Маршал Саундерс

Красавец Джой

История собаки, рассказанная ею самою

Глава I

ТОЛЬКО ДВОРНЯЖКА

Зовут меня «Красавцем Джоем». Шерсть у меня коричневая, роста я среднего. Не думайте, что кличку мне дали за красоту. Господин Морис, у которого я провел последние двенадцать лет жизни, говорит, что я заслуживаю мое название столько же, сколько один мальчик негр, знакомый его деда, которого прозвали Купидоном. Я не понимаю, что хочет этим сказать мой хозяин, но, когда он это кому-нибудь говорит, на меня глядят с улыбкой. Я знаю, что я некрасив, что я не породистая собака, а простая дворняга.

Я родился в конюшне одного дома на выезде небольшого города в штате Мэн[1]. Город этот назывался Ферпортом. Первое, что я помню, это ощущение тепла под боком у матери. Потом помню, что я всегда чувствовал голод. У меня было штук шесть-семь братьев и сестер, и у матери не хватало молока на всех нас, так как она сама часто голодала.

Очень мне неприятно вспоминать время своего раннего детства. Хозяин моей матери был молочником. Он держал лошадь и трех коров и возил по соседям кувшины с молоком в старой разбитой тележке. Я думаю, на всем свете не было человека хуже молочника Дженкинса.

Мое первое знакомство с ним было такое: он дал мне такого пинка, что я отлетел к противоположной стене. Мать очень страдала от его побоев: часто все тело ее было избито и ныло, но она все-таки любила хозяина и не хотела уйти от него. Странно подумать, сколько есть на свете людей жестоких без видимой причины. Они не сумасшедшие, не пьяницы, а точно в них поселился какой-то дух злости.

Я думаю, что одной из причин злобы Дженкинса была его лень. Отвезя молоко к своим покупателям, он возвращался домой и весь остальной день ничего не делал. Если бы он чистил двор и конюшню, ходил как следует за коровами и работал бы в своем саду, то у него достало бы дела до вечера, но у него везде было грязно и не убрано. Дом его и земля были в стороне от большой дороги, так что всем проезжим не бросался в глаза беспорядок, а перед осмотром, который производился иногда городским инспектором, Дженкинс всегда успевал все привести в приличный вид.

Бедные его коровы весной и летом поправлялись немного в поле после осени и зимы, проведенных в грязных стойлах. Стены в стойлах были плохие: в большие трещины во время метелей наносило, бывало, кучи снега. Пол был покрыт густым слоем грязи, а свет еле проникал в крошечное окно, выходившее на север. Бедные животные, худые и большею частью больные, терпеливо выносили стужу и плохой корм.

В послеобеденное время Дженкинс приносил им отбросы, собранные им по знакомым домам, или сгнившие овощи, выброшенные из лавок; где же от такой гнилой пищи можно быть здоровым! Тут только можно нажить болезни. Сена коровы ели мало, так что и молоко они давали плохое, жидкое, но Дженкинс подмешивал в него какого-то белого порошка, от которого молоко становилось гуще.

Жена Дженкинса была забитая, растерянная женщина. Она не смела слова сказать своему мужу. К тому же она была неопрятная хозяйка: я нигде не видал такой грязной кухни, как у нее. Помню, какие она делала странные вещи. Возьмет, бывало, половую щетку и ее деревянной ручкой мнет картофель, а со щетин ее туда же, в чашку, сыплются пыль и грязь. Замесит тесто и не накроет его, а куры нередко приходили и садились в него. Дети ее, постоянно грязные и оборванные, играли в лужах подле дома.

Раз в начале весны, когда коров еще не выгоняли в поле, младшая дочь Дженкинса заболела. Девочка сильно хворала, и мать хотела послать за доктором, но отец не позволил. Девочку перенесли с кроваткой к самому очагу; мать ходила за ней, как умела. Тут же она и стряпала, и мыла посуду. Я видел, как она обтирала пот с лица девочки тем же полотенцем, которым вытирала потом молочные кувшины.

Между покупателями никто не знал про болезнь девочки; соседи тоже редко заходили к нам. Девочка выздоровела, но вскоре после того Дженкинс вернулся домой с испуганным лицом: у одного из господ, забиравших у него молоко, сделалась тифозная горячка, и доктор не мог понять, откуда он ее захватил, так как по всей округе не было тифа, а болезнь эта заразная. Спустя некоторое время больной умер, оставив вдову и трех сирот.

Все это случилось из-за неопрятности Дженкинса и его жены, потому что они перенесли заразу от своей девочки в молоко, которое продали умершему господину.

Глава II

ПРОДАВЕЦ МОЛОКА

Я как сейчас помню ужасное лицо Дженкинса, когда он ранним зимним утром входил, бывало, в конюшню, вешал фонарь на гвоздь в столбе и сердито принимался за дело. Он угощал бедных коров бранью и пинками, чуть только которая-нибудь из них делала малейшее движение, казавшееся ему непозволительным.

Моя мать спала со мной на куче соломы в углу стойла; чуть, бывало, она заслышит шаги хозяина, как разбудит меня, и мы с ней спешим выбраться на двор, как только отворится дверь. Хозяин всегда собирался дать нам мимоходом пинка ногою, но мать научила меня вовремя увертываться от его ноги.

Подоив коров, Дженкинс нес молоко к жене. Жена должна была процедить его и разлить по кувшинам.

Лошадь наша, Тоби, — несчастное, заморенное создание, слабая в коленках и в спине, насилу могла везти тележку с молоком, и Дженкинс все время погонял ее, немилосердно барабаня кнутом по ее худым бокам.

Часто, лежа на соломе в своем углу, я думал о бедном Тоби и удивлялся, как он мог еще выносить такую тяжелую жизнь — зимою, всегда впроголодь, стоять в холодном стойле или объезжать поутру покупателей! И бил же его Дженкинс, хотя Тоби никогда не бунтовал против хозяина, слушался его, старался угодить ему изо всех сил!

Моя мать тоже отправлялась за хозяином во время утреннего объезда. Когда я спросил ее раз, что ей за охота бегать за таким дурным хозяином, она ответила мне, повесив голову, что в иных домах ей давали кости, а она всегда была так голодна! Кроме собственного голода, она очень жалела меня и всеми силами старалась чего-нибудь достать для меня. Как она ласкала меня, принося мне кусочек чего-нибудь съестного!

Когда Дженкинс возвращался, я звал мать к соседским собакам в гости, но она не хотела идти, а я не решался уйти без нее. Так мы и слонялись около дома, прячась от глаз хозяина, который после обеда все время придирался то к жене и детям, то к немой твари, подвластной ему.

Лошадь наша, Тоби, — несчастное, заморенное создание, слабая в коленках и спине, насилу могла везти тележку с молоком…

Часто, лежа на соломе в своем углу, я думал о бедном Тоби и удивлялся, как он мог еще выносить такую тяжелую жизнь.

Я еще не рассказал вам про моих братьев и сестер. В одно дождливое утро, когда нам было недель семь-восемь, Дженкинс вошел к нам со своими грязными ребятишками. Он посмотрел на нас, выбранился за то, что мы были так уродливы, и сказал, что, будь мы лучше, он мог бы продать нас кому-нибудь. Пока он говорил это, мать следила за ним беспокойными глазами: она тревожно вертелась около нас и жалобно смотрела на хозяина.

Но Дженкинса не тронуло беспокойство моей матери. Он, нисколько не задумываясь, при своих детях и на глазах моей матери перебил всех щенят, кроме меня. Не знаю, отчего он пощадил меня. Моя несчастная мать металась, как сумасшедшая, издавая дикие вопли. После этого она совсем переменилась: ей было всего четыре года, но она походила на старую, больную собаку.

Так протянулось, не знаю сколько времени, должно быть, с год. Мать перестала сопровождать Дженкинса по утрам; она все больше лежала на соломе. Я доставал отбросы с разных дворов и приносил ей поесть. Однажды она лизнула меня, слабо взмахнула хвостом и умерла.

Я сидел подле нее, чувствуя большое горе и одиночество. В это время вошел хозяин. Я не хотел взглянуть на него: ведь это он убил мою мать! Я смотрел на труп моей матери, лежавший неподвижно подле меня. Она лежала с открытым ртом и вытаращенными глазами. Этот человек замучил ее до смерти голодом и постоянными истязаниями.

Как я ненавидел его! Но я сидел, не шевелясь, даже в ту минуту, когда он подошел к моей матери и повернул ногой ее труп, чтобы удостовериться, что она в самом деле умерла. Должно быть, ему стало стыдно, потому что он обратился ко мне сердито и сказал:

— Напрасно не ты околел, щенок: она двух таких стоила!

Я и это стерпел молча, но, когда он подошел ко мне и дал мне пинка ногой, я обезумел от гнева, вскочил как бешеный и укусил его за икру.

— Вот как!… — закричал он. — Так ты еще кусаться захотел? Видишь, какой боец! Погоди, я тебе покажу, как кусаться!

Лицо его раскраснелось, глаза глядели с невыразимой злобой. Он схватил меня за кожу спины и вынес на двор, посередине которого лежало бревно.

— Биль, — крикнул он одному из своих ребят, — принеси-ка мне топор.

Он положил мою голову на бревно, наступил мне на живот, чтобы я не мог двигаться, и я почувствовал страшную боль: он отрубил мне ухо, потом другое, но не кончики ушей, как это делают с некоторыми породами щенят, а все уши целиком, у самого основания, с куском прилегающего мяса. Потом он быстро повернул меня и отрубил мне весь хвост.

После этого он отпустил меня и смотрел, как я валяюсь по земле, извиваясь от боли. Боже, как я визжал!

Глава III

МОЙ ИЗБАВИТЕЛЬ И ЛОРА

По дороге проезжал молодой человек на велосипеде; он услыхал мой крик, соскочил с велосипеда и прибежал к нам.

— Что вы сделали с несчастной собакой? — закричал Дженкинсу молодой человек.

— Обрезал ей уши и хвост, — сказал Дженкинс. — Закон, кажется, этого не запрещает?

— Смотрите, как бы вам не ответить за такое зверство! — воскликнул молодой человек.

На крик его выбежала жена Дженкинса.

— Принесите мне скорей полотенце, — крикнул ей мой защитник.

Она сорвала с себя передник и подбежала с ним к молодому человеку. Он осторожно завернул меня в него и пошел к калитке. Тут столпилось несколько мальчиков, глядевших на нас с разинутыми от удивления ртами.

— Слушай, молодец, — обратился мой избавитель к одному из них. — Хочешь заработать на пряники? Возьми собаку бережно на руки и неси ее за мной.

Он пошел по дороге, ведя свой велосипед, а мальчик понес меня за ним. Я стонал от боли, но все-таки иногда выглядывал на дорогу, примечая, куда мы идем. Мы направились в город и вскоре остановились перед одним домом на Вашингтонской улице. Молодой человек прислонил велосипед к стене, дал обещанную награду мальчику и, тихонько взяв меня на руки, пошел со мной по дорожке к заднему крыльцу дома.

Против этого крыльца была небольшая конюшня. Мой избавитель вошел туда, положил меня на пол и раскрыл меня. В конюшне играли несколько мальчиков. Увидев меня, они с ужасом воскликнули:

— О, Гарри, что случилось с собачкой?

— Ш-ш… — сказал Гарри, — не поднимайте шума! Ты, Джек, ступай в кухню и попроси у Марьи лоханку с теплой водой и губку, да смотри, чтобы мать и Лора не услыхали.

Немного спустя Гарри — так звали молодого человека — промыл все мои раны и положил на них чего-то освежающего и перевязал бинтами, так что я почувствовал большое облегчение и мог разглядывать окружающее.

Как видно, небольшая конюшня, в которой я находился, служила больше для игр детей. Везде были разбросаны игрушки, висели качели. В одном углу около стены сидела гвинейская свинка, зверек из породы грызунов, и посматривала на меня. Звали ее Джеф; мы с ней очень скоро подружились. Длинношерстный французский кролик прыгал тут же, а на плече одного из мальчиков сидела ручная белая крыса, которая крепко держалась на своем месте, несмотря на прыжки мальчика. Конюшня показалась мне наполненной мальчиками и зверями.

Белая крыса таращила на меня свои красные глазки, не обращая никакого внимания на серую кошку, глядевшую тоже на меня со своего места в глубине одного из стойл. В открытую дверь я видел греющуюся на солнце собаку-сеттера и голубей, клевавших зерна, разбросанные по двору.

Я ничего подобного не видал еще в жизни и от удивления даже забыл про боль. Когда мать была жива, мы с нею охотились за крысами и раз убили котенка. Но никогда я не видел, чтобы крысы, кошки и собаки жили все как друзья.

— А вот и Лора! — воскликнул кто-то из мальчиков, пока я предавался своим размышлениям.

По дорожке, ведущей от дома, загородив рукой глаза от солнца, шла тонкая, стройная девушка. Я тогда же подумал (и теперь мое мнение не изменилось), что не могло быть на свете краше ее. Волосы у нее были русые, глаза карие, а улыбка такая, что за одну эту улыбку нельзя было не полюбить ее с первого взгляда.

— Что за смешная собачка! — сказала Лора, входя.

До этой минуты я не думал о моей наружности, но, услыхав ее замечание, я вытянул шею так, чтобы посмотреть на себя: белая повязка на месте хвоста, я знал, не могла красить никакую собаку, и я смущенно спрятался в угол.

— Бедный песик, ты обиделся на меня? — спросила девушка.

Она зашла за ящик кролика, куда я заполз, и нагнулась ко мне.

— Что с твоей головой, милая собачка? — спросила она.

— Она простудилась, — отвечал со смехом один из мальчиков, — поэтому мы надели на нее чепчик.

Девушка побледнела и отступила.

— Гарри, — обратилась она к моему спасителю, — у ней кровь на повязке. Кто так ушиб ее?

— Щенок поранил себя, вот я и наложил ему повязку, — отвечал Гарри, подойдя к ней, и положил руку на ее плечо.

— Кто это сделал? — настойчиво повторила она.

— Я бы не хотел рассказывать тебе про то, что случилось с собакой, Лора, — сказал мой избавитель. — Я боюсь, что это слишком взволнует тебя.

— Нет, пожалуйста, скажи, я непременно хочу знать это.

Лора произнесла эти слова мягко, но так решительно, что ее двоюродный брат не мог ей противоречить и рассказал ей все про меня. Слушая его рассказ, она, видимо, сильно волновалась, и, когда он кончил, она разразилась горячими обвинениями против моего мучителя.

— Какая низость! — говорила она. — Человек совершает спокойно такое преступление только потому, что немая тварь не пойдет на него жаловаться! Как это подло, как гнусно!

Ее голос оборвался, слезы градом покатились по щекам, и, закрыв лицо руками, Лора выбежала из конюшни и побежала к дому.

Глава IV

МАЛЬЧИКИ МОРИС ДАЮТ МНЕ КЛИЧКУ

— Вот рассердилась-то Лора! — воскликнул Джек (я потом узнал, что он годом был моложе Лоры). Так же вот она бранила меня за то, что я травил собакой черную кошку Вильсонов. Она так же вот сперва страшно сердилась, а потом горько заплакала. Я вовсе не хотел погибели бедной старой кошки, а просто вздумал выгнать ее со двора. Давайте-ка рассмотрим раненую собачку.

Все мальчики окружили меня. Я не привык к мальчикам и с некоторым страхом ожидал, что со мною будет; но я скоро увидал, что они хорошо умеют обращаться с собаками и что они добрые, ласковые мальчики. Мне было странно слышать, как они называли меня «добрым песиком», лаская меня. Никто так не называл меня прежде.

— Однако, он не красавец, — сказал про меня тот мальчик, которого звали Томом.

— Далеко до этого! — смеясь воскликнул Джек.

— Пожалуй не ближе тебя, Том.

Том накинулся на него, и у них поднялась возня.

Другие мальчики продолжали разглядывать меня.

Один, маленький, с глазами как у Лоры, спросил:

— Как ее зовут? Гарри говорил или нет?

— Кажется, ее зовут Джой, — так, по крайней мере, называл ее мальчик, который принес ее сюда.

— Не назвать ли нам ее: «Урод Джой»? — предложил мальчик с полным, круглым лицом и лукаво смеющимися глазами.

Мне очень захотелось узнать, кто он, и я потом узнал. Это был еще брат Лоры, Нед. Кажется, не было конца мальчикам Морисам.

— Лора не обрадуется такому прозвищу, — возразил Джек.

Он снова подошел к нам, тяжело дыша после возни с братом.

— Лора скажет, — продолжал Джек, что мы обижаем собаку, давая ей такую кличку; чтобы сделать удовольствие Лоре, надо его назвать «Красавцем Джоем».

Все мальчики дружно рассмеялись на это предложение, и я нисколько не удивился. Я и сам хорошо знал, что был некрасив от роду, а теперь в моем искалеченном виде, я был, верно, похож на урода.

— Да, да! Пусть он будет «Красавец Джой», — кричали все мальчики. — Пойдемте к маме и попросим у нее чего-нибудь поесть нашему «красавцу».

Они выбежали из конюшни. Мне было жаль, что они ушли: при них, слушая их болтовню, я не так чувствовал боль, особенно ужасную в спине. Мальчики скоро вернулись с вкусной едой, но я ничего не мог в рот взять.

Тогда мальчики оставили меня в покое, а сами занялись своими играми. Мне все было очень больно…

Стемнело. Мальчики кончили играть и ушли в дом; я видел, как зажглись огни в окнах. Чувство тоски и одиночества нашло на меня. Конечно, я бы ни за что на свете не вернулся к Дженкинсу, но у него я все же ко всему привык, а здесь все еще было чужое, хотя я и сознавал, что жизнь моя, вероятно, будет счастливее на новом месте. Между тем боли в моем теле все увеличивались. Голова была точно в огне, а в спине невыносимо стреляло и жгло. Выть я не смел, боясь рассердить большую собаку Джима, который спал в конуре на дворе.

В конюшне было совсем тихо. Только наверху, на сеновале, слышна была возня кроликов, укладывавшихся спать. Гвинейская свинка улеглась на покой в своем ящике, кот и крыса давно убежали в дом.

Наконец, я потерял всякое терпение. Мне показалось, что я умираю, и мне захотелось спрятаться куда-нибудь. Я выполз во двор и вдоль стены добрался до малинового куста, под густой зеленью которого и свернулся на сырой земле.

Пробовал я сорвать свою повязку, но она крепко сидела и не поддавалась моим стараниям. Я вспоминал свою бедную мать, как она теперь лизала бы мои раны. Зачем я не послушал ее, зачем я укусил Дженкинса? Она всегда говорила мне, что сердить его — только хуже будет.

Вдруг я услышал нежный голос, звавший меня:

— Джой! Джой!

То был голос Лоры, но я не мог идти к ней: на моих лапах точно свинцовые гири висели.

— Джой! Джой! — повторяла Лора, идя с лампой в руке по дорожке к конюшне.

Вскоре она вышла оттуда и пошла по двору прямо к тому месту, где я спрятался.

— Ты где-нибудь скрываешься, милый Джой, — говорила она, — но я тебя найду.

С этими словами она наклонилась и увидела меня.

— Бедная собачка! — сказала она, лаская меня. — Неужели, ты ушла оттуда только для того, чтобы умереть? Это бывает со зверями, я знаю, но я не дам тебе умереть, мой песик.

Она поставила лампу на землю и взяла меня на руки. Я был очень худ в то время, но все-таки для ее ручек ноша была нелегкая. Однако, она не остановилась, а прямо дошла со мной до дома и прошла задним крыльцом через длинный коридор и вверх по длинной лестнице в кухню.

В кухне было тепло и уютно.

— Барышня, что это вы притащили! — воскликнула кухарка.

— Бедную, больную собаку, Марья, — отвечала Лора, садясь в кресло. — Погрейте, пожалуйста, молока, да не найдется ли у вас корзинки или ящика для нее?

— Есть, конечно, — отвечала кухарка. — Но посмотрите, что это за грязная собака, барышня! Неужели вы оставите ее ночевать в кухне?

— Только на сегодня. Она очень больна, с ней случилось ужасное несчастье.

И Лора рассказала кухарке о том, как мне отрубили уши и хвост.

— Так это, стало быть, про нее мальчики все говорили, — заметила кухарка. — Ишь бедняга какая! Ну, пусть лежит тут. Я уложу ее.

Она принесла ящик из чулана, положила в него мягкое одеяло, потом подогрела молока и подала Лоре, которая пошла наверх и вернулась оттуда с какой-то бутылочкой. Она капнула из нее несколько капель в молоко, говоря, что я засну, выпив молоко.

Я полакал немного, но мне было трудно пить. Тогда Лора стала обмакивать пальцы в молоко и давать мне их лизать, а я из благодарности не мог не лизать их.

Когда молоко было кое-как проглочено, Марья осторожно подняла меня и уложила в ящик, а потом вынесла его в прачечную, рядом с кухней.

Лора сказала правду: выпив молока, я скоро крепко заснул и всю ночь не двигался, хотя чутьем и слухом знал, что ко мне кто-то приходил несколько раз ночью.

На другое утро я узнал, что это приходила Лора проведать меня.

Глава V

МОЕ НОВОЕ ЖИЛИЩЕ

Вряд ли можно было бы найти более счастливое убежище для собаки, чем то, в которое я попал. Через неделю, благодаря прекрасному уходу и корму, я почти совсем поправился. Гарри, молодой родственник Морисов, спасший меня из рук Дженкинса, каждый день менял перевязки на моих ранах, а перед его отъездом домой все мальчики устроили мне ванну на конюшне: туда принесли кадку, налили в нее теплой воды и посадили меня туда. Я отроду не купался, и на первый раз мне это показалось очень страшно. Лора стояла подле, смеялась и ободряла меня, говоря, что я не должен пугаться потоков воды, катившихся на меня с головы.

Что бы сказал Дженкинс, если бы он увидал, как меня купают?

Расскажу теперь о Морисах. Семья господина Мориса состояла из жены, старшей дочери Лоры и четырех сыновей: Джека, Неда, Карла и Вилли. Сам господин Морис, человек постоянно занятый своим делом, не вмешивался в хозяйство и в семейные дела; его жена заведывала всем, и под ее влиянием все шло гладко, мирно и хорошо. Никто никогда не бранился, и, хотя дел по дому было много, никто не суетился без толку.

Госпожа Морис не потакала пустым забавам и прихотям. Бывало, когда кто-нибудь из мальчиков просил у нее денег на мороженое или на другие сласти, или на игрушки, она всегда говорила им:

— Нет, милые мои, это вовсе не нужно! Мы люди небогатые, деньги надо беречь для вашего воспитания. Я не могу тратить их на глупости.

Гарри каждый день менял перевязки на моих ранах, а все мальчики устроили мне ванну на конюшне: туда принесли кадку, налили в нее теплой воды и посадили меня туда.

Наоборот, деньги на книги или вообще на что-нибудь полезное она всегда охотно им давала. Я не сумею передать вам ее мысли о воспитании. Но раз к нам приехала одна ее знакомая дама, и с ней она много говорила об этом; из их разговора вы увидите, как смотрела на дело воспитания госпожа Морис. В то время я большей частью сидел в комнатах. Мне было так непривычно чувствовать себя любимым, что я не мог вдоволь насидеться с людьми. Джек, бывало, говорил про меня: «Что с ним такое? То за одним ходит, то за другим и смотрит такими серьезными глазами».

Если бы я говорил, я объяснил бы ему, почему я так делаю; как я счастлив у них, чувствуя, что я, немая тварь, не меньше всех людей в доме, имею право жить как можно лучше. Лора понимала меня. Она притягивала мою голову на свои колени и говорила:

— Тебе приятно с нами сидеть, Джой? Сиди, сколько хочешь. Когда тебе надоест в комнатах, беги в сад, порезвись там с Джимом.

Однако, вернусь к посещению той дамы. Дело было в июне. На дворе была чудная погода. Госпожа Морис сидела подле окна в качалке и что-то шила; я сидел на табуретке рядом и смотрел на улицу. Собаки любят разнообразие, и мне было весело следить за прохожими и проезжими. К нашему подъезду подъехала карета; из нее вышла нарядная дама.

Госпожа Морис была ей рада и называла ее госпожой Монтачью. От нее хорошо пахло, и я пересел к ней ближе. Вдруг во время разговора дама взглянула на меня в какое-то стеклышко, висевшее у нее на цепочке, и бережно подобрала свое платье.

Я понял, зачем она это сделала, и отошел, обиженный, к госпоже Морис, где и сел, выпрямившись.

— Простите, — сказала дама, продолжавшая на меня смотреть, — что это за странная собака?

— Да, это некрасивая собака, — отвечала госпожа Морис.

— Она недавно у Вас? — спросила опять чужая дама.

— Недавно.

— Сколько же у Вас теперь зверей?

— Две собаки, кошка, пятнадцать или двадцать кроликов, крыса, с дюжину канареек, две дюжины золотых рыбок, не знаю, сколько голубей, кохинхинских кур, гвинейская свинка и… да, право, не могу вам перечислить в точности всех обитателей нашего дома.

Госпожа Морис и гостья обе рассмеялись.

— Целый зверинец, — заметила госпожа Монтачью. — Мой отец не позволяет нам держать дома никаких зверей. Он говорил, что девочки привыкнут бегать и прыгать с кошками по всему дому и не будут уметь держать себя прилично, а мальчики еще больше огрубеют, таская за собой собак.

— Я не замечала за своими детьми, чтобы от игр со зверями они становились грубее, — сказала госпожа Морис.

— Ваши мальчики самые благовоспитанные в городе, — отвечала госпожа Монтачью. — А про Лору и говорить нечего: это такая милая девушка. Я всегда рада им, когда они к нам приходят. Они умеют расшевелить моего Чарли, и с ними он удивительно дружно играет.

— Они очень веселились у Вас в прошлый раз, — отвечала госпожа Морис, — да, кстати, они говорили мне, что хотят достать собачку для Чарли.

— Нет, нет!… — воскликнула гостья. — Скажите им, чтобы они этого не делали. Я терпеть не могу собак в доме!

— Отчего Вы их не любите? — мягко спросила хозяйка.

— Ах, они такие грязные, гадкие! От них всегда дурно пахнет, и с ними заводится всякая нечистота в доме.

— Видите ли, что я Вам скажу, — возразила госпожа Морис, — собаки все равно, что дети. Если вы хотите, чтобы они были чисты, надо их чистить и мыть. Вот у этой собаки кожа так же чиста, как ваша или моя. Смирно, Джой!

И с этими словами госпожа Морис провела рукой по моей спине против шерсти и показала госпоже Монтачью мою розовую кожу, на которой не было ни пылинки. Госпожа Монтачью посмотрела на меня более ласковыми глазами и даже протянула кончики пальцев, чтобы я их лизнул, но я этого не сделал, а только понюхал их.

— Вы не имели дела со зверями, как я, — продолжала моя хозяйка. — Дайте мне Вам рассказать, какую большую услугу мне оказали звери в воспитании детей, особенно мальчиков. Когда я была еще молодой женщиной, всего несколько лет замужем, я жила с мужем в Нью-Йорке. Бывало, вернусь я домой после обхода бедных в грязных кварталах города и, глядя на моих двух малюток в их чистеньких кроватках, скажу мужу:

— Что нам придумать, чтобы уберечь этих детей от эгоизма и бесчувствия, этого худшего зла человечества?

— Заставь их заботиться о чем-нибудь, кроме себя самих, — отвечал мой муж.

И я всегда старалась следовать этому совету. Лора с детства была добра. Еще крошечным ребенком она потихоньку от всех отнимала у себя вкусный кусок, чтобы угостить им брата Джека. С ней мне нечего было хлопотать. Но с мальчиками у меня было много горя. Детьми они были такими эгоистами, так мало думали о других! Я не скажу, чтобы они были плохие дети. Нет, у них были, разумеется, и хорошие стороны. Подрастая, они становились добрее и послушнее; их нельзя было упрекнуть в чем-либо прямо дурном, но другой мысли у них не было, кроме как о самих себе. Они то и дело ссорились и дрались между собой, отстаивая каждый свое личное право. В Нью-Йорке у нас был только небольшой двор за домом. Когда же мы переехали сюда, я решила испробовать одно средство против эгоизма мальчиков. Мы наняли этот дом, потому что при нем были сад и конюшня, в которой дети могли бы играть. Раз я собрала их всех и серьезно поговорила с ними. Я им сказала, что мне не нравится, как они живут. С утра до вечера они думают только о том, как бы повеселить себя самих. Если мне случалось послать их за чем-нибудь, то они исполняли мое поручение, но неохотно. Конечно, часть их дня была занята школой, но еще оставалось много времени для того, чтобы что-нибудь сделать полезное для других. Я спросила их, думают ли они, что можно вырасти хорошими людьми, настоящими христианами, если продолжать так все время жить. Они отвечали, что, конечно, нет. «Научи нас, мама, что нам делать, — прибавили они, — а мы сделаем, как ты нам скажешь». Я предложила им жертвовать часть своего ежедневного досуга на уход за кем-нибудь. Если бы у меня было больше средств, я купила бы лошадь и корову и отдала бы их на попечение мальчиков; но за неимением таких денег я купила для Джека пару кроликов, для Карла — канареек, голубей — Неду и кур — Вилли. Привезя домой свои покупки, я сдала каждому его зверей и сказала, чтобы они были сыты и опрятно содержимы. Мальчики очень обрадовались. Весело было смотреть на них, как они носились по дому, отыскивая корм и жилище для своих питомцев. Они советовались со знакомыми мальчиками, у которых были домашние звери. В конце концов я осталась вполне довольна своей пробой. Постоянная забота о своих любимцах развила в моих мальчиках самоотвержение и привычку думать о чем-нибудь, кроме себя. Они скорей пойдут в школу без завтрака, чем оставят некормленными своих воспитанников. Я знаю, что кругом нас есть много человеческой нужды, и что они могли бы научиться человеколюбию среди бедных, но они были слишком молоды, чтобы им можно было поручить заботу о людях. Зато на сострадании к зверям и на уходе за ними они проходят, если можно так выразиться, подготовительный класс к предстоящему более трудному пониманию людского горя и нужды.

Они постоянно в свободные часы сколачивают ящики, чинят клетки, строят в конюшне разные клети, и если приходится их куда-нибудь послать, они торопятся домой. При этом не думайте, что мы их лишили детских развлечений: они находят время на всякие игры в саду и на дворе, на прогулки в лес. Я только хочу вам сказать, что дома им теперь всего интереснее, что любимцы-звери еще более привязали их к дому.

Гостья очень внимательно слушала госпожу Морис.

— Благодарю Вас за все, что вы мне рассказали, — заговорила она, когда моя хозяйка кончила. — Я непременно достану собаку для Чарли.

— Я думаю, что это будет очень хорошо, — ответила моя хозяйка. — По-моему, добрая, верная собака — прекрасный детский товарищ.

Гостья стала прощаться.

— Что касается собаки для Чарли, — сказала моя хозяйка, провожая ее, — если Вы решите подарить Чарли собаку, то лучше всего пришлите его к моим мальчикам: они знают наперечет всех собак в продаже.

— Благодарю Вас. Я непременно воспользуюсь вашим предложением. Когда Чарли может придти к вашим мальчикам?

— Завтра, послезавтра, всякий день, когда он сам захочет. Пусть он придет к нам после полудня на весь день, если Вы согласны.

— С большим удовольствием.

И с этими словами маленькая женщина поклонилась, улыбнулась и, уходя, ласково потрепала меня.

Моя хозяйка посмотрела ей вслед со счастливой улыбкой на лице, и я тоже почувствовал, что могу полюбить эту чужую даму.

Два дня спустя мое сердце расположилось к ней еще более: ее сын Чарли пришел к нам и принес мне от своей матери что-то завернутое в бумагу. Моя госпожа развернула сверток, и в нем оказался красивый никелевый ошейник с надписью «Красавец Джой». Я очень обрадовался. С меня сняли простой ремешок, надетый на меня мальчиками, и хозяйка застегнула на моей шее новый ошейник, после чего она поднесла меня к зеркалу. Я был наверху блаженства. По правде сказать, обрезанные уши и хвост немало меня конфузили, но в новом ошейнике я почувствовал, что могу постоять за себя во всяком собачьем обществе.

Для Чарли достали чудного сеттера, по имени «Бриск». У него была длинная шелковистая шерсть, карие глаза смотрели ласково на всех. Маленький хозяин Бриска очень к нему привязался.

Глава VI

БИЛЛИ

Я прежде не знал, как люди воспитывают щенят. По собственному опыту я мог только сказать, что воспитание наше состоит из пинков и брани. Но вскоре после того, как я поселился у Морисов, я увидал, что значит настоящее воспитание щенка.

Однажды я сидел подле Лоры в столовой, когда дверь отворилась и вошел Джек. Он держал что-то в одной руке, прикрыв ее другой.

— Отгадай, что я принес, — сказал он сестре.

— Птицу.

— Нет.

— Крысу.

— Нет.

— Мышь.

— Нет, щенка.

— Глупости, Джек! — возразила она, не веря ему.

Но Джек открыл руку, и я увидел на его ладони самого крошечного щеночка, какого я когда-либо видел. Он был весь беленький, с черными и рыжими подпалинами. Туловище было совсем белое, а лапы, хвост и мордочка точно разрисованы черными и рыжими пятнышками. Какого цвета были у него глаза, мы не могли сказать, потому что он был еще слепой. Потом у него оказались красивые карие глаза. Кончик носа был нежно-розовый, а со временем он сделался черным.

— Джек, — сказала Лора, — зачем же ты отнял у матери еще слепого щенка?

— Мать его умерла, — отвечал Джек. — Она съела кусок отравленного мяса, брошенного кем-то на двор. Четверо щенят тоже погибли, один этот остался жив. Господин Робинсон сказал мне, что его слуга не сумеет вскормить новорожденного щенка, а потому я взял его к нам. Мы довольно удачно их выхаживаем.

Господин Робинсон был приятель семьи Морис.

Лора взяла щенка на руки и с серьезным лицом пошла наверх. Я последовал за ней и смотрел, что она стала делать. Она достала маленькую корзинку, выложила ее ватой и уложила туда щеночка. Несмотря на то, что дело было летом и в доме было очень тепло, она затворила окно и, совсем закрыв ватой маленькое дрожащее существо, поставила корзинку на солнце. Потом она принесла из кухни теплого молока и, обмакнув палец, поднесла его ко рту щенка, но он глупо тыкался носом и не лизал пальца. «Он слишком еще мал», — сказала Лора и, взяв чистую кисейку, набила ее хлебом, завязала веревочкой и обмакнула в молоко. Когда она поднесла мокрый комочек ко рту щенка, он жадно стал сосать, как будто умирал с голода, но Лора не дала ему сосать слишком много. После этой пробы она кормила его так каждые два-три часа.

Мальчики рассказывали, что и ночью она вставала несколько раз для того, чтобы нагреть молоко и покормить щенка. Раз как-то ночью молоко простыло, пока щеночек сосал, и он весь распух от этого, так что Лора разбудила мать, и они приготовили ему теплую ванну, от которой ему полегчало.

Щенка назвали Билли. Он вполне вознаградил хозяев за их уход, потому что сделался со временем самой ласковой и преданной собакой. В детстве с ним случились два важных происшествия: во-первых, глаза его прозрели, во-вторых он проглотил свой кисейный мешочек, что ему нимало не повредило. Тогда Лора решила, что пора его кормить, как всех собак, и стала наливать молоко в блюдце.

Билли был презабавный щенок; конца не было его проделкам. Благодаря крошечному росту, он неожиданно забирался в самые необыкновенные места. Так, шести недель он заполз в рукав Лоры до самого плеча. Однажды вся семья сидела в столовой. Господин Морис, читавший газету, вдруг бросил газету и стал прыгать по комнате. Госпожа Морис даже перепугалась, глядя на него.

— Что с тобой, мой милый? — воскликнула она.

— Крыса заползла мне в панталоны, — сказал господин Морис, с силой тряся свою одежду.

Каково же было его удивление, когда оттуда выскочил Билли, которому, видно, захотелось погреться!

Но, несмотря на свою шаловливость, Билли никогда не напроказил серьезно, благодаря воспитанию Лоры. Как только она заметила, что он начинает теребить и рвать вещи, она стала его за это наказывать. В первый раз Билли схватил войлочную шляпу господина Мориса, которую ветром сдуло со стола на пол; он с удовольствием стал грызть ее, потом, когда Лора подошла, он невинно взглянул на нее. Она отняла у него шляпу и сказала, показывая на нее: «Нехорошо, Билли!» и раза два стегнула его шнурком от сапога. Она никогда не била зверя рукой или палкой, говоря, что для маленьких собак — лучшее средство сапожный шнурок в тех случаях, когда нельзя обойтись без наказания, но вообще она считала, что вполне достаточно побранить собаку для того, чтобы она поняла, что неладно сделала, и запомнила это. После этого случая со шляпой пристыженный Билли и не смотрел больше на шляпы. Но он думал, что другие вещи можно погрызть при случае. Он принимался то за то, то за другое: занавески, ковры и все, что лежало на полу, привлекало его зубы, но Лора терпеливо отучала его от этого. Наконец, Билли понял, что не надо ничего трогать и грызть, кроме костей. После этого из него вышла отличная собака.

Лора особенно следила за нашей едой. Нас кормили три раза в день, а к столу за обедом нас не пускали. В это время мы сидели в передней и только издали следили за тем, что происходило в столовой.

Собаки очень любопытны насчет еды: нам было очень интересно смотреть на разные кушанья, которые подавались на стол, и мы с удовольствием вдыхали вкусные запахи. Билли, тот, кажется, никогда не мог наесться досыта. Я не раз говорил ему, что он, наверное, не остался бы в живых, если бы ему позволили съесть все, что ему захочется. После обеда мы отправлялись вслед за Лорой на кухню, где нас кормили каждого на своей тарелке. Кухарка немало смеялась над своей молодой госпожой, что она не позволяет нам «столоваться» вместе, но Лора говорила, что тогда выходили бы всегда несправедливости: большая собака съедала бы больше, чем свою долю, а маленькой не доставало бы корма.

Билли за едой был настоящей картинкой. Он широко расставлял лапы и глотал, как утка. Окончив свою порцию, он просительно смотрел на Лору, но она только качала головой и говорила:

— Нет, Билли, лучше оставаться немного впроголодь, нежели наедаться до отвращения. Я уверена, что многие маленькие собачки гибнут от объедения.

Мне случалось не раз слышать у Морисов о вреде слишком сытной пищи. Помню, вот что случилось раз. У нас были соседи Добсоны. У господина Добсона была прекрасная лошадь с миленьким жеребенком, которого он собирался подарить своему сыну-подростку для верховой езды. Однажды нашего хозяина позвали к Добсонам, а когда по его возвращении госпожа Морис спросила, что случилось у Добсонов, господин Морис отвечал:

— Он звал меня насчет лошадей. Славный был бы жеребенок, теперь боюсь, как бы он не пал скоро.

Джек на это воскликнул:

— Как, папа! Такой круглый, сытый жеребенок?

— В том-то и дело, — возразил его отец, — что он слишком, что называется, гладок. Для всякого животного полезнее быть тощим, нежели чересчур округленным. Добсоны перекармливают лошадку.

Господин Морис воспитывался в деревне и понимал уход за скотиной. Его опытный глаз не обманулся: через несколько дней мы узнали, что Добсоновского жеребенка не стало.

Молодой Добсон был сильно огорчен этим; соседские мальчики пошли его навещать и нашли его подле мертвого жеребенка; он, видимо, старался не расплакаться. Джек, за которым я тоже прибежал, очень сердился на Добсонов за то, что они уморили жеребенка.

Да, говоря о Билли, я забыл рассказать, как его купали аккуратно раз в неделю, причем его мыли хорошо пахнущим мылом, а раз в месяц — мылом с дурным запахом, кажется, карболовым. У Билли было свое белье, свои купальные полотенца. Его долго скребли и терли, потом завертывали в одеяло и клали подле камина, чтобы он хорошенько высох. Лора говорила, что маленькие комнатные собаки очень нежны, и их надо беречь, потому что они легко простужаются. Зато мы с Джимом купались в море, куда мы часто отправлялись с мальчиками, и там с ними плавали.

Глава VII

КАК НАТАСКИВАЮТ ЩЕНКА

— Послушай, Нед, — сказала раз Лора, — не научишь ли ты Билли ходить за хозяином и носить поноску. Мне хотелось бы брать его с собой в город, ведь ему уж четыре месяца.

— Хорошо, Лора, — ответил Нед.

Он взял свою палку и, размахивая ею, пошел в сад, крикнув нам:

— За мной, собаки!

У Морисов сад не очень-то был похож на сад. Трава в нем была местами вся выбита: редкие деревья были раскинуты на широком лугу, а вдоль изгороди росли кусты малины и смородины. Одна дама, знавшая, что господин Морис получал небольшое жалование, сказала однажды его жене, глядя в окно на запущенный сад:

— Зачем вы не велите вскопать гряды в вашем саду: ведь места довольно для хорошего огорода, а овощи так дороги.

— Но куры, кошки, собаки, кролики, мальчики прежде всего! — воскликнула со смехом госпожа Морис. — Какой можно развести огород при таких условиях! И могу ли я отнять у моих сыновей под овощи место их игр?

— Да, пожалуй, вы правы, — ответила гостья.

И я думал то же, что и хозяйка: куда бы делись мальчики без своей садовой лужайки?

Нед с палкой на плече обходил по кругу эту лужайку, между тем, как мы с Билли шествовали за ним. Вдруг Билли бросился в сторону, завидев кость. Нед повернулся к нему и строго сказал: «Назад, за мной!» Билли посмотрел на него с недоумением.

— За мной! — повторил Нед. Билли принял это восклицание за приглашение поиграть. Он положил голову на передние лапы и начал лаять. Нед засмеялся, но продолжал повторять: «За мной!» Он не изменял выражения, чтобы не сбить собаки.

В конце концов Билли слышал все одно и то же и, видя, что хозяин показывает на меня, сообразил в чем дело: он подошел ко мне, и мы пошли с ним рядом за Недом.

Нед оглядывался на нас с довольным лицом: я очень гордился тем, что хорошо исполняю хозяйское требование. Но вот вдруг Нед закричал: «Вперед!» Я слышал не раз, как Лора говорила это слово, но позабыл, что оно значит. Мне было очень стыдно.

— Добрый Джой, или ты забыл? — спросил Нед, лаская меня. — Где-то Джим? Он выручил бы нас.

С этими словами он приставил руку ко рту и резко свистнул. Вскоре показался Джим.

Нед несколько раз посылал меня за ремешком, потому что я плохо исполнял его приказание: то я не умел найти ремешка, то ронял его по дороге, но наш учитель терпеливо ждал, пока я не принес ему, наконец, ремешка.

Он посмотрел на нас своими большими, умными глазами и помахал хвостом. Казалось, он спрашивал: «Ну, что вам от меня надо?»

— Слушай, философ, — сказал ему Нед, смеясь: — помоги-ка мне натаскать этого малыша. Одному скучно возиться. Внимание, молодежь! За мной!

Он замаршировал опять по кругу, а я с Джимом последовал за ним, держась близко к нему. Тогда Билли, увидав, что мы не намерены с ним играть, поплелся тоже за нами.

Вскоре Нед обернулся и крикнул: «Вперед!»

Старый Джим бросился вперед, как будто в погоне за чем-нибудь. Теперь я вспомнил, что значит «вперед». Нам предстояла веселая гонка куда глаза глядят. Это занятие пришлось по вкусу и маленькому Билли. Мы бегали как угорелые, между тем, как Нед покатывался со смеху, глядя на наши проделки.

После чая он опять позвал нас в сад и объявил нам, что он еще не всему нас научил. Он опрокинул вверх дном кадку, стоявшую на деревянной площадке подле заднего крыльца, и уселся на ней. Потом он подозвал к себе Джима и, вынув из кармана маленький ремешок, дал его понюхать каждому из нас. Ремешок сильно пах чем-то хорошим, и мы все старались завладеть им.

— Нет, Джой и Билли, — сказал Нед, — вы подождите. Сюда, Джим!

Джим очень серьезно посмотрел на Неда, а Нед бросил в сад ремешок и сказал:

— Принеси назад!

Джим не шелохнулся, пока не услыхал приказания, но, услыхав его, он бросился со всех ног, принес ремешок и положил его к ногам Неда. Нед раза три посылал Джима за ремешком, после чего он обратился ко мне.

— Теперь твой черед, Джой, — сказал он.

Он бросил ремешок в малиновые кусты и крикнул мне: «Принеси назад!» Я прекрасно понял, что от меня требовали, и побежал на поиски. По сильному запаху ремешка я его скоро нашел, но странная вещь, — когда я взял его в рот, я стал грызть и жевать его, вместо того, чтобы нести его к Неду, и когда Нед снова закричал: «Принеси назад!» — я уронил ремешок и подбежал к молодому хозяину. Сделал я это не из упрямства, а по глупости.

Нед показал мне пустые руки и указал на место, где лежал ремешок. Тогда я побежал за ним и принес его. Нед несколько раз посылал меня за ремешком, потому что я плохо исполнял его приказание: то я не умел найти ремешка, то ронял его по дороге; но наш учитель терпеливо ждал: он не трогался с места, пока я не принес ему, наконец, ремешка. После меня он стал учить Билли носить поноску, но вскоре стемнело, и Нед увел Билли домой.

Я еще остался во дворе с Джимом, и Джим рассказал мне все про себя, про свою молодость.

Глава VIII

ИСПОРЧЕННАЯ СОБАКА

«Первые три года моей жизни, — сказал Джим, — я провел у содержателя верховых лошадей здесь, в Ферпорте. Он давал меня за плату охотникам. Все господа любили меня. Помню безумную радость, нападавшую на меня при виде ружей: я прыгал около них и хватал их зубами. Я любил охотиться за птицей и за кроликами; случалось проводить целые дни с утра до вечера в лесу в поисках дичи, и, признаюсь, я ощущал огромное удовольствие, когда мне удавалось принести господам подстреленную птицу и получать похвалы за то, что я нимало не помял ее.

Я никогда не терял следа моих господ, как бы далеко они ни были от меня; конечно, я узнавал, где они не чутьем, потому что расстояние бывало слишком велико, но верный инстинкт всегда приводил меня самым коротким путем на то место, куда было нужно.

Раз, в субботу после обеда, за мной пришло общество молодых людей, желавших поохотиться. У них была охотничья собака испанской породы, по имени Боб, но им нужна была вторая собака. Хозяину почему-то не хотелось отпустить меня с ними, но, наконец, он согласился, и меня посадили в зад повозки вместе с Бобом и с запасом провизии. Этот Боб был превеселый. Он сказал мне, что завтра у нас будет славный праздник: сначала побегаем за дичью, а потом молодые господа будут где-нибудь на травке завтракать и отдыхать, и нам достанутся разные лакомые кусочки.

Мне не понравилась мысль о такой охоте: в воскресенье я любил отдохнуть дома. Но, конечно, я ничего не сказал. Мы ночевали в деревенской гостинице. На другое утро нас привезли к берегу маленького озера, где охотникам обещали множество диких уток.

Они не торопились приниматься за дело: все расселись на камнях и решили, что надо выпить перед началом охоты. Появились бутылки, и молодежь усердно принялась их распивать. Вскоре охотники стали придираться друг к другу, спорить, а про охоту, казалось, совсем забыли. Вдруг один из них предложил позабавиться с собаками. Они привязали нас к дереву и стали бросать палку в воду, посылая нас за нею. Конечно, мы рвались и только издергали себе шеи о веревки.

Потом один из них стал издеваться надо мной, уверяя товарищей, что я страшно боюсь ружья.

Он пьяной поступью направился к повозке, и вытащил оттуда свое ружье. Зарядив его и отойдя недалеко, он стал прицеливаться в меня.

Тогда хозяин Боба объявил, что он вовсе не желает видеть, как его собаке раздробят ноги, а потому он отвязал Боба и отвел его в сторону. Можешь себе представить, что я пережил, пока охотник целился в меня, а потом стал стрелять; пули пролетали то над головой моей, то взрывали землю у ног. Я был страшно напуган, громко выл и молил о пощаде.

Другие молодые люди очень радовались такой умной выдумке товарища и покатывались со смеха. Наконец, и они взяли ружья. Нет, я не могу без ужаса вспомнить о том, сколько я выстрадал тогда в течение часа. Я, наверное, был бы убит, так как все охотники опьянели и потеряли верность руки, если бы не случилось другой внезапной ужасной развязки.

Бедный Боб, напуганный не менее моего, пал жертвой выстрела, пущенного трясущейся рукой собственного его хозяина, наиболее опьяневшего из всех. Боб громко взвыл, судорожно дернул ногами и растянулся неподвижно. Это несчастье вдруг отрезвило все общество. Все охотники окружили Боба, стараясь помочь ему, но он был уже мертв.

Посидев молча около него, они стали бросать в озеро оставшиеся бутылки вина, потом вырыли неглубокую яму и зарыли в ней Боба. После того меня посадили в повозку и медленно поехали назад в город.

Я не хочу сказать, что эти молодые люди были совсем дурные и испорченные, они, наверное, не хотели повредить мне или убить Боба, но их отуманило противное зелье в бутылках.

С тех пор я сильно изменился. Я остался глух на правое ухо и, как бы я ни боролся с моей слабостью, но я ничем не могу побороть страха при одном виде ружья: я тотчас убегаю и прячусь. Мой хозяин очень рассердился на молодых охотников за то, что они испортили меня, и вскоре после того привез меня к Морисам, где он предложил меня детям для игры, говоря, что трудно найти более смирную и добрую собаку. Мне здесь живется очень хорошо, и я всем доволен; я хотел бы только отвыкнуть от дурной привычки поджимать хвост и сторониться от ружья, где бы я его ни увидал».

— Не надо мучить себя из-за таких пустяков, Джим, — сказал я ему, — ведь ты ни в чем не виноват. Кроме того, ты должен радоваться, что перестал быть охотничьей собакой; тут есть одно очень хорошее обстоятельство.

— Какое? — спросил Джим.

— А то, что ты больше не преследуешь бедных птиц. Ведь наша барышня Лора называет большим грехом всякое убийство — птицам так весело жить и летать на свободе.

— Это правда, пожалуй, — отвечал Джим. — К тому же надо сказать, что люди особенно жестоко убивают. Помню, в самый разгар моей охотничьей жизни мне нравилось брать дичь и кроликов, но и тогда я с отвращением нес в зубах еще живую птичку, смотревшую на меня жалобными глазами, для того, чтобы отдать ее охотнику. Теперь я часто останавливаюсь на улице и с удивлением смотрю на дамские шляпки. Я понять не могу, как могут дамы носить птиц на шляпах, да к тому же еще изуродованных, с загнутыми назад шеями и головами! Мне всегда хочется таких дам отвести в лес и показать им там настоящих, живых птиц, живущих на полной свободе. Как они мало похожи на чучел, украшающих их шляпки! Случалось ли тебе, Джой, сделать хорошую прогулку в лесу?

— Нет, никогда, — отозвался я.

— Я когда-нибудь свожу тебя в лес, — сказал Джим. — Однако, пора и спать. Ты идешь в конюшню или со мной в конуру?

— Я пойду лучше с тобой, Джим. Вдвоем веселее.

Я влез в конуру, свернулся на соломе подле моего товарища, — и мы оба скоро крепко заснули.

Много собак я встречал на своем веку, но милее и добрее Джима не знал никого. Он был так чуток, что одно неласковое слово могло его обидеть. Его очень любили в семье Морисов, особенно госпожа наша любила его. Джим часто оказывал ей полезную помощь, неся за ней ее покупки. Он никогда ничего не ронял и не терял. Раз госпожа Морис обронила кошелек с деньгами, а Джим подобрал его и принес в зубах домой. Госпожа Морис до дома не догадалась о потере и очень удивилась, увидав свой кошелек во рту Джима.

Глава IX

ПОПКА БЕЛЛА

Не раз слыхал я от Морисов о пароходах, приходивших в наш город из Вест-Индии, откуда на них привозили фрукты, пряности и разный товар. На одном из этих пароходов служил при каютах мальчик, хорошо знакомый с нашими мальчиками.

Я жил уже несколько месяцев у Морисов, когда этот мальчик принес раз им целую связку зеленых бананов и попугая. Наша молодежь очень обрадовалась заморской птице и побежала позвать мать.

Госпожа Морис, тронутая таким вниманием мальчика к ее сыновьям, очень благодарила его, он же законфузился и не знал, что сказать. Тогда хозяйка оставила детей одних, верно думая, что чужому мальчику будет свободнее без нее.

Джек посадил меня на стол, чтобы я мог лучше разглядеть попугая. Он был привязан за ногу веревочкой. Перья его были серые, и только в хвосте видны были розовые перышки. Глазки птицы смотрели весело и лукаво.

Мальчик сказал, что он нарочно достал молодого попугая, который еще ничего не говорил, и научил его сам дорогой кое-что болтать. Беспокойно оглянув свою птицу, он сказал:

— Покажи-ка свое искусство!

— Я уж потом узнал о том, что есть говорящие птицы, но в эту минуту ничего не понимал. Я не спускал глаз с попугая, и он тоже вытаращил глаза на меня. Мне только что пришло на ум, что я бы не хотел испытать на себе острие клюва попугая, как вдруг я услыхал чей-то голос, говоривший: «Красавец Джой». Я хорошо слышал, что говорят в нашей комнате, но голос был мне незнакомый, и я не мог понять, откуда он явился. Мне захотелось посмотреть, нет ли кого в передней, но Джек не пустил меня туда, смеясь надо мной.

Опять совсем подле меня раздалось: «Красавец Джой, красавец Джой!» Я пристально взглянул на мальчика, принесшего попугая, но это не мог быть он, потому что он весь даже раскраснелся от сдавленного смеха.

— Да ведь это попугай говорит! — воскликнул Нед. — Посмотри на него хорошенько, простофиля.

Действительно, птица, склонив голову на бок и прелукаво глядя на меня, повторяла: «Красавец Джой, красавец Джой!»

Мне было так удивительно слышать говорящую птицу, что я поспешил сойти со стула, чтобы спрятаться. Но попугай расхохотался и закричал: «Крысы, Джой! Добрая собака Джой, красавец Джой!»

Мальчики помирали со смеха. Попугай между тем не унимался:

— Джим, где же Джим? Дайте ему кость, — кричал он.

Мальчики привели Джима в гостиную. Почтенный пес, услыхав пронзительный голос, произносивший его имя, тоже немало смутился. Он выбежал из комнаты, как угорелый. Вскоре на шум и смех детей вошел сам господин Морис. Он пришел узнать, что случилось. Мальчики рассказали ему все, что говорил попугай. Хозяин очень смеялся, услыхав, что маленький каютный слуга вспомнил разные клички, даваемые нам мальчиками, и научил им попугая.

— А как же зовут птицу? — спросил он.

— Беллой, — отвечал мальчик.

— Беллой?… Хорошее имя, — заметил господин Морис, уходя к себе в кабинет.

Дойдя до двери, он обернулся и спросил мальчика, когда отходит его пароход. Тот сказал, что через несколько дней, и хозяин что-то записал в записную книжку. На другой день он взял с собой Джека в город.

Я узнал потом, что он купил целый наряд из клеенки для пароходного мальчика. По уходе господина Мориса из гостиной, к нам вошла Лора. Она еще ничего не слыхала про попугая, а потому очень удивилась, увидав его. Она села у стола и протянула к нему руки. Лора ничего не боялась и со всеми зверями обращалась свободно, но она никогда не брала никого насильно на руки, а ждала, чтобы новый знакомый сам пришел к ней.

Она смотрела на попугая такими добрыми глазами, что странная птица доверчиво подошла к ней и укрыла свою головку в ее платье, как в гнездышке. «Добрая барышня!» — проговорила она своим крикливым голосом.

Мальчики остались очень довольны этим знакомством и опять шумно стали звать мать. Госпожа Морис посоветовала отнести попугая в конюшню к остальным зверям. Попугай принял с удовольствием это предложение. Он кричал:

— Идем! Где гвинейская свинка? Где крыса? Где кошечка? Кис, кис, кис! Где хорошенькая кошка?

Голос попки очень походил на скрипучий голос старухи, приходившей к нам в дом за костями и тряпками. Я последовал за попугаем и остался в конюшне.

На следующий день мальчики принесли ему большую клетку.

Клетку с попугаем повесили у окна в передней, но все в доме так полюбили забавную птицу, что ее клетку переносили с места на место. Белла, однако, возненавидела свой домик. Бывало, она просунет голову между прутьев решетки и жалобно кричит.

Спустя некоторое время ее в самом деле выпустили, и она никуда не улетела.

Птица была очень умная; право, она уступала в сообразительности только человеку. С ней так много разговаривали, что она скоро научилась множеству новых слов. Раз даже случилось, что только благодаря ей дом Морисов не был обокраден.

Дело было зимнее. Семья пила чай в столовой, со стороны двора, а мы, собаки, лежали в передней, следя за всем, что делалось кругом нас. В другой стороне дома, выходившей на улицу, не было никого; в первой комнате от выхода горела лампа, но дверь из сеней была только притворена. Маленькие воришки, ходившие по домам в Ферпорте, забрались в нашу большую переднюю и нашли в шкафу зимнюю верхнюю одежду мальчиков. Они думали, что их никто не заметил, и собирались уйти с похищенными вещами, когда попутай появился наверху лестницы. Белла спала наверху и не пошла на чайный звонок; но вот она проснулась, вышла на лестницу и тут вдруг заметила воров: она услыхала шорох и через перила лестницы увидала чужих, плохо одетых мальчиков.

Белла испугалась и начала пронзительно кричать: «Джой, Билли, Джим!»

Билли тотчас вскрикнул и побежал на крик Беллы; я кинулся за ним. Воры испугались, хотели скрыться, но один из них запутался ногами и упал. Я схватил его за фалды платья, и в эту минуту выбежал господин Морис, который взял мальчика в свои руки. Он был, должно быть, ровесник нашему Джеку, но Джек ничего не боялся, а этот дрожал от страха и бранил «проклятого попугая».

Господин Морис взял мальчика наверх и долго с ним разговаривал. Из их разговора я узнал, что отец этого мальчика был горький пьяница, дети его поэтому постоянно голодали. Задержанный воришка крал вместе со своим братом платье в домах, переправлял сестре в Бостон, которая продавала платье и часть вырученных денег отдавала в семью.

Господин Морис спросил несчастного мальчика, не хочет ли он честно зарабатывать хлеб.

— Да, говорил малыш сквозь слезы, — но никто не хотел давать нам работы.

Тогда господин Морис велел ему пойти домой, отпроситься у отца и на другой день вместе с братом придти к нам.

На следующее утро оба мальчика явились; госпожа Морис накормила их сытным завтраком, одела в чистое платье и отправила в деревню к своему брату, занимавшемуся сельским хозяйством. Его накануне предупредили, что к нему приедут из города два мальчика, которым необходимо найти работу, чтобы дать им возможность стать честными людьми.

Глава X

ЕЩЕ О ВОСПИТАНИИ БИЛЛИ

Когда Билли минуло пять месяцев, Лора взяла его с собой в первый раз в город. Она знала, что может вполне положиться на его благовоспитанность, иначе она и не взяла бы его с собой, потому что не любила чем бы то ни было привлекать к себе внимание прохожих и никогда на улице не кричала на своих зверей.

Билли вышел за Лорой вместе со мной. Она сказала: «За мной!», и Билли послушно пошел следом за ней, несмотря на то, что веселой, шаловливой собаке трудно было степенно выступать по улице, когда глаза разбегались на сотни любопытных предметов и так хотелось подбежать к попадавшимся на улице собакам. Билли хорошо изучил всё в нашем саду и на дворе, но улица для него была полна любопытных новинок. Он совсем растерялся, но все-таки ни на шаг не отходил от своей хозяйки.

Вскоре мы подошли к лавке, где Лора хотела купить лент. Она приказала мне ждать на улице, а Билли взяла с собой в магазин. Я смотрел на них через стеклянную дверь лавки. Лора села подле прилавка; Билли стоял за ней, пока она не сказала: «ложись!» Услыхав приказание, Билли тотчас же свернулся клубочком у ног Лоры. Он продолжал смирно лежать и тогда, когда хозяйка перешла на другое место, только глаза его следили за ней с большим вниманием. Когда покупки были окончены, Лора сказала: «встань!» Билли тотчас же пошел за ней на улицу. Лора, выйдя, остановилась и ласково поглядела на нас.

— Хорошие собаки, — похвалила она нас, между тем как мы увивались около нее. — За это вы получите от меня подарок.

С этими словами она вошла в одну лавку.

Услышав, что она спрашивает хороших резиновых мячей, мы едва могли скрыть свою радость. Мы отлично понимали слово «мяч».

Лора не пошла больше в лавки; она повела нас на берег моря, несмотря на то, что погода была серая и холодная. Другие барышни не вышли бы в такое время гулять, но никто из семьи Морисов не обращал внимания на погоду. Им случалось выходить и в проливной дождь, одевшись в свои непромокаемые плащи. Лора, несмотря на сильный ветер, шла вперед; ветер распоряжался по-своему с ее волосами и юбками. Оставив последние городские дома за собою, она принялась бегать с нами взапуски, далеко закидывая мячик. Мы прыгали и гонялись за Лорой и за мячиком с самой необузданной веселостью. Потом мы еще гуляли вдоль берега и, наконец, отправились домой.

На берегу мы видели, как целая ватага мальчиков бросали палки в море, приглашая двух ньюфаундлендских собак вытаскивать их из воды. Вскоре собаки поссорились между собой. Ростом и силой они вполне подходили друг к другу. Страшно было слушать их глухое рычание и смотреть, как они вырывали друг у друга целые клочья шерсти с кусками мяса. Я посмотрел на Лору, готовый броситься на помощь слабейшему, но она, напротив того, удержала меня, а сама подошла к мальчикам. Те бросали палками в рассвирепевших псов, обливали их водой, но все было напрасно: невозможно было разнять дерущихся. Казалось, что у них срослись головы; они вместе катались по земле, между тем как мальчики кричали и били их, но совершенно безуспешно.

— Посторонитесь, мальчики, — обратилась к ним Лора, — я их разниму.

Она вынула из кармана маленький сверток и высыпала оттуда какой-то порошок на носы собакам. Средство подействовало: собаки разбежались, чихая изо всех сил.

— Послушайте, сударыня, что это такое? О, да это перец! — воскликнули мальчики.

Лора присела на камне, лицо ее побледнело.

— Зачем вы раздразнили собак? — сказала она мальчикам. — Ведь это жестоко. Они мирно играли между собой, а вы их натравили друг на друга! Смотрите, как они изодрали свою красивую шерсть: ведь они до крови искусали друг друга.

— Я не виноват, — хмуро отвечал один из мальчиков. — Зачем Джек сказал, что его собака побьет мою? А я ему говорю, что он врет. Да, врет!

— Неправда, это ты лжешь! — воскликнул другой мальчик. — Повтори еще раз, что моя собака не одолеет твоей, и я тебе голову разобью!

Мальчики стали воинственно подходить один к другому со сжатыми кулаками; тогда третий мальчик с шаловливым лицом поднял с земли бумажку, брошенную Лорой, и тряхнул ею в лицо спорящих.

На бумаге оставалось еще довольно перцу, чтобы сразу усмирить разгорячившихся бойцов. Они закашляли, зачихали и, наконец, присоединились к чихающим собакам. Все остальные мальчики кричали от восторга, показывая на них пальцами.

— Вот так концерт! — восклицали они. — Ай да музыканты! Браво, браво, бис!

Лора тоже не могла удержаться от смеха, глядя на них, даже Билли и я открыли рты от удовольствия.

Мало-помалу чихание стало ослабевать. Лора, заметив, что ни у кого из мальчиков нет носового платка, обмакнула собственный платок в воду и отерла слезы с глаз расчихавшихся шалунов. Сердца их оттаяли. Тогда Лора, уходя, ласково сказала им:

— Вы не будете больше дразнить собак?

Они отвечали:

— Нет уж, больше не будем.

После этого за Лорой осталось прозвище у мальчиков — «барышня-перец».

Когда мы вернулись домой, мы застали Вилли — младшего брата Лоры — у окна передней с книгой в руках. У него была страсть к чтению; часто случалось, что мать приказывала ему бросить книгу и пойти побегать с братьями. На этот раз Лора подошла к нему, положила ему руку на плечо и сказала:

— Вилли, мне хотелось бы поиграть в мяч с этими собаками, но я устала. Не пойдешь ли ты с ними в сад?

— Отстань, пожалуйста! — отвечал Вилли. — Ты всегда говоришь, что устала.

Лора присела около брата и стала ему рассказывать про драку, которую мы только что видели, и как все благополучно кончилось, благодаря горсточке перца. Мальчик слушал сестру с большим любопытством. Когда она кончила рассказ, он вскочил, воскликнул:

— Ты прелесть, Лора! Ступай, отдохни, а я поиграю с собаками.

И с этими словами он схватил мяч и побежал вниз, зовя нас за собой. Лора успела перехватить его на дороге и крепко расцеловать. Маленький брат был всеобщий любимец.

У нас затеялась чудная игра в мяч. Лора научила нас разным играм. Мы умели прятать мяч и искать его; мы ловко его подбрасывали и ловили.

Билли играл искуснее моего. Помню одну его выдумку, показавшуюся мне очень умной. Он бросал мячик между балясинками лестницы вниз, прислушивался, когда он ударится об пол, и тогда сбегал за ним.

Ему часто приходилось играть одному, потому что Лора, хотя и очень любила порезвиться с нами, но она не всегда была свободна: она еще училась с отцом и помогала матери по хозяйству. Билли, наигравшись вдоволь, всегда приносил мяч к Лоре и клал его у ее ног.

Нас, кроме того, научили разным проделкам. Самый трудный наш фокус состоял в отгадывании азбуки. Лора долго нас этому учила. Перед нами клали книгу; мы пристально смотрели на нее, потом Лора говорила:

— Слушайте, Джой и Билли! Скажите — «А»!

Мы издавали легкий визг, который должен был выразить «А»; для «Б» мы громче визжали и так далее, пока мы не доходили до рычанья и лаянья на некоторых буквах.

На «С» мы прыгали, а на последней букве толкали книгу и бегали по комнате.

Когда посетители смотрели на наше представление, все обыкновенно говорили:

— Какие умные собаки! Совсем необыкновенные!

Но, право же, мы с Билли не отличались умственными способностями от любой уличной собаки, и научились всем штукам только благодаря терпению и любви, с которыми Лора принималась за наше обучение. Я уверен, что Дженкинс считал меня глупой собакой; у него я бы ничему не научился.

Я с радостью исполнял разные поручения для хозяйки и Лоры; они приучили Билли и меня быть полезными помощниками.

Госпожа Морис не любила ходить вверх и вниз по лестнице: мы бегали то за тем, то за другим для нее. Сколько раз она, бывало, выйдет в переднюю и скажет: «Лора, принеси мне новую метелку. Ступай за ней, Джой». Я весело бежал наверх за метелкой. Потом приходил черед Билли.

— Билли, — говорила хозяйка, — я забыла ключи наверху, принеси мне их.

Мы скоро стали понимать названия разных предметов и знали, где что лежит. В дни общей домашней чистки на нашу долю выпадало немало работы. Если госпожа Морис была слишком далеко от кухни, чтобы крикнуть, что нужно, кухарке Марье, то кто-нибудь из нас относил на кухню письменное приказание госпожи.

Билли всегда принимал письма и газеты от почтальона и носил их в кабинет господина Мориса, а я разносил по комнатам починенное чистое белье. Не надо было говорить мне чья вещь: я узнавал чутьем что кому принадлежало. У нас, собак, очень тонкое чутье. Сколько мне бывало забот благодаря этому чутью. Раз я исходил весь город, отыскивая Лору по заказу госпожи Морис. И что же оказалось? — я нашел бедную девочку, обутую в Лорины башмаки.

Да, еще надо рассказать про хвост Билли. Обыкновенно фокс-терьерам обрезают хвосты, но Билли попал таким маленьким в руки Лоры, что ему еще не успели обрезать хвост. Лора же, конечно, никогда не позволила бы подвергнуть Билли этой операции. Однажды пришел к нам господин Робинсон и сказал, глядя на Билли:

— Славная вышла собачка, но ее уродует длинный хвост.

— Послушайте, — сказала ему госпожа Морис, взяв Билли на руки, — не правда ли, у этой собаки прекрасное телосложение?

— Ваша правда, — отвечал посетитель, — только одно и портит ее — это длинный хвост.

— Но ведь Создатель, думаю, был довольно мудр, чтобы знать, какой хвост приличен собаке, — возразила госпожа Морис.

Господин Робинсон ничего не нашелся на это ответить и только рассмеялся, говоря, что наша хозяйка и дочь ее Лора — чудачки.

Глава XI

КОШКА МАЛЬТА

У Морисов жила кошка довольно необыкновенного вида. Шерсть у нее была темно-серая, мышиного цвета, глаза зеленовато-желтые, и в первое время моего пребывания в доме эти глаза смотрели на меня очень недружелюбно. Но, познакомившись со мной поближе, кошка полюбила меня, и мы стали большими друзьями.

Ей было три года, когда я узнал ее. Она была, как мне рассказывали, из далеких стран. Ее привезли на корабле. Говорят, что это была мальтийская кошка, и звали ее поэтому Мальтой. Я видел кошек и раньше, и после того, но такой доброй, как Мальта, никогда не встречал. Ее котята все умерли. Бедная кошка страшно убивалась по ним, ходила по всему дому, жалобно клича их. Потом она убежала в лес. Оттуда она вернулась, неся во рту маленькую белочку. Уложив ее в свою корзинку, Мальта кормила ее и нянчила до тех пор, пока белка не выросла и не убежала назад в лес.

Кошка наша была очень понятлива и всегда являлась на зов. Лора обыкновенно созывала своих любимцев свистком. Свисток ее издавал резкий звук, который мы могли слышать издали. Сколько раз я видел, как Лора, бывало, выйдет на заднее крыльцо и свистнет в свою серебряную свистульку; тотчас же откуда-нибудь, чаще всего сверху, появится круглая кошачья головка — Мальта была охотница полазать, — и кошка бежала по забору к Лоре, мяуча так смешно, коротко: «Мяу! Мяу!…»

Лора очень баловала ее. Она угощала ее то тем, то другим кошачьим лакомством, потом возьмет, бывало, ее на плечо и так гуляет с ней по саду. Мальта платила тоже лаской молодой хозяйке: она лизала ей лицо или волосы своим маленьким шершавым язычком. Вечером, лежа у камина, Мальта часто выражала свою любовь ко мне и к Билли, вылизывала тщательно нашу шерсть.

Кухарка Морисов очень любила кошек и старалась удержать Мальту в кухне, но ее ничем нельзя было удержать, если сверху доносились звуки музыки. Все звери в доме Морисов любили музыку. Как только, бывало, Лора заиграет или запоет, мы собираемся со всех концов дома в гостиную. Мальта пищала, просясь наверх, прибегала крыса, а за ней торопливо прыгал попугай.

Мы обыкновенно рассаживались так: крыса — на плече Лоры, спрятав розовый нос в ее локонах; я помещался под роялем рядом с Мальтой и попугаем, и так мы не двигались с места до конца музыки.

Мальта не боялась домашних собак, но с чужими она держала себя осторожно, зная, что они могут обидеть ее.

Она отлично знала, что не надо делать; она никогда не замышляла даже ничего дурного против канареек и попугая. Оставаясь одна с ними в комнате, она ни разу не подумала тронуть их. Лежит, бывало, греется на солнце, жмурит глаза и с удовольствием слушает пение канареек.

Лора отучила ее даже ловить птиц вне дома. Мальта первое время все таскала пойманных воробьев к Лоре, которую она горячо любила, и клала птичек к ее ногам. Лора брала птичку в руки, долго ласкала ее, целовала, жалела ее и бранила кошку, которая, пристыженная, пряталась в какой-нибудь уголок. После этого Лора выходила и сажала птичку на ветку дерева, а Мальта зорко следила за ней глазами. Случилось, наконец, вот что: Мальта сидела раз на крыльце дома, поглядывая на прыгающих по дорожке воробьев. Она вздрагивала иногда от желания поймать воробушка, но каждый раз она сдерживала себя. Вот, однако, из-за забора стала подкрадываться чужая кошка. Мальта вскочила и прогнала ее со двора, потом опять улеглась и, не шевелясь, смотрела на птиц. Лора, заметившая борьбу Мальты с искушением, обласкала ее и сказала особенно ласково:

— Пойди сюда, Мальта!

Кошка подошла, мяуча и ласкаясь, к Лоре. Девушка взяла ее на руки и пошла с ней в кухню, где она попросила кухарку напоить Мальту самым хорошим парным молоком.

После этого Мальта, кажется, ни разу не ловила птичек. Да и зачем было бы такой сытой, выхоленной кошке вредить невинным тварям?

Мальта была домоседка, — не то, что мы с Джимом; нам случалось убегать далеко от дома. Раз младший мальчик Морисов, Вилли, собрался миль за пятьдесят к одному маленькому приятелю погостить. Ему захотелось непременно взять с собой кошку. Мать говорила ему, что кошки не любят перемены места, но он так настойчиво просил отпустить кошку с ним, так обещал беречь ее дорогой, что, наконец, ему позволили взять с собой.

Через несколько дней от него пришло письмо, в котором он писал, что, несмотря на все его заботы, Мальта убежала от него.

Услыхав это, господин Морис сказал:

— Мальта идет домой; кошки необыкновенно сметливы. Но она очень устанет. Поедем к ней навстречу.

Вилли уехал с почтовой каретой; господин Морис велел нанять экипаж, и мы, — то есть он, Лора и я, — той же дорогой выехали навстречу нашей пропавшей кошке.

Мы ехали тихо. Время от времени Лора свистала в свой свисток и звала: «Мальта, Мальта!» Я громко лаял. Мы ехали несколько часов безуспешно. Пообедав в придорожной гостинце, мы пустились дальше. Проезжая прямой дорогой в одном лесочке, я вдруг увидал впереди бегущее к нам навстречу маленькое темно-серое существо. Это была Мальта. Я радостно залаял, но она меня не узнала и бросилась в кусты.

Я побежал за нею, оглашая воздух неистовым лаем, между тем как Лора громко свистала в свисток. Вскоре из-за листвы выглянула маленькая круглая головка. Мальта узнала нас и прыгнула в экипаж, прямо к Лоре на руки.

Как она была рада! Она мурлыкала, лизала руки Лоры, потом поела взятой для нее пищи и крепко заснула. Она очень исхудала и в первые дни по возвращении домой спала большую часть времени.

Раз как-то в доме и в саду не было никого. Я увидал, что Мальта осторожно пробирается к конюшне. Вскоре она вышла оттуда, ведя за собой жалкую, заморенную кошку с больными глазами, которую, как видно, бросили, уезжая, господа из соседнего дома. Мальта привела ее на то место в саду, где росла кошачья трава: Лора, зная пристрастие кошек к этой траве, всегда сеяла ее для Мальты.

Обе кошки покатались по траве и вернулись в конюшню.

После этого брошенная кошка прижилась в нашей конюшне и скоро совсем поправилась.

Глава XII

СО МНОЙ СЛУЧАЕТСЯ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Вот что случилось в первую зиму моего пребывания у Морисов, за неделю до Рождества. Погода стояла морозная; снегу выпало мало, зато лед был отличный для катанья на коньках. Наши мальчики каждый день ходили кататься на маленькое озеро недалеко за городом… Мы с Джимом часто сопровождали их и очень веселились, бегая по скользкому льду.

Раз, в субботу вечером, мы вернулись все домой довольно промерзшие, потому что на дворе дул резкий, холодный ветер. Приятно было войти в переднюю, где пылал славный огонек в камине. Мне стало жаль Джима, которому не полагалось сидеть в доме, но он мне сказал, что ничуть сам о том не горюет, так как у него прекрасная большая конура, чистая, с хорошей подстилкой.

Мальчики снесли ему туда большую миску молока и теплого мяса. Поужинав, Джим улегся и скоро заснул. Он очень любил свою просторную конуру, где можно было ночью встать, хорошенько потянуться и выбрать новое удобное положение для сна. Конура Джима была сделана на возвышении, а не прямо на земле. Внутри были устроены полати, крытые меховым пологом от саней. Здесь Джим спал в большие холода.

В тот вечер, о котором я начал рассказывать, на меня напал такой голод, что я едва мог дождаться, пока Лора пила чай. Госпожа Морис, зная, что мальчики проголодались, велела изжарить им к ужину бифштекс с картофелем. От вкусного запаха мне еще более хотелось есть, но я знал, что говядины мне не удастся отведать. Даже если бы мальчики не съели весь свой ужин сами, нам, собакам, не дали бы оставшегося от них. Госпожа Морис была очень бережливая хозяйка и определяла, кому что следует. Марья, кухарка, стряпала для нас прекрасную похлебку, но из мяса похуже сортом. Кроме того, Лора настаивала на том, чтобы нам давали поменьше мясного, говоря, что комнатные собаки болеют от слишком сытной пищи. Днем и в ужин мы получали хлеб с молоком или похлебку из собачьих сухарей.

Я всегда ел очень шумно. Обрезанные уши были, верно, причиной почти постоянного моего насморка, от которого мне было часто трудно дышать, что и заставляло меня, когда я ел, дышать особенно тяжело и громко. В холодную погоду мне становилось хуже.

— Вот ты опять простудился, Джой, — сказала Лора, ставя мне глубокую тарелку с едой. — Когда поешь, поди сюда и растянись у огня. Что ты? Или еще поесть захотел?

Я тявкнул в знак согласия, и она наполнила мою тарелку во второй раз.

Лора никому не позволяла вмешиваться в дело нашего кормления. Раз она увидала, что Вилли дразнил меня костью и все вырывал ее у меня из зубов.

— Вилли, — обратилась к нему Лора, — что бы ты сделал, если бы я подошла к тебе, когда ты собираешься покушать жареного с картофелем, и вырвала у тебя тарелку?

— Не знаю, что бы я сделал, — отвечал Вилли, смеясь, — но мне бы очень захотелось тебя побить.

— Вот видишь! Я думаю, что и Джой с удовольствием покусал бы тебя, когда ты мешаешь ему есть. Не выводи его из терпения.

После этого разговора Вилли никогда больше не приставал ко мне во время еды, чему я был очень рад, так как раза два на меня находило сильное искушение порычать на него.

После ужина Лора ушла наверх, и я пошел за ней. Она села в низенькое кресло и принялась читать, а я растянулся на ковре подле нее.

— Знаешь ли ты, Джой, — обратилась она ко мне с улыбкой, — почему ты царапаешь землю, ложась спать, точно ты готовишь себе ямку и несколько раз повернешься, укладываясь?

Конечно, я ничего про это не знал и вытаращил на нее глаза.

— Вот видишь ли, — продолжала она, — давно, давно собаки не жили в домах, как ты, Джой. Они были дикие звери и бегали в лесах. Они скребли землю и листья, делая себе ямку, чтобы в ней спать. Привычка эта перешла и к тебе, Джой, по наследству от твоих предков.

Мне показалось очень интересным то, что она говорила, и я охотно послушал бы еще что-нибудь о моих предках, но в эту минуту вошли остальные члены семьи. Я очень любил, когда все собирались вечером в нашей уютной гостиной. Госпожа Морис шила, мальчики читали или учили уроки, господин Морис зарывался в свою газету, а мы с Билли лежали у камина на ковре.

Мне очень хотелось спать в тот вечер, а Нед все задирал меня, не давая уснуть. Он любил-таки подразнить меня. Хотя я и знал, что он дурачит меня, но я не мог отвести от него глаз.

Он закрылся книгой от матери, сам же закинул голову назад и широко открыл рот, как будто собираясь выть. Я не выдержал и громко залаял. Госпожа Морис крикнула на меня:

— Что это, Джой! Молчать!

Мальчики все посмеивались, зная проделки Неда. Только что я собрался во второй раз залаять, за что, верно, был бы выгнан из комнаты, когда дверь отворилась, и на пороге явилась молодая девушка Бесси Дрюри.

На ней были теплая шапка и большой платок, накинутый на плечи. Она перебежала улицу из дома напротив нашего.

— Госпожа Морис, — заговорила она быстро и очень оживленно, — позволите ли Вы Лоре переночевать у меня? Сегодня моя мама получила телеграмму из Бангора, извещающую ее о серьезной болезни ее тети, госпожи Каль. Мама хочет с ней повидаться, и папа сейчас везет туда маму. Я остаюсь одна дома; мама просит вас отпустить ко мне Лору.

— А Вы не можете придти ночевать к нам? — спросила ее госпожа Морис.

— Мама хотела бы, чтобы я осталась дома, — отвечала девушка.

— Хорошо, я думаю, что Лора с удовольствием пойдет с Вами и останется у Вас ночевать, — сказала госпожа Морис.

— Конечно! — прибавила Лора с улыбкой. — Я приду к тебе через полчаса.

— Благодарю вас, госпожа Морис, и тебя, Лора.

С этими словами Бесси Дрюри ушла домой.

— А кто-нибудь постарше остается у них в доме? — спросил господин Морис после ухода молодой девушки.

— О, да! — ответила его жена. У госпожи Дрюри есть старая няня, которая лет двадцать в доме, и, кроме нее, остаются при доме две горничные да кучер Дональд, который ночует в конюшне. Беспокоиться за девочек нечего.

— И прекрасно, — заметил господин Морис, снова принимаясь за газету.

Люди не знают, как хорошо собаки понимают все, что говорится около них. Мы не понимаем каждого отдельного слова, но всегда схватываем смысл. Так и теперь: я отлично сообразил, что господин Морис беспокоится о Лоре, что она уйдет ночевать в чужой дом, и я тотчас решил, что пойду с ней. Когда она сошла с сумкой вниз, я встал за ней.

— Милый мой Джой, — сказала она, я тебя не возьму с собой.

Я протиснулся в дверь за нею после того, как она простилась со своими.

— Джой, ступай домой! — сказала она твердо.

Я послушно отступил к двери, но так жалобно завыл, что она спросила:

— Что с тобой, Джой? Слушай, ведь я завтра утром вернусь. Не визжи, пожалуйста!

Она затворила дверь, оставив меня в доме, а сама ушла. Я чувствовал себя очень несчастным и стал метаться взад и вперед, громко воя. Госпожа Морис посмотрела на меня через очки.

— Мальчики, — сказала она, — видали ли вы когда-нибудь Джоя в таком волнении?

— Нет, мама, — ответили они.

Господин Морис, любивший меня больше всех других домашних зверей, пристально посмотрел на меня. Я подбежал к нему и положил ему на колени передние лапы.

— Слушай, мать, — обратился он к жене, — выпусти собаку.

— Хорошо, — сказала госпожа Морис, немного озадаченная.

— Джек, добеги до соседей с собакой, расскажи, какой она тут подняла вой и попроси от меня оставить ее с Лорой на ночь.

Джек схватил шапку и бегом пустился через улицу по дорожке, усыпанной щебнем, к дому господ Дрюри.

Они жили в большом белом строении, с деревьями в палисаднике и большим садом сзади. Это были богатые люди, принимавшие много гостей. Я часто издали видел нарядных дам и кавалеров, выходивших из карет и входивших в подъезд. Собак и вообще каких бы то ни было животных они не держали, так что мы не забегали к ним.

Джек передал меня девушке, явившейся на его звонок. Она улыбнулась, услышав его просьбу, и повела меня наверх.

На верхней площадке пожилая женщина укладывала большой сундук. Дама, стоявшая подле нее, закричала, увидав меня:

— Няня, няня! Смотрите, что это за гадкая собака? Откуда она явилась? Сусанна, прогоните ее скорей!

Я не шевелился, а девушка передала барыне то, что сказал Джек.

— Ну, это другое дело! — заметила дама, выслушав ее. — Если собака принадлежит Морисам, то это, наверное, благовоспитанное животное. Скажите молодому барину, что я очень благодарю его маму за то, что она позволила Лоре ночевать здесь. Скорей, няня, сейчас надо ехать!

Я тихонько вошел в гостиную и с радостью увидел мою милую Лору. Подле нее была чужая барышня, и они обе торопливо укладывали дорожную сумку.

Через минуту явился господин Дрюри, поднялась суета прощания, и господа уехали, а мы остались одни в затихшем доме.

— Няня, вы, верно, устали: ступайте спать, — сказала Бесси. — А вы, Сусанна, подайте ужин в столовую. Что ты хочешь кушать, Лора?

— А ты? — спросила Лора, смеясь.

— Горячего шоколада с бисквитом.

— И я хочу того же, — сказала Лора.

— Принесите еще пирога, Сусанна, — попросила Бесси служанку, — да захватите чего-нибудь для собаки. Я думаю, она охотно скушает кусок индейки, оставшейся от обеда.

Если бы у меня были уши, я бы их навострил при этих словах. Жаркое было для меня редким лакомством.

Какой вышел веселый ужин! Обе девушки сидели за большим обеденным столом, попивая шоколад и весело болтая, а я старательно глодал вкусные кости, не разбрасывая их с газеты, которую мне подстелила Сусанна.

Бесси, глядя на меня, смеялась до слез.

— Настоящий благовоспитанный господин, — говорила она про меня. — Посмотри, Лора, как он лапами придерживает кость, чтобы ничего не запачкать около себя. О, Джой, какая ты смешная собака! Не правда ли, ты доволен своим ужином?

— Однако, не пора ли нам спать? — сказала Лора, когда стенные часы в передней пробили одиннадцать.

— Пожалуй, пора, — отвечала Бесси.

— Где же будет ночевать собака?

— Не знаю, — возразила Лора, — дома он большею частью ночует в конюшне или в конуре Джима.

— Не приготовить ли ему постельку в кухне? — спросила Бесси.

Сусанна устроила мне отличную постель подле плиты, но я не хотел оставаться один на кухне; поэтому я громко залаял, как только меня заперли там.

Лора даже рассердилась на меня, но что же мне было делать с собой? Я пришел в этот дом с тем, чтобы охранять Лору, и не мог ее покинуть. Меня взяли наверх в спальную Бесси. Это была красивая комната с мягким ковром, в ней стояли две кровати. Девочки сдвинули их, чтобы продолжать разговор, лежа в постелях.

Я слышал, как Бесси сказала Лоре, перед тем как потушить свечку:

— Не пугайся, если тебе ночью послышатся шаги. Наша старушка-няня спит напротив нашей комнаты через площадку, она встает ночью и приходит смотреть, спокойно ли я сплю.

Поговорив довольно долго, девочки, наконец, заснули. Лора перед сном простила меня, дав мне лизнуть свою руку.

Я очень устал и сладко заснул на мягком меховом коврике подле кровати Лоры. Но как ни крепко я спал, а и во сне чутко прислушивался и то и дело просыпался.

Раз Лора разбудила меня, повернувшись в постели, в другой раз Бесси засмеялась во сне; кроме того, мороз скрипел деревьями.

Когда большие часы на верхней площадке били, я всякий раз тоже просыпался. Помню, они только что пробили какой-то час. Я вскочил. Мне снилось мое раннее детство: Дженкинс преследовал меня с большим кнутом, а я убегал от него. Даже наяву у меня еще тряслись ноги.

Я обошел комнату. Девочки спокойно спали. Я подошел к двери, ведущей на площадку. Из противоположной двери комнаты светился слабый огонек ночника. Я перешел туда, заглянул в щель двери и увидел нянюшку, которая крепко спала, тяжело дыша и что-то бормоча во сне.

После этого я вернулся на свое место и постарался заснуть, но сон не шел ко мне. Какое-то странное беспокойство охватило меня, и я все ходил по комнате. Потом я опять вышел на площадку и прислушался. Наконец, я решил сойти в переднюю, а потом уж лечь спать.

В этом доме везде были постланы такие мягкие ковры, что мои лапы неслышно ступали, как кошачьи, не то что на клеенке у Морисов. Я осторожно обошел переднюю, останавливаясь подле каждой двери и нюхая у щелей. Внизу не было ночников; везде было совсем темно, но вот из-под двери столовой показалась маленькая полоска света. «Странно, — подумал я, — не может быть, чтобы еще кто-нибудь ужинал. Ужин давно кончился, зачем в столовой свет?»

Я подошел к двери, и потянул носом воздух. Оттуда донесся до меня очень ясный человеческий запах. Еще минута, и я узнал человека по запаху. Там был Дженкинс!

Глава XIII

КАК МЫ ПРОГНАЛИ ВОРА

Что делал этот злой человек в доме, где проводит ночь Лора?

Я из себя выходил от беспокойства и лаял изо всех сил, бросаясь на дверь столовой, скребясь в нее, стараясь ее отворить тяжестью моего тела. Мне казалось, что я с ума сойду, если мне не удастся выломать эту дверь. Я иногда останавливался и прислушивался, — тогда я слышал за дверью шум переставляемой мебели; вдруг мне показалось, что стул упал и кто-то отворил окно.

Я обезумел при мысли, что Дженкинс так близок от меня; я решительно забыл и думать об опасности, грозившей мне, если я попаду в его руки; он, конечно, убил бы меня. Ведь я не был ни великаном, ни особенным силачом!

На мой отчаянный лай откликнулись, наконец, из верхнего жилого этажа; я взбежал до половины лестницы, потом бросился опять вниз. Как было мне созвать прислугу, и в то же время удержать Лору наверху? Она показалась на площадке в белом капоте, с распущенными волосами, которые она придерживала одной рукой, между тем, как сама перевесилась через перила и глядела вниз испуганными глазами.

— Собака взбесилась! — кричала Бесси. — Няня, вылейте на нее ведро воды.

Но няня оказалась благоразумнее своей хозяйки. Она поспешно сошла, волоча за собой одеяло, которое захватила нечаянно с постели; завязки ее ночного чепца развязались и болтались по бокам.

— Воры в доме, — закричала она: — собака их чует.

Она не подошла к двери столовой, но прямо прошла кверху и, отворив наружную дверь, стала громко звать на помощь.

— Полицейский! сюда скорей, режут! — кричала она.

Старуха подняла шум хуже моего. Я выскочил в отворенную дверь и пробежал дорожкой к калитке в ту самую минуту, как кто-то перепрыгнул через нее. Я еще громче залаял, зовя на помощь Джима, который должен был теперь услыхать, и, не задумываясь, перескочил через затворенную калитку на улицу вслед убегавшему вору.

Должно быть, я совсем взбесился, почуяв Дженкинса. Никогда еще я не приходил в такую ярость: я преследовал его с таким же озлоблением, как он сам прежде гонялся за моей матерью и за мной.

Старик Джим узнал мой лай и вскоре присоединился ко мне. Мы вместе пустились бежать по улице и на повороте увидали того, за кем мы гнались. Я злобно зарычал, наскочил на него и укусил за ногу. Он обернулся, и я узнал, несмотря на темноту, неприятное лицо моего бывшего хозяина.

Он очень, по-видимому, рассердился на Джима и на меня, потому что захватил горсть каменьев с мостовой и кинул ими в нас, произнося бранные слова. В эту минуту впереди нас раздался резкий свисток; ему ответил такой же свисток сзади. Дженкинс издал какой-то странный горловой звук и бросился в переулок.

Я испугался, что он скроется, и наскочил на него, но он откинул меня ногой к стене, причем нанес несколько ударов палкой, поднятой им на дороге. После того он, не переставая, бросал в меня камнями.

Но я не сдавался, хотя кровь из ран слепила глаза. Джим горячо за меня заступался.

Вскоре Дженкинс добежал до какой-то высокой стены. Он оглянулся и быстро полез через стену. Я не мог перепрыгнуть через такую высокую стену, и Дженкинс исчез за нею.

Мы побежали домой и увидали огни на нашей улице; люди перебегали от нашего дома к дому Дрюри; мальчики Морисы были тут же, они выскочили едва одетые и дрожали от холода. Кучер Дональд со взъерошенными волосами тоже суетился с фонарем в руках. В соседних домах показался свет; многие люди высовывались в окна и спрашивали, что такое случилось.

Мы с Джимом, как прибежали к своему дому, так и повалились в изнеможении. У Джима кровь струилась со спины, а я был весь покрыт ранами.

Нас скоро заметили наши хозяева и окружили нас. Госпожа Морис расплакалась, увидев в каком я находился положении. Она взяла меня на руки и пошла со мной в дом, а Джек увел Джима.

В гостиной подле камина сидели Лора и Бесси. Они обе тотчас принялись промывать нам раны и сделали перевязки, после чего мы улеглись на ковре у огня.

— Спасибо тебе Джой, — сказала Бесси. — Папа и мама будут благодарны тебе за то, что ты сберег их дом. Ну, что нового, Джек? — спросила она, когда мальчики вошли в гостиную.

— Полиция делала допрос Вашей няни и осмотрела весь дом. Знаете, что она предполагает? — говорил Джек в большом возбуждении.

— Что такое? — спросила Бесси.

— Вероятно вор собирался, взяв серебро, зажечь дом, потому что в столовой на полу нашли бутылку с керосином и коробку спичек.

Бесси даже вскрикнула от испуга.

— Итак, мы могли бы сгореть, — сказала она. — Ведь если б в столовой загорелось, то огонь легко бы перешел в другие комнаты.

— Конечно, — ответил Джек.

— Верно ли, что он хотел поджечь дом? — спросила Лора.

— Иначе нельзя объяснить появление бутылки с керосином, брошенной на полу вместе с мешком, в котором вор собрался, как видно, унести столовое серебро.

— Страшно подумать о том, что могло бы случиться, — заключила Бесси. — Милый, дорогой мой Джой! Ты, может быть, спас нам жизнь.

С этими словами она поцеловала меня в некрасивую, распухшую морду. Я никогда не забуду ее ласки.

После того я долго поправлялся, потому что был серьезно помят и ранен.

Глава XIV

НАША ПОЕЗДКА В РИВЕРСДЭЛЬ

Раз в два года Морисы посылали своих детей на лето к друзьям и родным в деревню, чтобы дать им понятие о деревенской жизни и о прекрасном деревенском воздухе, — хотя и в Ферпорте воздух был очень хорош, и многие приезжали сюда на лето, но все-таки это был город. В первое лето моего пребывания в семье Морисов, Джек и Карл поехали к дяде в штат Верпонт, Нед и Вилли — к незамужней тетке, жившей в Белых горах, а Лора — к дяде в Лью-Гэмпшир.

Родители их проводили лето в городе, и на их попечении оставалась большая часть домашних зверей. Некоторые любимцы, однако, отправлялись со своими хозяевами: госпожа Морис позволяла детям увозить зверей только туда, где их любили, боясь в противном случае, что непрошенный гость надоест в доме и не встретит радушного приема.

Лора уехала раньше других, потому что она за зиму похудела и побледнела. Мы выехали в начале июня; я говорю мы, так как Лора объявила, что не расстанется со мной.

Вся семья провожала нас на железную дорогу. К моему ошейнику прицепили цепочку и повели меня к багажной кассе, где для меня были взяты два билета: один — прикрепили к ошейнику, а другой — Лора взяла себе. Меня ввели в багажный вагон и посадили на цепь у стены в углу. Я слышал, как господин Морис утешал Лору, говоря, что нам ехать недалеко, что со мной не случится ничего плохого.

На станции было очень душно и суетливо: люди бегали взад и вперед, то и дело раздавались свистки. Носильщики торопливо вносили багаж в мой вагон и швыряли его так неосторожно, что я каждую минуту ожидал попасть под какой-нибудь тяжелый сундук или ящик.

Сначала Лора стояла у двери и смотрела на меня, но когда вагон был загроможден, она ушла. Господин Морис просил служителей получше смотреть за мной, и я слышал, как зазвенели деньги, которые он дал им на чай.

Было начало июня. После долгой и холодной зимы погода вдруг сделалась очень жаркая. Мне было душно и неприятно в тесном вагоне; кроме того, когда заперли двери, я очутился в полной темноте, что при грохоте поезда и частых свистках очень пугало меня; мне даже сделалось дурно. Я не смел лечь и сидел, не шевелясь, желая одного, как бы скорей добраться до Риверсдэльской станции.

Но мне суждено было испытать до приезда еще настоящий испуг. В моей памяти мелькали разные грустные случаи с путешествующими зверями. Так, в феврале месяце один знакомый наших соседей Дрюри привез им сторожевую собаку из Нью-Йорка. Плутон — так звали собаку — рассказывал мне, как он мучился всю дорогу. Его, как и меня посадили на цепь в багажном вагоне, причем хозяин дал перед отходом поезда на чай кондуктору багажного вагона, поручив ему уход за собакой. У кондуктора, по словам Плутона, был красно-сизый нос, и он не пропускал ни одной остановки, чтобы не выпить и не закусить, между тем, как Плутон сидел голодный, мучимый жаждой до самого Ферпорта. Когда поезд прибыл на место, и дверь багажного вагона отворилась, несчастная измученная собака бросилась вон, чуть не сшибла с ног хозяина и принялась жадно есть снег, падающий на платформу; покончив с ним, она стала лизать замерзшие стекла окон.

Хозяин ее рассердился на кондуктора и сказал, что он будет на него жаловаться. Вспоминая рассказ Плутона, я не думал, что мне придется испытать нечто подобное, так как мне не предстояло длинного путешествия.

Я заметил, что, когда поезд замедляет ход, мы подходим к станции. На одном из таких замедлений мне представилось, что мы подходим к Риверсдэлю, как вдруг вагон сильно встряхнуло, и мы остановились.

Слышно было, как люди забегали, крича что-то; в мой вагон никто не заходил. «Что бы это могло быть? Не случилось ли несчастья? — подумал я. — Может быть с Лорой неблагополучно?»

Я стал неистово лаять и рваться с цепи, но прошло много времени, и никто не входил ко мне. Думаю, однако, что люди снаружи должны были услышать мой отчаянный лай. Сколько раз я бегал на такие крики о помощи со стороны людей и старался им помочь.

Наконец, — мне показалось, что наступила уже ночь, — дверь в конце вагона отворилась.

— Да нет же, сударыня, — сказал мужской голос, — в этом вагоне багаж на Нью-Йорк; не может быть, чтобы они сюда посадили вашу собаку.

— Уверяю вас, что это тот самый вагон, куда ее посадили, — отвечал знакомый мне голос Лоры. Пожалуйста, велите ее выпустить; она, должно быть, в страшном испуге.

Ко мне подошел какой-то человек и, ворча на то, что я здесь помещен, отвязал мою цепь.

— Иные люди швыряют живую тварь не лучше, чем бесчувственную кладь, — сердито сказал мой освободитель и ласково потрепал меня.

Я обезумел от радости увидав мою милую Лору.

Однако, я так бешено лаял, что потерял голос, и мог только тем выразить свою радость, что ласкался и терся о платье Лоры.

Она очень встревожилась за меня. Смеясь и плача в то же время, она говорила:

— Ну, перестань, Джой!

— Кажется, собака потеряла голос, — заметил человек, выпустивший меня на свободу.

— Это преступление — запирать бедное животное в такой темноте и в духоте, — сказала Лора, с трудом находя ступеньки из-за слез, мешавших ей смотреть.

Человек помог ей и сказал:

— Вы не беспокойтесь, барышня, собака скоро поправится. Ей не так-то тяжело досталось. Вот вы бы посмотрели, что делалось несколько лет назад в поездах на Чикаго. Там всякую скотину: быков, баранов, поросят, запихивали в такую тесноту, что несчастные животные, намучившись от жажды, с обломанными рогами, избитые, доходили полумертвые до места назначения; бывало и так, что немало их в дороге дохло, и их выбрасывали вон.

Лора слушала его с бледным лицом.

— Неужели так и теперь перевозят скотину? — спросила она.

— Нет! нет! — отвечал мужчина. — Теперь много лучше устроено, есть новые железнодорожные правила. Но ведь животные имеют дело с жестоким обращением не на одних железных дорогах. Везде на свете происходит много злого, о чем мы не слышим только потому, что немая тварь не может жаловаться. Плохо пришлось бы людям, если бы звери могли говорить.

Он поклонился и поспешил на другой конец платформы. Лора, сильно взволнованная разговором, тихонько пробиралась между углем и дровами, разбросанными по платформе: она вошла в маленькую залу небольшой железнодорожной станции, подвела меня к фильтру с водой, нацедила себе в горсть воды и дала мне вылакать. Потом она села, я положил голову ей на колени, и она стала нежно растирать мне горло. Кругом нас сидели пассажиры; из их разговоров я понял, что случилось с нашим поездом. На этой станции был разъезд. Товарный поезд должен был ждать, пока не пройдет наш поезд. Но стрелочник забыл перевести стрелку, вследствие чего мы наскочили на товарный поезд. По счастью, наш поезд уже сильно замедлил ход, иначе могло бы случиться гораздо большее несчастье. И то наш паровоз был настолько поврежден, что нельзя было ему идти дальше. Приходилось ждать, пока подадут другой.

Сидя подле Лоры, я заметил странного старого господина, похожего головой на пуделя. Он сложил руки на набалдашнике палки и не сводил глаз с Лоры.

Вдруг он вскочил и подойдя к ней, сел подле нее.

— Какая некрасивая собака! — сказал он, указывая на меня.

— На мой взгляд она очень красива, — тихо сказала Лора.

— Вы так говорите, потому что это ваша собака, — сказал старик, бросив на меня испытующий взгляд. — Да что с ней случилось?

— Она в первый раз едет по железной дороге; ей показалось страшно, — отвечала Лора.

— Не удивительно, — сказал старик. — Никто и понятия не имеет о том, что терпят звери в путешествии. Если бы вы видели все, что мне пришлось на моем веку увидать, вы, верно, в рот не взяли бы мяса, милая барышня.

Лора сморщила лоб.

— Я слышала кое-что по этому поводу, — сказала она дрожащим голосом. — Воображаю, что делается на железных дорогах!

— Делаются поистине ужасные вещи, — подтвердил старик. — Представьте себе скотину на западном длинном пути! Летом она задыхается от жары и томится жаждой, зимой голодает и мерзнет. Кроме того, ее подвергают мучениям морской переправы. Сколько из всего числа животных погибает на дороге, а других привозят в состоянии, близком к издыханию.

Странный старичок вскочил и заходил в волнении по комнате. Я радовался, что он отошел от нас, потому что Лору очень волновали рассказы о жестокостях со зверями.

Старик говорил громко; его слушали другие пассажиры; между ними находился молодой человек с красивым, но холодным лицом. Казалось, он не одобрил выходки старика, заставившего Лору расплакаться.

— А вы не находите, милостивый государь, — сказал он, — обращаясь к старику, — что есть доля ложной чувствительности во всех этих толках о любви к животным? Животные созданы для того, чтобы служить людям.

— Предположим даже, что это так — возразил старик. — Но разве из этого следует, что они должны страдать, служа нам? Я видел столько жестокости в обращении людей со зверями, что уверен в одном: люди будут отвечать за преступления, совершаемые ими везде на свете над бессловесной тварью.

Молодой человек не стал спорить, он задумался. За него отвечала старику старая дама, поразившая меня своей наружностью. Я никогда не видал лица прекраснее, чем у этой старушки. Волосы ее были белы как снег, лицо покрыто глубокими морщинами, но она была высока и стройна, и выражение ее лица было так же приятно, как у Лоры.

— Не думаю, чтобы все люди были злодеи, — сказала она. — Большая часть людских злодеяний происходит от невежества и от легкомыслия.

— Вполне с вами согласен, сударыня, — поспешно отвечал разгорячившийся старик.

— Я много путешествовала, — продолжала старая дама, — и мне приходилось разговаривать со многими хорошими и умными людьми о том, как дурно люди обращаются с животными. И что же? Оказывается, что никто об этом просто и не думает. Обратите внимание любого человека на совершающиеся жестокости, и он непременно воскликнет: «Не может быть! Неужели такие вещи творятся на свете?» Зачастую вы услышите восклицание, что надо бороться с этим злом, и люди, участие которых возбуждено вами, будут спрашивать: «Что же надо делать, чтобы искоренить жестокое обращение со зверями?»

— Да, сударыня, и я спрошу вас, что надо делать? — воскликнул старик, нетерпеливо топая ногой.

— То же, что бы я посоветовала делать в борьбе с пьянством, — ответила дама, улыбаясь, — надо воспитывать молодежь в духе человечности. Я бы всеми силами любви и науки твердо укореняла в умы школьников и школьниц знание того, что так же, как вино и водка разрушат их тела, жестокость к какой бы то ни было живой твари, омрачит и исковеркает их чистые души.

— Мне кажется бесполезным рассчитывать до такой степени на врожденное чувство добра в человеке, — сказал молодой человек с суровым лицом. — Что ни проповедуют разные сторонники человечности и благородства, а большинство людей более склонно к дурному, нежели к хорошему! Ведь вы не можете сделать ваших детей совершенно хорошими?

— Мы не ожидаем этого, — возразила старушка, спокойно взглянув на говорившего. — Не спорю, что человеческому сердцу свойственны и другие побуждения, но тем важнее нравственное воспитание, которое борется с дурным, прививая доброе и возвышенное. Я давно живу на свете и должна сказать, что за долгое время моего опыта среди людей встречала много хороших сторон в людях и в одном твердо убедилась: впечатления детства неизгладимы. — Вот почему так важно, чтобы они были хорошие. Признайтесь сами, разве вы не помните ярче всего остального то время, когда вы стояли подле вашей матери и держали ее руку, пока она нежно целовала вас?

Во время этого разговора нам подали новый паровоз. Многие пассажиры заторопились садиться в вагоны, в том числе и нетерпеливый старик. Лора спешила завязать плед, и мне очень хотелось ей помочь; вскоре около нас остались только старушка с приятным лицом и молодой человек.

— Да, я хорошо помню время, о котором вы говорите, — отвечал молодой человек взволнованным голосом. — Теперь у меня нет матери: она умерла.

— Бедный юноша! — с нежной лаской в голосе сказала старушка, положив руку на его плечо.

Они оба стояли, и она была выше его ростом.

— Да благословит вас Бог! — продолжала она. — Я уверена, что сердце у вас доброе. У меня четверо взрослых сыновей; вы мне напоминаете моего младшего. Если вы когда-нибудь будете в Вашингтоне, приезжайте ко мне.

Она назвала себя. Молодой человек горячо поблагодарил ее за ее внимание. После этого он вышел, а старая дама обратилась к Лоре.

— Дайте я вам помогу, моя милочка.

— Будьте так добры, — сказала Лора. — Я никак не могу застегнуть этот ремень.

В несколько секунд наш поезд был готов, и мы все радостно поспешили в вагоны.

Так как до нашей станции оставалось только несколько миль, то кондуктор позволил Лоре взять меня в свой вагон. Она постелила накидку на скамейку против себя, и я сел на нее, с удовольствием глядя в окно на прелестные зеленые луга, залитые июньским солнцем, мимо которых быстро летел поезд. Как хорошо было в этом вагоне! Хуже всего для зверя — это быть запертым в темноте и не видеть куда едешь!

Старая дама села подле Лоры; она тоже смотрела в окно.

— Что может быть прекраснее хорошего июньского дня? — сказала она.

— Да, да!… — отвечала Лора. — Грустно встречать осень и холодную зиму!

— Нет, милочка, не говорите этого, — возразила дама. — Осень и зима готовят нас к новой весне.

— Да, это так… — сказала Лора. — Вы, верно, очень любите зверей, — заметила она, немного погодя, с некоторым смущением, видя, что старушка наклонилась ко мне и погладила мои обрезанные уши.

— Очень люблю, моя милочка, — отвечала она Лоре. — У меня дома четыре лошади, две коровы, ручная белка, три собаки и кошка.

— Какая вы счастливая! — заметила Лора.

— О, конечно!… Да, я еще забыла мою однорогую жабу, Дисю, которую я достала в Калифорнии. Она живет в теплице и благоденствует. Когда я прихожу, она протягивает свою рогатую головку, чтобы я ее почесала.

— Я совсем не понимаю, как можно быть злым с животными, — сказала Лора.

— И я тоже не понимаю, дитя мое. Я всегда смотрела с глубоким огорчением на всякую жестокость к зверю. Помню, еще маленькой девочкой, когда я, бывало, гуляла по улицам Бостона, я вся тряслась, если видела, что извозчики или ломовые бьют и истязают своих лошадей, нагруженных слишком большими тяжестями. Я была такая маленькая, что боялась заступиться за бедных животных и, придя домой, только горько плакала на коленях матери, спрашивая ее, неужели ничем нельзя помочь горю. Моя мать в слепой любви ко мне старалась утешить меня и развлечь, причем всем было приказано оберегать меня от каких бы то ни было грустных зрелищ. Но страдания невинных зверей не прекращались от того, что я их не видела, и когда я выросла, я поняла свое малодушие, я стала говорить всем знакомым, что мир полон стенаний страждущей немой твари и что этому не будет конца, если мы не будем бороться с этим злом. По моим настояниям основалось несколько обществ покровительства животным. Они сделали и делают много добра не только зверям, но и человеку. Я уверена, что говоря жестокому человеку: «Нельзя переутомлять, истязать, мучить и убивать зверей, нельзя оставлять их голодными», мы приближаем его к царствию небесному. В писании сказано: «Что посеешь, то и пожнешь!» Семена несправедливости и злобы дадут нездоровые всходы. Тот, кто бьет лошадь, сам в эти минуты в тысячу раз больше зверь, нежели его невинная жертва. Если бы люди только поняли эту истину, что всякое злое дело падает на голову того, кто его делает… Однако, дитя мое, я заговорилась. Вот и станция ваша. Прощайте, дай Бог вам сохранить на всю жизнь ваше доброе личико и кроткое сердце! Я надеюсь, что мы еще когда-нибудь встретимся.

Она пожала руку Лоры и погладила меня на прощанье. Через минуту мы уже стояли на платформе, а она улыбалась нам в окно.

Глава XV

ЛОЩИННАЯ ФЕРМА

— Здравствуй, девочка! — приветствовала Лору толстая женщина средних лет с оживленным и румяным лицом. — Как я рада тебя видеть! Это и есть твой Джой? Ну, добро пожаловать, «Красавец Джой»! Я приготовила для тебя вкусную кость. А вот и дядя Джон.

К нам подошел высокий красивый мужчина, маленькая ручка Лоры исчезла в его объемистой ладони.

— Рад тебя видеть, Лора, — сказал он. — Как поживаешь, Джой? Я много слышал о тебе.

Я был очень польщен их вниманием; кроме того, я не помнил себя от радости, что выскочил из вагона, и неугомонно прыгал около ног Лориных родных.

Мы пошли во двор станции, где в тени больших деревьев стояла повозка, заложенная двумя сильными вороными лошадьми. Они навострили уши и весело зафыркали, увидев подходившего к ним хозяина. Я сейчас же заметил, что они любят его. Господин Вуд взял их под уздцы.

— Ну, смирно, смирно, Клив и Песер! — сказал он.

Когда госпожа Вуд, Лора и я поместились в повозке, хозяин вскочил в нее и взял вожжи в руки. Вороные быстро покатили нас по дороге. Я сидел рядом с господином Вудом и с наслаждением вдыхал свежий душистый деревенский воздух. Я был так рад, что попал в деревню! Какие прогулки я собирался совершать по зеленым полям и лугам! Хотелось бы найти товарища; я не знал, есть ли собака у господина Вуда, но Лора, конечно, скоро разузнает, какие на ферме есть животные.

От станции до дома было немного более мили. Дорога шла между разбросанными домиками вдоль засеянных полей. Лора рассказывала дяде и тетке про своих домашних и спрашивала про своего двоюродного брата Гарри, который, как оказалось, еще не приезжал из школы на летние каникулы. Я не говорил еще, что Гарри был пасынок Лориного дяди, женившегося на вдове, так что он не был кровным родным Морисов, хотя они и называли его двоюродным братом.

Я обрадовался, узнав, что Гарри скоро ждут домой. Ведь я хорошо помнил, как он спас меня. Без него я бы никогда не узнал моей дорогой Лоры и всей семьи Морисов.

Мы доехали до поворота дороги, откуда она шла слегка в гору.

Длинная аллея между двойным рядом высоких деревьев шла к одноэтажному красному кирпичному дому, окаймленному балконом. Перед домом расстилалась большая лужайка, а направо от аллеи стояли хозяйственные постройки. Они были тоже все выкрашены в красный цвет и защищены от зимних метелей густой древесной изгородью.

Усадьба Вудов показалась мне прекрасным местом. Лора не была здесь несколько лет, а потому с любопытством оглядывала все вокруг себя.

— Добро пожаловать! — воскликнула госпожа Вуд, когда я соскочил на землю. — Пойдем, Джой, я познакомлю тебя с кошечкой.

— Тетя Гэтти, отчего вашу усадьбу называют Лощинной фермой, а не фермой Вуд?

— Она так названа из-за хорошенькой лощины за выгоном. Помнишь ее? А вот и котик идет к нам.

Навстречу нам, по большой передней шла серая кошка. У нее была очень красиво разрисованная мордочка; она помахивала пушистым хвостом и мурлыкала в знак приветствия хозяйке. Но, увидав меня, она нахмурилась, взъерошилась, распушила хвост и стала шипеть на меня с самым сердитым видом.

— Бедный Лоло, — сказала госпожа Вуд, подходя к кошке, — у нас была презлая собака, которая ее напугала, вот она и на добрую собаку ощетинилась. Не бойся Лоло, Джой добрый, он не тронет тебя.

Я постарался выразить кошке свое расположение, но она не поддавалась. Прошло несколько недель, прежде чем она привыкла ко мне и допустила меня до своей дружбы. Она была еще молода; первое знакомство с нашим братом оказалось плохим для нее, так что нельзя было удивляться ее неохоте к новому собачьему знакомству.

Из передней несколько дверей вело в комнаты. Одна из них была столовая, куда семья отправилась пить чай и ужинать, между тем, как я улегся на ковре в передней. Я видел обеденный стол, уставленный сиявшей посудой и разными вкусными вещами. Молоденькая девушка, француженка Адель, то и дело вносила в столовую кофе, яичницу, горячие пирожки. Когда семья поужинала, госпожа Вуд угостила и меня таким вкусным ужином, какого я давно не ел.

Глава XVI

ЛОШАДИ ГОСПОДИНА ВУДА

На другое утро я встал очень рано. Так как я спал под дровяным навесом, я мог выйти побегать, когда вздумается.

Навес был позади дома; рядом находился сарай с инструментами. Немного дальше стояла конюшня, от которой были настланы доски по земле до хлебного амбара. Я побежал по дощатой дорожке и заглянул в конюшню. Двери были открыты настежь, и солнце светило внутрь строения. Я увидел несколько лошадей: одни стояли ко мне головами, другие — спиной. Они были на свободе и могли двигаться, сколько хотели.

Кто-то ходил на другом конце конюшни, и я сейчас же узнал господина Вуда. Какая у него чудная, светлая конюшня, подумал я, не то, что у Дженкинса, где так дурно пахло! Здесь воздух был такой же чистый, как на дворе. В стене были вделаны частые решетки для того, чтобы воздух проникал свободно в конюшню, но они были так устроены, что сквозного ветра не могло быть. Господин Вуд подходил то к одной, то к другой лошади, разговаривая с ними бодрым веселым голосом. Он заметил меня и крикнул:

— А, с добрым утром, Джой! Ты встаешь рано. Не подходи к лошадям слишком близко, их напугала моя прежняя собака, пожалуй, они и тебя захотят лягнуть. Собака, что человек: попадется одна дурная, и пойдет про всех дурная слава. Ну что, как тебе нравится моя конюшня, старина?

Господин Вуд все время со мной разговаривал о своих лошадях. Видно было, что они — его гордость.

Я люблю, когда люди разговаривают со мной.

Я внимательно следил за тем, как господин Вуд чистил большую серую ломовую лошадь, которую он называл Голландцем. Он взял щетку в правую руку, скребницу в левую и тщательно работал ими. Почистив лошадь, он обтер ее сукном.

— Хорошая чистка стоит двух гарнцев овса, — сказал он.

Потом он нагнулся и осмотрел подковы.

— Что за скучный человек этот кузнец! — проворчал он. — Все по-своему хочет делать. Говорил я, что Голландца не надо так тяжело ковать, а он все свое; кажется хочет дать мне понять, чтобы я не в свое дело не вмешивался. Мы с тобой, Голландец, отправимся к другому кузнецу. Этого человека ничему не научишь.

Я купил тебя, чтобы ты на меня работал, а не для того, чтобы ты тратил напрасно силы, нося такие тяжелые подковы. Да, Джой, — обратился ко мне господин Вуд, — я хорошо изучил лошадь и пришел к заключению, что заурядная лошадь понимает больше заурядного человека, управляющего ею. Когда я вижу дураков, которые мучат и бьют своих терпеливых лошадей, ничего не понимая в них и считая их за бесчувственный комок земли только с искрой жизни, мне всегда хочется выпрячь лошадей и на их место заложить этих глупцов, да хорошенько поучить их. Вряд ли они выказали бы столько терпенья, как лошади. Посмотри, Джой, на эту лошадь; иной подумает, глядя на нее, что при таком росте у нее вовсе нет нервов, а между тем, она чувствительна не менее девушки. Видишь, как она вздрагивает от легкого прикосновения скребницы. Я купил ее у одного дурака, не знавшего толка в лошадях. Ему продали лошадь с отличным аттестатом, а у него она стала брыкаться, как только подойдет к ней малый. «Видно, у вашего малого рука слишком тяжела», — сказал я ему, когда он мне стал жаловаться на лошадь. — Поверьте мне, что животное никогда ничего не делает без причины». — «Да ведь она простая ломовая лошадь», — возражает он. «Ломовая ли, не ломовая ли, — отвечал я, — это все равно. Я из ваших слов понял, что вам попалась лошадь очень чувствительная. Она может быть при этом ростом со слона. Это еще ничего не доказывает…

Старик заворчал, говоря, что ему в его деле не нужны кровные лошади. Вот я и купил тебя, Голландец». С этими словами господин Вуд погладил большую лошадь и перешел в другое стойло. В каждом стойле было пойло с чистой водой. К пойлам были приделаны подъемные крыши, которые опускались, когда лошадь возвращалась в стойло разгоряченная, чтобы она не пила, пока не остынет. В другое время она могла пить, сколько угодно.

У Вудов был уж такой обычай: держать вдоволь чистой воды для всех зверей.

Даже у меня поставили чашку с водой, хотя я всегда мог пойти напиться у водопоя. Госпожа Вуд просила кухарку Адель позаботиться о том, чтобы вода всегда была у меня наготове.

— Каждому животному хорошо иметь одно определенное место для еды, питья и сна, — сказала она.

Господин Вуд после Голландца занялся вороными, привезшими нас со станции железной дороги.

У Песера оказалась какая-то неисправность во рту. Хозяин внимательно осмотрел его, что было вполне возможно в такой светлой конюшне.

— У меня в конюшне нет темных закоулков, Джой, — опять обратился ко мне господин Вуд, — я задался мыслью не вводить в искушение неряшливых работников. Мне надо солнце везде — в каждом углу моей конюшни. Я не хочу, чтобы мои лошади дышали дурным воздухом, и не желаю, чтобы они пугались на свету после темного помещения. Вот почему мои лошади никогда не хворают.

Он достал с полки бутылку с какой-то жидкостью и полил из нее немного в рот Песера. Лошадь слегка поморщилась, но хозяин ласково уговаривал ее.

— Стой тихо, моя красавица! — говорил он, — сейчас все пройдет.

Лошадь глядела умными глазами на своего хозяина, словно понимая, что он желает ей только добра.

Рядом со стойлом Песера стояла небольшая вороная лошадь на тонких ногах, с неспокойным выражением на худощавой морде. Эта лошадь, несмотря на малый рост и худобу, была хорошая рабочая лошадка, но видно было, что она пошаливает, так что я из осторожности держался подальше от ее копыт.

Господин Вуд ласкал ее и долго с ней возился: это была его любимица.

— Ну, ну! — шутливо говорил он ей, — не капризничай у меня. — Если ты меня укусишь, я дам сдачи. Уж мы с тобой померились силой, и я тебя заставил покориться. Знаешь, Джой, когда я ее купил, у нее была дурная привычка, потому что ее плохо воспитали: бывало, она испугается чего-нибудь и вдруг осадит назад и закружится на месте. Я отучил ее, заставив несколько раз так покружиться, что у нее отпала охота это делать. Так-то, милочка: и лошади, и человеку одинаково полезно уметь, когда нужно, слушаться.

Скэмп — так звали хорошенькую лошадку — мотнула головой и пожевала рукав господина Вуда, но не укусила его. Мне кажется, что она его тоже любила, потому что, когда он ушел от нее, она резко заржала, точно зовя его назад, и он, правда, вернулся к ней и еще приласкал ее.

Всего лошадей на конюшне господина Вуда было шесть. Осмотрев лошадей, хозяин вышел в ворота.

— Каковы у меня лошадки, Джой? — сказал господин Вуд. — Нет у меня кровных лошадей, которых ценят за их родословную, но я не променяю своих добрых простых коней на самых породистых. Я не приучил их к наглазникам, не стригу им хвостов, но они от этого не хуже. Никто не заставит меня надевать наглазники или строгую узду на моих лошадей: я ни за что не стану чем-нибудь мучить моих животных. Нужно быть изрядным простаком, чтобы считать наглазники предохранительной мерой для лошадей, напротив того — большая часть несчастий происходит от них. Право, так. А строгая узда не только мучает, но и уродует лошадь, натягивая все шейные мускулы и заменяя естественный, красивый изгиб лошадиной головы, неловко вздернутой кверху головой. И человеку, и животному часто бывает скверно жить на свете. Ты сам, Джой, должен знать, как бывает иногда дурно на свете. Твои обрезанные уши и хвост свидетельствуют об этом.

Господин Вуд ушел, а я отправился под балкон, где была Лора. Она стояла с распущенными волосами, закутанная в платок, и смотрела на пестрые цветники в саду. Я залаял, и она взглянула на меня.

— Милый мой Джой, — сказала она, — я сейчас оденусь и сойду, и мы погуляем с тобой.

Я лег внизу на большом балконе в ожидании Лоры. Заслышав ее шаги, я вскочил, и мы пошли по дороге к воротам. Когда раздался звонок к чаю, мы с ней бегом вернулись домой. Лора принялась есть с таким аппетитом, что тетка поздравила ее с благотворным действием деревенского воздуха за такое короткое время.

Глава XVII

ПТИЧИЙ ДВОР ГОСПОЖИ ВУД

После чая госпожа Вуд надела большой передник и отправилась на кухню, а я — за нею.

Адель, — сказала она француженке-кухарке, — собрали ли вы чего-нибудь моим курам? Только прошу вас без капли соли.

Адель подала ей целую миску, полную разных остатков еды. Госпожа Вуд позвала Лору в птичник, и мы все отправились знакомиться с курами и цыплятами фермы.

Мы вскоре дошли до курятника, то есть до одного из них, так как их оказалось несколько у госпожи Вуд.

— Разве вы не держите всех ваших кур вместе? — спросила Лора.

— Только зимой, — ответила ей тетя. — Весной я их разделяю на партии. Часть их остается здесь, а другая часть переезжает в огород и плодовый сад, где мы их помещаем в подвижных домиках. Утром и вечером я кормлю каждую партию в ее домике; они отлично знают, что нигде больше их не станут кормить, даже если они придут ко мне в дом; поэтому они знают порядок кормления и никогда не уходят из своих домов в установленные часы. Между утренней и вечерней кормежкой мои куры сами себе промышляют пищу и таким образом истребляют такое множество лесных клопов и всяких вредных насекомых в саду и на огороде, что я бываю вполне вознаграждена за свой труд.

— А не бывает так, что одна партия пожелает соединиться с другой? — спросила Лора, входя в небольшой деревянный домик.

— Нет, они скоро понимают, чего им не полагается делать: перелетать через решетку в цветник или куда-нибудь вон из плодового сада. Конечно, первое время надо зорко следить за ними. Но вообще я должна сказать, что куры вовсе не так глупы, как многие полагают. А какие они хорошие матери! За это я и люблю их.

Я был очень удивлен порядком и чистотой, в которых содержались все деревянные курятники. Везде стояли лестницы, по которым куры отправлялись на насест. Среди обыкновенных тонких и круглых жердочек находились широкие, плоские. Госпожа Вуд объяснила, что здесь сидят большие куры брамапутры. В курятниках было светло, как на дворе, благодаря большим окнам.

— Тетя, я никогда не видала таких светлых курятников! — воскликнула Лора.

Госпожа Вуд, нагнувшаяся в менее светлое отделение, где были гнезда для высиживания яиц, выпрямилась и с удовольствием посмотрела на большие окна своего курятника.

— Да, — сказала она, — во всем Новом Гэмпшире не найдется курятника с такими большими окнами. Глядя на них, я всегда вспоминаю курятник моей матери. Когда я была девушкой, никто не имел понятия о том, что куры любят свет и тепло. Бывало, всю зиму куры наши сидели в холодном, темном курятнике и часто гребешки их отваливались. Если бы у нас было соображение, мы могли бы понять, что куры любят тепло, уже из того, что они всегда выходили днем на двор погреться на солнце. Бедные куры! Они с холода и не неслись всю зиму.

— Вы очень любите ваш птичий двор, тетя? — спросила Лора.

— Еще бы, моя милая! Я тебе покажу мою Пеструшку, которая одна за год снесет столько яиц, что у меня окупаются подписка на газету и расходы на мое платье. Конечно, с курами много хлопот: у них заводятся мелкие насекомые, от которых их можно избавить только тщательным смазыванием и опрыскиванием карболовой кислотой. Кроме того, надо держать для них запас отрубей и очень следить за высиживанием яиц. Надо, чтобы каждая наседка вовремя поела и погуляла. О, да тут есть сотня забот! Но если кто-нибудь хочет иметь куриное хозяйство, без этого невозможно вести дело.

— Я еще одну необыкновенную вещь заметила у вас, — сказала Лора, — у вас устроены большие бассейны с чистой водой, между тем как в других местах курам ставят воду в мелкой посуде.

— В такой посуде скоро заводится много грязи, — сказала госпожа Вуд. — А я думаю, что курам вреднее всего пить грязную воду. Мои куры привыкли к такой же чистой воде, какую я пью сама, а зимой я ее подогреваю. С утра бассейны наполняются кипятком, так что вода до вечера остается почти теплая. Пойдем посмотрим моих бронзовых индеек. Они не нуждаются в домах, так как круглый год сидят на деревьях.

Мы пошли к индейкам. Их было много, и Лора восхищалась переливающимися цветами их оперенья. Некоторые из них были очень велики. Признаюсь, мне они не понравились, потому что они бросались на меня, громко клохча.

Везде, куда нас водила госпожа Вуд, была та же образцовая чистота.

Кур мы, однако, еще не видали совсем, кроме немногих наседок. Наконец, Лора спросила:

— Где же все остальные куры, тетя? Я бы хотела их увидеть.

— Они сейчас явятся, — отвечала госпожа Вуд. — Теперь как раз час их завтрака, а они аккуратнее всяких часов. Как станет светло поутру, они разбредаются и клюют, где что найдут.

С этими словами госпожа Вуд сошла с дощатой дорожки и повернула к полю.

Лора вдруг рассмеялась: в отдалении из-за хлебных амбаров показалась целая толпа кур. Увидав госпожу Вуд, они, верно, подумали, что опоздали, и пустились бежать, взлетая на бегу, перепрыгивая друг через друга и вытягивая шеи от сильного волнения. Очень смешно было на них смотреть!

Куры были прекрасные, большею частью белые с лоснящимися перьями и блестящими глазами. Они стали жадно клевать зерно, которое бросала им хозяйка.

— Верно, они думают, что я переменила час завтрака, — сказала госпожа Вуд.

— Можно быть уверенным, что завтра они раньше обыкновенного появятся с поля. Не понимаю, отчего иные люди считают курицу глупой птицей.

Куры были прекрасные, большею частью белые с лоснящимися перьями и блестящими глазами.

Они стали жадно клевать зерно, которое бросала им хозяйка.

Глава XVIII

СОЮЗЫ МИЛОСЕРДИЯ

Прошло несколько дней с нашего приезда в Лощинную ферму. Раз вечером мы сидели на балконе, то есть госпожа Вуд и Лора сидели, а я лежал на ковре у ног Лоры.

— Тетя, — спросила Лора, — что значат буквы на вашей булавке?

— То, что я член Союза Милосердия. Ты не слыхала про такие союзы?

— Нет, — отвечала Лора.

— Я удивляюсь, что в вашем городе еще их нет, — сказала госпожа Вуд. — У нас первую мысль об этом подал один хромой мальчик, сын художника из Бостона. Эти общества — очень хорошее дело. Завтра будет собрание; если хочешь, я тебя возьму с собой.

На другой день, когда хозяйка кончила все домашние работы, она собралась в деревню.

— Джой может идти с нами? — спросила Лора.

— Конечно! — отвечала госпожа Вуд. — Он никому не мешает.

Я очень обрадовался, так мне любопытно было посмотреть, что это за заседание, на которое идут Лора и ее тетка.

Мы шли по аллее, обсаженной высокими деревьями; трава под деревьями пестрела полевыми цветами. Здесь было прохладно и очень приятно.

Лора расспрашивала тетку про Союзы Милосердия. Ей хотелось знать, как они организуются.

— Очень просто, — сказала госпожа Вуд. — Берут лист бумаги и пишут сверху: «Я буду стараться оказывать помощь и внимание всякой живой твари и всячески стараться защищать ее от нападения». Под этим обязательством собирают подписи всех желающих поступить в кружок. С тех пор, как в Риверсдэле существует Союз Милосердия, просто нельзя узнать деревню. Несколько лет назад, когда кто-нибудь истязал лошадь, и к нему подходил другой человек и начинал его усовещевать, он отвечал: «Лошадь моя и я делаю с ней, что хочу». Общество относилось тогда равнодушно к таким историям, но Союз Милосердия собрал и сплотил между собой всех, у кого есть сострадательное сердце, и теперь редко случается, что истязают животных. Главные члены Союза — дети всех возрастов; взрослые им помогают, конечно. Дитя еще ничего дурного не знает; его можно склонить к тому или к другому, можно вызвать и развить, укрепить лучшее в его душе так же, как дурным примером можно заразить его и заглушить доброе злым. Дети, приучаясь быть милосердными к немой твари, со временем будут милосердны и к людям, к своим ближним.

Мне очень по душе пришлись эти речи госпожи Вуд.

Вскоре нам начали попадаться кое-где разбросанные среди деревьев домики; потом дома стали попадаться все чаще, и мы, наконец, вошли в самое село Риверсдэль. Я бывал здесь и раньше.

Проходя мимо школы, большого строения, окруженного двором, мы увидали много мальчиков и девочек, выходивших со связками книг на улицу. Госпожа Вуд остановилась и спросила их, не идут ли они на собрание.

— О, да! — отвечал один из мальчиков, — ведь у меня сегодня доклад. Вы забыли?

— Извините меня, пожалуйста, — сказала госпожа Вуд, добродушно улыбнувшись. — А вот и Дженни, и Долли, и Марфа, — продолжала она, увидев еще нескольких детей, выбегавших из дома, мимо которого мы проходили.

Девочки подошли к нам; они так пристально разглядывали меня, что мне стало, как бывает всегда в таких случаях, неловко, и я спрятался за Лору. Она нагнулась и погладила меня.

Госпожа Вуд остановилась у подъезда одного дома на главной деревенской улице. Много мальчиков и девочек входили сюда, и мы тоже вошли за ними. Мы очутились в большой комнате с возвышенным помостом на одном конце. На помосте стоял стол, а кругом него стулья. Около стола сидел мальчик с колокольчиком в руках. Он вскоре позвонил, и в зале воцарилась тишина. Госпожа Вуд сказала Лоре, что позвонивший мальчик — председатель собрания. Напротив него сидел молодой человек с бледным лицом и курчавыми волосами; около него лежали костыли. Это, как объяснила госпожа Вуд, был сам устроитель «Союза Милосердия», сын бостонского художника господин Макевель.

Мальчик-председатель заговорил свежим, звонким голосом. Он предложил для начала спеть хором. Молодая девушка заиграла на органе, между тем как все мальчики и девочки запели хором.

После пения, по приглашению председателя, краснеющая девочка, с опущенной головой, прочла журнал прошлого заседания. Когда она кончила, приступили к баллотировке нескольких вопросов. Молодое собрание вело себя так серьезно и чинно, что его можно было принять за собрание взрослых людей. Никто не смеялся, не разговаривал, а, напротив, каждый следил за всем с большим вниманием.

Председатель предложил говорить Джону Тернеру, тому мальчику, которого мы встретили по дороге сюда. Джон взошел на помост, поклонился присутствующим и сказал, что хочет рассказать историю об одной лошади:

— Один человек отправился, — начал он, — по делу в Небраску. Он ехал верхом на лошади, которую взял жеребенком и сам воспитал. Доехав до места, где дорога поднималась в гору, он повернул вдоль реки. Здесь можно было ездить только зимой, потому что в летнее и весеннее время тут можно было попасть в сыпучие пески, очень опасные для проезда. Но человек тот, не зная этого, выбрал, как он думал, дорогу более легкую для лошади. Он сошел с нее, пустил ее пастись, а сам пошел вперед. Видя, что он далеко отошел от лошади, он сел и стал ждать, пока лошадь дойдет до него. Вдруг он заметил, что ноги его уходят в почву, и он не может их вытащить. Он наклонился к земле и громко свистнул, потом стал кричать, зовя на помощь; до его слуха доносилось пение с того берега реки, но оттуда его, верно, не слыхали; никто не явился спасать его. Между тем страшный песок все глубже и глубже засасывал его. Он ушел в него по плечи и считал уже себя погибшим, когда к нему подскакала его лошадь. Он не мог дотянуться до узды или седла и ухватился за хвост лошади, понукая ее голосом тянуть его вон. Лошадь приналегла и вытащила хозяина на безопасное место.

Мальчик замолчал. Громкое одобрение всей залы наградило рассказчика. После того как шум смолк, председатель предложил желающим обсудить прослушанный рассказ. Несколько человек подняли руки, выражая желание говорить.

Один из мальчиков заметил, что если бы хозяин последовал дурному примеру других и обрезал хвост своей лошади, то ему не за что было бы ухватиться, и он должен бы был погибнуть. Другой сказал, что, если бы он вообще не был добр и ласков с лошадью, она не прибежала бы на его свист и не стала бы стараться его вытаскивать. Третий юный член собрания высказал удивление по поводу того, что слух лошади оказался более чутким к голосу человека, звавшего на помощь, нежели слух подобных ему людей.

Выслушав все эти замечания, председатель предложил желающим рассказать еще какие-нибудь случаи из жизни животных, своих или чужестранных.

Маленькая девочка с веселым личиком и сверкающими глазками вышла вперед и поднялась на помост.

— Мой дедушка, — начала она тонким голоском, — рассказывал, как ему кто-то подарил обезьянку. Злые мальчики в деревне мучили обезьянку, она убежала на дерево. Мальчики стали бросать в нее камушки; но один человек красил дом, увидев это, он прогнал мальчиков. Обезьянка спрыгнула с дерева, подбежала к человеку и пожала ему руку. Да, это правда, дедушка сам видел!

Вся зала разразилась дружным смехом и рукоплесканиями.

Девочка соскочила с помоста и села на свое место, но тотчас же опять взбежала на помост и опять заговорила:

— Я забыла сказать, что дедушка рассказывал еще, как эта обезьянка, в другой раз, опрокинула масло человека, красившего дом, и сама каталась в масле, а потом прыгнула к дедушке в бочонок с мукой.

Председатель сказал, что история про обезьянку очень интересная, и предложил еще кому-нибудь говорить.

Господин Макевель, сын художника, основатель Союза Милосердия в Риверсдэле, рассказал про собаку один случай, свидетелем которого он сам был.

«Его квартирная хозяйка стирала белье по понедельникам; она развесила его сушить, и тут же была серая фланелевая рубашка ее мужа. Домашняя собака, еще щенок, схватила фланелевую рубашку и изорвала ее в клочки. Хозяйка сложила клочья вместе и объявила собачонке, что ей достанется за это от хозяина. Действительно, хозяин, вернувшись домой, показал собаке разорванную рубашку и наказал ее за то, что она напроказничала. Собака побежала в деревню, обыскала все веревки, на которых сушилось белье, и, наконец, нашла серую рубашку, похожую на хозяйскую. Она схватила ее, принесла домой и положила ее к ногам хозяина с самым веселым и радостным видом».

После Макевеля быстроглазый мальчик, по имени Симон Грей, встал и передал следующий рассказ:

— Вы все знаете старую лошадь — Неда, — обратился он к присутствующим. — На прошлой неделе отец продал ее кому-то в Хойтвиль. Я проводил ее на железную дорогу и видел, как ее посадили в вагон. Двери были заперты, но окна отворены для воздуха. Одна из дверей на блоке осталась незапертой на задвижку. Как ухитрился Нед, не знаю, но он протиснулся в эту узкую дверь и выпрыгнул из вагона, вероятно, на ходу поезда, так как его никто не видал на станциях. Услыхав за собой топот лошади, я оглянулся: наша лошадь догоняла меня. Она только слегка ушиблась. Когда мы пришли домой, отец сказал, что он вернет покупателю деньги и попросит его отдать ему назад нашу лошадку. Видно, не надо ее продавать, если она так любит нашу деревню!

После этого, многие мальчики и девочки рассказывали разные случаи с животными.

Госпожа Вуд попросила слова. Она взошла на помост и так начала свою речь:

— Милые девочки и мальчики! Мне только что прислали газеты из Бостона, в которых пишут о безжалостном истреблении птиц. Вы знаете, что почти на всех деревьях и растениях водится множество вредных насекомых. Если бы птицы не поедали их, то ни деревья, ни растения не могли бы существовать, потому что насекомые съедают листву, необходимую для жизни всякого растения. Птички работают на нас, ища себе пищу; от их проницательных глаз не укрывается ни одно ползающее или летающее насекомое. Один знаменитый французский ученый сказал, что без птиц люди исчезли бы с лица земли. А как мы благодарим их за их службу? Охотники истребляют их по всей Америке. Пять миллионов птиц должны быть убиты ежегодно для того, чтобы женщины могли носить шляпки с перьями. Подумайте об этом вы, девушки! Пять миллионов прекрасных созданий Божьих гибнут в один только год ради тщеславного и глупого удовольствия женщин. Во Флориде жестокие охотники убивают самок, сидящих на яйцах, потому что оперение их ярче всего в это время. Подумайте же о бедных птенчиках, жалобно пищавших и издыхающих с голода! Мне страшно сказать, что еще делается при безобразной травле птиц за их красивые перья. Бывают случаи, когда охотники вырывают крылья у живой птицы, — ведь они не нуждаются в самой птице, а только в ее крыльях! Я сообщаю вам о таких ужасах с душевной болью, но мне кажется, лучше вам знать правду. Многие из вас скоро станут взрослыми людьми. Боритесь с этой ужасной торговлей. Она и грех великий, и, кроме того, большой вред для нас самих. Один штат — Массачузетс — потерпел убытки на сто миллионов долларов от того, что не охранял птиц. Вредные насекомые истребили листву на всех деревьях около Бостона. Управление штата израсходовало сто миллионов в борьбе с насекомыми и то не вполне удачно, между тем, как птицы сохранили бы деревья даром. Последние мои слова к вам: «берегите птиц!»

После того было еще несколько рассказов, между прочим, о нью-фаундлендской собаке, которая доплыла до тонущего корабля и принесла туда в зубах веревку, протянутую с берега, держась за которую, пассажиры могли добраться до берега.

В самом конце заседания поднялся некрасивый мальчик, показавшийся мне хуже всех остальных, но при виде его вся зала огласилась криками: «поэт, поэт!»

Госпожа Вуд объяснила Лоре, что этот мальчик пишет стихи, и что дети ужасно любят его стихи.

«Мне пришли сейчас в голову стихи, о которых я до сих пор и не думал», — начал мальчик, немного растягивая слова.

Все присутствующие приветствовали эти слова громом рукоплесканий.

Мальчик начал говорить нараспев:

В нашем обществе я член,

Мухи бедной я не трону,

К собаке, кошке подойду

И слово ласки им скажу.

Птичкам петь я не мешаю,

Камнем в них я не бросаю,

Псу голодному я кость даю…

«Даю, даю», — а дальше мальчик не мог ничего подобрать. Напрасно ему кричали имена всевозможных животных, ничего не выходило. Он долго стоял, глядя в потолок, и наконец сказал: «Нет, видно, надо бросить!»

Дети были очень огорчены. Председатель предложил молодому поэту припомнить конец стихотворения к следующему заседанию, но он решительно объявил, что он совсем вылетел у него из головы. С этими словами он ушел на свое место, и собрание приступило к выбору новых членов.

Лора подошла к столу и просила ее записать, после чего нам сказали, что мы можем уходить: заседание закрылось.

Лица детей были большей частью веселые и добрые; многие из них, проходя мимо меня, гладили и ласкали меня.

Госпожа Вуд остановилась у выхода; она поджидала Макевеля, который не мог скоро двигаться на своих костылях. Когда он подошел, она познакомила его с Лорой и позвала его к себе пить чай, но тут же прибавила, смеясь, чтобы он сперва очистил свои карманы, потому что ей не хотелось бы увидать, как в прошлое его посещение, маленькую жабу, очутившуюся вдруг посреди чайного стола.

Глава XIX

МАКЕВЕЛЬ И ГАРРИ

На Макевеле было надето легкое пальто с большими карманами. В ответ на просьбу госпожи Вуд, он похлопал рукой по обоим карманам и сказал:

— Нет, сегодня они пусты. Я их осматривал перед заседанием.

В ту минуту послышался громкий визг.

— Да это моя гвинейская свинка! — воскликнул он и вытащил пестрого зверька из кармана. — Я совсем забыл про нее. Бедный зверек, я ушиб тебя?

Он нежно приласкал крошечное животное.

Я с удивлением рассматривал Макевеля, и он мне очень понравился. У него было нежное лицо, как у девушки, обрамленное золотистыми кудрями. Вдруг я увидал какое-то странное существо, выглянувшее из его другого кармана. Я ничего подобного еще не видывал. Туловище было зеленоватое, длинное и тонкое, как тросточка, странные глаза блестели, но всего удивительнее был тоненький язычок, который двигался с быстротой молнии. Мне казалось, что язычок хочет достать меня; я заволновался и громко залаял.

— Что с тобой, Джой? — спросила госпожа Вуд. — Свинка тебя не тронет.

Я не свинки боялся. Странная тварь продолжала угрожать мне своим острым языком, но никто ее не замечал.

— Однако, скоро шесть часов, — заметила госпожа Вуд, — идемте чай пить.

Макевель засунул свинку в карман, оперся на свои костыли, и мы все двинулись домой. По дороге Макевель оставил свинку на своей квартире, а про другое животное он, очевидно, совершенно забыл.

Я все наблюдал нового знакомого. Какое у него было счастливое и оживленное лицо, несмотря на то, что он был калека! Годами он казался намного старше Лоры. Он говорил, что звери добрее людей. «Они никогда не насмехались над моей хромотой, — говорил он, — никогда не сердились на меня за мою медленную походку».

Потом они разговаривали о многом неинтересном для меня. Я перестал слушать, и весь ушел в заботу о Лоре. «Ну, как эта зеленая тварь бросится на нее?» — думал я. Самое для меня страшное заключалось в том, что я не знал, какой это был зверь.

— С Джоем что-то неладное, — заметила Лора, когда мы вошли в нашу аллею. — Что такое, старина? — обратилась она ко мне и протянула руку, которую я тотчас лизнул.

Как мне захотелось говорить в эту минуту! Иногда мне очень хочется иметь человеческий язык, а в другое время нет. Хорошенько поразмыслив, я думаю, что недурно не иметь возможности говорить глупости.

Дома нас ожидало большое удовольствие: в передней стояли сундук и чемодан, при виде которых госпожа Вуд радостно воскликнула:

— Мой милый мальчик приехал!

Гарри — это был действительно он — вышел навстречу матери и обнял ее, потом он поздоровался с Лорой и Макевелем. Все уселись на балконе, а я лег подле Лоры и рассматривал моего избавителя. Он переменился: возмужал и похорошел. Между ним и матерью была, как видно, нежная привязанность, а также между Лорой и им. Лицо его особенно сияло, когда он обращался к матери и к Лоре.

— Что это за собака? — вдруг спросил он, взглянув на меня.

— Неужели ты ее забыл, Гарри? — сказала Лора. — Ведь это «Красавец Джой», которого ты спас от молочника.

— Не может быть! — воскликнул удивленный Гарри. — Неужели из того несчастного, грязного комочка костей и кожи вышла такая славная, здоровая собака? Поди сюда, Джой! Помнишь ты меня?

Конечно, я отлично помнил его и лизнул его руку, глядя на него с благодарностью.

— Да ты, действительно, почти красавец теперь, — сказал он ласково. — И сильный, должно быть, судя по складу. Ты похож на хорошего бойца. Впрочем, Лора, верно, не позволяет тебе воевать, даже если бы ты и захотел.

Госпожа Вуд пошла готовить чай, а Лора расспрашивала Гарри об его студенческих занятиях.

— Что вы намерены делать по окончании университета, Грей? — спросил его Макевель.

— Намерен поселиться здесь, — отвечал Гарри.

— То есть быть фермером? — спросил его приятель.

— Да, а что?

— Нет, ничего, — отвечал Макевель, — но я думал, что вы выберете какую-нибудь другую службу.

— Все города переполнены, — возразил Гарри, — а в деревне нам недостает людей. По-моему, нет лучшего занятия, как деревенское хозяйство. Я не люблю города. Жара, духота, пыль, теснота, суета — от всего этого можно задохнуться. Представьте себе, что я продам свою часть земли, выручу несколько тысяч долларов и пойду на какую-нибудь службу в городе. Я не имею особенных дарований, чтобы выдвинуться вперед, не говоря о том, что это мне и не по душе. И что же вышло бы? Будучи каким-нибудь чиновником или адвокатом, я бы стал жить в глухом переулке, никогда не видя ни деревца, ни цветочка, не имея зверя, за которым я мог бы ухаживать! То и другое — недоступная роскошь в городе. Нет, я согласен с одним любимым моим писателем, который говорит, что почти никто не выигрывает от переселения в город из родной деревни. Город, конечно, представляет удовольствие для богатых людей, но я пришел к убеждению, что богатство — очень опасная вещь. Я думаю, что благоденствие страны зависит от сельских жителей, которые редко достигают богатства и также редко впадают в нищету. Мы, фермеры, стоим как раз между этими двумя разрядами людей.

— Большинство фермеров, однако, ведут трудную, скучную жизнь, — заметил Макевель.

— Это правда, — отвечал Гарри, — но дело в том, что деревенская жизнь не так устроена, как должна бы быть. Деревню можно сделать гораздо привлекательнее.

Макевель улыбнулся.

— Привлекательная жизнь в мелких хозяйственных заботах! Что-то странно, Грей! — сказал он. — Расскажите нам, пожалуйста, чем же это вы хотели украсить сельскую жизнь?

— Во-первых, — сказал Гарри, — я бы хотел искоренить из души сельского жителя то зло, которое ему вредит столько же, сколько и городскому обитателю. Весь народ наш страдает от него.

— Какое же это зло? — спросил Макевель с любопытством.

— Жажда к наживе, к деньгам, — сказал Гарри. — Фермер в погоне за золотом работает через силу, изводит себя телесно и душевно, а молодежь, видя этот способ наживания состояния, получает отвращение к сельскому хозяйству и бежит в города, надеясь так найти если не работу по своим вкусам, то приятную жизнь.

Макевель слушал с интересом речи Гарри.

— Правда, что замечается большой отток молодых людей из деревни в города, — сказал он, — но какие же меры вы предлагаете для борьбы с этим?

— Вот что я бы сделал, — сказал Гарри. — Я бы преобразил нашу фермерскую жизнь так, чтобы молодые люди и девушки не уезжали из деревни. Надо работать, много работать — слов нет. Но надо и отдохнуть и повеселиться после работы. Вот за чем стремится молодежь в города. Веселье — естественная ее потребность. И этого вполне можно достигнуть в деревне. Если бы фермеры довольствовались меньшими барышами, они могли бы строить свои дома ближе друг от друга. Их дети могли бы видаться. Можно было бы устроить общественные клубы, где молодежь могла бы получать книги в библиотеках, а в определенные дни собираться вместе, чтобы почитать, потолковать, повеселиться. Фермеру теперь, главное, недостает книги, журнала, газеты. Я бы уговорил каждого получать газеты и таким образом обновлять мысли, участвуя в общих делах, а не в своих только местных.

— Все это прекрасно! — воскликнул Макевель, смеясь. — Но я думаю, прежде всего пришлось бы починить дороги. Представьте себе, Грей, фермера с семьей, отправляющегося на вечер по теперешним дорогам после весеннего дождя! Я вижу эту картину: экипаж завяз в непроходимой грязи, а до дома осталась еще миля!

— Правда, дороги — важный вопрос, — сказал Гарри. — Знаете, как мы с отцом его решаем? Мы прежде участвовали в собраниях, обсуждающих способы исправления дорог, но там велись только нескончаемые споры о том, сколько надо купить машин для выкорчевывания пней, да сколько надо нанимать землекопов; важнее ли иметь в виду только практические потребности фермера или строить дороги по всем правилам инженерной науки. Нам надоело слушать эти толки, и мы решили сами взяться за дело. Хорошие дороги — важное условие для удобной жизни, а кроме того, они сохраняют силы наших извозных животных.

Глава XX

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ЗА ЧАЙНЫМ СТОЛОМ

Я наблюдал из-под стула Лоры за говорившими и видел, с каким одобрением Макевель смотрел на Гарри, слушая его, несмотря на то, что на словах он как будто немного посмеивался над ним.

Когда Гарри умолк, он воскликнул:

— Вы правы, Грей. Хорошие дороги, школы, библиотеки, собрания молодежи превратили бы деревню в чудесное место для всякого, и многие покинули бы город ради такой деревни. Ведь люди идут в города не только за лучшим заработком, но и за развлечениями, которые им сулит город.

— Вопрос, видите ли, не так прост, однако, — сказал Гарри, — мы невольно должны коснуться жгучего вопроса насчет капитала и труда. В Нью-Йорке, Макевель, мне пришлось работать в больницах. Там я немало видал не только немощных стариков, но и молодых людей, которых непосильная работа сломила во цвете лет. Тут были рабочие с шахт, плотники, каменщики и всякие другие люди, живущие всю жизнь тяжелым трудом. Они отдали жизненные силы на службу людям, а сами стали калеками. Перебиваясь со дня на день, оторванные от семей, они видели только труд и лишения, не имея никогда возможности уйти из этой жизни до тех пор, пока болезнь не свалила их. Нет, не так мы живем, как должны бы жить!

— Хорошо, Гарри! Я с тобой вполне согласен, — раздался за нами голос господина Вуда.

Гарри встал и предложил стул отчиму.

— Нет, спасибо! — сказал господин Вуд. — Твоя мать зовет всех к чаю. Горячие оладьи простынут и не будут вкусны.

Все пошли в столовую, и я за ними.

— Знаешь, Гарри, кто еще переселяется в город? — спросил господин Вуд.

— Кто? — спросил Гарри.

— Дан Вильсон. А он пьет и совсем обленился, опустился совсем. Я его видел сегодня. У него больная жена, и они очень бедствуют. Он сказал мне, что ему надоело рубить дрова, а в городе он надеется найти работу полегче.

Гарри задумался. Макевель заметил, что Дан Вильсон в городе совсем с голоду погибнет.

— Именно так, — сказал господин Вуд, садясь за стол и глядя на свои загрубелые от работы руки. — Я удивляюсь на нынешнюю молодежь, как она боится ручного труда. За книгами готовы сидеть до полного истощения сил; учатся, пока не станут похожи на пустую куколку, а здоровый ручной труд считают для себя старомодным, несовременным. Хотел бы я знать, как бы в здешней лесной глуши выросли все наши фермы и селения, если бы наши предки уселись на прибрежных скалах и углубились в чтение книг, придумывая способ жить, трудясь как можно меньше.

— Слушай, отец, — вступилась госпожа Вуд, — ты, кажется, нападаешь на современную молодежь. Разве Гарри сидит, сложа руки? Он такой же работник, как ты сам.

— Женское рассуждение! — воскликнул господин Вуд, смеясь. — Современное поколение в ее глазах — это сын, а прошлое — муж. Я, милая Гетти, не считаю всех нынешних молодых людей лентяями, но я спрашиваю тебя: скажи, чем будут живы все наши молодые чиновники и адвокаты, если Бог не пошлет нам побольше фермеров? Все слышишь теперь о том, что свет становится здоровее и добрее, а на самом деле мы вынуждены больше прежнего воевать и плодить преступников, должны объедаться, а то нашим студентам-медикам придется по окончании курса идти милостыню просить.

— Неужели вы против образования? — спросил Макевель.

— Нет, нет! Взгляните на Гарри, он учится изо всех сил, и я его за это хвалю. Но он останется простым фермером. Он лучше меня будет работать на земле, благодаря тому, что он больше моего знает. Образование — помощь всякому человеку. Я хочу сказать, что мы теперь слишком удалились от простого ручного труда наших дедов и отцов.

Занятые чаем и разговором никто не заметил, что я забрался под чайный стол. Я же не мог забыть моего страха и подсел ближе к Лоре, чтобы охранять ее от зеленой твари в кармане Макевеля.

Прошло не знаю сколько времени, как вдруг Лора вскрикнула. Я вскочил к ней на колени и увидал, что по скатерти ползет противное зеленое чудовище, как мне показалось прямо на Лору. Я вспрыгнул на стол, попал передними лапами в блюдо с желе, опрокинул задними тарелку с пирожками, но успел схватить зубами зеленую гадость как раз в середине ее туловища. Хвост ее застрял в молочном кувшине, а тонкий язык был угрожающе направлен на меня.

— Брось, брось, Джой! — испуганно крикнула мне Лора, между тем как Макевель ударил меня по спине, заставив выпустить врага из зубов.

Господин Вуд покатывался со смеху, госпожа Вуд с ужасом обозревала беспорядок, произведенный на ее столе. Лора велела мне сойти на пол и стала помогать тетке убирать со стола. Я чувствовал, что сделал что-то не совсем приличное, и, пристыженный, вышел в переднюю. Там Макевель сидел на диване и перевязывал спину своему любимцу полосками полотна, нарванными от носового платка. Он не знал, что хотя я схватил странное животное за спину, но старался не слишком поранить его. Макевель сердито взглянул на меня и сказал:

— Негодяй! ты исцарапал мою хорошенькую змейку.

Я так обиделся на его слова, что стал в угол, повернувшись головой к стене.

Спустя немного времени Макевель вернулся в столовую, и все собрались к чайному столу. Я слышал, как господин Вуд сказал веселым голосом:

— Послушайте, Макевель, собака поступила правильно: она хотела защитить свою хозяйку, и действительно, змеи бывают опасны. Где Джой? Джой, поди сюда!

Но я не трогался с места, пока Лора не пришла за мной.

— Милый ты мой старина! — сказала она, нагнувшись ко мне: — ты верно, знал, что змея сидит подле нас?

Ее слова утешили меня, и я пошел за ней в столовую, где господин Вуд посадил меня рядом с собой и стал угощать меня то тем, то другим кусочком. Макевель развеселился и болтал очень оживленно.

— Добрый Джой, — сказал он, — извини меня за то, что я был груб с тобой. Ты ведь не знал, что моя бедная змейка только искала что-нибудь поесть. Госпожа Вуд заколола мои карманы, и змея не выйдет больше оттуда. Знаете, госпожа Вуд, как моя змейка попала ко мне?

— Нет, — отвечала хозяйка, — вы мне не рассказывали этого.

— Прошлым летом я катался по реке и захотел отдохнуть. Я пристал к берегу в тенистой бухточке и привязал лодку. Вдруг до меня донеслись крики мальчиков из чащи деревьев. Я вышел посмотреть в чем дело. Оказалось, что несколько мальчиков, члены нашего союза, спорили с деревенским парнем, который бил змею. Они убеждали его, что есть змеи, которые не только вредны, но и полезны человеку, как истребители вредных для полей зверьков, вроде полевых мышей и других. Но парень упрямился: он говорил, что он поймал змею, что она его и что он имеет право ее убить. Я кончил их спор тем, что попросил змею себе. Мне показалось на первый взгляд, что она уже мертва. В надежде, что она оживет, я наложил травы в корму своей лодки, опустил на нее змею, после чего поплыл домой. Посредине реки я обернулся посмотреть на змею, а ее уже не было. Она выползла на борт, упала в реку и поплыла к берегу, откуда я ее взял. Я поплыл следом за ней. Видно было, что змея с трудом подвигается, поминутно высовывая голову из воды, озираясь, куда она плывет. Достигнув берега, она свернулась, выкидывая изо рта воду с кровью. Я тихонько поднял ее, привез домой и выходил. С тех пор я ее очень полюбил.

После чая госпожа Вуд и Лора помогли Адели убрать посуду. Потом все собрались в гостиную. День простоял жаркий, а к вечеру собрались тучи, и подул свежий ветер. Госпожа Вуд посоветовала затопить камин; вскоре вспыхнуло веселое пламя, вокруг которого расположились все.

Господин Макевель держал на ладони змейку перед огнем и старался завязать дружбу между нею и мной. Я, пожалуй, был готов познакомиться с ней по-приятельски теперь, когда я узнал ее историю, но она все отвертывала от меня свою смешную голову и грозила мне длинным языком.

Скоро послышался шум хлопавших об окна капель дождя. Госпожа Вуд предложила Макевелю остаться у нас ночевать.

Ему приготовили комнату рядом с комнатой Гарри.

Господин Вуд дал мне в этот вечер на прощанье вкусную баранью кость. Все разошлись спать. Я улегся на бараньей шкуре, служившей мне отличной постелью.

Не помню, долго ли я спал, но когда я проснулся, дождя не было слышно, луна ярко светила. Я выбежал во двор; было светло как днем, и можно было далеко все разглядеть. Я обошел двор и зашел с той стороны, куда выходило окно Лоры. Я каждую ночь по нескольку раз ходил дозором под ее окно. Только что я повернул в этот раз к месту моего ночлега, как увидел двигающихся по аллее двух маленьких белых зверьков.

Увидав, что я не страшен, кролик и курица прошли мимо меня — кролик впереди, а курица за ним; она была совсем сонная и еле двигалась.

Когда они подошли ближе, то я увидел, что это были кролик и курица. Мне показалось очень странным: зачем они в ночную пору забрели к нам? Ведь они были не здешние. Я выбежал на дорогу и стал перед ними.

Курица закудахтала и, раскрыв крылья, налетела на меня. Я посторонился, вспомнив мою недавнюю ошибку со змеей. Надо сказать, что по запаху зверей я догадался, что они принадлежат Макевелю. «Верно, они его разыскивают», сообразил я.

Увидав, что я не страшен, кролик и курица прошли мимо меня — кролик впереди, а курица за ним; она была совсем сонная и еле двигалась. Кролик пресмешно двигался: он то и дело останавливался, становился на задние лапы и нюхал воздух, быстро шевеля во все стороны носом.

Странные посетители обошли вокруг дома; кролик все нюхал и останавливался, пока не очутился подле комнаты Макевеля; дверь из нее была приотворена на балкон; кролик пролез в щель двери и исчез за нею. Курица постояла, постояла, потом, видя, что кролик не возвращается, вспорхнула на спинку кресла, стоявшего на балконе, и тотчас сложила голову под крыло.

Я вернулся на свою постель, уверенный, что эти звери не сделают ничего дурного.

Утром, когда я гулял около дома, я услыхал громкий смех из комнаты Макевеля. Оказалось, что он и Гарри сейчас только заметили пришедших ночью гостей. Гарри позвал мать полюбоваться на необыкновенную парочку, отыскивающую своего хозяина.

Он дразнил Макевеля, говоря, что этак, пожалуй, с ним в гости придет целый зверинец. Господин Макевель рассказывал про эту хорошенькую белую курочку, его давнишнюю любимицу: она приехала с ним из Бостона, где с ней случилось следующее происшествие. Сидела она раз с цыплятами на дворе, когда вбежал маленький кролик, преследуемый собакой; он прямо сунулся под крылья, и с тех пор они стали неразлучными друзьями, так как Макевель взял и кролика и курицу на свое попечение.

Кролик проспал эту ночь на постели Макевеля.

Госпожа Вуд говорила, что в Макевеле есть какое-то особое очарование для зверей, и я этому не удивился: мне тоже он очень нравился.

— Не знаю, почему так, — сказал он, — я, кажется, ничем не стараюсь их очаровывать.

— Вы любите их, — отвечала госпожа Вуд, — а звери это всегда понимают.

Глава XXI

СЧАСТЛИВАЯ ЛОШАДЬ

Долго боялся я лошадей на ферме господина Вуда, но у них были такие добрые морды, они так ласково на меня смотрели, что я перестал испытывать страх. Больше всего меня привлекала лошадь Гарри — Флитфут. Эта была еще совсем молодая лошадка, на положении жеребенка. Раз я пошел к ней с Гарри и Лорой. Флитфут каталась по траве в тени дерева, но, завидев Гарри, она весело заржала, подбежала к нему и начала тыкать мордой в его карманы.

— Постой, — сказал Гарри, дай мне сперва представить тебя этой барышне. Поклонись ей. — С этими словами он сделал какой-то знак, по которому лошадь наклонила голову, роя землю передними ногами.

— Прекрасно! — сказал Гарри смеясь. — Ну, теперь познакомься с ее собакой. Я хочу, чтобы вы были друзьями. Поди сюда, Джой!

В присутствии Гарри я почувствовал большую смелость и стал прямо перед Флитфут, глядя ей в глаза. Хотя она была всеобщим баловнем жеребенком и считалась всеми еще молоденькой, но это была уже взрослая статная лошадка прекрасной гнедой масти, с красивой головой и чудными карими глазами. Они смотрели на меня, как человеческие глаза. Флитфут, по-видимому, хотела узнать, добрая ли я собака или задорная, как Бруно.

Я встал на задние лапы и потянулся к ней с самым ласковым выражением; она понюхала меня и довольно тряхнула головой. С этой минуты мы сделались друзьями. Я полюбил Флитфут, как любил своих старых друзей Джима и Билли.

Гарри дал Лоре сахару и сказал ей, чтобы она на ладони протянула его лошади. Флитфут осторожно брала сахар и грызла его, внимательно разглядывая Лору.

— Как эта лошадь умно смотрит! — воскликнула Лора.

— Да, она умна, как старая лошадь. Я ее очень заботливо воспитывал. По правде сказать, она привыкла ко мне, как собака, ходит следом за мной, обнюхивает все, что я трогаю, точно хочет понять, что я делаю.

— Твоя мать рассказывала мне, — сказала Лора, — что она прошлым летом нашла вас обоих на лужайке спящими: жеребенок положил голову на твое плечо.

Гарри улыбнулся и обнял лошадь за шею.

— Мы с тобой добрые товарищи, дружище! Да? Мне делается даже стыдно подчас, до того лошадь привязана ко мне. Когда я иду в деревню, она непременно тоже отправляется за мной. Люди смеются. Ведь ей уж четвертый год пошел. Она отлично ходит в упряжке. Мы сегодня поедем на ней в кабриолете.

— Куда мы поедем? — спросила Лора.

— Недалеко. Мне нужно съездить по делу отца. Мы вернемся раньше чая.

— Я очень рада с тобой ехать, — отвечала Лора. — Пойду надену шляпу.

— А мы с тобой отправимся в конюшню, Флитфут, — сказал Гарри и пошел к конюшенному сараю.

Лошадь и я последовали за ним. Пока Гарри закладывал лошадку, я вернулся на балкон и ждал Лору. Вскоре Гарри подъехал к балкону: кабриолет и сбруя — все было новенькое и блестело. Флитфут помахивала своим красивым густым хвостом, отгоняя докучливых мух, а сама повернула голову так, чтобы видеть, кто сядет в экипаж. Я стоял подле ее ног.

Лора вышла одетая для прогулки; она села рядом с Гарри, который что-то сказал, и лошадь побежала рысью, а я — за нею вдоль аллеи. Флитфут выражала мне свое удовольствие, время от времени наклоняя голову ко мне. Я чувствовал себя вполне счастливым. Лошадь была рысистая, но Гарри не давал ей полного хода.

— Ты не любишь слишком быстрой езды? — спросила Лора.

— Нет! — отвечал Гарри. — Я нахожу, что рысистые лошади ни к чему в сельском хозяйстве. Нам нужны сильные лошади, выносливые и с большим ходом, а рысистые лошади только соблазняют молодежь участвовать в бегах.

— К кому мы едем? — спросила Лора.

— К одному англичанину, который поселился на лесном участке недалеко отсюда; он, кажется, ничего не смыслит в деле, белоручка и на нас, рабочих фермеров, смотрит с презрением. Отец кое в чем помог ему. Он говорит, что англичанину надо так же помогать, как и нашему брату, американцу.

— Да не только англичанину, — воскликнула Лора, — но и китайцу, негру и всякому человеку, все равно, кто бы он ни был! Надо стараться утверждать всеобщее братство, Гарри.

— Конечно, Лора! — отвечал Гарри, и я видел, что он с восхищением посмотрел на Лору.

— Расскажи мне про этого англичанина, Гарри, — сказала Лора, помолчав немного.

— Да о нем нечего рассказывать, — отвечал Гарри. — Он ни с кем не водит знакомства и только изредка появляется в деревне, куда он ездит за провизией. Он, как я уже сказал, на всех нас смотрит свысока.

— Отчего? — спросила Лора.

— Потому, что он считает себя барином, а нас простолюдинами. Конечно, отец не умеет так ухаживать за дамами, как этот англичанин, не умеет отвесить такого поклона, не одевается во фрак к обеду. Главное же, мы не можем ничего верного сказать про нашего прапрадеда. Подумай, можем ли мы равняться с таким родовитым господином, как этот англичанин?

Лора засмеялась.

— Как это все странно и смешно! — воскликнула она и весело взглянула на своего двоюродного брата.

— Неужели он и тебя презирает? Ведь ты немало учился! — спросила она.

— Будь в том уверена, — отвечал Гарри, вторя ее смеху.

Мы между тем миновали берег реки и луга и ехали теперь чащей леса. Дорога была плохая. Лошадь осторожно выбирала места.

— Зачем же этот важный господин поселился в такой глуши? — спросила Лора.

— Право, не знаю, — отвечал Гарри. — Отец думает, что прошлое его скрывает что-нибудь нехорошее, зачем бы он стал жить таким нелюдимом? Ведь заболей он, около него не будет живой души. Теперь уж давно его и в деревне не видали. Мы слышали о нем последний раз, когда он приезжал в банк за деньгами. Отец хотел бы с него долг получить, я за этим и еду к нему. Вот и въезд во владения англичанина.

Мы подъезжали к изгороди, вход в которой был загорожен двумя жердями.

Гарри сошел с кабриолета, снял перекладины и велел Лоре въехать. Перед изгородью стояла большая глубокая лужа, в которой Гарри замочил ноги.

— Какой плохой хозяин! — воскликнул он. — Хоть бы засыпал это болото.

Нам пришлось ехать шагом по неприглядной и дурной дороге: кругом был запущенный кустарник вперемежку с деревьями; солнце едва проникало в эту заросль. Глушью и заброшенностью веяло отовсюду.

— Можно ли до того запустить свое имение! — сказала Лора. — Берегись, Гарри, ветки исцарапают тебе лицо.

— Лень заела этого господина! — сказал Гарри с негодованием. — Ну, слава Богу, доехали!

Мы остановились на прогалине леса. Тут валялись бревна, щепки, а в нескольких шагах я увидел грубую, некрашенную постройку. Входная дверь была отперта и заложена палкой. Стекла в окнах были разбиты; весь дом выглядел грустно и уныло. Я еще никогда не видал такого невеселого места.

— Мне кажется, тут никого нет, — сказал Гарри. — Странно, где же он? Подержи лошадь, Лора, я пойду посмотрю.

Гарри подвинул кабриолет к маленькому бревенчатому сарайчику, который, видно служил здесь конюшней. Я лег подле кабриолета.

Глава XXII

ПОКИНУТЫЕ ЗВЕРИ

Сарайчик скоро привлек мое особенное внимание. Оттуда не было слышно ни звука жизни, но я чутьем узнал, что там кто-то есть. Лежать спокойно я больше не мог. Флитфут тоже волновалась; она рыла землю, фыркала и неотступно смотрела на сарай.

— Джой, что с тобой сделалось? — спросила Лора. — И с лошадью также что-то неладно. Чего вы беспокоитесь? Или вы чуете здесь чужого?

Она сама зорко оглянулась кругом. Я чувствовал, что в сарае неладно, но не знал, как приступить к делу; я стал на задние лапы, лизнул руку Лоры и залаял в знак того, что я прошу у нее позволения уйти. Потом я побежал за сарай. Там оказалась дверь, но она была так крепко заколочена деревянной перекладиной, что я никак не мог оторвать ее, сколько ни рвал ее зубами. Наконец, Лора пришла ко мне на помощь.

— Ты ничего, кроме крыс, тут не найдешь, Джой, — сказала она, срывая перекладину с двери. — Крыс ты не ловишь, не знаю, зачем тебе понадобилось сюда идти. Впрочем, ты собака разумная: обыкновенно знаешь, чего хочешь. Ступай же, смотри.

С этими словами она отворила дверь и заглянула в сарай. Он был темный, и только в отворенную дверь светил слабый свет, при нем Лора не могла разглядеть, что было внутри сарая.

— Кто-нибудь есть здесь? — спросила она своим чистым, звонким голосом. В ответ послышался только слабый стон.

— Кто-то тут болен, — сказала Лора. — Войдем, Джой?

Я никогда не забуду лица моей милой Лоры, когда она, подобрав свое белое платье, вошла в душный, грязный сарай. Горе и ужас изобразились на ее лице. В сарае было два стойла; в одном из них стояла корова, привязанная веревкой, а подле нее лежал теленок. Если бы я не увидел своими глазами, я бы никогда не поверил, что может быть такая худая корова. Кости спины высоко торчали, боки совсем втянулись, но на них все-таки виднелись язвы. Запах из стойла шел ужасный. Лора ахнула, выпустила подол платья и, достав перочинный ножик из кармана, стала резать веревку, державшую корову на привязи у яслей. Освободившись, несчастная корова первым делом лизнула своего теленка, но он был мертв; тогда она легла и замолкла. Это она стонала, когда Лора спросила, есть ли кто в сарае. Лора выбежала, нарвала травы и принесла ей. Бедное животное принялось есть, но слабо; видно было, что силы ее совсем истощены.

Лора заглянула в соседнее стойло. Там лежало что-то страшное, похожее на труп лошади, но лошадь была жива. Лора и здесь прежде всего перерезала веревку, потом пошла к двери и стала звать за собой полумертвое животное. Лошадь слегка шевельнулась, подняла голову, попробовала встать, опять свалилась, но все-таки еще раз постаралась подняться и заковыляла к выходу. Лора ласково понукала ее, пока она не вышла во двор, где и повалилась на траву.

Наша лошадь с изумлением смотрела на своего странного собрата: она, кажется, не признавала его даже за лошадь. Несчастная, несмотря на страшную худобу, была менее измучена, нежели корова; на ней, кроме того, не видно было ран, как на корове. Мухи накинулись на нее, и Лора поминутно отгоняла их.

Грязно-белого цвета, с мутными глазами, эта лошадь производила ужасно тяжелое впечатление. Каждый раз, когда взгляд ее падал на Лору, Лора отворачивалась. Она не плакала, как это с ней случалось, когда она видела страдания животного: на этот раз страдания были так велики, что Лора не могла даже плакать; она только ухаживала за бедной, измученной тварью. Лицо Лоры было бело, как ее платье, в глазах выражался страх и ужас.

Вскоре явился Гарри. Увидав, чем Лора занята, он подбежал к ней.

— Что ты делаешь, Лора? — воскликнул он. С этими словами он положил в карман измятое письмо. — Господин англичанин уехал! — сказал он. — Есть тут еще корова?

Он заглянул в сарай и быстро обернулся к Лоре.

— Можешь ты съездить одна домой? — спросил он ее.

— Да, — отвечала Лора.

— Верно? — переспросил он с беспокойством.

— Да, да! — повторила Лора. — Что мне привезти из дома?

— Только передай отцу, что англичанин уехал, оставив околевающих с голоду корову, лошадь и поросенка. Уж он будет знать, что делать. Давай, я тебя вывезу на дорогу.

Он вскочил в кабриолет, Лора села рядом, и мы отправились в обратный путь. Доехав до ворот, отделявших владения англичанина от дороги, Гарри снял перекладину, выехал и остановился.

— Ну, теперь ступай все время прямо, Лора, — сказал он ей. — Тут дорога прямая, случиться ничего не может. Джой будет тебя оберегать. Я же пока вернусь в брошенный дом, раздобуду дров и воды и вскипячу воду.

Лора дала лошади бежать во всю ее прыть. Мы очень скоро доехали до нашего дома. К нам вышла Адель.

— Где дядя? — спросила Лора.

— Он пошел на большой луг, — отвечала Адель.

— А тетя?

— Ей нездоровилось, знобило, она легла в постель и теперь, кажется, заснула. К ней не ходите.

— А никого из работников нет дома? — спросила Лора.

— Нет, они все далеко на работах.

— Ну, так слушайте, Адель, помогите мне, будьте добры, — сказала Лора, входя в дом. — Мы нашли больную лошадь и больную корову. Что можно сейчас им приготовить?

— Все они любят похлебку из отрубей, — отвечала Адель.

— Отлично! — воскликнула Лора. — Приготовьте же похлебку; да вот еще что надо, Адель: овощей каких-нибудь корове — моркови, репы, что у вас найдется. Давайте то, что к обеду приготовили. Потом добегите до амбара, захватите сена и овса для лошади, да поскорее, пожалуйста. Несчастные животные прямо умирают с голода. Если молока найдется, мне и молока нужно для поросенка. Его можно налить в жестяной кувшин с крышкой.

Несколько времени Лора и Адель бегали взад и вперед, собирая нужную провизию. Когда все было готово, мы опять пустились в дорогу. Лора взяла меня в кабриолет, потому что я порядочно запыхался. Я сидел рядом с Лорой, а позади помещалась вся наша провизия.

Выехав из нашей аллеи, мы встретили господина Вуда.

— Не вздумала ли ты бежать от нас, увозя с собой, что можешь? — спросил он в шутку у племянницы, показывая на морковь и репу, видневшуюся из корзины.

Лора коротко рассказала ему, что случилось. Он молча сел в кабриолет подле нее, и мы поехали.

Гарри ждал нас у ворот.

— Зачем ты вернулась? — сказал он, увидев Лору. — Ты намучаешься тут. Совсем это не место для тебя.

— Я думала, что помогу тебе, — коротко возразила Лора.

— Конечно, ты поможешь нам, — сказал ей дядя. — Иди в дом и сиди там, когда мы с Гарри захотим утешиться и отдохнуть, то придем к тебе. Что ты сделал, Гарри?

— Я вымыл зверей для начала, — отвечал Гарри, — и развел хороший огонь. Не думаю, чтобы можно было спасти корову, а лошадь, пожалуй, выходится. Я хотел вывести корову на воздух, но она не может двинуться с места.

— Оставь ее в покое, — сказал господин Вуд. — Ее надо только кормить. Силы ее понемногу вернутся. Что ты привезла, Лора, давай-ка сюда. Какая умница, обо всем подумала, даже сала захватила! Внеси-ка эти вещи в дом, Гарри.

Они долго возились с больными зверями и, наконец, пришли в дом, где мы с Лорой их ждали. У англичанина была единственная жилая комната; в ней было грязно и беспорядочно. В углу стояла кровать, а на кровать было навалено старое поношенное платье.

В противоположном углу был кривой стол и подле него кресло-качалка, в которой сидела Лора.

— Я рад, что этот господин покинул наши места, — сказал господин Вуд.

— Ты прочла его записку, Лора?

— Нет, дядя.

— Прочти ее вслух, я послушаю еще раз с удовольствием.

Лора прочла следующее письмо:

«Джону Вуду. Милостивый государь! Очень сожалею, что неотложные дела внезапно отозвали меня отсюда, так что я не могу заехать проститься и расплатиться с вами. Надеюсь впрочем, что живой инвентарь, оставляемый мною в ваше полное распоряжение, окажется более чем достаточным для покрытия моего долга. Примите уверение в моем уважении.

Альджернон Гауард».

— Дядя, неужели он уехал, оставив несчастных зверей на голодную смерть? — спросила Лора.

— Ты сама видела, что в сарае не было ни клочка сена, и что бедные, голодные твари изгрызли дерево в стойлах. Если бы он позаботился о своих зверях, он бы послал ко мне это письмо, а не оставил его здесь на столе. Число на нем не выставлено, но по скотине можем догадаться, что он уже несколько дней, как убежал. Гарри, пойдем посмотрим наших больных.

Лора вскоре вышла тоже на двор. Заморенная лошадь узнала ее: она приподняла голову и посмотрела на Лору; в ее глазах появилось некоторое оживление после того, как она поела. Лора пошла на лужок за домом, где находился брошенный поросенок.

Я увидал странного зверя, мало похожего на поросенка: у него были длинные ноги, острая морда, взъерошенная щетина. Корова и лошадь от голода совсем отупели, а поросенок, напротив, оживился. Может быть, он жил до сих пор природным запасом жира. Гарри рассказывал, как он визжал и рвался, как бешеный, на веревке, когда он отыскал его. Мы с Лорой застали его спокойным, с выражением полного довольства, потому что Гарри уже накормил его, хотя для начала решено было всем несчастным отощавшим животным давать есть понемногу, так как у них от долгого голода желудки, верно, съежились.

Скоро мы уехали домой — господин Вуд, Лора и я, — а Гарри остался ночевать, чтобы ухаживать за больными животными. Мы застали госпожу Вуд на ногах, ей было гораздо лучше. Она с ужасом выслушала рассказ об исчезновении англичанина и о бедственном состоянии его скотины.

Собрав постельные вещи, ужин, чай, хлеб, она послала целый ящик вещей своему сыну. Чай она даже ему заварила и отослала в плотно закупоренной жестяной посуде.

Когда посланный вернулся, он сказал, что Гарри не захотел ночевать в грязном доме англичанина, а повесил гамак на деревья и устроил себе ночлег на вольном воздухе. Вряд ли, впрочем, ему удастся много спать эту ночь, так как придется то и дело вставать и смотреть за больными животными. Он и фонарь, говорят, приготовил подле своего гамака.

Госпожа Вуд беспокоилась за Гарри, оставшемся в полном одиночестве в таком глухом, неприглядном месте; она надеялась, что бедных зверей скоро можно будет перевести в Лощинную ферму.

Через несколько дней, благодаря заботливому уходу Гарри, лошадь и корова настолько поправились, что могли идти. Печальное шествие скоро появилось на нашей аллее: худая, с ввалившимися глазами лошадь, тощая корова и маленький, жиденький поросенок шли нетвердой поступью, так как копыта у них совершенно сгнили.

Они повалились на приготовленную для них свежую, мягкую подстилку; короткий переход от бывшей усадьбы к нашей ферме истощил слабый запас их сил.

Лора не помнила себя от радости, что они все остались живы; она переходила от одного к другому с сияющим, счастливым лицом.

Поросеночек, довольный непривычным чистым помещением, благодарно смотрел своими смешными глазками на Лору и Гарри. Хвост его свернулся совсем крючком, что, по словам нашего хозяина, означало здоровье.

Господин Вуд пришел в конюшню поглядеть на новых жильцов. Он рассказывал о смышленности поросят, особенно канадских. Раз, во время одной его стоянки в канадской бухте, он заметил, что во время отлива приходило множество поросят из деревни; они подбирали выброшенных на песок рыбок и раковины, но за несколько минут до прилива они всегда уходили с берега.

Через несколько дней после водворения у нас покинутых зверей поросенка перевели в поросячье стадо фермы, и надо было видеть, какие прыжки он выделывал среди новых знакомых!

Бедная корова тоже поправилась и скоро стала ходить в поле с другими коровами, но она сохранила навсегда грустный, растерянный взгляд. При виде ее мне казалось, что она не может забыть своего прежнего плохого житья, так же, как и я не забыл того времени, когда жил у Джекинса, и на всю жизнь сделался серьезной, солидной собакой.

Бывало, стоит эта корова, жует траву и глядит в даль грустными глазами. Глядя на нее в такую минуту, я воображал, что она все горюет о своем павшем теленке. Работники прозвали ее «Старая тоска».

Лошадь тоже получила прозвище. Ее назвали «Лохматкой», потому что, как ее ни скребли скребницей, как ни чистили и ни кормили, но она так и осталась взъерошенной, неказистой лошадью. Со временем ее можно было запрягать для легкой работы. Лора особенно баловала ее, носила ей яблоки и сахар, так что Флитфут укоризненно смотрела на нее через перегородку стойла. Лошадь полюбила Лору, но она была какая-то дурашливая, например, прикидывалась слепой: бывало, Лора подойдет к ней и протянет ей какого-нибудь лакомства, а она водит носом, кусает Лору за пуговицы или возьмет ее цепочку в зубы, а лакомство будто и не видит. Между тем, господин Вуд говорил, что она отлично видит. Верно, она и до болезни была странная.

С наступлением поздней осени Лора очень поправилась, и ей надо было вернуться домой приниматься за учение.

Погода стояла чудная, когда мы собрались в путь. Леса оделись в разноцветную листву, воздух был прозрачный, небо ярко-голубое. Лоре было жаль уезжать из деревни, она целое утро собирала оставшиеся пестрые цветы и листья и прощалась со зверями фермы. Господин Вуд в это утро работал в плодовом саду. У него было много сортов яблок: красные, желтые, большие, круглые, продолговатые. Я их всех отведал из рук Лоры, угощавшей меня, когда она сама ела. Изрядная кладь яблок поехала с нами до Бостона, куда Вуды посылали продавать плоды из своего сада. Нас проводили на железную дорогу. Гарри уехал накануне. Госпожа Вуд говорила, прощаясь с Лорой, что ей будет очень пусто без ее милой молодежи. Она долго целовала Лору и взяла с нее обещание приехать опять на будущее лето.

Меня посадили в собачий вагон, но на этот раз я не страдал так, как тогда, когда ехал в деревню, потому что кондуктор, которого господин Вуд знал, то и дело ходил меня проведать.

Дома нас встретили с криками радости: мальчики все уже вернулись, и они не могли наглядеться на сестру. Меня тоже ласкали, и я должен был всем подать лапу. Джим и Билли лизнули меня в морду, и даже Белла узнала меня.

— Здравствуй, Джой! — крикнула она. — Как поживаешь?

Скоро наступила зима с учением для всех. Бледная, худенькая Лора превратилась в здоровую, загорелую девушку, и госпожа Морис не могла нарадоваться, глядя на нее.

Глава XXIII

УЧЕНЫЕ ЗВЕРИ

Две недели после нашего возвращения домой в Ферпорт приехал итальянец, содержатель цирка, с учеными зверями. Мальчики Морисы много говорили о необыкновенных проделках ученых зверей. Фамилия итальянца была Беллини.

Однажды вся семья ходила смотреть представление в цирке Беллини и, вернувшись оттуда, много говорила обо всем виденном.

«Слушай, Джой, — сказал Джек, положив мои передние лапы к себе на колени, — ты, верно, с удовольствием посмотрел бы на своих ученых товарищей. Я тебе расскажу, что они нам представляли. Народу было очень много; я сидел близко от сцены и хорошо все видел. Старый итальянец вышел в праздничном платье, с цветком в петличке. Он поклонился публике и выразил свое удовольствие по поводу того, что он может познакомить ее с прекраснейшими зверями в мире. В руке у него был бич.

«Не думайте, — сказал он, — что я бью моих животных. Нет, бич служит мне только для того, чтобы щелканьем его указывать действующим зверям, когда начинать и когда кончать представление».

— «Сказки! — воскликнул голос какого-то мальчика в зале. — Вы, верно, наказываете их иногда».

Итальянец с усмешкой поклонился в сторону голоса.

— «Конечно! — весело отвечал он. — Но не больше, однако, чем иная мать наказывает не в меру разболтавшегося сынка».

Всеобщий смех встретил слова итальянца.

После этого он пригласил кого-нибудь из публики сыграть марш на фортепиано, так как представление начиналось с торжественного шествия всех зверей по сцене. Нина Смит — знаешь, Джой? Девушка с большими черными глазами, наша соседка за углом улицы — вышла и села за фортепиано. Раздались звуки марша, большая дверь в глубине сцены отворилась, и звери стали выходить попарно, точно из Ноева ковчега. Маленькая лошадка пони шла рядом с обезьяной, державшей ее за гриву, за ними другая обезьяна ехала верхом на другой маленькой лошадке, следом за наездницей шли две обезьяны под руку, собака везла на спине попугая, одна коза тащила каретку, другая несла в зубах клетку с канарейками. За этими исполнителями тянулись пары котов, голуби, горлицы, полдюжины белых крыс в красной сбруе, заложенных в экипажи, и в конце шествия белый гусак, который ничего не представлял, но только всюду ходил следом за одной из маленьких лошадок.

Итальянец рассказал публике про глупость этого гуся и, как невозможно было его чему-либо научить. Он взял его с одной фермы, где он купил лошадку, потому что его тронула привязанность гуся к лошадке: куда бы ни шла лошадь, гусь отправлялся за ней. Он гоготал от удовольствия, завидев ее после того, как случалось им расстаться; и лошадка обращала особенное внимание на него: опускала голову и как будто вела с ним беседу.

Да, я забыл сказать, Джой, что, пока итальянец рассказывал нам про гуся и маленькую лошадку, все шествие зверей удалилось со сцены, и остались только неразлучные друзья. Лошадка следила такими выразительными глазами за речью хозяина, что она, наверное, понимала каждое его слово. Итальянец поклонился, и она наклонила голову; после этого, по приглашению хозяина лошадка встала на задние ноги и протанцевала вальс кругом сцены; смешно было смотреть на проделки гуся в это время: он неуклюже вертелся около лошадки, стараясь держаться как можно ближе, но не попадать под копыта.

Потом на сцену выпустили другую лошадку, и они вместе представили много интересных вещей: подавали пальто хозяину, снимали с него калоши, придвинули ему кресло и стол. Они приносили письма, звонили в звонки, качали хозяина на качелях, прыгали через веревку. Всего и не припомнишь, но самые занятные фокусы — арифметические ответы лошадей. Итальянец показал часы одной из них. «Который час?» — спросил он. — Лошадка ударила ногой четыре раза. «Хорошо, — сказал хозяин. — Теперь скажи четыре со сколькими минутами?» Лошадка ударила пять раз. Итальянец показал нам часы: было пять минут пятого. После этого он спросил лошадку, сколько ей лет. Она тоже ответила: четыре. «Сколько дней в неделе?» Лошадка стукнула семь раз. «Сколько месяцев в году?» Двенадцать ударов последовало за этим вопросом. Конечно, итальянец сопровождал каждый вопрос каким-нибудь особенным движением, понятным для лошадки, но так незаметно, что нельзя было уловить его. «Ты отлично выдержал экзамен, — сказал он лошадке по окончании вопросов. — Теперь можешь подурачиться». Лукавый огонек блеснул в глазах лошадки. Она брыкнула задними ногами в хозяина, опрокинула стол, доску и забегала по сцене. Хозяин прикинулся, что рассердился, позвал другую лошадку и велел ей вывести буяна. Обе лошадки пресмешно завозились между собой и, наконец, вместе убежали со сцены в сопровождении гогочущего гуся.

После лошадей были представления собак с веревочными лестницами, по которым они искусно прыгали и лазили. Итальянец хлопал раз бичом, собаки начинали; два — они делали обратное только что показанному, три — они останавливались. В конце каждого номера все звери: собаки, кошки, лошади, обезьяны подходили к хозяину, и он им давал по куску сахара. Видно было, что звери любят его, потому что они то и дело между представлениями подходили и лизали ему руки или тыкались об его рукава. В конце представления обезьяны сыграли целую комедию: одна, одетая в дамское платье с вуалью на голове, изображала невесту, другая в мужском сером костюме и высокой шляпе представляла молодого человека, который увозит невесту без ведома родителей; на сцену высыпала целая толпа обезьян, которая с криком и уморительными гримасами преследовала беглецов. Публика осталась в восторге от всего представления; долго вызывали итальянца. — «Я бы с удовольствием пошел еще раз в звериный театр».

С этими словами Джек отпустил меня и вышел из комнаты. До чая оставалось еще много времени; вечер на дворе был прекрасный. Мне захотелось сбегать в ту гостиницу, где остановился итальянец со зверями, и посмотреть на них. Солнце садилось в дымке, было тепло, я с удовольствием пробежался по улицам нашего хорошенького города, откуда местами видны были голубые волны моря.

Гостиница находилась как раз в середине города. Кругом было много домов с лавками. Кто-то окликнул меня, когда я побежал к гостинице. Это был Чарли Монтачью, о котором я слышал, что он с отцом и матерью приехал в Ферпорт и живет в гостинице, пока их загородный дом переделывался.

Итальянец со всеми говорил ласковым голосом, потом вынул из большого мешка всяких сладостей каждому по его вкусу.

Собаки получили вкусные косточки, обезьяны — орехи, лошади — сочную морковку и сахар, козы — свежую зелень, а гусь — зерна.

Чарли шел со своим сеттером, которого звали Бриском. Чарли поласкал меня и вошел с Бриском в подъезд гостиницы. Я же обошел первый двор гостиницы и, не найдя там кого искал, отправился на задний двор. Тут, в отдельной пристройке со столами, я увидел всех участников представления: лошадок, коз, обезьян, собак. Мне хотелось увидать белого гуся; я подошел совсем близко и заглянул в ворота. Звери встретили меня ласково; все повернули ко мне головы и смотрели добрыми глазами; обезьяны, цепляясь за перекладины своей большой клетки, старались меня разглядеть; собаки завиляли хвостами и хотели просунуть морды в решетку. В дальнем стойле, где стояла лошадка, я увидел что-то белое, это был гусь.

Но вот кто-то вошел в сарай. Все звери встрепенулись. Я увидел подле себя человека, который вместо того, чтобы вытолкать меня, ласково сказал мне что-то на языке, мне непонятном. Я догадался, что это был итальянец. Как его любили звери! Все тянулись к нему; собаки завыли от радости, гусь вспорхнул, обезьяны пуще прежнего затрещали.

Он с ними всеми говорил ласковым голосом, потом вынул из большого мешка всяких сладостей каждому по его вкусу. Собаки получили вкусные косточки, обезьяны — орехи, лошади — сочную морковку и сахар, козы — свежую зелень, а гусь — зерна.

Мило было смотреть на доброго старика-итальянца среди его любимцев. Глядя на ужин зверей, я тоже почувствовал, что хочу есть, и побежал домой.

После чая я еще раз бегал с господином Морисом в город. Он ходил что-то купить, потому что мальчиков никогда вечером не посылали в город. На улицах было людно и шумно в этот вечер.

Вернувшись домой, я забрался в конуру Джима и там скоро крепко заснул. Около полуночи, должно быть, я проснулся и выбежал во двор. Вдали слышен был звон набата. Где-нибудь в городе случился пожар.

Глава XXIV

ПОЖАР

Бывал я уже на пожарах с мальчиками и знал, что там всегда бывают шум и суета. У нас в доме показался свет в окнах; верно, мальчики вставали.

Мы с Джимом ждали у подъезда, что будет. Через несколько мгновений дверь из дома отворилась, и господин Морис быстро пошел по направлению зарева. Мы побежали за ним, по дороге нам встречались другие люди, спешившие на пожар; некоторые даже не успели захватить своих шляп.

Между тем зарево становилось все больше и ярче. «Где горит?» — слышались крики. «Должно быть, в Думе или в большой гостинице», — отвечали голоса. Когда мы добежали до главной улицы, мы увидели, что, действительно, горела новая большая гостиница — то самое здание, в котором помещались ученые звери.

Кругом толпился народ; среди густых облаков дыма вырывались языки пламени, ярко сверкавшие высоко в небе. Гул голосов, сутолока людей были невообразимые, и мы не отставали ни на шаг от нашего хозяина, боясь потерять его в толкотне. Пробившись ближе к горевшему строению, мы увидали пожарных, таскавших лестницы, веревки, топоры; другие пожарные кричали и распоряжались; из гостиницы выносили разные вещи; из окон верхних этажей непрерывно сыпались узлы с вещами. Одно зеркало ушибло руку господина Мориса; тяжелый узел платья чуть не придавил его, но он не обращал на это никакого внимания. Я слышал по его голосу, что он чем-то сильно озабочен, хотя я в тесноте не мог видеть его лица, — я боялся взглянуть вверх, чтобы меня не отделили от него, как это уже случилось с Джимом.

— Все ли вышли из гостиницы? — услышал я громкий вопрос господина Мориса.

— Я посмотрю, — отвечал чей-то тоже очень сильный голос.

— Это пожарный Ватсон отправляется на разведку, кричали в толпе. — Не ходи, Ватсон! Больно сильно горит, погубишь себя.

Но, кажется, пожарный не слышал этих криков: он удалился с лестницей в руках.

— Где семья Монтачью? — снова крикнул господин Морис. — Не видал ли их кто?

— Господин Морис, — раздался около нас испуганный голос Чарли Монтачью. — Где папа?

— Не знаю, — отвечал господин Морис. — Где ты его оставил, Чарли?

С этими словами он взял за руки мальчика и притянул его к себе.

— Я спал с папой в нижнем этаже. Вдруг кто-то отворил нашу дверь и крикнул: «Пожар в гостинице, одевайтесь скорей и выходите!» Папа велел мне одеться, а сам побежал наверх к маме.

— Где же была мама?

— Мама перешла наверх, подальше от шума, в тихий номер, недалеко от комнат прислуги. Она ведь была нездорова, и ей нужен был покой.

Господин Морис побледнел, услыхав слова Чарли.

— Мне жарко! Здесь так шумят! — жаловался Чарли и расплакался. — Я хочу пойти к маме!

Господин Морис лаская бедного мальчика, отошел с ним в сторону от пожара и толпы.

Вдруг послышался раздирающий крик. Я узнал голос итальянца. Он умолял помочь ему отстоять строение, где находились его звери; огонь уже угрожал и ему.

— Жизнь людей — дороже! — отвечали ему с разных сторон. — Надо прежде всего спасать людей!

Но были и другие голоса, кричавшие: «Стыдитесь! Надо спасать и несчастных зверей!»

В эту минуту кто-то объявил, что в верхнем этаже остались люди. Из одного окна слышны были вопли служанки. Огонь и дым между тем усилились. Воздух накалился. Я не удивился тому, что с Чарли сделалось дурно; он упал бы, если бы господин Морис не подхватил его на руки и не унес подальше.

Он положил его на боковой дорожке и побежал к трубе за водой. Спрыснув Чарли, он расстегнул ему ворот, и мало-помалу мальчик пришел в себя. Он был нежный ребенок, не привыкший все переносить, как наши мальчики.

Господин Морис содрогался каждый раз, как раздавался чей-нибудь крик с места пожара; лицо его было смертельно бледно.

— Господи, помоги несчастным! — повторял он то и дело.

Но вот до нас донеслись такие ужасные крики, которые не походили на человеческие, то ревели звери. Видно, огонь добрался и до них. Господин Морис хотел бежать туда, но опять опустился подле мальчика и крепко прижал его к себе.

— Ужасно, ужасно! — проговорил он.

Я не боялся огня: мальчики приучили меня тушить лапой горящую бумагу. Мне показалось, что я могу чем-нибудь помочь зверям, и я побежал за угол в ту сторону, где находилось их помещение; меня поразили жалобные стоны, которые слышались оттуда: несчастные звери звали своего хозяина, голоса их напоминали отчаянный плач детей в смертельной муке.

Я весь задрожал и, не будучи в состоянии смотреть на такое мучение, побежал назад к хозяину. Мне что-то попалось под ноги. Я посмотрел и увидел, что это был большой попугай, похожий на Беллу; он казался мертвым, но он был только ошеломлен дымом. Я вспомнил, что, как говорили, у итальянца в зверинце был ученый попугай. Я схватил его в зубы и принес к господину Морису. Он завернул его в носовой платок и положил подле себя.

После этого я сидел не шевелясь около хозяина; я дрожал всем телом. Никогда я не забуду этой страшной ночи. Казалось, что прошли многие часы с тех пор, как мы здесь, но на самом деле прошло еще немного времени. Скоро вся гостиница стояла в огне; дыму было очень мало. Все внутри выгорело, пламя не находило больше пищи.

Пожарные и публика отступили и смотрели теперь молча на огромный пылающий костер. Кто-то медленно подошел к нам. Это был господин Монтачью.

Я раньше видел его; это был господин всегда очень хорошо одетый и тщательно причесанный. Теперь лицо его было черное от сажи; волосы спереди совсем обгорели, платье висело на нем лохмотьями. Господин Морис, увидев его, вскочил.

— Где ваша жена, Монтачью? — воскликнул он.

Господин Монтачью ничего не ответил, он только указал на горевший дом.

— Не может быть! Нет ли ошибки? Ваша молодая жена! Это невозможно!

Господин Морис трясся как в лихорадке, говоря это.

— Сомнений нет, — тихо возразил Монтачью, — она сгорела. Дайте мне мальчика.

Чарли опять упал в обморок. Отец взял его на руки и повернулся, чтобы идти.

— Монтачью! Мое сердце разрывается за вас, — сказал мой хозяин. — Не могу ли я в чем-нибудь помочь вам?

— Нет, спасибо, — отвечал господин Монтачью и ушел с сыном.

Я только собака, но и я понял, каким отчаянием звучали его слова.

Глава XXV

БИЛЛИ И ИТАЛЬЯНЕЦ

Ждать нам было больше нечего; мы отправились домой. Хотя уже было за полночь, госпожа Морис не ложилась спать; она отворила дверь, и я, совсем измученный впечатлением пожара, вошел с хозяином в дом.

— Не шуми, — сказала госпожа Морис мужу. — Лора и мальчики спят. Я нарочно их не будила. Ну что, сильный пожар? Гостиница горит?

Господин Морис опустился в кресло и закрыл лицо руками.

— Что с тобой, Вильям? — воскликнула его жена тревожно. — Говори, пожалуйста! Ты не получил ушибов?

Она поставила свечку на стол и села подле мужа.

Он открыл лицо. По щекам его текли слезы.

— Десять жизней человеческих погибло, — сказал он, — в том числе и госпожа Монтачью.

— Неужели, Вильям? Как это ужасно!

Госпожа Морис была сильно потрясена известием. Муж ее не мог сидеть на месте, он заходил взад и вперед по комнате.

— Зрелище было ужасное, Маргарита, — сказал он. — Не дай Бог когда-нибудь увидеть подобное. Помнишь, как я восставал против этой безобразной постройки. Настоящая мышеловка! Кругом просторные улицы, невысокие дома. К чему они возвели эту вавилонскую башню? За это Богу ответят люди. Подумай об этой бедной женщине. Какая ужасная смерть!

— Где она была? Как это случилось? А ее муж и Чарли спаслись? — спрашивала госпожа Морис упавшим голосом.

— Да, Чарли и господин Монтачью успели благополучно выскочить из гостиницы. Мальчик переживет несчастье, у него вся жизнь впереди, но бедный Монтачью — конченный человек. Ты знаешь, как он любил жену. О, Маргарита, когда люди перестанут быть дураками? Подумай о всех остальных жертвах пожара. Эти люди были так же дороги кому-нибудь, как и госпожа Монтачью своему мужу и ребенку. Сколько горя, сколько страданий, оттого, что люди нелепо устроили свою жизнь!

Бедный господин Морис казался совершенно измученным и больным; жена его не стала больше говорить о пожаре, но занялась растопкой камина и заварила чашку горячего чая. Потом она уговорила мужа лечь на диване и сама с ним просидела до зари. С наступлением света она убедила его лечь в постель.

Я ходил по пятам за хозяйкой. После всего виденного, после страха, который я испытал, было особенно отрадно чувствовать себя в хорошем доме с добрыми людьми. От удовольствия я тыкался мордой в колени хозяйки. Она раз наклонилась ко мне, взяла мою голову в руки и сказала:

— Милый Джой, жизнь наша полна горя и всяких испытаний.

Утром, до чая, мальчики ходили в город и вернулись оттуда со всеми подробностями о пожаре. Загорелось, говорят, наверху, где веселая компания подвыпила за картами и опрокинула лампу. Вместо того, чтобы сейчас же позвать ближайшую помощь, они побежали за прислугой вниз, а в это время огонь разошелся и скоро перешел в передний фасад, туда, где находились госпожа Монтачью и женская прислуга гостиницы. Господин Монтачью прибежал спасать жену, но в коридоре было уже столько дыму, что он не смог дойти до ее двери, сколько ни старался, и его вытащили сверху в полубессознательном состоянии. Несчастный, говорят, заперся с сыном в квартире, которая имелась при конторе, и никого не пускает к себе. Когда он снова появился среди людей, его нельзя было узнать: он весь поседел и вдруг совсем состарился.

Почти все лошади, принадлежавшие гостинице, сгорели; только немногих удалось вывести с завязанными глазами.

Итальянца мальчики нашли сидящим на пустом ящике; он молча смотрел на дымящиеся развалины гостиницы; слезы текли по его щекам. Он оплакивал своих друзей: лошадей, гуся, обезьян, коз и собак. У него остались одни птицы, благодаря тому, что ему было разрешено держать их в своем номере. После целой жизни трудов и лишений бедняк очутился в полном разорении. В конце разговора выяснилось, что и попугая итальянец считает сгоревшим, а эта птица, по его словам, умела отвечать на сорок вопросов, и кроме того, могла узнавать время на часах.

Джек Морис объявил ему, что попугай спасен и находится у них в доме, что он вполне невредим, но отчаянно ссорится с их домашним попугаем Беллой. Услыхав эту добрую весть, старик, говорят, немного ободрился.

Мальчики скоро выведали, что он еще ничего не ел; тогда они сходили в ресторан и принесли ему завтрак, чем необыкновенно тронули старика. Говорят, у него слезы капали в чашку с кофе. Он рассказывал, как у него сердце разрывалось, когда его дорогие звери ревели, а он не мог их спасти.

Мальчики после чая ушли в школу, но Лора весь день сидела дома, грустная и молчаливая. Она ни за что не могла приняться. И родители ее тоже все разговаривали о пожаре; они не могли привыкнуть к мысли об ужасной смерти госпожи Монтачью.

Вечером господин Морис пошел в город, чтобы устроить итальянца на ночь. Вернувшись оттуда, он сказал, что узнал настоящие годы итальянца. Оказалось, что он вовсе еще не так стар, и когда господин Морис обнадежил его, что можно будет в городе собрать для него денег, он очень обрадовался, говоря, что в таком случае приобретет новых зверей, конечно, не так много, как прежде, и обучит их всяким фокусам, что даст ему кусок хлеба на будущее время.

— Мы не можем серьезно помочь ему деньгами, — сказал господин Морис в заключение, — чем же мы можем поддержать его? Мы можем пожертвовать ему кого-нибудь из наших любимцев, например, Билли. Собачка прерасторопная и еще очень молодая. Итальянец скоро сделает из нее ученую собаку.

Дети Морисы молчали. Все они очень любили маленького Билли, и мысль о разлуке с ним не пришлась им по сердцу, но после довольно долгого молчания Лора, наконец, сказала:

— Пожалуй, мы в самом деле должны отдать Билли итальянцу. Человек он добрый, нашему милому Билли не будет плохо жить у него; мы все видели, как его любили все его звери. Пусть Билли поможет бедному итальянцу. Трудно будет нам расстаться с ним, но делать нечего.

Морисы долго обсуждали этот вопрос, но кончилось тем, что Билли перешел к итальянцу, который приходил за ним к нам и долго благодарил семью Морисов за их подарок. Наш Билли отнесся очень благосклонно к своему новому хозяину, который с ним особенно ласково обошелся. Стараниями господина Мориса было собрано довольно много денег в Ферпорте в пользу погорельца. Он не знал, как выразить свою глубокую благодарность и обещал писать о том, как Билли обживется на новом месте.

Глава XXVI

КОНЕЦ МОЕЙ ИСТОРИИ

Хотел я рассказать по порядку все, что со мной случилось год за годом, но теперь вижу, что это невозможно. Мне пришлось бы написать такую длинную книгу, которая надоела бы моим молодым читателям. Я не стану говорить о том, как выросли и возмужали Лора и ее братья: я только остановлюсь на последних происшествиях моей жизни, а потом уйду в свою корзину спать. Я теперь старик и скоро устаю.

Прошло двенадцать лет с тех пор, как меня, годовалого щенка, принесли в дом к Морисам. Теперь я больше не живу в доме Морисов, а — у моей дорогой Лоры, которая вышла замуж за Гарри Грей четыре года назад и поселилась с мужем в Лощинной ферме вместе с господином и госпожой Вуд. Ее родители тоже переехали сюда и занимают небольшой дом подле самой фермы. Господин Морис состарился и больше не служит. Мальчики разбрелись по белому свету. Джек женился и тоже в нашем соседстве хозяйничает на ферме. Его жена ворчит на сельскую жизнь, но я думаю, что она говорит это несерьезно, потому что вид у нее совершенно довольный и счастливый.

Старые друзья Морисов посещают их; в том числе я вижу иногда господина Монтачью и его сына Чарли с любимой собакой Бриском, сделавшейся еще более дряхлой, нежели я. Мы с ней часто греемся на солнышке на нашем большом балконе и слушаем как Морисы вспоминают прошлое. Нас веселят эти воспоминания, от которых нам кажется, что мы молодеем.

Летом все мальчики приезжают сюда, и тогда у нас становится шумно и весело. Господин Макевель тоже заглядывает к нам каждое лето.

Несколько лет назад нашу деревню посетил итальянец Беллини с новой труппой ученых зверей: их было меньше прежнего, но они оказались такими же искусными актерами. Лора и ее друзья отправились на представление, и Лора потом рассказывала, как ее до упаду смешил маленький Билли со всеми своими фокусами.

Итальянец баловал Билли больше всех остальных зверей. Он пришел к нам на ферму и привел с собой Билли, который не очень чванился с нами, старыми его друзьями — с Джимом и со мной — несмотря на избалованность и общий успех. Пробыв недолгое время в наших местах, итальянец уехал со своим зверинцем, и мы до прошлой зимы имели о них только хорошие вести.

Но прошлой зимой Лора получила письмо от сестры милосердия из больницы в Нью-Йорке, извещавшей ее о том, что итальянец серьезно болен и поручил написать госпоже Грей, что зверей своих он распродал всех, кроме Билли, которого он после смерти завещал ей. Он просит передать ей и ее семье его неизменную благодарность за сочувствие и помощь, некогда оказанные ему.

Вскоре затем к нам привезли нашего Билли. Он страшно похудел и все тосковал по хозяину. Однажды Лора прочла вслух известие о смерти Беллини. Лора заплакала, говоря это, а Билли, вскочивший при имени хозяина, опять свернулся на своем месте. Он отлично понял, что сказали, и с той минуты больше не прислушивался, словно ожидая кого-то. Он еще протосковал несколько дней, а потом тихо кончил жизнь. Его похоронили в нашем саду, и Лора часто вспоминает о нем.

Белла жива до сих пор и такая же веселая птица, как была и прежде. Я слышал, что попугаи живут очень долго; некоторые достигают, говорят, столетнего возраста. Когда я хожу к бывшим моим хозяевам, попугай подтрунивает над моей старостью: он заметил, что я стал плохо видеть и вообще слаб.

— Не робей, Джой! — кричит он, завидев меня. — Держи голову высоко. Не надо выходить в тираж!

Кто научил его этим странным прибауткам? Все в семье заметили, что после каждого посещения Неда Мориса попугай нам говорил особенно задорные словечки.

Я очень рад, что доживаю последнее время жизни в деревне Риверсдэли: в Ферпорте было хорошо, но не так привольно, как здесь. Каждое утро я гуляю на солнышке, хожу к коровам и лошадям или смотрю на кур, как они клюют зерно. Здесь счастливый уголок, и я надеюсь, что моя дорогая хозяйка Лора будет еще долго жить в этом счастливом уголке после того, как я уйду из него.

Мало что беспокоит меня. Поросята иногда обижают меня тем, что вырывают кости, которые я закапываю с осени, но, впрочем, это пустяки. Мне дают столько хороших костей, что я мог бы поделиться ими со многими городскими голодными собаками.

Еще ручная белка Гарри дразнит меня; она знает, что ноги у меня одеревенели, и нарочно прыгает совсем близко от меня, чуть не задевая хвостом по носу; она знает, что я не могу за ней погнаться, но я не очень-то на это обижаюсь.

Кошка Мальта еще жива, а крыса Дэви умерла; мой старый приятель Джим тоже исчез из нашего семейного кружка. В один прекрасный день прошлым летом его не могли нигде найти. Морисы сделали объявление, обещая хорошую награду тому, кто его приведет, но он так и не явился. Я думаю, что он почувствовал близость смерти и, не желая огорчать Лору, скрылся где-нибудь, чтобы не видели его последних минут. Джим отличался всегда заботливостью.

Не скажу того же про себя: я бы не мог удалиться от Лоры, хотя бы с целью умереть незаметно. Мне представляется, что страдания и тяжесть последних минут покажутся мне легче, если в это время нежное лицо Лоры наклонится надо мной.

Лора так же мягка по отношению ко всем и ко всему на свете, как бывала прежде.

Однако, пора кончить. Прощайте, девочки и мальчики, которые читали историю моей жизни!

Я думаю, что и собака может пожелать вам всего, всего лучшего на свете. Если мне удалось показать вам, насколько звери привязываются к своим хозяевам и забывают себя, служа им, тогда я могу сказать себе, что не напрасно рассказал про себя.

Еще одна последняя просьба:

Мальчики и девочки, будьте милостивы к зверям не потому только, что это ничего не стоит, а потому, что так надо.

Ведь их создала та же всемогущая рука Творца, которая дала жизнь всем тварям на земле!

Примечания

1

В Соединенных Штатах Америки.

Content

Маршал Саундерс
Красавец Джой
История собаки, рассказанная ею самою

Глава I ТОЛЬКО ДВОРНЯЖКА

Глава II ПРОДАВЕЦ МОЛОКА

Глава III МОЙ ИЗБАВИТЕЛЬ И ЛОРА

Глава IV МАЛЬЧИКИ МОРИС ДАЮТ МНЕ КЛИЧКУ

Глава V МОЕ НОВОЕ ЖИЛИЩЕ

Глава VI БИЛЛИ

Глава VII КАК НАТАСКИВАЮТ ЩЕНКА

Глава VIII ИСПОРЧЕННАЯ СОБАКА

Глава IX ПОПКА БЕЛЛА

Глава X ЕЩЕ О ВОСПИТАНИИ БИЛЛИ

Глава XI КОШКА МАЛЬТА

Глава XII СО МНОЙ СЛУЧАЕТСЯ ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Глава XIII КАК МЫ ПРОГНАЛИ ВОРА

Глава XIV НАША ПОЕЗДКА В РИВЕРСДЭЛЬ

Глава XV ЛОЩИННАЯ ФЕРМА

Глава XVI ЛОШАДИ ГОСПОДИНА ВУДА

Глава XVII ПТИЧИЙ ДВОР ГОСПОЖИ ВУД

Глава XVIII СОЮЗЫ МИЛОСЕРДИЯ

Глава XIX МАКЕВЕЛЬ И ГАРРИ

Глава XX ЧТО СЛУЧИЛОСЬ ЗА ЧАЙНЫМ СТОЛОМ

Глава XXI СЧАСТЛИВАЯ ЛОШАДЬ

Глава XXII ПОКИНУТЫЕ ЗВЕРИ

Глава XXIII УЧЕНЫЕ ЗВЕРИ

Глава XXIV ПОЖАР

Глава XXV БИЛЛИ И ИТАЛЬЯНЕЦ

Глава XXVI КОНЕЦ МОЕЙ ИСТОРИИ

Примечания