций!

— Действительно, что же?! — свекровь печально улыбнулась. — Только на шею матери сесть… Больше ничего не остается.

— Ой, ну что вы, мама? Разве мы так уж сильно вас напрягаем?

Та будто и не слышала.

— Жить-то надо по средствам. Не знаю, поймешь ли меня. Сейчас не до жиру! Я все, что могу… Чем могу… Ты же видишь…

— Спасибо, мама! Я даже не представляю, как бы мы без вас.

— Да я не об этом, дочка! Не об этом! — Она с досадой махнула рукой. — Я о сыне своем. Сашка — он же муж, опора, добытчик! По крайней мере, должен быть таким… И защитой, и кормильцем. Лично у меня такие представления о мужчине.

Она помолчала, подыскивая слова.

— А что-то не получается у него. Я с ним тоже поговорю. Наедине… Но ты подумай. Сама тоже проведи с ним беседу. Настрой его на другой лад. Песнями да плясками, видно, не проживешь… Меняться надо.

Вспомнился Гале тот недавний разговор со свекровью. Почему-то именно теперь вспомнился, когда они с Олесей тему работы за границей затронули. Тогда она, будучи под впечатлением разговора с Сашиной мамой, поговорила с мужем. Он вроде бы головой покивал, но ничего не изменилось. По вечерам — ресторан, по ночам — возвращение навеселе, по утрам — мятые купюры на столе. Иногда больше, иногда меньше, но отнюдь не на роскошную жизнь.

И тут вдруг — Италия!

А может, и правда рискнуть?! Что она теряет? Только бы деньги собрать на билет. На билет в счастливую жизнь! Она невесело усмехнулась. Ведь у нее есть почти три месяца. Даже если ничего серьезного не выйдет, уж как-нибудь горничными или уборщицами на обратный билет они заработают. А здесь-то что?

— Олесь, вот ты говоришь «лететь»… А нельзя как-нибудь иначе? Поездом или автобусом? Глядишь, подешевле получится.

— Я узнавала. Есть турагенство, которое практикует дешевые туры по Европе. Можно попробовать к какой-нибудь группе присоединиться. Только…

— Только что?

— Они, по-моему, только до Венеции доезжают. А нам в Рим надо.

— А что, мы из Венеции в Рим на поезде не доедем, что ли?

— Наверное, доедем… Честно говоря, я о таком маршруте не думала. Мне мама будет на днях звонить, я у нее узнаю… И про цены на билеты, и про поезд.

— Узнай! А я с Сашкой поговорю. Вдруг он против…

Сашка был не против. Конечно, поначалу засомневался, а потом решил отпустить жену на заработки. Вроде бы загрустил при мысли о разлуке, но как-то быстро смирился и через пару дней вполне свыкся с этой перспективой. Поди плохо? Сын все лето — у матери за городом, жена — в Италии на заработках, он — на любимой работе!

Со странным чувством собиралась Галина в дорогу. И даже дело было не в том, что брать с собой из одежды, где бы найти чемодан поприличней и как это она впервые в жизни так надолго уедет от мужа и сына. Даже не в этом… Странной ей показалась вся ситуация. Ну да, благое дело — помощь подруге. Действительно, страшно везти одной дорогостоящие украшения. Хотя и вдвоем, честно говоря, не очень-то безопасно. Ну да ладно. Непонятно было другое: как она, Галина, которая дальше своей области никуда не выезжала, не считая редких поездок в отпуск, вдруг решилась уехать на три месяца, да еще в Италию! Паспорт, кстати, заграничный она себе пару лет назад сделала. Тогда ситуация в стране была куда проще. Казалось, отпуск можно себе и в Турцию, и в Грецию позволить. Однако не сложилось, не поехала она никуда ни тогда, два года назад, ни прошлым летом. А сейчас пусть Олеся определится с визами, с билетами, с приглашениями, это ее дело.

Вообще Олеся была всегда очень организованной девушкой. Познакомились они с Галей в пединституте. И с тех пор считались лучшими подругами. Разными они, правда, были. Олеся любила ребят. Запросто заводила знакомства, легко сближалась и, не стесняясь, посвящала Галину в интимные подробности своих похождений. Сейчас, в свои тридцать три года Олеся пребывала в третьем неофициальном браке. Детей не имела и не задумывалась о причинах их отсутствия. По крайней мере, никогда тема эта вслух не обсуждалась между подругами.

Был момент еще в молодости, давно, когда Гале казалось, будто Леське интересен ее Сашка. Уж больно блестели ее глаза, когда он на гитаре играл в компании или когда песни задушевные пел, со слезой. Будто бы излишне дружна с ним была Олеся, иной раз звонила непонятно по какому поводу, иной раз якобы случайно встречалась с ним то на улице, то в магазине… Неприятные чувства всегда вызывали эти «случайности» в душе Галины. Мучилась она и от ревности, и от недопонимания… А чего, собственно, хочет Леся? Но спросить не решалась, разговор заводить вроде бы было не о чем… О чем она заговорит: «Почему ты моему парню звонишь?» Та ответит: «Книжку спросила. А что, разве это неприлично?!» Или например, про магазин. Что тут спросишь? Действительно, они могли встретиться чисто случайно. Только Галина не очень верила в такие «случайности».

Правда, когда Галя с Сашей поженились, все встало на свои места, все успокоились. Олеся ни в чем предосудительном, с точки зрения Галины, замечена больше не была. Тем более что она тоже засобиралась замуж и пребывала в свойственных невесте заботах и приготовлениях.

Но, выйдя замуж, Олеся интереса к посторонним мужчинам не утратила. Скорее наоборот, ей нравилось ходить по лезвию бритвы, когда она, замужняя дама, флиртовала с каким-нибудь новым знакомым или даже назначала тайные свидания.

Галя была другой. Добропорядочная мать семейства, любящая жена, она обожала сына и всячески оберегала свою семью. Сашка у нее был первым и единственным.

В момент, когда надо было принимать решение о поездке, Олеся находилась в страшной ссоре со своим очередным мужем. Поэтому и обратилась за помощью к подруге. В другое время она могла бы поехать и со своим мужиком. Но другого времени не было, ждать примирения было некогда, да не очень-то и хотелось ей мириться. Может, уже и расстаться время пришло. Что же ей теперь, искать компромисс ради совместной поездки? Самой мириться? Делать первый шаг? Подлаживаться лишь для того, чтобы он с ней поехал? Ха-ха-ха! Не дождетесь! Не он первый, не он последний! Вон, с Галкой съездим! Может, еще и денег заработаем!

Олеся подняла все свои связи, узнала о вариантах поездки, договорилась в агентстве, созвонилась с мамой.

И вот они, две встревоженные, взволнованные, не слишком-то уверенные молодые женщины, стоят перед автобусом в составе большой группы и следят, как водитель укладывает их сумки в багаж.

— Олеська! Ты небось нарядов набрала?!

— Каких нарядов, Галка?! Ты что? Туфли без каблука, футболки, брюки легкие. Да кофту одну на всякий случай. Мама говорит, там жара летом жуткая.

— Я тоже ничего такого не взяла. Да у меня толком и нет ничего. Кроссовки, джинсы. Правда, знаешь… — Галя смущенно засмеялась. — Я зачем-то положила туфли на каблуке. Помнишь, те, давнишние?

— Коричневые? На черном тонком каблучке?

— Ну да!

— Да им уже года три или четыре, наверное.

— Если не больше. Но это не важно, потому что за эти годы я их всего-то несколько раз надевала. Так вот. Туфли положила и платье короткое.

— Леопардовое?

— Ага! Его!

— Ну ты даешь! А куда это ты в таком виде собираешься? — искренне удивилась Олеся.

— Как? А свадьба? Разве нас не позовут?!

— Ой! А я что-то свадебный наряд совсем не продумала. Правда, мамин жених вроде бы сказал, что и маме, и мне наряды купит. Ну, маме-то наверняка. А про себя я сомневаюсь что-то. Ну ладно, на месте разберемся.

— И еще, я вот что подумала: пойдем на работу устраиваться, я на каблуках, в коротком платье. Ну как нас не взять?!

На этих словах Олеся рассмеялась в голос:

— Ой, Галка, ну ты смешная. На каблуках и в уборщицы! Ой, не могу.

— Нет, а что смешного? Это же красиво!

— Ладно, посмотрим. — Олеся утирала слезы, которые выступили у нее от смеха. — Честно говоря, у меня вся надежда на маму. Она обещала договориться с работой и помочь в переговорах. Думаю, нам даже не придется бегать в поисках работодателей. Она так уверенно и спокойно со мной поговорила, что и я не волнуюсь совсем.

— А я волнуюсь, Олеська! Просто ужас как волнуюсь. И за нас, как мы там справимся. И за своих, как они здесь останутся.

— Да не волнуйся! Мама встретит нас на вокзале, отвезет к Луи в дом. Осмотримся денек-другой и вперед. Мама нас ждет не дождется! Приедем, вареников налепим, борща наварим с галушками!

Дорога была долгая. Глазели по сторонам, рассматривая Европу. Глупо фотографировались то на фоне автобуса, то на автозаправочных станциях. Во время долгих переездов вспоминали молодость, откровенничали.

Олеся все задавалась вопросом:

— Галка! Как это ты с одним мужиком всю жизнь живешь? И не скучно тебе?

— Нет, — удивилась такому вопросу Галя, — совсем даже не скучно.

— А я люблю разнообразие. Хотя, — она на мгновенье замолчала, а потом с невесть откуда взявшейся грустью продолжила, — хотя, если бы попался такой, как твой Сашка…

— А какой уж он особенный? — Галине перестал нравиться разговор. Она внутренне напряглась, но виду не показала.

— Даже и не знаю. Веселый, что ли, беспроблемный. Легкий, одним словом! Люблю я бесшабашных, заводных. С ними жизнь — сплошной праздник!

— Ну, насчет праздника да еще сплошного не уверена. А в общем, неплохой, конечно, он парень. И все у нас нормально. Бывают, конечно, проблемы, не без этого. Идеальных-то людей нет.

— Да ладно, подруга! Не бери в голову. Это я так, мечтаю. Твой Сашка — эталон мужчины для меня.

— Ничего себе откровения! — удивилась Галка.

— Да. Зато честно! Как на духу!

— Странно. Не такой уж он комфортный для жизни, как кажется. К быту не приспособлен, заработать не научен. И характер не такой уж легкий, как тебе представляется.

— Ладно, проехали. Что мне о чужих мужьях думать? — остановила сама себя Олеся. — Мне бы со своим разобраться. С этим Мишкой, видно, тоже придется расстаться. Никакого взаимопонимания. Одни ссоры сплошные. Зачем мне такая нервная обстановка нужна?! Приеду, посмотрю еще какое-то время и буду решение принимать.

— А про детей не думала? — решилась спросить Галина.

— Про детей? — Олеся скривилась как от боли, но ответила: — Если честно, Галка, в молодости-то я погуляла, дай бог каждому… Ну и, сама понимаешь, несколько абортов допустила. Причем последние два буквально подряд. Один за другим… То ли через три, то ли через четыре месяца. Да ты помнишь!

— Ну да! На пятом курсе, по-моему. Да, точно. Один в сентябре, другой сразу после Нового года. После сессии, на зимних каникулах.

— Наверное. И с тех пор никак… Знаешь, я не напрягаюсь по этому поводу… Нет и не надо. Тем более с моей волей к свободе… Живу, как хочу, сама себе хозяйка, ничего меня не сдерживает, никто не мешает. Так что вполне комфортная жизнь!

…На вокзале в Риме, куда они прибыли измученные, усталые и совершенно обалдевшие от столь долгого путешествия, их встречали Валентина Петровна и Луиджи. Гале сразу не понравилось выражение лица Олесиной мамы. То ли тревога вместо радости. То ли чувство вины непонятно за что. То ли неоправданно сильное волнение.

Короче, вышли. Обнялись с Валентиной Петровной, познакомились с женихом. Жених был сухопарым, лысым, загорелым. Выглядел недовольным и как будто нервничал. Он дежурно улыбнулся Олесе, а на Галю посмотрел неприветливо и даже брезгливо. Так, что Гале под его взглядом захотелось отряхнуться, умыться.

Девушки подхватили было сумки, чтобы двигаться по перрону к вокзалу, но не тут-то было.

Луиджи сказал холодно и сухо:

— Дочь твою мы берем в дом, а эту… — он кивнул в сторону Гали, — нет!

— Мам, что он говорит? — почувствовав недоброе, с тревогой спросила Олеся у матери. Сама она слегка понимала язык, но с непривычки боялась ошибиться.

Валентина Петровна не ответила дочери, зато вступила в перепалку с женихом. Они довольно долго препирались. В результате Луи побагровел, сжал в узкую полоску и без того тонкие губы, грубо крикнул что-то матери и стремительно двинулся в сторону вокзала.

— Мам! Что с ним?!

Расстроенная Валентина Петровна хотела объяснить, но, не выдержав напряжения, расплакалась.

— Пойдемте, девочки, потихоньку, — сквозь слезы шептала она. — Я сейчас успокоюсь и все объясню.

Они дошли до палатки. Валентина купила воды и бумажные платки. Умылась, вытерла лицо. Вроде бы успокоилась. Но начала говорить и опять заплакала:

— Он говорит: ладно, мол, пусть твоя дочь живет у нас. А подруга ее, ну ты, Галочка, — нет, ни за что!

Галя потрясенно молчала, а Олеся допытывалась:

— Как это, мам?! Ты же говорила, что обо всем договорилась! — с упреком в голосе начала было она.

— Ну так и было на самом деле. Я ему сказала, что вы приезжаете вдвоем, что Галочка сопровождает Олесю, что вы везете украшения.

— Ну?

— Он не возражал. А вчера, накануне вашего приезда, не знаю, что на него нашло. Нет, говорит, и все! Дочь твоя ладно, пусть живет, а больше никого не пущу! Я говорю: «Как же так? Люди уже в пути. Куда женщине деваться? Это я их пригласила, это я их попросила об услуге, значит, я и должна обеспечить им кров».

— Ну? — опять тупо повторила Олеся.

Галя во время разговора неотрывно смотрела на Валентину Петровну, ожидая, что вот сейчас, вот-вот в ее рассказе наступит переломный момент, и все каким-то счастливым образом разрешится. У нее не было сил ни на вопросы, ни на переживания. Не было сил ни сидеть, ни идти, ни говорить, ни возмущаться. Хотелось лечь. Сначала в ванну, потом в постель. Ни пить, ни есть, ни анализировать. Только одно: лечь! Но до исполнения этого желания, такого простого, незатейливого и, можно даже сказать, элементарного, было еще очень и очень далеко.

— Я уже вчера поняла, что добром не кончится, — продолжала между тем мама Олеси. — Он вроде бы неплохой мужик, но как упрется — все, осел! Ни сдвинуть, ни переубедить, ни уговорить! Я ему: ну хоть в гости к нам человек может заехать, чаю выпить, отдохнуть с дороги? Она же подруга моей дочери. Мы все из одного города. Я не могу ее не принять! А он: нет, и все!

— Ну? — не унималась Олеся. Казалось, у нее кончились все слова, кроме этого единственного «ну».

— Вчера стала обзванивать кого знала. Дозвонилась Вере. Тоже наша, русская. Говорит: я как раз на неделю уезжаю с ребенком к морю. Пусть поживет у меня. Но только неделю. Я и тому обрадовалась. Вера сказала, что можно бесплатно. Только цветы поливать на балконе. У нее весь балкон в цветах. Она вечно мучается вопросом полива, когда уезжает. Думала соседку просить, но та уже пожилая, ей передвигаться-то тяжело, а тут полную лейку таскать надо.

Она запыхалась от быстрой ходьбы и остановилась отдышаться. Потом продолжила:

— Короче, Галочка! Сейчас мы тебя отвезем к Вере, а потом уже с Лесей доберемся сами.

Шок был настолько сильным, что все трое ошарашенно молчали всю дорогу. Галя — потому, что, будучи без копейки денег, не представляла себе жизни в одиночестве не то что неделю, но даже и два-три дня. Олеся — потому, что невольно подвела подругу, за которую, как ни крути, ответственность несла именно она. Валентина Петровна — потому, что чувствовала себя виноватой перед девчонками. И все трое — потому, что поняли в одну минуту: с каким же козлом связалась Валентина Петровна! Не захочешь ни итальянского подданства, ни домика под Римом, ни замужества вообще. Неужели после того, что произошло, можно по-прежнему быть с ним вместе?

Квартира невидимой Веры была бестолкова и захламлена. Единственным местом, где Галя чувствовала себя более-менее комфортно, был балкон. Цветов и вправду было много. Не слишком-то ухоженные, они заполоняли собой все пространство. И Галя принялась за уборку. Ей казалось, что она только слегка приберется. Вот на этом растении собрать засохшие листья, там протереть от пыли огромные горшки, кое-где взрыхлить землю, некоторые кашпо переставить. А потом все листья и цветы побрызгать холодной водой, а потом полить, а еще протереть полы, поручни балкона и стеклянную дверь на балконе.

Когда уборка была закончена, оказалось, что места немало. Его хватило для того, чтобы поставить там небольшой стульчик и малюсенький столик.

Вот на этом стульчике и сидела Галя, пребывая в печальных своих размышлениях и буквально цитируя классиков, бесконечно повторяя одни и те же вопросы: «Что делать? Кто виноват? И быть или не быть?»

Контакт с Леськой и ее мамой прервался сразу. Буквально на второй день их пребывания в Риме выяснилось, что Леся страшно заболела, и Валентина Петровна сбилась с ног, принимая меры к выздоровлению дочери.

— Галочка! — захлебывалась она в телефоне. — Не пойму, что с Леськой!

— А что с ней?

— Лежит пластом. Температура высокая, ничего не болит. Только слабость.

— Господи! А что же делать? Может, врача как-то можно вызвать?

— Да можно, конечно! — Тут Валентина Петровна понизила голос. — Только Леська не гражданка Италии. У нее нет ни паспорта, ни страховки.

— И что?

— Врач дорого обойдется. Луи ни в какую. Никаких врачей, говорит. И так навязались на мою голову.

Она тяжело вздохнула. В голосе послышались слезы:

— Я попробую отвезти ее в муниципальную больницу, но не представляю, окажут ли ей там помощь.

— Ой, Валентина Петровна! Да что ж это такое? Прямо беда за бедой! А сколько стоят услуги врача?

— Ну если перевести в доллары, чтобы тебе понятней было, — она быстро прикинула в уме, перевела лиры по курсу в доллары, — получилось где-то долларов сто—сто пятьдесят. А еще лекарства. Есть у меня, правда, немного денег отложенных, но я думала что-то Лесечке купить из одежды. А теперь даже не знаю.

— Валентина Петровна! — извиняющимся голосом начала Галя. — Вы меня простите, конечно, что я со своими проблемами. У вас и так, помимо меня… Просто дни идут, я сижу здесь одна…

— Галочка! Видишь, как все повернулось! Боюсь, не помогу я тебе сейчас ничем. Мне бы Леську на ноги поставить. Ты вот что. Во-первых, не стесняйся насчет еды. Консервы какие, макароны, что найдешь. Я с ней решу эти вопросы потом. А во-вторых, — она замялась, замолчала, — с работой пробуй как-нибудь сама. И прости меня, Галочка!

Связь была односторонней. Ни Леся, ни Валентина больше не звонили. Галя ходила из угла в угол, маялась от безделья, неизвестности и безденежья и совершенно не представляла себе, как ей быть. Об обратном пути не могло быть и речи. Оставалось у нее где-то глубоко в сумке спрятанные сто двадцать пять долларов, но они были припасены на совсем уж крайний случай, хотя ту ситуацию, которая случилась с ней, можно было смело считать крайней.

Обзор кухни привел к неутешительным результатам: две банки тунца, с полкило макарон, пара луковиц, четыре морковки. Нашелся еще джем, крекер, чай, сахар. Пожалуй, все. Галя заглянула в морозильник. Там обнаружилось полпачки цветной капусты.

Из этого нехитрого ассортимента она сварила суп. Ела суп и пила чай.

Для того чтобы выйти на улицу и хоть куда-нибудь двинуться в поисках работы, Галя должна была хотя бы говорить на языке местного населения. Она знала только английский, но в Италии на нем мало кто говорил.

На книжных полках у Веры ей удалось найти русско-итальянский разговорник. Два дня она сидела над ним, перечитывала фразы, повторяла, кое-что записывала в свою записную книжку и с ужасом рисовала себе картины своего блуждания по городу в поисках работы.

Да, действительно, смешно бы она сейчас смотрелась в своем коротком леопардовом платье и на высоких каблуках. Так смешно, что хоть плачь!

Ни Валентина Петровна, ни Олеся не звонили. Что с Леськой? Поправляется ли она? Удалось ли определить ее в больницу или хотя бы на консультацию к врачу, Галя не знала. Через три дня должна была вернуться Вера с ребенком. Галя и ждала этого, и боялась. Ждала, потому что с помощью Веры надеялась связаться с Валентиной Петровной, узнать об их делах и, чем черт не шутит, может… ну вдруг изменилось у них что-то к лучшему, и они возьмут ее к себе или хотя бы помогут с работой. А боялась того, что они с Верой им дозвонятся, а там все плохо, и делать ей ничего не останется, как убраться из Вериного дома в никуда.

На Галкино счастье, позвонила сама Вера. Узнать, как ее незнакомая гостья поживает, поливает ли цветы и что вообще нового. А что нового? Да ничего! Порядок навела везде, цветы поливаю, продукты съела.

— Да, пожалуйста, ешьте, что найдете. Там у меня еще в кладовке мука есть. Можете блинов напечь. Не стесняйтесь!

— Вера, спасибо вам огромное, что приютили. Я живу здесь очень аккуратно. Все помыла. Но не подумайте, это не потому, что у вас неубрано, а просто я здесь от безделья с ума схожу. Так я потихоньку все прибрала. Окна помыла, шторы постирала…

— Ой, Галочка! Да что вы? У меня руки до уборки совсем не доходят. А уборщицу нанимать дорого. Спасибо вам!

— Вера, вы не подскажете мне. Может, кому-то нужна работница. Я бы могла и с детьми сидеть, и за пожилыми ухаживать. Или по дому какую помощь, — Галя говорила со слезами в голосе. Положение казалось ей практически безвыходным. — И заработать негде, и узнать не у кого.

— Галя, я вам сейчас вот что скажу. Есть у меня несколько вариантов. Посмотрите на книжной полке. Ой, не помню точно на какой. Ну не важно, найдете. Книжица такая растрепанная, типа еженедельника или большой записной книжки. Видите? Нет? Бордового цвета. Там есть несколько телефонов, которые могут быть вам полезны.

— Да. Говорите, Вера, я пока смотрю. На полке нет вроде.

— Ну, значит в шкафу. Или в ящике стола. Надо же, не помню, куда я ее положила. Тогда запишите пока на бумажке, что вам нужно найти. На букву «А» найдете «Русское агентство» — это как раз место сбора русских, которые оказались в Италии по разным причинам. Там много всего интересного. Кто квартиру снимает, кто работой интересуется, кто родных ищет.

— Спасибо!

— Так, еще! Посмотрите на букву «Р» — Наташа.

— Почему так? Наташа на «Н».

— Нам надо «Р». Потому что под словом «работа» несколько имен. Так вот, вас интересует Наташа. Она, правда, периодически пропадает куда-то. Не очень я уверена, что лето она проводит в Риме, но все же попробуйте. У нее очень много связей, она реально помогает людям устроиться.

— Ой, огромное спасибо! — Галя записывала, а сама скользила взглядом по полкам книжного шкафа, не попадется ли на глаза большой бордовый блокнот.

— И еще! Погодите! Что-то еще я хотела сказать… Ах да! Газета! Есть газета, она, правда, на итальянском, но там очень много объявлений. — И она продиктовала название. Галя записала по буквам.

— Спасибо, Вера! А я могу звонить с вашего телефона. С городского?

— По Риму звоните, конечно. А за пределы лучше не надо. Связь дорогая. У меня, честно говоря, доходы не очень, извините.

— Да что вы? Это вы меня извините, — засмущалась Галина. — Вы меня ни разу не видели, а так помогаете.

Галя выполнила все Верины инструкции. Позвонила в агентство, потом Наташе, потом вышла в киоск за газетой. Решила, что раз уж она разменяла двадцать долларов для покупки газеты, то надо купить яиц, молока для блинов, крупы какой-нибудь, хоть кашу сварить. Маленькую баночку кофе взяла. Потом подумала, что неудобно оставлять хозяйку совсем без продуктов и накупила капусты, картошки, свеклы. Решила к приезду Веры борща наварить. Пусть постного, зато от души: с пампушками, с чесноком. Как они и мечтали с Леськой, когда в Рим отправлялись.

От двадцатки осталось немного. Галя пересчитала лиры в доллары — так было привычней. Четыре доллара. Тоже деньги.

Настроение поднялось. Появилась надежда. Да к тому же блины сделали свое благородное дело. На сытый желудок ситуация выглядела не так печально.

В агентстве ей продиктовали адрес и велели приезжать завтра с четырех до шести. Обещали дать какие-то телефоны, с кем-то познакомить. В общем, отнеслись с пониманием. Наташи дома не было. Гале ответили по-итальянски, что она будет через неделю. И Галя с радостью осознала, что вполне даже поняла ответ.

Газету вертела и так и эдак, пока не разобралась, где, кто и кого ищет в работники.

У Веры нашелся словарь. С этим словарем Галя не очень быстро, правда, но справилась с объявлениями. Раздел «няни» был довольно скуден, видимо, лето — не сезон для нянь, но несколько телефонов Галя все же обзвонила. Понимая все свои минусы — незнание языка, незнание города, она предлагала свои услуги за меньшие деньги, чем было указано в объявлении. Зато ей необходимо было проживание. Ей отказывали…

Но в одно место все же пригласили. Там срочно нужна была помощница: двое маленьких детей очень нуждались в няне. И что странно, хозяйке даже показалось плюсом, что женщина русская и что говорить она будет с детьми в основном на английском. Оказывается, то, что нужно!

Вот оно счастье! Да, небольшие деньги, совсем-совсем небольшие, зато проживание и питание!

Хозяйку звали Паолина, ее мужа Андреа.

Паолина была темноволоса, худощава и улыбчива. Она блестела темными глазами, стремительно передвигалась по дому, говорила много и быстро. Первое время Галя ее не понимала, а переспрашивать стеснялась. Паолина сначала не слишком озадачивалась тем, слышит ли ее няня, понимает ли. Но буквально через несколько дней осознала нерезультативность подобного общения и стала стараться разговаривать с Галей степеннее и спокойнее. Они быстро поладили, тем более что дети потянулись к русской женщине. Паолина была искренне рада, возвращаясь по вечерам, наблюдать картину семейной идиллии. Дети вместе с Галей располагались на ковре, собирали пазл. Или сидели на диване, обнявшись, и завороженно слушали сказку. Галина читала медленно, с выражением, имитируя голосом образы главных героев. Снежная королева ее устами говорила холодно и четко. Мальчик Кай, как эхо, повторял слова своей госпожи жестко и надменно. Девочка Герда плачущим голосом признавалась ему в любви и проникновенно шептала какие-то совсем простые слова, которые оказывались почему-то самыми важными.

За «Снежной королевой» шла «Русалочка», потом «Красная шапочка», потом «Малыш и Карлсон». Паолине казалось, что Галя предлагает детям слишком серьезную литературу, что можно, наверное, ограничиться «Чиполлино» и «Буратино», но дети с удовольствием слушали то, что читала им няня, и, даже если чего-то не понимали, переспрашивали или просили прочесть еще раз.

Андреа тоже сразу принял и высоко оценил странную русскую, как он называл ее в разговоре с женой.

— Почему ты говоришь о ней «странная»?

— Но она выглядит как-то затравленно, забито, бедно. А послушать ее… такая речь грамотная. Вроде язык знает плохо, а фразы строит правильно. И по-английски хорошо говорит. Дети ее понимают.

— Так она же учительница. И к тому же детей любит.

— И еще, знаешь, я как-то пару раз дома был вечером, когда она детям сказку рассказывала. Или читала… Так я сам заслушался. Они в гостиной сидели, а я в столовой чай пил и прессу просматривал. Так я даже газету отложил и стал слушать. Она так артистично, с выражением, как в театре! Здорово!

— Слушай, может, ей зарплату сразу прибавить? Правда, жалко ее. В такой ситуации оказалась.

— Смотри сама. Только я бы сразу не стал. Пусть поработает месяца два-три. Там посмотрим.

Галя наблюдала за отношениями Паолины с мужем и вспоминала свою семью. Невольно сравнивала.

У них, например, было не принято, чтобы женщина ухаживала за мужем во время завтрака или ужина. Кто первый пришел, тот и готовит. Кто утром раньше встал, тот делает бутерброд не только для себя, но и для другого.

У Галины дома было совсем не так. Наверное, ее Сашка был и вправду неприспособлен к жизни или это сама Галя так его разбаловала, но только он всегда сидел и ждал: когда Галя порежет хлеб, когда ему подадут ложку, когда поставят на стол сметану, соль или варенье. И никогда он не мыл посуду. Убрать со стола мог. Это да. А вот с мытьем — нет, не справлялся. Руки берег. Артист все-таки.

Как теперь справляется? Кто готовит? Посуду моет? Стирает? Неужели все бросил на мать? Или сам все-таки хозяйство ведет?

При воспоминании о своих у нее начинало щипать в носу и щемить в груди. Она не позволяла себе расстраиваться при детях и держала свою боль внутри до ночи. И лишь когда Моника и Джо засыпали, она утыкалась носом в подушку и ревела. Горько и долго ревела, сморкаясь, вытирая слезы, кусая губы, чтобы не закричать в голос.

Наутро вставала с опухшими глазами, бежала в ванную, чтобы до пробуждения детей хоть примочки успеть сделать. Дни бежали за днями, складывались в недели… Постепенно Галина привыкала к своей новой жизни. Постепенно эта новая жизнь становилась все милей и милей ее сердцу. И все было бы просто замечательно, если бы не разлука, не тоска по своим, не пугающее своей неопределенностью будущее…

Олеся заболела неизвестно чем и неясно почему. Скорее всего, болезнь можно было бы объяснить переживаниями, стрессом, шоком. Она лежала в какой-то неказистой комнате, так называемой комнате для гостей, и целый день молчала.

Такое поведение было настолько несвойственно для шумной и подвижной Олеси, что Валентина Петровна испугалась по-настоящему. Она периодически забегала в комнату, где лежала дочь, сидела рядом, предлагала попить. Но все основное время была занята Луи. Тот почему-то не работал и все время находился либо дома, либо в саду. Садом, правда, трудно было назвать тот небольшой участок, который примыкал к дому. Ну не сад, пусть двор. Не в этом суть. А в том, что он неотлучно был в своем жилище и требовал постоянного присутствия рядом с собой. Наличие в доме постороннего человека, да еще больного, раздражало и злило его. Деньги на врача он жалел, а лекарства без назначений врача не покупал принципиально. Получался замкнутый круг, разрывать который он не собирался.

Валентина Петровна металась между женихом и больной дочерью. До какого-то момента она еще пыталась убедить себя, что все нормально, что вот-вот — и все наилучшим образом разрешится, все устроится. Либо она уговорит Луи вызвать врача, либо дочь самоизлечится волшебным образом, либо произойдет еще что-то такое, отчего всем будет хорошо.

Конечно, Валентина Петровна была далеко не наивной женщиной. Конечно, в своей непростой жизни она повидала многое. Но ей очень хотелось жить в Италии, став при этом законной супругой итальянца. Иметь гражданство, обладать и этим домом, и этим, пусть очень скромным садом, ездить в Венецию, когда вздумается, отдыхать на море в бархатный сезон, наслаждаться мягкостью климата, вкусной едой и легким вином. Ежедневно наслаждаться, ежечасно. И всю жизнь.

Луи она не любила. В своей жизни она любила нескольких мужчин. Трех-четырех, не больше. Луи в их число не входил. Но невзирая на отсутствие глубоких чувств, она терпела его, принимала и готова была на некий дискомфорт в собственных ощущениях ради своего комфорта в дальнейшем.

Но два его последних поступка сильно поколебали решение Валентины Петровны. Поступок первый — его выходка на вокзале, когда он Галочке отказал от дома. И сейчас — отношение к ее больной дочери.

У самого Луи было двое детей от первого брака. Они давно выросли, создали собственные семьи, родили своих детей, то есть внуков Луи, но с ним самим отношений не поддерживали. На Рождество открытка и звонок в день рождения. Может, это, конечно, считается нормой на Западе? Валентина так не считала.

Она позвонила соседке, попросила в долг денег, вызвала «скорую помощь» и повезла дочь в больницу. Луи смотрел на все эти манипуляции будущей супруги чуть ли не с ужасом. Валентине даже показалось, что если бы не дочь, он бросился бы на нее с кулаками. На лице его было выражение ярости: дрожащие губы, покрасневший от гнева лоб, раздувающиеся ноздри и злые глаза.

«Надо же, — отметила про себя Валентина, — когда он в гневе, глаза у него становятся белесыми, почти бесцветными, стеклянными. Я и не думала, что цвет глаз может так меняться. А вот, подишь ты…»

Она с помощью медсестры вывела дочь из комнаты, но та почти не могла идти. Пришлось бежать за носилками. Олеся без сил упала в кресло, Валентина охала над ней, вспоминая то про паспорт, то про свою какую-то временную страховку. Хоть ее взять на всякий случай. Луи метался в своем гневе, как зверь в клетке, и, не говоря ни слова, — стеснялся, видимо, медсестру, — то краснел, то бледнел. Потом не выдержал, ушел в сад.

А Валентина с Олесей уехали. Валентина решила, что навсегда. Нет, она, конечно, еще возвращалась и даже жила какое-то время у Луи в доме, но выбор в пользу разрыва отношений был для нее очевиден и окончателен.

Через ту же соседку она продала свои украшения. Дешево, конечно, а что делать?

Олесю продержали в больнице десять дней. Диагноз так и остался под вопросом. Думали, что это была инфекция, но анализы оказались в норме. Температуру сбили, прокапали препараты. При обследовании посоветовали обратиться к психотерапевту.

Она более-менее пришла в себя. Уезжать сразу не захотела. Вдвоем с матерью они нашли работу. Благо Валентина Петровна хорошо знала язык да и знакомых у нее было много в Риме. Олеся проработала два месяца и вернулась. А Валентина уезжать никак не желала. Она все пыталась закрепиться в вечном городе, в милой ее сердцу Италии. И это ей удалось.

С Галей связь была утрачена. И обе они — и Олеся, и Валентина Петровна — чувствовали свою вину перед ней, и эту болезненную тему в своих разговорах не затрагивали.

Галя порой ужасалась тому положению, в котором оказалась. И хотя она смогла устроиться на работу, но прекрасно понимала, что все это временно и нестабильно. Связь с домом была крайне скудной. Паолина, конечно, разрешала пользоваться телефоном, но поскольку это не было дешевым удовольствием, а Галя еще толком ничего не заработала, то звонки записывались в счет долга.

Дома о ней, естественно, волновались, однако сами справлялись запросто, чему Галя, честно говоря, была искренне удивлена. Но муж был настроен вполне позитивно. Сын — у матери в деревне. Он — вечерами на работе. Все нормально, все по-прежнему. Скучают они, конечно, по ней, а так все хорошо.

Галя никак не могла понять, как ей быть дальше. Ждать решения от Сашки не приходилось. Он и в более привычных и комфортных ситуациях отмалчивался и скорее подчинялся решению супруги, чем проводил свою политику в жизнь. А уж в таких форс-мажорных обстоятельствах он вряд ли бы что-то дельное предложил. И все же Галя спросила:

— Саш! А как нам дальше-то?

Он замялся, задумался ненадолго, а потом выдал свое привычное:

— Я даже не знаю. Ты смотри сама. Тебе же виднее. Мне-то не с чем сравнивать. Это у тебя есть видимость альтернативы. Здесь все глухо. Ничего нового. Никаких улучшений. А что там? Разве я знаю.

— Ладно. — Она ничего другого и не ждала. — Будем думать. Пока поработаю немного, до конца лета хотя бы, а там посмотрим.

Галя никогда не считала своего мужа подкаблучником. Да и был ли он им? Трудно сказать, да и не важно это, наверное. В самом деле, что он ей сейчас может предложить? Она оказалась в ситуации, когда именно ей придется брать ответственность за всю свою семью.

Вариантов дальнейшего существования ей виделось немного. Можно было, поработав пару месяцев, вернуться домой. Как, собственно, изначально они с Олесей и собирались сделать. Возможна была и длительная работа. Галя понимала, что хозяев она устраивает, что с детьми у нее наладился хороший контакт. Только как она одна, без своих?

А что, если их попробовать вытянуть в Рим? Стоп! Куда вытянуть? Кому они здесь нужны? У них нет денег даже на билет, где уж им на жизнь найти? Какую работу подыскать для Сашки?

Одни вопросы. И ни одного ответа. А потом она подумала: надо отпустить свои мысли, волнения, переживания. Ведь зачем-то оказалась она здесь? Каким таким странным, непостижимым образом она остается в чужой стране? Стране, о которой никогда не думала, ничего толком не знала и уж совершенно точно не представляла местом своей эмиграции.

Она, скромная школьная учительница из далекой украинской глубинки, — и вдруг в Риме!

Постепенно ее итальянский закрепился, пополняясь новыми словами, превращаясь из примитивного в насыщенный. Постепенно она приучила себя читать журналы и газеты, поначалу понимая лишь отдельные слова, а со временем находя смысл в прочитанном. Деткам — своим подопечным — она читала сказки тоже на итальянском. Пробовала было на английском, но они большой объем на иностранном языке не воспринимали. Перешли на их родной язык. Сначала Галя читала очень медленно и с ошибками, чему дети были несказанно рады и потом некоторое время необидно передразнивали няню, вспоминая те или иные огрехи в чтении или в произношении. А она им предложила несколько слов на русском: «Жили у бабуси два веселых гуся», и даже на украинском: «Ты ж мени пидманула».

Но это втайне от хозяйки. Так — развлечение.

Зарплата первого месяца почти вся ушла на оплату счетов, покупку предметов гигиены и хорошего крема для лица. Кожа почему-то сохла ужасно. То ли жара забирала влагу, то ли переживания таким образом сказались на Галине, только она с ужасом заметила обострившиеся морщины, скорбные складки, серость кожи. А ведь она совсем еще молодая! Подумаешь, тридцать три! Разве это возраст для женщины?! Даже не расцвет. Преддверие истинной женственности! Ожидание счастья! Хотя какое тут счастье? До счастья ли? Ей бы выжить!

Вон первые седые волосы появились. Так не годится. Со следующей зарплаты — краска для волос, крем для тела. Да, дорого! Пусть! Невозможно запустить себя, немыслимо! Вон Сашка ее, несмотря на то что мужчина, а как следит за собой! Руки бережет, ухаживает даже за ними. Стрижка у него всегда свежая, чисто выбрит, надушен. Ему Галя на все праздники — то парфюм, то дезодорант, то бесцветный лак для ногтей. Ему — да! А себе? Еще и похудела. И оказалось, что худоба совсем ей не к лицу. Не красит ее. Платье то свое, леопардовое, примерила как-то: со спины как девочка: попа крутая, ноги стройные. А спереди — нет, не очень. Шея сморщилась, грудь утратила упругость. Нет-нет, так нельзя! И мысленно к планируемой покупке краски для волос приплюсовала витамины. Все, решено, со следующей зарплаты.

Прошло два месяца, начался третий. Рим, к которому Галина поначалу не испытывала никаких чувств, постепенно заворожил ее. Она помногу гуляла с детьми. Ступая на мощеные улочки, задумывалась о вечности. Глядела на стены старых зданий и поражалась их древности. Город выглядел живым, интересным и вполне современным, а между тем в нем, особенно в центре, огромное количество зданий свой возраст исчисляли веками! Галя покупала путеводители, карты города, читала описания, потихоньку погружаясь в историю Древнего Рима. То ли мозг у нее был таким образом устроен, то ли сказалась учительская закалка, только все то, что она хоть раз прочла, оставалось в памяти. Она запросто запоминала даты и имена, события и легенды. А потом пересказывала детям историю их родного края. Те слушали, открыв рты.

Маленькие Моника и Джо были трогательны, непосредственны и в меру избалованны. Они увлекались каждый своим: Джо интересовали модели самолетов, Монике нравились фонари. В детском магазине раз в месяц Паолина покупала сыну новую модель. А с Моникой было проще. Она собирала изображения уличных фонарей. На ее полке в спальне была целая выставка: сделанные из картона и цветной бумаги, вырезанные из журналов и наклеенные в альбом, сувенирные статуэтки и брелоки в виде фонариков.

Галя придумала еще кое-что. Во-первых, среди многочисленных изданий она нашла для Джо журнал про модели. Он был хорош не только текстами, пояснениями и фотоснимками, но еще и тем, что в каждом номере в середине присутствовал вкладыш из твердой бумаги с очередной моделью самолета. И теперь ребенок имел возможность не только раз в месяц приобретать новинку в магазине игрушек, но и собирать самолетик из журнала. Конечно, картонный самолет — это не совсем то, это не настоящая модель в миниатюре, но тем не менее. Тем более что в журнале много рассказывалось об истории самолетостроения, конструкторах, современных тенденциях аэрокосмической промышленности и прочих очень интересных для Джо вещах. Он погружался в изучение, листая часами любимые журналы, рассматривая картинки и обращаясь к няне с просьбой прочесть ту или иную заметку. Так Галина ко всей прочей информации обогащалась еще и знаниями, казалось бы, совершенно ей ненужными.

А для Моники они открыли прекрасное занятие: фотографировать фонари. Иногда Андреа разрешал дочери брать на прогулку фотоаппарат. На самом деле отвечала за оптику, естественно, Галя. Она же вешала его себе на шею, она же и снимала, поскольку аппарат был тяжелый, не очень удобный и, по словам Андреа, очень дорогой. Доверить такую вещь пятилетней дочери Андреа не решался. Но зато Моника выбирала. Боже, сколько же фонарей они наснимали! И в вечернее время, и днем! И в тумане, и в дождь, и в сумерках! И с разных ракурсов! Сначала снимали. Потом вместе шли в фотолабораторию, отбирали наиболее удачные снимки, выбирали самые лучшие, заказывали печать. Пожалуй, это занятие было не менее увлекательным, чем сам процесс съемки. Посещение фотостудии любили все трое, и долгое время сидели там, не торопясь уходить и никогда не отказываясь от сока, который предлагали работники своим постоянным клиентам.

Когда число фотографий перевалило за восемьдесят, Галина подарила девочке альбом. Счастью ребенка не было предела! На самом деле коллекция девочки становилась вполне внушительной. Вскоре одной полки стало мало. Пришлось сказать папе, что нужна еще одна. Тот обещал переговорить с Санта-Клаусом, чтобы он принес к Рождеству новую.

— О, до Рождества еще так далеко! Еще только-только осень началась! А Рождество зимой!

— Зато мы успеем рассказать о своем желании волшебнику! И он запросто успеет его выполнить.

— И мне, и мне! — закричал Джо. — Мне тоже уже некуда самолеты складывать.

— Так что, мне надо две полки заказывать Санта-Клаусу? — хитро переспрашивал отец.

— Пап, ну конечно! — серьезно, как взрослый, отвечал Джо. — И парочку новых моделей заодно! Можно?

— Послушайте! Джо, Моника! — в разговор вступила Галина. — А давайте мы сами напишем письмо Санте. Времени еще много, мы перечислим все, что нужно: и полки, и модели, и новую пижаму для Моники!

— Да, еще мне кроссовки на липучках! — крикнул Джо.

— Вот видишь, сколько всего надо! А папа может что-то упустить, забыть. А мы с вами можем длинное-длинное письмо написать волшебнику. И Санта принесет целый мешок подарков! Согласны?!

— Конечно! — Моника запрыгала, захлопав в ладоши.

А потом вдруг резко сникла.

— Что с тобой, девочка? — встревожилась Галина.

Моника тяжело вздохнула:

— Я же писать еще не умею. Галя, ты поможешь мне?

От нежности и умиления у Гали комок подступил к горлу:

— Ну конечно, милая!

Девочка доверчиво и благодарно прижималась всем тельцем к любимом нянюшке, а Галя гладила ее по беленькой головке и кротко целовала в макушку.

«Вот бы и мне девочку!» — мечтала она.

После рождения сына они с мужем не предохранялись, но забеременеть ей не давалось. Второго ребенка Галя хотела всегда, но нет так нет. Она смирилась. Хорошо, что сын есть. Но где-то глубоко-глубоко под сердцем, там, куда она и себе не часто позволяла заглядывать, таилась мечта: родить девочку. Особенно теперь, когда ежедневно видела перед собой нежную Монику. Трогательную, трепетную, доверчивую, ласковую девочку. Так ей мечталось о дочке.

Осень в Италии теплая. И все же вещей у Гали стало не хватать катастрофически. Если каждый день носить одно и то же, то это быстро изнашивается. Гораздо быстрее, чем Галина могла себе представить. Кроссовки разваливались на глазах. Светлые брюки было не очень удобно носить осенью, и потом, от частых стирок они совсем уже потеряли вид.

Галя спросила у хозяйки:

— Паола, есть где-нибудь поблизости недорогой магазин?

— Ты имеешь в виду одежду?

— Да, одежду, обувь.

— Есть, конечно! И на соседней улице, в самом конце, и через пару кварталов от нас. Только знаешь… — она критически осмотрела фигуру Галины, — пойдем-ка со мной!

И повела в свою гардеробную, так называемую дресс-рум. Это комната такая, в которой только шкафы, полки, вешалки. В общем, говоря простым языком, склад одежды и обуви.

Галя никогда не позволяла себе заходить ни в хозяйскую спальню, ни в кабинет, ни в эту самую дресс-рум. Гостиная, столовая, детская, кухня, кладовка, ванная, туалет, ее комната — это пространство было ей знакомо. А на второй этаж она и не поднималась никогда. Дети тоже туда в отсутствие родителей не бегали. Незачем было и Гале…

Оказалось, что там есть огромная ванная комната, библиотека, совмещенная с кабинетом, и даже еще какая-то комната, предназначенная то ли для отдыха, то ли для чего-то еще. Ну не считая спальни, конечно. Паолина провела Галю туда, где вещи, и сказала:

— Я давно хотела разобраться. Да что-то руки не доходили. Если ты не возражаешь… если не брезгуешь… возьми что-нибудь из моих вещей, что тебе подойдет.

Никогда раньше Галя не носила чужих вещей, даже не примеряла. Все, что ей было нужно, она покупала себе сама. Пусть скромно, пусть недорого, не очень часто, не самое модное, не самое лучшее, но сама! И не потому, что она была брезгливой или очень уж избирательной. Просто так сложилось в жизни. Даже сейчас, в довольно жесткой финансовой ситуации, в которой она оказалась, Галя предусмотрела расходы на самое необходимое: новые джинсы, обувь, кофточку или свитер. Конечно, жалко было тратить деньги. Не для того она приехала сюда зарабатывать, чтобы на себя и потратить же. Но жить-то как-то надо! И носить что-то, и ухаживать за собой, и покупать необходимые вещи. Пусть самый минимум, но надо! А тут вдруг — такое изобилие! Бери что хочешь! Выбирай, что душе угодно! Да, не новое, но очень, очень приличное, все красивое, модное, хорошего качества. Как отказаться? И хозяйка обидеться может, и не в Галином положении нос воротить.

Паолина тем временем стала доставать джинсы, свитера, костюмы. Придирчиво осматривала блузки, футболки. Что-то бережно возвращала на место или вешала на плечики, что-то складывала отдельной стопкой:

— Выбирай!

Галя не ожидала такого количества прекрасных вещей. Господи, чего здесь только не было! Конечно, для ее теперешнего образа жизни никак не годилась ни длинная юбка, ни вечерние шифоновые брюки. Но джинсы, бриджи, свитера, футболки. И ветровка ей нужна, даже очень. И вон та куртка… Да, с удовольствием. И шарф с легкими перчатками наверняка пригодятся для прогулок…

Гора вещей все росла. Галина понимала, что теперь она обеспечена не только на предстоящий сезон, но чуть ли не на три года вперед. И опять… резкий приступ тоски и тревоги. В такой благоприятный момент, на приятной волне — и на тебе!

«Как там мои? Справляются ли? Димка в школу пошел. Уже в шестой класс. Как Сашка?» Периодические звонки не снимали напряжения. Скорее наоборот, каждый раз все острее и острее обнажали состояние разлуки. На обратный билет деньги собраны. Только теперь появилась проблема с визой. Старая-то кончилась. Что делать дальше, Галя не представляла. То, что ее оштрафуют при выезде, это очевидно. Ну ладно бы штраф, а вдруг тюрьма? Кто знает, какие у них здесь законы для иностранцев. И потом: продадут ли ей билет без визы? Тоже вопрос.

Короче, реальнее было бы вызвать семью в Италию. И опять: где они будут жить? Как сможет учиться Димка? Сплошные вопросы.

С хозяйкой Галя обсуждать свои проблемы не решалась. Боялась ее реакции. Вдруг выгонит! Кто их поймет, этих хозяев? Скажет, раз ты собираешься семью перевозить, значит, уйдешь жить в другое место. А кто с детьми останется? Выходит, надо новую няню искать. Так что посторонись! Освободи место тому, кто думает работать постоянно, а не временно, как ты!

И будет права, наверное. Все же речь идет об интересах детей. Она же не уборщица, не повар. И их-то трудно подобрать, и к ним привыкать надо. А тут — дети! С ними же нельзя так: сегодня — одна няня, завтра — другая, послезавтра — третья…

Галя отлично понимала это, поэтому молчала, мучаясь своими бесконечными мыслями и строя немыслимые планы на будущее.

Когда приступы тоски мучили особенно сильно, она бралась за телефонную трубку. С очередной зарплаты Галя купила себе мобильник и могла теперь звонить своим в любое время, не завися от разрешения хозяйки. Хотя та всегда позволяла пользоваться домашним телефоном. Лишь бы Галя счета вовремя оплачивала. И все же она решилась на покупку аппарата, понимая, что и ей могут беспрепятственно звонить. В любое время. Все же Сашка иной раз зарабатывал и вполне мог позволить себе потратиться на звонок жене. У них получалось так: раз в неделю звонила она, раз в неделю — он. Иногда чаще. Особенно когда накатывала грусть-тоска, как сейчас, например.

— Саш! Ну как вы? Как Димка?

— Да нормально. Скучаем…

— А как он учится?

— Ничего вроде. Тройки, четверки… Как обычно.

— А ты сам?

— Работаю. Тут, правда, проблемы кое-какие могут возникнуть.

— В ресторане? С работой?

— Ну да…

— А что такое? — встревожилась Галя.

— Помнишь Вадика, директора ресторана?

— Конечно.

— В каких-то разборках ранили его….

— Да ты что?!

— Да… И серьезно причем ранили. В реанимации сейчас. Поднимется ли… Непонятно. И что с рестораном будет?

— Ой!

— Вот тебе и «ой»! Так что я тут потихоньку кое-какие деньги откладываю. Не трачу особенно. Если только Димке надо что-то в школу. А так — все по минимуму. Кто его знает, что с работой будет? А ты-то как там, Галь?

— Ну что я? Работаю. Скучаю ужасно… До слез… — голос задрожал.

— Ладно, Галь! Все будет хорошо! Не волнуйся! Наладится!

Каким образом должно все наладиться, Галя не представляла. Одно она понимала совершенно точно: возвращаться на Украину ей не хочется. Ей нравится Италия, ей нравится Рим. И хотя она ничего еще толком не видела в этом городе, почему-то ее сердцу было мило находиться здесь… Вот только бы семья была рядом! Тогда любые трудности преодолимы. Вот только как это осуществить? Что сделать? И Галя потихоньку стала узнавать, какие возможности есть у иностранцев, чтобы остаться здесь жить и работать. Невзирая на все сомнения, она все же решилась обратиться с этим вопросом к Паолине. Та обещала разузнать.

Как-то Сашка позвонил возбужденный и радостным голосом сообщил:

— Галь, представь! Олеся вернулась!

— Да?! — Галя почему-то испугалась. Хотя чего пугаться-то. Ну вернулась подруга и хорошо!

— Да! Она зашла к нам, рассказала всю вашу историю.

Галя молча слушала. Настроение, и без того тягостное, испортилось совсем.

— Ты ей дай мой телефон. Пусть она позвонит, — попросила она мужа.

— Хорошо, Гал! А ты чего напряглась-то? Я думал, обрадую тебя!

«И правда, чего я так болезненно реагирую? — задалась Галя вопросом. — Конечно, это она меня втянула в эту историю. Пусть невольно, но она. Но дело даже не в этом».

Дело было в ревности. Мало того что Сашка столько времени без жены, так еще Олеся возьмется его навещать со своим повышенным эротическим потенциалом и с затаенной симпатией к ее мужу. Очень не понравился Галине такой расклад. Однако, что она скажет мужу. Почему она так нервничает?

— Саш, я очень скучаю… Я очень за вас волнуюсь… И если честно, я завидую Олеське… Она имеет возможность вас видеть, а я нет…

Сашка довольно рассмеялся:

— Галь! Ты у меня замечательная! Не грусти! Знаешь, когда мы оказались в разлуке… все плохое отошло на второй план…

— Что плохое?

— Ну, может, ссорились мы иногда, раздражались… Недовольны были друг другом… А сейчас… лично я вспоминаю только хорошее. И верю, что скоро мы будем вместе. Какое-то испытание нам дается. Но мы же выдержим! Да, Галь?!

— Конечно, Саш, выдержим! — «Пока я что-нибудь не придумаю и не разрешу эту ситуацию», — подумала про себя Галина, а вслух сказала: — Я начала поиск работы для тебя. Только боюсь, что музыкантом… вряд ли… Сам понимаешь… Скорее всего, в иностранной рабочей силе нуждаются строительные компании или городские службы.

Сашка на том конце провода усмехнулся:

— Галь, ну какой из меня рабочий? Сама посуди. Я тяжелее гитары ничего в руках не держал.

— А что делать, Саш?! Лично я любой работе была бы рада, лишь бы быть вместе.

— Ладно! Посмотрим! — Энтузиазма в голосе мужа она не услышала. И правда, какой из него строитель с изнеженными руками и тонкими музыкальными пальцами. Подсобный рабочий если только… Ничего себе карьера: из артистов в уборщики! Незавидные перспективы. Ничего не скажешь!

Галя положила трубку и взялась за сердце. Господи, почему же так тяжело? Неужели Леська что-то задумала? Неужели охмурит Сашку? А чего его охмурять-то? Он уже четвертый месяц без бабы! Ой-ой-ой! Леська, Леська, хоть и подруга ты мне, а я тебе не верю. Для тебя в отношении с мужиками все запросто. Захотела — с одним переспала, захотела — с другим. Мужей меняешь как перчатки.

Сердце ломило, душа болела, в висках стучало от мыслей, одна неприятнее другой. И ничего с ней, этой ревностью, не сделать. И никак с ней, со своей тоской, не сладить! Скорее, скорее надо работу Сашке искать. Быстрее вызывать его сюда. Пусть сначала одного. Димку попозже можно будет забрать. Тем более что со школой совсем непонятно.

Надо бы прямо завтра поторопить хозяйку. Ну насколько это слово уместно: поторопить. Пусть по-другому: поинтересоваться, не узнала ли чего, не разведала ли… Галя уложила детей и заснула с этой мыслью: завтра поговорю с ней…

Но назавтра случилось с ней что-то непонятное…

Сашка ходил на свою работу ежедневно, кроме понедельника. В понедельник ресторан тоже работал, но живой музыки не было. Один день ансамблю полагался выходной. Это только со стороны кажется, что у музыкантов не работа, а сплошной праздник! Играй себе, пой, балдей и получай удовольствие от собственного труда. Так-то оно, может, и так. Это когда изредка, в охотку. А когда музицирование является каждодневным трудом, причем далеко не всегда адекватно оплаченным… Вот тогда артист выматывается не дай бог. Каждый вечер, начиная с семи часов и заканчивая далеко за полночь, он должен быть в хорошем настроении, в голосе, должен хорошо выглядеть, быть красиво одетым. И хотелось бы, чтобы у него при этом был кураж, порыв, масса энергии. Он должен угождать публике, исполняя надоевшие донельзя песни. Далеко не всегда любимые им самим, набившие оскомину и опротивевшие до тошноты. А исполнять их надо бы так, чтоб искра в глазах, чтоб слеза в голосе… Короче, чтобы клиент был доволен.

А что такое ресторан? Это еда в изобилии. Это выпивка. Хочешь не хочешь — пей! Нет, никто не заставляет, конечно! Но так принято. А вот еду с собой забирать не принято. Иной раз Сашка умудрялся котлету или кусок рыбы с собой завернуть, чтобы Димку с утра покормить, но ловил на себе недовольный взгляд администратора и один раз даже выслушал замечание: мол, здесь ешь сколько хочешь, а домой нечего таскать.

По утрам он сына толком и не видел. Не мог рано просыпаться. Димка, мало того что вечерами сидел один, так еще и по утрам должен был по будильнику вставать, сам себе заваривать чай и жарить опостылевшую яичницу. А он хотел бы кашу, как готовила ему мама. Каша называлась «дружба». Она состояла из молока и двух круп: риса и пшена. Мама добавляла в нее сахар, ванилин и изюм! Господи, Димка съедал такую вкусноту по три порции. Ради этой пищи он даже раньше вставал. Потому что можно было успеть посидеть с мамой до школы, не торопясь насладиться любимым блюдом, спокойно запить эту вкуснотищу свежим чаем…

И как это мама все успевала? Лично он, Димка, еле-еле успевал вскочить, бросить яйцо на сковородку, поставить чайник на плиту, бегом умыться, бегом одеться, проглотить, не чувствуя вкуса, жареное яйцо и выскочить на улицу. При этом бежать всю дорогу и буквально за минуту до начала урока влететь в класс.

С мамой все было по-другому. Она вставала раньше. Ставила молоко на плиту, засыпала крупу. Потом неспешно умывалась, одевалась и шла будить Димку. Тот позволял себе понежиться, покапризничать, поканючить: «Ну, мамочка, ну можно еще пять минуток? Ну еще две? Ну еще минуточку!»

Каша тем временем пыхтела на плите, густела, кипела, принимая в себя поочередно сахар, изюм и щепотку ванилина… Когда Димка плелся в ванную умываться, газ под кастрюлей выключался. На крышку укладывалось полотенце, чтобы еще пять—семь минут кушанье притомилось.

Пока Дима одевался и вытаскивал портфель в коридор, оказывалось, что дымящаяся тарелка уже стоит на салфеточке, и в середине нее блестит желтый островок растаявшего масла, а рядом — кружка с чаем. Его любимая, где заяц с ушами нарисован… И до школы времени еще достаточно… Можно не торопясь есть любимую кашу, запивая большими глотками чая, а потом идти вместе с мамой в школу, потому что она работает там же… И разговаривать, и рассказывать обо всем, и смеяться, и высвистывать песенку. Или повторять урок, читать стихотворение, просто молчать…

Вспоминая маму, Дима грустил, но вида не показывал. В школе он с гордостью сообщал ребятам: «Мама работает в Италии». И это звучало как привет из другой жизни. Да, собственно, так и было. Италия, Рим, вечный город, сказка наяву, жизнь как праздник. Везучий ты, Димка!

В эти моменты Димка ощущал нечто вроде гордости, но ненадолго. На смену ей быстро возвращалась грусть, и слезы комом замирали в горле, мешая говорить… Он молчал, моргал ресницами, откашливался и лез в портфель в поисках учебника или тетрадки…

Когда мама вернется, он не знал. Да и сама мама-то этого не знала. Иногда Дима говорил с ней по телефону, но потом почему-то почти всегда плакал… Не хотел плакать, но сдержаться не получалось…

Когда к ним с папой впервые пришла тетя Олеся, Дима обрадовался. Думал, сейчас она расскажет, как там мама живет, чем занимается, когда приедет. Но она говорила почему-то только о себе, о том, как тяжело она болела, каким жутким человеком оказался мамин жених, как ей пришлось два месяца работать уборщицей. Это ей-то, с ее внешними данными, с ее неземной красотой и идеальной фигурой! Дима все ждал, ждал, когда она о маме начнет рассказывать, но не дождался…

А потом папа пошел ее провожать… А потом она еще приходила несколько раз. Что-то готовила им. Но Димка почему-то тети-Лесину еду ел без аппетита. И папе как будто было неудобно. Что он, беспомощный, что ли? Он и сам может приготовить борщ, пожарить картошку и даже плов сделать. Зачем эта тетя Леся так их опекает?

Олеся обижалась на то, что в ее услугах никто не нуждается, и уходила, поджав губы, чтобы через пару дней вернуться снова.

Однажды Дима слышал, как папа по телефону говорил кому-то:

— Не надо приходить! Что «почему»? Ну… зачем? Мы с Димкой сами справляемся. Почему плохо? Мы очень хорошо справляемся. Да и Галя волнуется. Кстати, ты ей позвонила?

Димка понял, что папа с тетей Лесей разговаривает, и обрадовался. Молодец папа, правильно говорит. Пусть она больше не приходит. Раздражает только. Лично он, Димка, с трудом переносил ее в своем доме. Хорошо, что папа так с ней… Пусть не приходит.

Однажды Олеся все же решилась и позвонила подруге:

— Галь, привет! Как ты там?

— Леська, ты? — Гала ждала звонка и в первый момент обрадовалась.

— Ну да, я.

— Ой, Леська, ну и попала же я в переплет!

— Галь, ты прости меня! Я виновата, наверное, в чем-то перед тобой… Хотя толком не знаю в чем. Сама намучалась. Ты вон… застряла…

— Лесь! Как там мои? — Галя, не слушая извинений, перевела разговор на другую тему.

— Твои хорошо. Я их навещаю. Готовлю иногда.

— Не надо, Лесь!

— Почему? — с напором и неким недовольством, как показалось Гале, спросила подруга.

— Ну я прошу тебя: не надо!

— Вон и Сашка тоже говорит: сами справимся!

— Вот видишь! — с неким облегчением произнесла Галя. Значит, Сашка тоже ее отвергает.

— Я хотела как лучше. Хоть чем-то помочь…

— Спасибо, Лесь! Только не ходи больше. Хорошо? — довольно жестко повторила свою просьбу Галя.

— Ну ладно… Я с добром, а ты… Как знаешь… — холодно ответила Олеся.

— Леся, мне очень тяжело здесь одной… Очень… Поэтому не надо ни обид, ничего такого. Уж тебе-то нечего на меня обижаться…

— Галь, а что ты думаешь делать? — перевела Олеся разговор.

— Думаю своих забрать сюда. Только пока не знаю как. У меня даже знакомых здесь нет… Планов полно, а как осуществить их…

— Слушай, давай я мамин телефон тебе дам. Она же съехала от своего Луи. В другом месте сейчас живет. Вот уж у кого знакомых полно. Вдруг она тебе поможет?

«Помогла уже один раз», — зло подумала Галя, но телефон записала и обещала позвонить.

Утром надо было вести Джо в школу, но почему-то Галя никак не могла проснуться. Вернее, проснуться-то она вроде бы проснулась, но глаза никак не хотели открываться, а тело двигаться. Она уговаривала себя подняться, но голова, как чугунная, была прикована к подушке. Сквозь еле-еле приоткрытые веки Галя увидела часы и поняла, что к первому уроку они уже опоздали. Ну никак не успеть, даже если она сейчас резко встанет и быстро начнет собираться и будить Джо.

Через полчаса Галя заподозрила неладное. С величайшим трудом она проковыляла в ванную, но по дороге у нее так закружилась голова, что она еле-еле успела схватиться за стену и каким-то чудом удержалась на ногах.

«Что со мной?» Она провела рукой по лицу, проверяя, нет ли температуры. Рука почему-то сделалась липкой и влажной. «Кровь?! Откуда?!» Взгляд в зеркало ужаснул. Бледное лицо, льющаяся кровь из носа, испачканная пижама. Господи, что это такое?

Она умылась, вытерла лицо туалетной бумагой, чтобы, не дай бог, не испачкать полотенце, затолкала в ноздри кусочки ваты и с трудом вернулась в постель.

Через час удивленный Джо тряс Галю за плечо:

— Мы опоздали? Или нам не надо сегодня в школу?

— Надо, Джо! Только… у меня голова кружится… Я не могу…

— А это что? — ребенок с ужасом смотрел на лицо няни, и Галя поняла, что его шокируют ватные тампоны, торчащие из носа.

Она вынула их и удивилась. Кровь не останавливалась. Мало того что тампоны были насыщены кровью, она ощущала запах и вкус крови во рту.

— Джо, оденься, пожалуйста! Только тихо. Пусть Моника спит.

— А мы не пойдем в школу?

— Может, попозже… Видишь, что-то со мной не то…

— Давай позвоним маме. Пусть она меня отведет!

— Хорошо, — слабым голосом согласилась Галя. — Только не говори ей про это. — Она глазами указала на кровавые тампоны, которые так и лежали на тумбочке, потому что встать и выбросить их у Гали не было сил. — Скажи просто: голова болит.

Джо ушел. Галя провалилась то ли в сон, то ли в полуобморочное состояние и не слышала, что творилось в детской. Ребенок тихо оделся, кое-как накинул одеяло на постель и вышел в гостиную звонить маме.

Еще через час Моника проснулась и подошла к няне:

— Ой, нянечка, что это?

Подушка была в крови, пижама тоже. Галя лежала бледная и еле-еле говорила:

— Моника, деточка! Сможешь переодеться… сама?

— Да! — ребенок круглыми от ужаса глазами смотрел на кровавые пятна и сдерживался, чтобы не заплакать.

— Одеть брючки и футболку? Сама сможешь?

— Да…

— Одень, пожалуйста…

— А кто меня причешет?

— Я причешу. Только попозже. Ладно?

— Ладно…

Моника одевалась в соседней комнате и громка комментировала свои действия.

— Сейчас я сложила пижаму под подушку.

— Выбираю трусы. А где мои любимые, с Барби? А, вот… нашла.

— Теперь брючки… Ой, нянечка, а можно не брючки, а джинсы? Можно? Ну вот эти, самые хорошие. С бабочками? И футболку?

Галя хотела сказать, что футболку она погладила вчера вечером и оставила на гладильной доске, но сил говорить громко у нее не было, а тихо Моника не слышала.

— Может, я тогда другую футболку? Нянечка, можно я желтую? Или нет, голубую? Точно, голубую…

Гале надо было в туалет. Срочно, немедленно! Она кое-как откинула одеяло, поднялась. Держась одной рукой за стену, другой придерживая салфетку у носа, она еле-еле добралась до ванной.

Девочка с ужасом наблюдала. Она уже переоделась и вернулась в Галину комнату. В другое время она могла бы побежать к маме, к отцу, спрятаться за брата, но дома, кроме них, никого не было… Джо уже выбежал на улицу встречать маму. И Монике ничего не оставалось, как только находиться рядом с Галей и смотреть на нее со страхом и удивлением одновременно.

Ей хотелось плакать, но она почему-то не плакала, только повторяла: «Нянечка Галя, нянечка Галя!»

Вообще слово «нянечка» редко употребляется иностранцами. Гувернантка, помощница, беби-ситтер… Это Галя научила детей нежному понятию «няня», и они очень быстро восприняли это славянское «нянюшка», «нянечка» и звали Галю именно так.

Когда Галя поняла, что у нее не просто расстройство желудка, а кровавый понос, она испугалась по-настоящему. Одна дома, с чужим ребенком… Плюс к этому — ей же надо будет забрать Джо из школы. Нет, пожалуй, она не сможет. Это просто нереально. Ей очень хотелось скрыть от Паолины свое состояние… Но она даже по телефону могла говорить с ней с трудом:

— Паолина, пожалуйста, заберите Джо. У меня, видимо, давление упало… Или поднялось… Не знаю. Голова кружится. Боюсь, не дойду.

— А Моника где? Как она? — встревожилась хозяйка.

— Моника рядом.

— Хорошо, Галя, лежите. Я заберу Джо. Он сказал утром, что у вас голова болит. Я думала: час-два и пройдет.

— Да я тоже так думала.

— Ладно. Я еду.

Про понос Галя скрыла. Но когда к вечеру у нее открылась рвота и тоже с кровью, вся семья в жутком волнении кинулась к телефону вызывать врача.

Эта сцена запомнилась Галине надолго. Она просто врезалась ей в память, как яркая картинка. Через открытую дверь она видела гостиную, в которой Паолина взволнованно разговаривала по телефону с диспетчером «Скорой помощи», а рядом были дети, облепившие ноги матери и не отходящие от нее ни на шаг. На диване сидит Андреа. Он отложил газету и в смятении наблюдает за женой. Решается вопрос, везти ли ему самому русскую няню в больницу или дожидаться карету «скорой помощи».

Паолина помогает Гале переодеться, собирает ей в дорогу носовые платки, воду и паспорт. Галя плохо соображает, перед глазами плывут и стены, и потолок. Детские лица расплываются почему-то, и она сама проваливается все время куда-то, как в мягкую вату…

Ее тошнит. Это, видимо, от головокружения. Или, наоборот, головокружение настолько сильное, что вызывает тошноту. Носилки почему-то раскачиваются из стороны в сторону, как гамак… Да, точно… Она отлично помнит гамак в саду своей бабушки. Стоит май, цветет все, что может цвести в этот период времени в теплой Украине: вишня, черешня, яблоня, слива. Между деревьями Сашка натянул старый гамак, бросил в него одеяло. И стоит возле старой черешни, любуется на нее. А она, зная, что прекрасна сейчас в своей влюбленности, томно опускает глаза, нежно вскидывает руки, поправляя волосы, игриво сверкает голыми коленками… Весенний ветерок задирает подол легкого платья, и Галя, не смущаясь, открывает первому солнечному теплу свои стройные ноги… А Сашка любуется всей этой красотой и что-то рассказывает ей… Что-то смешное из жизни своего музыкального училища. Она заливается смехом… И этот ее смех, и запрокинутая голова, и трепетная шея с голубой прожилкой провоцирует Сашку на новые рассказы, но новые подробности похождений его друзей. И он готов выдумывать, придумывать, привирать, лишь бы она смеялась, запрокидывая голову и открывая красивую шею…

Тонкая игла небольно входит в сгиб локтя, и Галя на мгновенье приоткрывает тяжелые веки. Она, оказывается, уже в пути. Рядом суетится медсестра, колба с лекарствами раскачивается под потолком машины, и какой-то звук впивается в мозг. А это, наверное, сирена. Да, точно. Машина едет очень быстро. Галю накрывает пелена, ей кажется, что она летит. Да, в белом платье с красными маками… Почему-то она выбрала именно такую ткань для свадебного платья. Все невесты в белом, ну в крайнем случае — в нежно-розовом или голубом. А она — с красными маками, в красной шляпе, в красных туфлях! Вот это невеста! Как уж бабушка ее отговаривала:

— Ну что ты такой яркий наряд придумала? Невеста должна быть скромная, тихая… А ты?

— Ой, бабушка! Ну хочется мне чего-то особенного. Просто белое — это избито. Приелось уже. Я же хотела сначала голубое. Ты сама сказала: в голубом — плохая примета.

— Ой, дочка, в голубом плохая! Это точно. Вон, вспомни… Нинка с соседней улицы… в голубом была. Так что вышло?

— Разошлись они, по-моему.

— Ну да. Развелись через год. А эта… как ее… у бабы Шуры племянница?

— Вера, что ли?

— Да, точно, Вера. Ну ты помнишь ее, она еще в город учиться уехала… Так она тоже. Такое платье красивое выбрала… Голубое… Самая красивая невеста была. Так Витька погиб… Трех лет не прошло… Ребенок сиротой остался…

— Ой, бабуль! Любишь ты страху нагнать!

— Ничего не страху… Раз плохая примета — нечего испытывать судьбу.

— Ну вот. А розовая ткань никакая мне не понравилась. Я еще думала: нежно-желтое. Но ты его тоже отвергла.

Это сейчас подобный цвет назвали бы молочным или сливочным, а то и вовсе красивыми словами типа «шампань» или «ваниль». А тогда — нежно-желтый.

— А когда я эти маки увидела. Яркие на белоснежном фоне… Все, бабуль, поняла: хочу! Платье — белое с красным. А туфли и шляпа — красные! Разве плохо? Сашке — красный платочек в кармашек. И галстук такой же! Чудо как красиво получится!

Получилось не просто красиво, а потрясающе! Не было человека, который бы не засмотрелся на эту пару! Необычно, ярко, очаровательно! Все другие невесты, оказавшиеся в тот день в этом же ЗАГСЕ, померкли, сникли и выглядели даже несколько разочарованными своей свадебной церемонией.

А Галя, будучи в центре всеобщего внимания и восхищения, пребывала в истинном счастье. Мало того что она выходит замуж за любимого человека, мало того что она испытывает восторг от самого процесса бракосочетания, так она еще настолько красива, что весь мир радуется вместе с ней, отмечая ее красоту и счастье! Только что-то, что-то не так… Один маленький, крохотный штришок, один малюсенький нюансик… Что же было не так? Память перебирала лица друзей, родственников… Вот слезы на бабушкиных щеках, вот горящие глаза девчонок… Румянец крестной, улыбка соседки тети Наташи… Что не так? Память споткнулась о взор Олеси. Да, вот оно! Олеся, с закушенной губой, с потухшим взглядом… Единственный минус свадебного торжества… Впрочем, и не минус даже. Так… ссадинка, легкая царапина, даже и не замеченная толком тогда, много лет назад. А сейчас, надо же, всплыла в болезненном круговороте, спустя тринадцать лет, в недосягаемом вечном городе под названием Рим.

Машина резко остановилась. И Галя открыла глаза. Головокружение немного приостановило своей бесконечный танец, и она попыталась определить, где она. Видимо, подъехали к больнице, потому что открылась дверь. И носилки потихоньку стали выдвигаться на улицу. Капельница чудесным образом выехала вместе с Галей, правда, ее все время придерживала медсестра, а то уж Галя было подумала, что штатив буквально сам летит за ней по воздуху.

Где-то мелькала Паолина, звучали отрывистые, тревожные фразы, незнакомые медицинские термины. Единственное предложение, которое смогла осознать Галя, звучало не слишком правдоподобно: давление тридцать на ноль.

Про кого это они? Разве бывает такое давление? Если ноль, это значит, что давления нет!

И только тут она поняла, что ей не просто сделают укол и отпустят домой. Нет, ее никто никуда не отпустит. Ее будут держать здесь и лечить, и наверняка долго, потому что когда у человека отовсюду идет кровь, то это значит — он болен. А раз болен и попал в больницу — лечись!

— Пожалуйста, не надо меня лечить! — она хватала свободной от капельницы рукой сначала медсестру, потом врача, который на ходу что-то вписывал в историю болезни и повторяла как заведенная:

— Пожалуйста, не надо меня лечить!

Слезы полились, защекотали виски, намочили уши. Но вытереть их не было никакой возможности. Ушам было щекотно, мокро, неприятно. Но одна рука — под иглой, другая сжимает халат врача. Чем вытереть слезы?

Паолина отстала где-то в коридоре, то ли сама отстала, то ли ее не пустили дальше, Галя так и не поняла. Она вообще плохо соображала.

— В чем дело? — Врач строго посмотрел на странную пациентку, отцепил ее пальцы от своего халата и вопросительно уставился на медсестру.

— Я не знаю, — ответила та. — Это ее первые слова. Она молчала всю дорогу.

— Что случилось? Почему вас не надо лечить?

— У меня нет денег… Совсем, понимаете? Отпустите меня!

Врач почему-то проигнорировал это заявление Гали, отдал очередное распоряжение медсестре и сделал какую-то пометку в истории болезни.

Голова опять начала свое кружение. Причем даже если глаза были закрыты, все равно вокруг все вращалось. Казалось, кровать переворачивается вверх ногами и одновременно валится на бок, и еще сверху вниз плавно плывет. И все это одновременно, постоянно и нескончаемо.

Кто-то подходил, проверял иглу на сгибе руки, мерил давление, вздыхал. Галя лежала, голова кружилась. Вокруг нее была суета, волнение, голоса. Слава богу, хоть понос кончился. И рвота. Как бы она сейчас бежала в туалет? Не бежала, ползла бы… А куда здесь ползти? Она даже не огляделась. Где она? В палате, наверное. А сколько человек еще рядом? А есть ли поблизости туалет? Ничего непонятно.

Ой, и зачем она потратила пятьдесят долларов? Паолина подарила ей на день рождения. Две недели назад Гале исполнилось тридцать четыре. Она купила бутылку вина, торт, мороженое. Угостила хозяев. Они ей огромную шоколадку подарили и деньги. Она, дурочка, на следующий день побежала в дешевый магазин. Накупила всего: кроссовки в первую очередь. Хорошо, что попала на распродажу. Стоили они всего двадцать восемь долларов. Ну как не взять? Тапочки купила себе новые, трусы, колготы. Ну и пасту зубную, и прочее по мелочи. Как раз сорок семь долларов получилось. Сейчас бы ой как ей пригодились эти деньги. Она понятия не имела, сколько стоили сутки нахождения в больнице, но ей казалось, что пятидесяти долларов хватило бы хотя бы на три-четыре дня. А так — совсем ничего! То, что остается от зарплаты, — это святое! Это на билеты для сына и мужа. Их тратить она не может! Ни при каких обстоятельствах!

А вдруг ее в муниципальную больницу положили, где не надо платить? Хоть бы с кем поговорить. Она так и не поняла, что же с ней приключилось. Всегда у нее было хорошее здоровье. Никогда ни на что не жаловалась. Ну если только голова изредка побаливала. А у кого она не болит? Только у неживых. И горло иногда беспокоило. Но это тоже понятно — она же учительница. Постоянные лекции плюс голос часто приходится повышать. Конечно, горло все время в напряжении.

Но это же все мелочи — голова, горло! И вдруг — на тебе! — давление тридцать на ноль! Это, наверное, не про нее, это про кого-то другого…

Видимо, Галя лежала в больнице долго. Потому что слишком часто менялся мир за окном. Откроет она глаза — за окном темно. В другой раз откроет — солнце. Потом — опять ночь. Потом — белый день. Потом вдруг она вспомнила! Боже, она вспомнила! И это воспоминание ошеломило ее, выбило из слишком ненадежной колеи!

Мама! Ее мама умерла в тридцать четыре года! Гале тогда было восемь. Она плохо понимала, что происходит. Вернее, понимала-то она вполне даже нормально, просто не хотела понимать, воспринимать… Не хотела вникать…

Мама была беременна. Галя очень хотела маленького братика, ждала его и все время выспрашивала у мамы — ну когда? Долго ли еще? Скоро ли?

Она гладила большой мамин живот, прислушивалась к тому, что творилось в его глубине. Там происходило какое-то шевеление, булькание, передвижение. Живот жил своей жизнью независимо от маминого желания. Он делался все плотнее и полнее, он выпирал то в одну, то в другую сторону. Мама объясняла Гале: вот тут голова, тут пятка малыша. А вот здесь, наверное, попка, а тут локти или коленки.

Маленькая Галя замирала от приближения к тайне, от прикосновения к еще не родившейся жизни. Почему-то у нее не было сомнения, что родится именно брат. Про себя она уже назвала его Егоркой. Вслух боялась произносить, вдруг мама заругает. Почему мама должна заругать, она не могла себе объяснить… Просто подслушала однажды разговор мамы с бабушкой. Та говорила:

— Нечего раньше времени пол ребенка разгадывать. И имя незачем придумывать. Дай бог, родится дитя… Там посмотрим.

— Суеверия все это, мама! — парировала дочь.

Но бабушка была неугомонна:

— Успокойся! Кто родится, тому и будем рады. А жить раньше времени — плохая примета. — У бабушки очень много было припасено примет — на все случаи жизни — и плохих, и хороших. В семье к этим суевериям серьезно, кроме самой бабушки, никто не относился. Выслушивать выслушивали, но прислушивались лишь изредка. А она всегда любила подкрепить свои слова примерами и обосновать ту или иную примету.

А может, и стоило тогда маме прислушаться к бабушке.

Случилась трагедия. Мама умерла в родах. Ребенка спасли… Но… может, даже и напрасно. Грех, наверное, так думать… И говорить об этом нельзя… Но Галя и не говорила, а про себя думала часто… Мальчик оказался больным.

Папа каким-то незаметным образом растворился в пространстве, бросив и горячо любимую дочь, как всегда казалось Гале, и только что народившегося больного сына. Бабушка взяла на себя его воспитание. Титанический, неимоверно тяжелый труд, который сродни лишь подвигу. И он жил, этот мальчик, довольно долго для такого тяжелого заболевания, целых шестнадцать лет.

Галя не любила брата, побаивалась и брезгливо морщилась, глядя на него. Бессмысленный взгляд, текущие изо рта слюни, вечно сопливый нос. Как бабушка ни старалась, а болезнь брала свое, и слабых сил пожилой женщины, конечно, не хватало: и внучку поднимать, и больного внука тянуть. Отец, правда, какие-то деньги присылал. Но разве это помощь была? Так, слезы…

Когда брат умер, все с облегчением вздохнули, и только одна бабушка искренне горевала и горячо плакала на могилке внука. Хотя жить ей без него стало значительно легче…

И теперь Галя сопоставила эти два события — мамину смерть в тридцать четыре года и свое непонятное заболевание в те же тридцать четыре. Что это? Рок? Проделки судьбы? Или такое проклятие?

Ну нет! Ей еще мужа с сыном нужно в Италию перевезти, быт здесь с ними наладить, хорошую работу найти. Ей еще дочку нужно родить, такую же беленькую и чуткую, как Моника. Ей абсолютно нет дела ни до каких проклятий. У нее своя программа, свой жизненный план! Уж коль скоро закинула ее судьба в Италию, так, наверное, не для того, чтобы она умерла здесь в расцвете сил?! Поэтому прочь все черные мысли, все упаднические настроения! Прочь, болезнь, непонятная, ненужная! Прочь!

Галя смотрела на белый потолок, который вот уже несколько дней как перестал кружиться, переводила взгляд на небо за окном, осматривала свои похудевшие руки, синие в местах уколов и повторяла сто раз в день одно и то же, практически без остановки: «Я счастлива! Мне всегда везет! Моя семья всегда рядом со мной! Я здорова! Я любима! У меня все хорошо! У меня все отлично!»

Однажды Галю навестила Паолина. Привезла ее мобильный телефон, рисунки от Джо и Моники, сок, фрукты и несколько шоколадок.

— Вот, Галя, я тебе список телефонов написала. Хотя тебе, наверное, сейчас не до этого?

— Какие телефоны?

— Ну, помнишь, ты просила про работу? Так я узнавала только там, где хотя бы временное жилье дают.

— Ой, Паолина! Огромное вам спасибо! Это для меня сейчас так важно!

— Ты понимаешь, я вынуждена была взять детям другую няню…

— Да, конечно.

— Но ты не волнуйся. Ты можешь после больницы спокойно зайти к нам, забрать вещи…

— Паолина, вы столько для меня сделали! Спасибо огромное! — Галя немного помолчала, справляясь с подступившим слезами. — Как там дети?

— Скучают по тебе. Привет передают.

— И им большой привет от меня!

— Ты пока здесь лежишь, попробуй позвонить… Может, найдется что-то подходящее.

— А долго мне еще здесь? Не знаете?

— Врач думает, что еще неделю, наверное. Странно, но так никто и не понял, что с тобой было.

— Давление упало.

— Ну это же симптом. А в чем основное заболевание — загадка.

— Да и Бог с ним! Главное — жива!

— Ладно, Галочка! Выздоравливай! — Паолина засобиралась уходить. — Я тебе кое-какие вещи привезла: джинсы, куртку. Врачи говорят, тебе потихоньку можно выходить гулять. Сначала на несколько минут, потом прибавлять постепенно время прогулок.

— Спасибо! — Галя еле-еле сдержалась, чтобы не показать свою слабость.

Но когда за Паолиной закрылась дверь, она заплакала. Вот и еще один этап ее заграничной жизни окончился. Не очень-то она преуспела. Сплошные минусы: денег толком не заработала, работу потеряла, здоровье подорвала, семью не перевезла. И перспектива впереди — опять все с нуля! Хорошо еще, Паолина по-человечески с ней поступила. До больницы проводила, навестила, позаботилась о ее дальнейшей работе.

Где тот список? Куда она его подевала? Ах, вот же он, под подушкой.

Что здесь? Строительная компания. Гипермаркет. Служба уборки города. Пара гостиниц, где требовались горничные, помощники кухни, портье и подсобные рабочие.

Галя понимала: мало найти работу, надо еще уговорить Сашку согласиться быть уборщиком, грузчиком или разнорабочим. Музыканты что-то никому не требовались. В артистах из Украины здесь никто не нуждался.

— Олесь! Ну правда, ну зачем ты днем приходишь-то? Димка дома. Он же все понимает.

— А когда мне приходить? Вечерами ты работаешь, по утрам спишь до обеда…

— Слушай! Ну неловко все это, ей-Богу! Давай прекратим. А? Лесь!

— То есть ты меня прогоняешь! — Леся приняла боевую стойку. — Не понравилась я тебе?

— Ну при чем здесь — понравилась не понравилась?! Ну было и было… Все! Димка же не маленький, все понимает. Не дай бог, матери расскажет.

— А Галя, значит, по-твоему, думает, что ты ей пять месяцев верность хранишь? Да? Что ты в монахи записался и только о ней одной мечтаешь?

— Слышишь, Лесь! Некрасиво как-то получается… нехорошо. Вы ведь все-таки подруги.

— Выходит дело, это я во всем виновата? Это я такая плохая, а ты — хороший, правильный, совестливый? Так выходит? И это я тебя в койку затащила?! Не ты меня обхаживал, не ты со мной заигрывал? Это я тебя, как теленочка на веревочке, в спальню повела? В твою же спальню, между прочим.

Она остановилась на мгновенье, набрала в легкие побольше воздуха и продолжала:

— То есть мы подруги, и поэтому мне должно быть стыдно?! А ты, муж моей подруги, и твоей вины никакой здесь нет?! Так выходит?

Сашка поморщился. С самого начала он ругал себя за то, что не сдержался, и потом несколько раз пытался прекратить порочную, как ему казалось, связь, но Олеся буквально вцепилась в него мертвой хваткой и не отпускала. А он… он как-то быстро разочаровался во всей этой истории. И чего он вообще с этой Леськой связался? Правда, стыд-то какой! Будто баб мало. Зачем с подругой жены? Тьфу! Нет, он, конечно, не моралист, не ханжа. Но какие-то этические принципы у него есть. И принципы его не сработали. Вот черт! Как погано на душе! Как же гадко!

Когда с Галей жили, Сашка как-то и не задумывался о других женщинах. Хотя при его работе возможностей было предостаточно. Но Галя всегда была с ним ласкова в постели, никогда не отказывала в близости, а наоборот, всегда была рада мужу и часто сама проявляла инициативу. Зачем ему кто-то еще?

В теперяшней ситуации, когда они оказались в разлуке не два месяца, как предполагалось, а целых пять, он, конечно, стал чувствовать дискомфорт. Ну… в физиологическом смысле. И даже удивился. Надо же, как было у них с Галкой это дело налажено: стабильно, регулярно, с желанием. Ему тяжело давалось воздержание. И если первые полтора-два месяца он честно держался, то потом — все, не смог. Появилась одна барышня, другая. Он не проводил с ними время, не держался за ручку, не водил в кино. Приглашал в свой же ресторан, после работы забегал в гости то к одной, то к другой и возвращался домой… Вот и вся «любовь». Голая физиология и ничего больше.

Подобные похождения были абсолютно не свойственны Сашке и поначалу он даже стеснялся… Потом ничего, пообвыкся, но не злоупотреблял. Раз в неделю ему было вполне достаточно.

Галю вспоминал часто, звонил, испытывал чувство вины, но оправдывал себя целиком и полностью.

И вдруг Леська! Ну что она зачастила? Зачем навязалась? Напились они разок, было дело. По пьяной лавочке все и случилось. Утром протрезвел, запереживал было, а потом махнул рукой: мол, было и прошло. Проехали.

Только не получилось, как он хотел. Может, и готов был забыть, но Леся почему-то сочла его минутную слабость чуть ли не влюбленностью и ходила к нему домой почти ежедневно. Со своим мужиком она к тому времени рассталась окончательно, целиком переключив свое внимание на Сашку.

Димка бросал на нее недовольные взгляды. Она их не замечала. Или не хотела замечать. Сашка кое-как терпел ее присутствие. Но его вздохи она почему-то принимала за нетерпеливое желание, за еле сдерживаемую страсть. Пока он наконец не заговорил с ней откровенно.

Леська, конечно, про его баб знала и тут же выдала:

— Ну если бы не я, ты бы продолжал бегать куда-то… Куда бегал до меня. Разве нет?!

— Ну и что! Это мое дело. Не лезь!

— Ах так? — Леся не хотела сдаваться. — Я, можно сказать, берегу его для жены, чтоб никакой заразы, никакой грязи, а он — не лезь! То есть ты гонишь меня? Я правильно поняла?

— Послушай! — Сашка терпеливо выслушал ее тираду и решил сменить свой резкий тон на более мягкий. — Ну давай по-хорошему! Мало ли что бывает между мужчиной и женщиной? Ну случилось… Давай успокоимся…

Она не дала ему договорить:

— Как это успокоимся? Ничего себе успокоимся! Он меня прогоняет, а я должна успокаиваться? А если Галка еще полгода не вернется, тогда что? Так и будешь по всяким б. ям таскаться?!

Сашка вдруг резко устал. От криков, от непонятных претензий, от всего этого разговора, глупого и неприятного:

— Значит так! Спасибо тебе за все! За то, что Галю на чужбине бросила! За то, что сама вернулась, а ее с собой даже не попыталась забрать! За дружбу твою верную! За прекрасные твои человеческие качества! За все тебе спасибо!

— Издеваешься? Да?! Вместо простого душевного разговора — издевка?! Ну что ж, — она зловеще прищурилась, — я с добром, а мне — вот так? Ладно! Ну ты не волнуйся. Уж я-то Галочке все доложу! Про всех баб твоих, про все твои похождения. А то, поди, убивается там по тебе: как моему Сашеньке тяжело одному! Как он там без меня справляется? Ничего не тяжело ему, милая! Отлично он справляется! Просто прекрасно!

— Лесь! Ты что?! Опомнись! Ты зачем… так? — у Сашки от волнения даже слов не находилось, чтобы выразить свое возмущение. — Что ты задумала?

— Что? Не нравится? Каков привет, таков и ответ! Слыхал, поди, поговорку-то?! Меня еще ни один мужик не бросил. Всех я бросала… Ничего-ничего… — она не договорила. Нервно засобиралась.

Сашка посерел лицом, сомкнул губы в тонкую полоску и двинулся на нее. Подойдя вплотную, он занес было руку, но не решился ударить, а только прошипел в ее беснующиеся глаза:

— Только попробуй! Хоть слово попробуй Гале сказать! Не сдобровать тебе!

Она, похоже, не испугалась. Спокойно обошла его и двинулась к выходу:

— Ой, напугал! Подумаешь, герой! — Около двери задержалась. — Ладно, пойду, не поминайте лихом!

Сашка в смятении метался по комнате. Он совершенно не был уверен в том, что Леська все не разболтает Галине. Причем то, что в нелицеприятном виде будет представлен именно он, Сашка не сомневался.

Почему-то Галин мобильный не отвечал. Не отвечал он неделю, две, три. Сашка названивал несколько раз на дню. Все безрезультатно.

Димка, который разговаривал с мамой минимум два раза в неделю, наседал на отца:

— Пап, как ты думаешь, что с мамой?

— Пап, почему она молчит?

— Пап, а вдруг с ней что-то случилось?

Ни на один из этих вопросов Сашка ответить не мог. Он и сам ими мучился…

В какой-то из дней позвонила Олеся и будничным голосом бесцветно произнесла:

— Галя в больнице.

— Откуда ты узнала? Что с ней? — чуть ли не заорал Сашка.

— Дозвонилась. С ней случилось непонятно что. Я толком не поняла, что именно. Только в больницу ее забрали…

— Господи! — у Сашки как-то мелко затряслись руки… и вспотели… — Господи! — почти беззвучно повторил он.

— Саш… ты не очень… не волнуйся… там врачи хорошие…

— А с кем ты говорила? С ней?

— Да нет. Трубку ребенок взял. Я не сообразила: мне надо было кого-то взрослого подозвать к телефону. Знаешь что, давай я еще раз попробую позвонить, вдруг удастся выяснить подробно, — голос у нее был виноватый, чуть обиженный и немного тревожный одновременно. — Я как что-то узнаю, перезвоню тебе.

Саша положил трубку и замер над телефоном. Он не ожидал от себя такой реакции. Потных ладоней, дрожащих рук, липкого страха где-то за грудиной, очень-очень глубоко, и осознания полной своей беспомощности…

Димке соврал, что у мамы что-то с телефоном, что она сама дозвонилась откуда-то с почты и что у нее все нормально.

— А чего ты такой, пап?

— Какой?

— Ну… нерадостный… Мама дозвонилась, а ты не рад будто?

— Волнуюсь я что-то… И вообще, когда связь односторонняя, это всегда напрягает.

— Пап, а чего она говорила-то? Что-нибудь новое? Когда мы к ней поедем?

— Не знаю, сынок. Про это ничего она не говорила.

А через несколько дней в трубке раздался голос Галины. Слабый, почти неузнаваемый, но такой родной, такой любимый, что Сашка заорал, как ненормальный:

— Галка! Наконец-то! Что с тобой? Мы с Димкой измучались от неизвестности!

— Все хорошо! Теперь уже все хорошо! Я работу тебе нашла. Приедешь?

— Конечно! Что ты спрашиваешь? Любую работу… Мне все равно. Лишь бы рядом с тобой!

— Знаешь, из всего, что я смогла найти, нам подходит только стройка.

— Ну и пусть стройка! — в тот момент ему действительно было все равно.

— Просто это единственное место, где не общежитие, а квартиру предоставляют. И даже с возможностью выкупа.

— Хорошо, хорошо! А сама-то ты где?

— Я пока в больнице. А из больницы, честно говоря, мне идти некуда. Могу, конечно, к прежней хозяйке на день-два попроситься… Но сам понимаешь…

— А как же быть?

— Есть совсем дешевые отели, чуть ли не одна звезда. Но платить, пусть немного, а надо… Давай так сделаем. Я как из больницы выйду, сразу вышлю деньги тебе на билет. Кстати, ты себе загранпаспорт сделал?

— Ну, конечно! И себе, и Димке.

— Ну вот. Как только деньги получишь, покупай билет и вылетай. Может, к какой-нибудь тургруппе примкнешь? Посоветуйся с Олесей, у нее были связи в турагенстве.

Имя Олеси больно ударило его, и он еле выдавил из себя:

— Ладно.

— Я разговаривала с отделом кадров… ну стройки этой. Сказали, что им очень нужны рабочие. Правда, ты же не квалифицированный специалист, а разнорабочий скорее. Но думаю, прорвемся! Главное — твое желание. А как только оформишься, сразу и жилье дадут.

— Галь, мы прилетим! Сразу, ты не волнуйся! Я вот только не знаю, как с Димкой… Может, пусть бы пока у мамы… Год бы доучился. И мы пока обустроимся. А к лету заберем. А?

Галя тяжело вздохнула. О сыне она запрещала себе вспоминать. Не могла не вспоминать, но очень редко позволяла себе истинное погружение в тоску по ребенку. Потому что после таких приступов грусти она долго плакала, не могла часами прийти в себя, а это действовало разрушительно на и так некрепкую психику.

Ей надо было быть всегда в тонусе, в движении, в борьбе за выживание, а слезы — разве это помощник?

И сейчас, только муж заговорил о сыне, она сразу замолчала, пытаясь проглотить ком, подступивший к горлу. Он почему-то не глотался, а так и стоял, перекрывая дыхание. Она даже говорить не могла. Кое-как попрощалась и отключилась.

Сашка тоже почему-то почувствовал какое-то волнение. Глаза увлажнились, нос засопел. Черт! Что это такое? Только плакать ему не хватало! Ничего, скоро все решится, только к Лесе не будет он обращаться ни за советом, ни за помощью. Сам разберется. Без нее.

Олеся переживала далеко не самые лучшие свои времена. С очередным мужем рассталась, с Сашкой разругалась. Да и что у нее могло с Сашкой получиться? На что она рассчитывала? Что он Галку бросит и на ней женится? Это было бы, конечно, вершиной счастья! И даже наплевать в этом случае ей было бы на подругу. Такое счастье перевесило бы все сомнения, угрызения совести и прочие глупости, о которых слишком много говорят, но которые ничего не значат, когда речь идет о личном… По мнению Олеси, все эти мелочи типа «неудобно-цинично-непорядочно» ничего не стояли, когда она думала о Сашке. А о таком слове, как предательство, она предпочитала не задумываться вовсе.

Да, Галя — ее подруга. Да, Галя — ее близкая подруга. А что ей делать, если она любит мужа своей близкой подруги? Что? Отойти в сторону? Так она и так тринадцать лет в стороне. Но не получается забыть его, не думать. Не получается. Она уж и так, и эдак: и замуж выходила неоднократно, и никакими внебрачными связями не брезговала, а никак Сашка из головы не выходил. Даже не из головы. Из сердца.

Ну ладно! Пусть не замуж, пусть не навсегда! Но хотя бы изредка, от случая к случаю. Пусть так! Она согласна. А он, выходит дело, нет. Совестливый очень, видите ли. Неловко ему перед женой. Мучают его внутренние переживания, и связь с Олесей не приносит никакого счастья. Вот это уже серьезно. То, что насильно мил не будешь, Олеся испытывала на себе не один раз. Никакие уговоры, убеждения, никакие «терпится-слюбится» не работали… Она в какой-то момент поняла: все! Не было у нее Сашки и никогда не будет! То, что она украла его у лучшей подруги, — это, во-первых, на очень короткое время, а во-вторых, иллюзия! Ну украла на несколько дней. И что? Счастлива? Пожалуй, да, эти несколько дней Олеся действительно ощущала счастье. А дальше что? Дальше было еще хуже, чем до всей этой связи. «До» была надежда, мечты, радужные планы и предвкушение радостных ощущений. А сейчас? Только тоска, обида, воспоминания, самокопание и все те же угрызения! Все то же жуткое слово «совесть». Куда бы от него деться?

Внешне она, конечно, никому своего настроения не показывала. Губы — яркой помадой, глазищи огромные! Улыбочка, короткая юбка. А в душе — такая боль, что не передать словами. И обидела его зачем-то напоследок. Ну да, он ей отказал, почти прогнал, но никоим образом не заслужил плохого отношения к себе. Более того, он был с ней честен. Обида в ней говорила, уязвленное самолюбие, жалость к себе. Чем же он виноват, что она ему не понравилась? А может, и понравилась, просто не смог он так… Видно, любит свою Галку. А она, Олеся, как бы хороша ни была, не смогла заменить ему жену.

И шла Олеся по улице вся такая из себя красивая, самоуверенная, цокала тонкими каблучками по асфальту, ловила восхищенные взгляды очарованных мужчин и страдала. Так страдала, как никогда в жизни…

Галя вышла из больницы. Стояла поздняя осень, но теплая, спокойная, сухая. Села на скамейке в больничном парке. Спешить было некуда. Сейчас она посидит немного, потом сядет в метро, доедет до Паолины. И что? Что дальше? Надо бы сразу деньги своим отослать, потом вещи собрать. Хотя наверняка уже все собрано и без нее.

Посидела, повздыхала, а идти надо.

Дома у Андреа и Паолины было тихо. Галя долго звонила в дверь. Но видимо, новая няня гуляла с детьми, а хозяева были на работе, и поэтому никто не открывал. Ключа у Гали, конечно, не было.

Хотелось есть, хотелось в туалет. И вообще Галя устала. Сколько времени она лежала больная, ослабленная, практически без движения. А теперь — уже полдня на ногах. И силы кончаются, и настроение поганое, и плакать хочется. Больше всего хочется плакать! Когда же он уже кончится, этот период ее жизни, тяжелейший, жуткий, страшный?

Там, на Украине, жили, с трудом сводя концы с концами. Не жили, а мучились. И теперь, почти полгода, сплошная битва за жизнь, сплошная борьба за выживание.

Галя зашла в ближайший «Макдоналдс». Вот уж поистине великое достижение человечества — этот самый «Макдоналдс»! И тепло, и сытно, и дешево. Туалет есть, и сиди сколько хочешь, никто не прогонит.

Галя пересчитала нехитрые свои сбережения. Получилось семь долларов с с мелочью… Это если пересчитать местные лиры на доллары. В прессе начинались разговоры о какой-то новой валюте: евро, что ли? Непонятно, на каком слоге ударение. Да Гале, честно говоря, было все равно. Где ударение, как будет называться новая валюта, введут ли ее вообще когда-нибудь… У нее нет ни долларов, ни гривен, ни лир, ни рублей. Хоть что-нибудь было бы! И если новая валюта приблизит ее пусть не к богатству, а хотя бы к стабильности, то она «за». Хотя лично от ее «за» или «против» ничего не зависит.

Итак, семь долларов с небольшим. На «Макдоналдс» вполне хватит. Кофе с молоком, гамбургер и картошка в сочетании с теплом и возможностью отдохнуть, на короткое время примирили Галю с действительностью.

До вечера было далеко. Она позвонила Паолине на мобильный. Та пообещала вернуться пораньше.

— Паолин, можно мне поговорить с вами?

— Конечно, Гала!

— Наверное, мне опять понадобится ваша помощь! — Слезы в голосе выдали внутреннюю боль Галины.

— Хорошо, хорошо. Поговорим!..

Ну вот, свободного времени часа три, а то и четыре есть. Хотя теперь оно у нее всегда свободное. Выбравшись из кафе, Галя осмотрелась. Рядом оказалась автобусная остановка. Покататься, что ли? Город посмотреть, развеяться. Она ведь Рим толком и не видела. Только ту его малую часть, которая рядом с домом. С детьми они, конечно, много гуляли пешком, но далеко не уходили. Моника в погоне за фонарями могла бы далеко уйти. Но потом резко уставала и домой возвращалась, капризничая. Гале иной раз приходилось нести ее на руках. Они договаривались:

— Давай я понесу тебя пять минут, а потом пять минут ты сама будешь идти.

— Давай! — соглашалась Моника.

А по прошествии пяти минут начинала канючить:

— А можно еще минуточку?

— А давай вон до того дома!

— Ну пожалуйста, еще два домика пройдем, а потом я сама.

Джо, хоть и держался мужественно, было видно, что он тоже устает. Но проситься на руки не смел, да и вряд ли Галина смогла бы. При всем его бережном отношении к сестре, подобные ситуации его раздражали. К тому же он немного завидовал Монике: это ее несут на руках, не его.

— Хватит ныть! — пытался он воспитывать сестру.

— Моника, прекрати! — повышал он голос.

— Нечего было так далеко идти, раз не может сама вернуться!

Но сестра, чувствуя особое расположение няни к ней, прижималась щекой к ее щеке и проникновенно шептала:

— Нянечка, ну пожалуйста! Нянечка, ну еще немножечко!

И Галя не могла ей отказать, хотя сама уставала, конечно.

Окрестности были изучены Галей досконально, а все то, что находилось в центре Рима, все основные достопримечательности оставались неизвестными.

Она собиралась с детьми посетить все легендарные места и даже купила путеводитель, и разработала культурную программу. Раз в неделю — то музей, то собор, то осмотр памятников. В списке значились площадь Капитолия, Колизей, картинная галерея, дворец Венеции, Пантеон, Сикстинская капелла, Национальный музей, Ватикан и многое другое. Из всего этого они успели добраться только до фонтана Треви. Дети были поражены! Лето, жара, а здесь — влага, прохлада, вода!

Галя позволила им помочить руки, умыть лицо. Джо сразу стал брызгаться. Моника сначала закапризничала, но потом подхватила игру брата и стала ему отвечать тем же. Дети смеялись, пытались увернуться от брызг, жмурились от солнца и пребывали в полном восторге. Галя успела сфотографировать их, пока они не получили замечание от туристов, на которых попадали капли воды.

— Хватит, хватит! Давайте отойдем в сторонку! Я вам что-то расскажу, — Галя увела детей в тенек.

— Галечка! Ну еще немножечко! Можно мы еще поиграем? — просил Джо.

— Я бы не возражала. Но видишь, мы мешаем окружающим.

— А им что, не жарко?

— Жарко, конечно!

— А мы их освежаем. Почему они возражают?

Галя рассмеялась.

— Послушайте, что я вам скажу. — И она в доступной форме рассказала им историю создания фонтана, объяснила сюжетные композиции, изображенные на рельефе, обратила внимание на некоторые художественные особенности достопримечательности. А потом прижала Монику к себе, Джо взяла за руку и, понизив голос, таинственно проговорила:

— Фонтан волшебный!

— Правда? — в один голос воскликнули дети.

— Да! Он исполняет желания!

— А как это?!

— Видите, почти каждый, кто подходит к воде, бросает в фонтан монетку.

— Да, да! Я видела! — закричала Моника.

— Ну и что? — невозмутимо парировал Джо. — И я видел. Не ты одна. И что это значит?

— Для туристов, которые приехали сюда из других стран, это значит вот что: когда человек бросает монетку, он вернется сюда вновь.

— Обязательно? — усомнился Джо.

— Если захочет, конечно. Ну и не забывайте, что фонтан волшебный: он же помогает…

— А нам-то что от этого? Мы же не туристы, — резонно возразил мальчик.

— А для тех, кто, как мы, не туристы… — Галя специально сделала интригующую паузу, Моника придвинулась к ней еще ближе, Джо затаил дыхание.

— Что?

— Для нас фонтан исполняет желания!

— Любые?

— Давайте проверим!

— А как?

— Бросим каждый по монетке и загадаем желание!

Галя достала из кошелька три монетки.

— Не торопитесь, подумайте… Кто что хочет… Потом подойдем и все вместе бросим.

Дети очень серьезно отнеслись к рассказанному Галей. Моника зажала денежку в кулаке и зажмурила глаза. Желаний у нее было много, и хотелось выбрать самое-самое…

Джо недоверчиво крутил монету между пальцами, а между тем решал про себя задачу чрезвычайной важности: попросить сразу две новые модели аэроплана или билеты на футбол. Аэроплан мама и так купит. Правда, по одному в месяц, а с футболом — вопрос. Папа и сам не уверен, пойдет ли, а уж возьмет ли с собой Джо… Это под большим сомнением. Лучше тогда загадать про футбол…

Дети бросили монеты первые, следом за ними Галя. Все свои желания она объединила в двух словах: «Я счастлива!» Именно так: не «чтобы я была счастливой» или «я буду счастлива». Нет! А только «Я счастлива!» и бросила с улыбкой свою монету в центр фонтана.

Один-единственный раз удалось им совершить вылазку к одной из достопримечательностей Рима, как Галя заболела. И так тщательно продуманный план рухнул.

В автобусе удалось сесть, и Галя с удовольствием устроилась на пластиковом кресле, с интересом наблюдая за жизнью города. Маршрут проходил по центру, и перед Галей открывалась панорама величественных зданий, скульптур, памятников. Здесь, казалось, все дышало историей, вечностью… Группы туристов то и дело мелькали за окном, и Галя подумала, не присоединиться ли ей к одной из них. Только как угадать, где русская или хотя бы англоговорящая. Японцев много, китайцев… Их хотя бы отличишь. А по остальным не поймешь — немцы они, голландцы или французы.

В автобусе пассажиры узнавали об остановках по голосовым сообщениям из динамика и в бегущей строке, над кабиной водителя.

Галя услышала, как объявили остановку «Ватикан», и, повинуясь непонятному ей самой порыву, потянулась к выходу. Ватикан казался ей воплощением какой-то элитарности, избранности. Она много читала про его историю. А поскольку была учительницей, то запоминала все прочитанное до мельчайших подробностей. Может, и не у всех учителей так устроена память, но лично она легко запоминала и даты, и цифры, и вообще любая информация запоминалась запросто, если она была ей интересна.

И вот она в самом «сердце Рима» — Ватикане. Огромная площадь, поражающая своей оригинальной архитектурой и величием. Колонны, количество которых невозможно пересчитать. Колоссальный собор необыкновенной красоты, мощи и энергетики.

«Боже! Неужели я настолько близко приблизилась к мечте?» — подумала Галя в каком-то эстетическом экстазе.

Сколько фотографий она пересмотрела, сколько всего прочла, что так или иначе касалось бы истории Ватикана. Как она хотела побывать здесь, полюбоваться площадью, собором, всей этой потрясающей архитектурой. И вот она здесь! Нежданно-негаданно, в самом центре Рима, в эпицентре истории…

Галя чувствовала в этот момент чуть ли не вселенскую причастность к чему-то великому, к тому, что не выразить словами. Она ходила по площади, любовалась ее архитектурой и уже думала было повернуть назад, когда проходившая мимо экскурсовод объявила своей группе:

— Туалеты направо, билет на колоннаду десять долларов, вход в собор Петра и Павла — бесплатный!

«Вот как?! Бесплатно?!» — Галя, ощутив новый прилив сил, бросилась занимать очередь в храм.

То, что она увидела, насытило ее духовно и эмоционально, будто на нее снизошла небесная благодать и спокойствие. Хотя какое же спокойствие в ее состоянии? Сплошное напряжение, волнение, неизвестность. И все же. Все же…

Какая-то группа туристов теснилась у скульптуры святого Павла. Группу вела молодая англичанка: легкая, стремительная, улыбчивая! Она говорила складно, без напряжения, не делая ненужных пауз между предложениями и не подыскивая слова.

«Вот бы и мне так!» — подумала Галя и посмотрела вверх. Она стояла под самым куполом, запрокинув голову и отправляя свою просьбу, будто письмо, куда-то высоко-высоко! В космос! В бескрайнюю Вселенную! К всемогущему Богу!

Статуя святого Павла была любима туристами всего мира. Почему-то именно к ней принято было обращаться с просьбами, желаниями и мольбами. Нескончаемая очередь тянулась к Павлу… Каждый дотрагивался до его ноги, стоял несколько мгновений, проговаривая про себя заветное желание или главную мечту и уступал место следующему.

Гале пришлось отстоять несколько очередей. Желаний у нее оказалось много. И уложиться в несколько мгновений она, естественно, не могла.

Нога у каменного Павла была не просто отполирована многотысячными прикосновениями. Она уже утратила свой скульптурный рельеф, превратившись в стертый кусок камня…

Галя не представляла себе, что можно руками до такой степени стесать вековой камень. Она с какой-то одержимостью занимала очередь за очередью, формулируя свои бесконечные желания.

«Чтоб Саша с Димой в ближайшее время приехали ко мне!»

«Пусть Саша устроится в Риме на хорошую работу!»

«Пусть я буду работать с удовольствием и за достойную зарплату!»

«Пусть наша семья станет состоятельной!»

«Пусть мы будем счастливы вместе всегда!»

«Пусть мы избежим разлук, ссор, недопониманий!»

«Пусть у нас родится дочка! Здоровая, прекрасная дочка!»

«Фу, пожалуй, хватит! Или что-то забыла?»

«Ну если даже и забыла, то можно сюда прийти еще раз. Эта молодая англичанка говорила своим туристам, что святой Павел очень помогает людям. Поэтому, не стесняйтесь, просите!»

Вот Галя и не стесняется, просит:

«Пусть мы будем жить в Италии!»

«Пусть мы будем жить в Италии долго и счастливо!»

«Пусть мой муж любит меня всю жизнь!»

«Пусть мы с ним родим девочку!»

Желание это последнее никак не вязалось с ее теперешним положением. Ей самой надо было хоть как-то оправиться от болезни, прийти в себя и закрепиться здесь, и хотя бы на сегодняшнюю ночь ночлег найти, и потом еще работу, и далее… по списку… А она про дочку! Странно все же устроен человек! Ей-богу, странно!

Сашка закрутился со своими бесконечными проблемами. Навалилось как-то все сразу: проблемы на работе, Леська с ее коварством, необходимость скорых сборов и сложность принятия решения по поводу сына.

На работе ситуация осложнилась до предела. Прежний директор умер. На его должность претендовали двое или трое. И пока они боролись, меряясь силой и что-то доказывая друг другу в стремлении занять теплое место, работа ресторана разлаживалась.

Клиенты выбирали места отдыха поспокойнее. Ансамбль все чаще оставался без работы. Сашка экономил и без того скудные сбережения, томился неопределенностью и с тревогой ждал перемены участи.

Сильной личностью он не являлся никогда. Лидерские качества не были в нем развиты. Жил он более-менее спокойно, катился по накатанной колее, никаких особо важных решений в жизни не принимая. Не считая женитьбы и устройства на работу. Все остальные решения — либо родители, либо жена, либо обстоятельства.

Как он жениться-то решился да еще на такой положительной девушке? Он никогда не думал, что Галка может обратить внимание на такого шалопая, как он. Ну да, душа компании, рубаха-парень, но он отдавал себе отчет в том, что у него на уме — сплошные гулянки. А она — вся из себя такая правильная, отличница, активистка.

Куда ему до нее? И он был искренне удивлен, когда не увидел отказа в ее глазах. Более того, он увидел призыв! И решился! Ринулся ухаживать за ней, как кидаются в бой… И все боялся: вдруг она разочаруется, вдруг передумает, вдруг «от ворот поворот».

Поэтому период ухаживаний Сашка свел до минимума, сделал своей любимой предложение и вскоре стал мужем. А заодно и главой семьи.

Правда, главой он был скорее номинально, чем реально, поскольку избегал каких-то судьбоносных для семьи решений. Он как в юности звался Сашкой, так в тридцать пять Сашкой и остался. Как бренчал на гитаре, так и продолжает. Хотя что в этом плохого? Если это и есть его призвание? Если он артист? Значит, и играть ему всю жизнь, веселить публику. Если только сейчас его судьба не переменится. Галка говорит о какой-то стройке. Какой из него строитель? Что он умеет? На него даже мать обижается, что он лопату никогда в руки не возьмет, по двору ничего не поможет.

А чем он поможет? Только людей насмешит. И как он мог дать согласие жене? Кем она его там определила? Разнорабочим? Уборщиком? Санитаром города?

Да-а-а! Вот это поворот судьбы! Как хорошо он жил все эти годы: любимая работа, нормальная семья, никаких проблем. И если бы не экономическая неразбериха в стране, которая явно затягивалась и грозила перерасти в глубокий кризис, он бы и дальше жил припеваючи как в переносном, так и в прямом смысле этого слова.

Терзался он всем понемногу: и сомнениями, и нежеланием расстаться с привычной жизнью в ресторане, и осознанием необходимости что-то менять…

Все навалилось тяжеленным грузом… Иногда он задумывался о том, а как же там Галка? Одна, на чужбине, среди незнакомых людей? И всегда страх подкатывал к горлу: нет, он так не смог бы… Вот так, один… Нет, не смог бы точно.

Про Леську старался не вспоминать. Некрасивая история. С какой стороны ни посмотри: некрасивая. И сошлись по пьянке, и встречались без особой радости, по крайней мере с его стороны, и расстались ужасно. И самое неприятное таилось в том, что он вообще не был уверен, что она оставит его в покое. Уж больно напориста, инициативна, энергична!

Тьфу! Аж настроение портится, когда про нее вспоминает. И зачем, дурак, связался?! Поддался сиюминутной слабости. Теперь и для Леськи врагом стал, и перед Галкой виноват. Ни в чем не выиграл. Везде проиграл. «Герой-любовник!» — с сарказмом думал он сам про себя.

Самобичевание, самоедство, самокритика, самокопание… Какие еще слова придуманы подобно этим? Все это было не свойственно Сашке. Поэтому с внутреннего монолога он быстро переключался на другие вопросы. К примеру: брать или не брать сына с собой. Он все же склонялся к тому, чтобы сначала самому освоиться на новом месте, а потом уже забрать Димку. Хотя как это можно будет сделать в реальности, он не очень-то представлял. Кто его тогда привезет? Не один же ребенок полетит за границу!

Жизнь Гали, начиная со студенчества и до последнего времени, представлялась сплошным подарком судьбы. Она почему-то все блага своего существования типа отличной учебы, удачного поступления в институт, добрых взаимоотношений с окружающими воспринимала не как собственные заслуги, а как дар свыше.

Вон Ленка — соседка — и училась хорошо, и репетиторов ей нанимали, и материально родители готовы были поддержать поступление дочери в вуз.

Ан нет… Несмотря ни на что не вышло, не сложилось… Забеременела она в десятом классе, время протянула, и вместо института — роддом. А потом — пеленки, распашонки… Не до учебы.

Или Митька из класса. Уж как над ним родители тряслись, как над хрустальной вазой: «Митенька, вовремя поешь!», «Митенька, не забудь шарфик!», «Митенька, осторожнее через дорогу!». А Митенька как-то запросто попал под влияние не очень хорошей компании. Подставили его, и сел бедный Митенька в тюрьму. Ничего не помогло: ни хорошие характеристики, ни родительские деньги…

Не повезло, что поделаешь?

А ей повезло! И институт классный, и учеба легко дается, и никаких проблем у нее нет. А еще Сашка на нее внимание обратил! Это уж совсем из области фантастики!

У Гали обмирало сердце, когда она смотрела на него. Он был недосягаем, совершенен, идеален! Гале казалось счастьем уже то, что она знакома с таким человеком, как Сашка. Веселый, открытый, улыбчивый! Яркий, привлекательный, талантливый!

Он пел то проникновенные, то веселые песни, аккомпанировал себе на гитаре, небрежно поправляя длинные кудрявые волосы. Он ухаживал за всеми одновременно и ни за кем в отдельности.

Вокруг него вились девчонки всех сортов и мастей, а он выбрал Галю! Ну разве не подарок судьбы?! И оказался, между прочим, совсем неиспорченным парнем, романтичным, сентиментальным, искренним.

Галя жила с ним с удовольствием. Со временем, конечно, проявились не слишком сильные стороны его характера. Однако это никоим образом не мешало Гале любить его и жить мирно.

Случались у них и ссоры. В основном из-за того, что Сашка стал выпивать. Но выпивка всегда была связана с работой, а работу свою Сашка обожал. Поэтому никаких условий Галя мужу не ставила: типа бросай работу, раз она провоцирует тебя на нетрезвый образ жизни. Нет. Она вообще никогда в ультимативном тоне с ним не разговаривала. Просто убеждала, просила, объясняла.

Он воспринимал, затихал, успокаивался. И долгое время после подобных разговоров действительно не пил. Не любил ссор, не терпел охлаждения в отношениях с женой и поэтому предпочитал прислушаться к ней, чем настаивать на своем. Тем более что особой радости алкоголь ему не доставлял. После излишних возлияний он просыпался с трудом, в тяжелом настроении, и требовался почти целый день, чтобы восстановиться и прийти в себя.

Весь день он вздыхал, мучился тошнотой и головной болью. Был выключен из жизни семьи и ненавидел сам себя.

А поскольку воздержание от алкоголя, кроме пользы, ничего не приносило, Сашка был даже рад, что Галя его останавливала.

И текла их жизнь тихо-мирно, с выездами в деревню к матери Сашки, с ежедневными заботами и хлопотами, со спокойным домашним Димкой и с обычными радостями обычной семьи.

А потом случился кризис. И жизнь переменилась. Былой достаток остался в прошлом, финансовая состоятельность семьи оказалась под угрозой, пришлось затянуть пояса потуже и выживать.

И вот теперь она здесь, в Италии! Звучит-то как — И-та-лия! Как песня, как сказка! Жизнь, правда, у Галки здесь пока не сказочная, совсем даже не сказочная, но она верит: все будет хорошо! Какие еще она слова себе придумала? «Я счастлива!», «Я здорова!», «У меня все хорошо!».

Она все твердила эти слова про себя, повторяя без устали по сто раз.

Паолина, конечно, сожалела о Гале. Уж как дети ее полюбили! Как хорошо она сошлась со всеми членами семьи: никого не раздражала, никому не мешала. С детьми занималась прекрасно. Ни одного замечания, ни одной претензии за все время! И надо же такому случиться?! Хорошо, что Паолина вовремя бросилась в больницу, а то неизвестно еще, чем бы все могло кончиться…

Новая няня тоже была неплохой, но менее «удобной», чем Галя. Во-первых, ее услуги стоили дороже, поскольку та была итальянкой, да к тому же не нуждалась в жилье. А во-вторых, работала только днем. Теперь Паолине приходилось самой купать детей вечерами, укладывать спать и читать каждый раз новую сказку.

Но вернуть все назад Паолина была не готова. Непонятно, какие еще проблемы со здоровьем могут случиться у этой русской. И потом: она же семью сюда перевозит. Значит, тоже ночевать не сможет. Так что, видимо, все правильно.

— Паолина… Мне некуда идти. Я понимаю, что это мои проблемы… Но пожалуйста, может быть… вы могли бы… — Галя замялась.

Паолина молчала.

— Если ваша новая няня не остается на ночь, я могла бы… детей укладывать, читать им на ночь…

— Галина, я все понимаю… Но я не в состоянии содержать двух нянь… И потом… Что вы будете делать днем?

— Мне не надо платить. Я готова работать ради проживания. Ем я мало, вы знаете…

— Ну я даже не знаю… Надо бы с Андреа посоветоваться…

— А днем если хотите, я могу готовить, убираться… — Галина почувствовала сомнение в голосе хозяйки и предлагала свои дополнительные услуги, лишь бы остаться, лишь бы как-то пережить момент ожидания своих, — я могу по магазинам… Стирать, гладить…

— Галя! Но это же колоссальная работа!

— Пусть! Лишь бы вы позволили жить у вас… Это недолго… — извиняющимся голосом добавила она. — Завтра посылаю деньги своим. Они скоро приедут…

— Хорошо, Галя! Живи! — все перечисленное Галей поразило воображение Паолины. Она прекрасно понимала, что одна уборка дома — занятие крайне хлопотное. Она нанимала женщину раз в неделю, чтобы та поэтапно убирала то один этаж, то другой. А Галя думает взвалить на себя еще и магазины, и кухню, и всю остальную домашнюю работу… Плюс дети вечерами. Паолина сочла проживание и питание русской настолько мизерной платой за этот гигантский труд, что согласилась даже без согласования с мужем, хотя обычно такие решения они принимали вместе.

В аэропорту было шумно и многолюдно. Зато свежо: кондиционеры работали вовсю.

Почему-то вместо радости Галя испытывала неимоверное волнение. Руки то потели, то дрожали, то мерзли. Она попеременно куталась в шарф, пытаясь согреться, и освежалась газированной водой в надежде охладиться.

Рейс задерживался, и Галя в нервном напряжении сновала туда-сюда: от монитора к залу ожидания, от стойки информации к выходу из аэропорта. Там, на улице, господствовал декабрь. Погода была промозглой, но в ярко украшенном городе царило ожидание Рождества, и невозможно было остаться равнодушным к праздничному настроению.

Витрины сверкали огнями, елки искрились блестящими шарами, вывески поздравляли с приближающимся праздником и желали счастливого Рождества.

Во всем чувствовалось ожидание праздника… Люди приветливо улыбались друг другу. При взгляде на вспыхивающие разноцветными огнями елки лица горожан теплели. И Галя удивлялась: надо же, взрослые люди… а реагируют как дети. Радуются, восхищаются и не стесняются демонстрировать свои чувства.

Вот и сейчас, невзирая на все свое волнение, Галя выходила из здания аэропорта и любовалась огромной красавицей-елкой, необыкновенно украшенной, будто бы посыпанной инеем, наряженной одноцветными ярко-голубыми шарами…

В Галином детстве, да и до сих пор, принято было украшать елки разноцветными и разномастными игрушками, гирляндами, переливающимися всеми цветами радуги. Причем, считалось, чем ярче, чем больше цветов, тем наряднее и богаче елка. И люди старались: елки у них переливались, блистали и мигали разноцветными огнями.

Здесь, в Европе, было принято иначе. Одноцветные шары или гирлянды. Никакого разноцветья… Все стильно, завораживающе красиво, великолепно!

Созерцание отвлекало Галю от томительного ожидания и немного успокаивало ее нервозность.

Было решено, что муж с сыном прилетают вместе. Галя сняла номер в скромной гостинице, маленький, не очень удобный, но зато дешевый и с завтраком. И хотя на завтрак предлагался самый минимум продуктов: яйца, хлеб, мюсли, джем и кофе, Галя была рада и этому. В строительной компании ей гарантировали жилье, и этот отель был вынужденной и кратковременной мерой.

Багаж своим она велела брать по максимуму, чтобы хотя бы первое время не тратиться на одежду. Хотя какой у них там максимум? По два свитера, по три рубашки…

Господи! Неужели получится?! Неужели все удастся? Когда Галину начинали одолевать сомнения, она с упорством, достойным подражанием повторяла бессчетное количество раз: «У меня все хорошо! Я счастлива! Мои желания исполняются!»

Она ходила по залу ожидания и шептала себе под нос эти нехитрые фразы, то напевая их на всевозможные лады, то повторяя строго и четко, как молитву.

Димка вышел из самолета следом за отцом, но так и норовил вырваться вперед. И когда они получили багаж, сын все же первым бросился к выходу, оставив отца складывать свои сумки на тележку.

Чемоданов на колесиках у них отродясь не водилось. Везли они свои вещи в спортивных сумках через плечо и в каких-то немыслимых баулах. Раз сказано по максимуму, значит, по максимуму.

Галя обводила всех пассажиров лихорадочным взглядом, нервно вытягивала шею и судорожно сглатывала слюну.

Сын выскочил один, без отца, и Галя замерла с полуоткрытым ртом, не сразу осознав, что этот высокий, длинноволосый, неказистый подросток — ее Димка.

— Дима-а-а! Сынок! — заорала она как ненормальная. — Я здесь!

И она, растолкав других встречающих, рванулась к ребенку.

— Мама! — Димка бросил баулы, обнял мать, и оказалось, что он уже одного с ней роста. — Мам, привет!

— Наконец-то! — Галя не отпускала сына, прижимая его к себе и повторяя только это «наконец-то».

Объятия ее казались Димке каменными. Он не мог толком ни повернуться, ни вздохнуть. Да и не пытался. Запах мамы, казалось, неуловимый, заполнил его, он даже всхлипнул. Сначала скрытно, а потом заплакал не стесняясь, потому что так соскучился, что сил сдерживать свои чувства не было.

Встревоженный Сашка катил полную телегу вещей. Вид у него был усталый и недовольный. Во-первых, тележка попалась дурацкая. Одно колесо все время выворачивалось и тормозило все движение. Во-вторых, гитара в чехле висела где-то на спине, что вынуждало его идти неестественно прямо. В-третьих, Димка куда-то делся. Не дождался его, убежал вперед, и Сашка волновался, что ребенок потеряется.

Галя увидела его первой и расцепила объятия.

Глаза Сашки метались по встречающим. Он еще не видел ни сына, ни жены, в толпе встречающих все сливалось… А у Гали при взгляде на мужа упало сердце…

Она еще не поняла почему, толком еще ничего не осознала, не проанализировала. Просто уткнулась взглядом в его лицо и почувствовала: чужой! Что скрывалось для нее под этим словом? Почему именно оно выпрыгнуло изнутри и ударилось больно в сердце?

Она отлепила от себя сына и помахала Сашке рукой:

— Эй! Мы тут!

Он посмотрел в их сторону и со вздохом облегчения улыбнулся:

— Ну здравствуй, дорогая!

Распахнутые объятия, знакомый образ, приветливая улыбка и абсолютно чужой взгляд!

Господи! Опять это ощущение. Его даже неприятным не назовешь. Ощущение странное и страшное. Ждала своего, родного, близкого… А увидела будто бы незнакомого мужчину.

«Это первый момент, — уговаривала она себя. — Сейчас мы обнимемся, поцелуемся и все пройдет». Они обнялись, поцеловались. Как будто стыдливо, стесняясь и сына, и людей вокруг… Скомканно как-то, сухо…

Галя не задавала мужу никаких провокационных вопросов. Зачем? Случилась разлука, вынужденная, затяжная, непредвиденная… Они отвыкли друг от друга. Это же очевидно. Полгода разлуки для людей, которые практически никогда не расставались больше, чем на неделю, это, наверное, много. Это много, долго и тяжело!

Сашка чувствовал одновременно и стыд, и вину, и неуверенность, и страх перед переменами. И все это было написано на его лице. И Галя, конечно, запросто разгадала все эти чувства, глядя на Сашку. И если неуверенность и тревога перед будущим были ей понятны… Более того, она сама испытывала те же самые чувства, причем постоянно, поскольку никакой стабильности, никакой гарантии не было даже в перспективе… Только если в мечтах. Ну да, в мечтах и в Галиных формулировках типа «Моя жизнь прекрасна!». Так вот, если про неуверенность и тревогу ей все было понятно, то с чувствами вины и стыда, которые она отчетливо читала на его лице, был вопрос.

Но Галя предпочитала не задавать вопросов. Она просто констатировала про себя, ничего не выясняя и не расспрашивая.

Расстроилась, естественно, понимая, что неспроста… Но радость от встречи перевесила все сомнения.

Потом была масса проблем: получение жилья, оформление документов, изучение итальянского, организация учебы для сына. Потом были слезы Сашки, когда во время работы на стройке он повредил пальцы. Сначала указательный на правой, а потом сразу два — на левой. Играть больше не мог. Боже! Это была настоящая трагедия. Нет, он играл, конечно, но кое-как. С напряжением, без удовольствия. Скорее, мучился, чем играл.

— Дима! Я прошу тебя! — со слезами умолял он сына. — Бери гитару, садись учиться!

— Пап, да я же хорошо играю! — отнекивался тот.

— Не спорь! Играть-то ты, может, и умеешь… — и с досадой добавлял, — на уровне трех аккордов.

— Ну пап! — обиженно начинал канючить Димка. Учиться ему совсем не хотелось. Итак сплошные усилия: итальянский учи, новые отношения с новыми одноклассниками заводи, к непривычной жизни заграничной приноравливайся… Разве этого мало? Кому охота еще дополнительную учебу на себя взваливать?

— Все! Начинай заниматься серьезно! Каждый день!

— Но когда? Пап, когда? Тебя дома не бывает, учебников по музыкальной грамоте ты не брал. С кем я буду заниматься?

— Вечерами буду тебя учить! — безапелляционно заявил Сашка и добавил просительно: — Пожалуйста!

А потом случилась у Сашки детская болезнь: свинка. Ни с того ни с сего. Лежал опухший, раздувшийся и выглядел очень смешно. Гале и жалко, и уморительно было смотреть на такого мужа.

«Ну вот и все, — думала она про себя. — И так с беременностью проблемы, а тут еще и свинка. Говорят, после нее у мужчин проблемы с бесплодием появляются. Неужели с мечтой о девочке придется проститься?»

Но видимо, там, наверху, в небесной всемогущей канцелярии расценили по-другому. И через пару лет родила Галя дочку. Беленькую, хорошенькую, ласковую!

И работать она стала экскурсоводом. С упоением изучала историю Древнего Рима, без устали бродила по городу, любовалась вечными зданиями, прекрасно сохранившимися памятниками, вникала во все подробности истории, и все свои знания с удовольствием передавала слушателям.

Лет восемь-девять прошло с тех пор, как Галя оказалась в Италии. Столько же лет потребовалось для исполнения всех ее желаний! Значит, и вправду оказалось, что купила она когда-то билет в счастливую жизнь!

По дешевке, по случаю купила, а билет оказался истинно счастливым!

Спустя два года

Галя сдала сложнейший экзамен на гида-сопровождающего. Теперь час ее работы стоит сто пятьдесят — двести евро. Она знает Рим и пригороды как свои пять пальцев. Да что там Рим? Историю Древнего Рима, историю современной Италии, историю искусств эпохи Возрождения. Она может читать лекции в любом зале любого музея и художественной галереи, в любом соборе и около каждого памятника.

Сын Дмитрий учится в университете, постигает основы менеджмента и серьезно задумывается о перспективном рабочем месте. Девушки-итальянки, которые вьются вокруг, почему-то его не прельщают. Они симпатичные, без всякого сомнения! Они интересны ему, как сокурсницы, как собеседницы… Но сердца его пока ни одна не тронула…

Прошлым летом они с мамой летали на родину. Бабушку хоронить. Бабушка Гали последнее время жила совсем одна. Старенькая, как она управлялась с огородом, с домом? Галя, общаясь с ней по телефону, всегда убеждала ее:

— Бабуль, да не возись ты с этим огородом! Ну зачем тебе такие плантации?

— Как зачем, доча?! А на зиму? Я ж весь год горя не знаю: картошку, овощи, соленья… Все есть. А что остается… так я на рынке продаю… Невелики деньги, а все какая копеечка капает. На молочко, на хлеб, на крупу.

— Бабуль! Я ж тебе посылаю деньги! Вот и живи на них. И отдыхай побольше!

— Галочка! За то, что ты присылаешь, спасибо! Это я на смерть откладываю.

— Господи! Бабушка! Я на жизнь тебе посылаю! Чтобы ты не мучилась в огороде, чтобы по рынкам не таскалась. А ты опять за свое!

— Так ведь, доча, непривыкшая я отдыхать! Всю жизнь в движении. Что ж я теперь сяду сложа руки?

Галя не унималась, продолжая убеждать и настаивать на своем. Здоровье бабушку стало подводить, давление поднималось то и дело, сердце колотилось так, что, того и гляди, выскочит из груди. И как ни скрывала пожилая женщина от внучки свое состояние, Галя тем не менее была в курсе. Она договорилась с соседкой — тетей Полей, чтобы та периодически заглядывала к бабушке, следила, помогала, чем могла. Тетя Поля была помладше лет на пятнадцать, поэнергичнее, и Галю всегда очень любила. Она-то и рассказывала ей о бабушкином самочувствии. Именно она и позвонила Гале, когда у бабушки случился гипертонический криз. Именно тетя Поля вызвала врачей и сопровождала соседку в больницу… Но не спасли… Давление резко выросло до отметки «триста»… И сделать ничего уже было нельзя.

Галя с сыном засобирались за родину. Невзирая на летний сезон, билеты они достали… И прибыли в день похорон. Та же тетя Поля все и организовала. Подключила своих родственников, и снаряжали они соседку в последний путь…

Галя плакала всю дорогу. От жалости к своей любимой бабушке, от накатившей вдруг тоски по родине, от внезапного ощущения своего сиротства. Маму она потеряла давным-давно, с папой связь была утрачена, и все слезы по нему выплаканы в далеком детстве. А бабушка заменяла Гале и мать, и тепло всей семьи.

И ощутила она неожиданно такую грусть и такой стыд… Ну как это она столько лет не была на родине? Почему она ни разу не собралась навестить состарившуюся женщину, заменившую ей мать? Откупалась звонками и денежными подачками. Да, иначе как подачкой и не назовешь такое отношение. К тому же это только последние несколько лет у Гали стабилизировалось материальное положение и появилась возможность помогать близким. Сашка по сто евро высылал своей матери, она — бабушке. Наверное, для их украинской деревенской жизни это вполне приличные деньги. Наверное, они реально помогали жить пожилым женщинам… Наверное, так… Но Галя только сейчас, оказавшись на своей бедной родине, в убого состарившемся бабушкином доме, осознала вдруг, как, должно быть, одиноко и тоскливо жилось бабушке, как она горевала о своей не слишком-то удавшейся жизни… Каково это вообще — остаться в старости одной, когда ни словом, ни взглядом не с кем перекинуться, когда ни на тепло, ни на сочувствие далекой внучки рассчитывать не приходится.

Получает она от нее какие-то бумажки, складывает их… Вон уж стопка целая в буфете скопилась… А Галка сама только и кричит издалека:

— Бабулечка! Как ты там?

Что ответить?

— Хорошо, Галочка! Помаленьку, внученька!

Галя рыдала не переставая. На похоронах сын буквально нес мать на руках, потому что у нее то и дело подкашивались ноги и, казалось, она находится в предобморочном состоянии.

Тетя Поля отпаивала Галю каплями. Сама пила тоже…

И вообще очень тяжелой получилась поездка.

Что-то надо было решать с домом. Но так, сразу, Галя не могла, решила приехать через год. Памятник на могилке поставить, заодно и с домом определиться… А что с домом? Продать такую развалюху, видимо, невозможно… Если только за копейки…

Навестила свекровь. Конечно, та тоже была на похоронах. Но только никого Галя там не видела. Сама была как в тумане, и от слез расплывалось все перед глазами. Только бабушкино лицо в скромном веночке у лба и видела…

Сашкина мать не могла наглядеться на взрослого внука и вытирала слезы умиления. Про внучку свою, маленькую Танечку, которая родилась в Италии, свекровь знала исключительно по рассказам. Видеть не видела, только если на фотографиях. Сашка как-то прислал целую пачку, и она тут же выложила их в альбом, а после частенько разглядывала фрагменты новой заграничной жизни своего непутевого, как она считала, сына. Может, и непутевый, а гляди: обосновался в Италии, работает, семью обеспечивает, мать не забывает.

Спросила Галя у свекрови про Олесю.

— Где она? Давно ли виделись? Что-то мы и с ней, и с Валентиной Петровной потерялись…

— Леська-то? Да нормально вроде… Угомонилась…

— Навестить ее, что ли?

— А их и нет сейчас… Они, по-моему, с сыном в отпуск укатили.

— С сыном?! — Галиному изумлению не было предела.

— А ты не знала?

— Нет!

— Так у нее уж лет десять сыну. Сколько лет прошло, как вы уехали? В скорости и она родила…

— Да? — Галя восприняла новость с большим удивлением. Она помнила о Лесиных проблемах с женским здоровьем, но, видимо, пролечилась… Или мужик подходящий попался. Так бывает… Нет у женщины детей, а потом — раз, смена партнера и пожалуйста, получите беременность в лучшем виде!

Почему-то перестали они общаться тогда… Галя и не пожалела об утраченной связи, и не вспоминала особенно-то про подругу. Слишком напряженный период был, слишком тяжело доставалась Гале ее счастливая жизнь. Не до Леськи ей совсем тогда было… А потом и вовсе… То работа, то выкуп квартиры, то рождение дочери… А сейчас могла бы, конечно, пройтись по подругам… Настроение, правда, не то… С подругами общаться надо, разговаривать, рассказывать о своей жизни, а всего и не расскажешь за один вечер. Никаких сил нет сейчас у Гали для общения.

— Леська-то, как сына родила, так и с мужиками успокоилась, — продолжала свекровь. — Есть у нее кто-то. Но так, приходящий, по-моему. Все тихо-скромно.

Она задумалась ненадолго, подыскивая слова:

— Знаешь, такое впечатление, что всю любовь свою, которую она раньше к мужчинам испытывала, Леська на сына направила. Надышаться на него не может. Мальчик и правда хороший. Вежливый, уважительный. На музыку она его отдала… Говорят, способный он к музыке-то…

Летели с Димкой обратно грустные, подавленные, уставшие. Но надо, надо было возвращаться в привычную жизнь. У Гали наперед все расписано. Она и так неделю пропустила… Димку стажировка ждет. Смог устроиться на лето в неплохую компанию. Хорошо бы его заметили, а там, глядишь, по окончании университета пригласят на работу…

И по Танечке они соскучились. Хорошая у них Танечка. По-итальянски говорит лучше, чем по-русски. Галя ей и книжки русские покупает, и песенки поет из своего детства, стихи Чуковского, Михалкова, Барто… Та, слушает, кивает, повторяет себе под нос. А потом опять сбивается на итальянский. Оно и понятно: дитя Италии.

В этом году уже в школу. Новые заботы. Приятные, правда, но все же.

— Дим, ты папе звонил?

— Да, мам.

— Он нас будет встречать?

— Конечно! И Танюху обещал взять…

— Ну и слава богу! — Галя обхватила руку сына, прижалась к ней, хотела поцеловать, но застеснялась.

— Сынок, а ты мне так и не рассказал, с кем из ребят увиделся, что у них нового?

— Мам, видел Валерку, с Романом по телефону поговорили. Они учатся. А Игорек в армии. Помнишь Игорька?

— Это который из класса или из спортивной секции?

— Из класса.

— Помню, конечно. А из девочек?

— Из девочек? Лену видел, Маришу. Представляешь, она уже замуж вышла. И Олечку.

— Это которую? Соседку, что ли? С четвертого этажа?

— Да…

— Ну и как тебе Олечка? — Галя попыталась заглянуть в глаза сыну, но он почему-то застенчиво отвел взгляд, и щеки чуть зарумянились.

— Хорошая девушка… — спокойно ответил он, но она почувствовала нечто большее в его односложном ответе.

Больше ни о чем спрашивать не стала, просто потерлась щекой о Димкино плечо и улыбнулась сквозь слезы. Впервые за последнюю неделю…

Content

Ольга Агурбаш
Febris эротика

Febris эротика

Билет в счастливую жизнь

Спустя два года