Михаил Серегин

Приговор воров

Глава 1

Больше всего на свете Иван Пучков ненавидел дрянную звукоизоляцию своего старенького панельного дома и соседку Таньку Степанову – одна проблема логически вытекала из другой, а из квартиры Таньки, располагавшейся прямо над квартирой Ивана, помимо почти еженощных богомерзких воплей и криков, периодически извергались потоки грязной воды из вечно неисправной канализации.

Иван Пучков неоднократно грозил Таньке судебным разбирательством и физической расправой, но пока не смог осуществить ни одной своей угрозы, поскольку был робок, хил и немолод – по этой, кстати, причине от Ивана на протяжении последних десяти лет ушли одна за другой три жены, и ему, уже три года жившему в полном одиночестве, и вовсе невыносимо было слышать грохот разгульных попоек и страстные стоны распутной Таньки, каждый вечер приводившей к себе гостей.

И в это летнее утро, когда солнце начало жарить вовсю уже с девяти часов, Иван Пучков встал с постели с разламывающейся от боли головой, потому что не спал всю ночь из-за очередной Танькиной гулянки.

Он подтянул сползающие семейные трусы и, морщась, подошел к окну. На работу идти уже не имело смысла – Пучков работал старшим мастером в ювелирной мастерской, а такими безобразно трясущимися из-за бессонной ночи руками он теперь и ложки не удержит, не то что ювелирные инструменты.

Наверху опять что-то грохнуло. Пучков поморщился и задрал голову к потолку, испещренному следами от древка швабры, с помощью которой Иван обычно пытался усовестить свою соседку.

Швабра стояла тут же – прислоненная к стене.

Пучков потянулся к ней, когда прямо над ним глухо прозвенел женский смех, а потом снова – уже в десятый, наверное, раз за сегодняшнюю ночь – ритмично закряхтела кровать.

А через несколько секунд стал слышен визгливый Танькин голос, восторженно выкрикивавший такие скабрезности, что Пучков, привыкший за долгие годы неприятного соседства ко многому, опустил руки и покраснел.

– Ладно, – проговорил он, потирая лоб дрожащей рукой, – я тебе покажу. Вот только отвалит твой ухажер сегодняшний, я тебе устрою Варфоломеевскую ночь. То есть утро стрелецкой казни. Вот эту швабру возьму и выбью из тебя всю дурь.

* * *

Иван Пучков терпеливо дождался, пока в квартире Татьяны затихнет очередная оргия. Потом он услышал грохот хлопнувшей входной металлической двери и привычно определил:

– Танькина. Значит, ушел ее ухажер.

Он самодовольно усмехнулся, натянул на свои худые, покрытые рыжим пухом ноги старые треники, затем надел свитер из толстой верблюжьей шерсти – чтобы хилые плечи казались мощнее – и взял в руки любимую швабру. Перед тем как выйти из квартиры, он подошел к зеркалу, грозно нахмурился и взмахнул шваброй, как древний воин двуручным мечом, оскалился и зарычал.

Вполне довольный впечатлением, которое сам на себя произвел, Пучков передернул покрытыми толстым свитером плечами и вышел за дверь.

«Хватит, – думал он, шагая через две ступеньки по лестнице наверх, – хватит. Сколько можно терпеть эти пьянки и этот немыслимый разврат! Ее только раз отутюжить шваброй – она шелковой станет. В ментовку ведь жаловаться не побежит? А если ухажерам что-нибудь скажет своим, так я у себя в квартире закроюсь. А если они ломиться будут – пожалуйста, дверь железная. Взвод омоновцев ломать будет – не сломает. А ментов я и сам вызову в случае чего».

И Пучков даже захихикал, представляя, как пьяные Танькины ухажеры ломятся в его дверь, в предвкушении расправы не подозревая, что за их спинами уже стоит наряд бравых милиционеров. А потом всю компанию – и Таньку тоже – волокут в ментовский воронок, а позади, неспешно беседуя с каким-нибудь суровым седоусым майором, идет сам Пучков, готовясь давать какие угодно показания только для того, чтобы Таньку и всех ее барбосов упекли как можно дальше.

Перед самой дверью в квартиру паскудной Таньки Пучков остановился, покрепче сжал в руках верную швабру и, набравшись храбрости для последнего и решительного шага, стукнул ногой, обутой в давно прохудившийся домашний тапочек, по двери.

И прислушался.

Несколько секунд не было слышно ничего, потом за дверью скрипнула кровать, и зашлепали по полу прихожей босые ноги.

«Неодетая, – мелькнула мысль в голове у Пучкова. – Только с постели встала. А что, если?..»

Тут мысли Ивана приняли совсем неожиданное направление, но, когда дверь отворилась, направление мыслей снова изменилось, а когда Пучков хорошенько разглядел того, кто стоял перед ним на пороге квартиры, он с изумлением обнаружил, что какие бы то ни было мысли из его головы испарились вовсе.

– Тебе чего? – осведомился открывший дверь, с интересом разглядывая тщедушного Ивана.

– Ничего… – промямлил Пучков и попятился, опуская швабру, как знаменосец сдающегося в плен войска опускает победный штандарт.

– Тогда зачем приперся?

Иван не нашелся, что ответить, и только судорожно сглотнул. Он никак не мог предположить, что стукнувшая минуту назад дверь Танькиной квартиры предвещала вовсе не уход очередного ухажера беспутной соседки. Это сама Танька, судя по всему, ушла, а вот ее кавалер остался.

Это он открыл дверь и снисходительно разглядывал теперь Пучкова. Боевой пыл Ивана исчез, будто его и не было. Конечно, что такой доходяга, как Пучков, мог сказать мужчине, оказавшемуся в Танькиной квартире? Особенно если учесть, что мужчина этот был высок и широкоплеч; простыня, обернутая вокруг его худых бедер, скрывала ноги, несомненно, стройные и сильные, но оставляла на обозрение Пучкова мускулистый торс, свидетельствующий о том, что силенок у незнакомца имеется в достатке. Кроме того, на плечах мужчины скалились черные звери, в миг безумной ярости запечатленные неведомым тату-мастером, череп мужчины был выбрит до синевы, физиономия покрыта жесткой черной щетиной, через несколько дней грозившей перерасти в густую бороду, а широкий и крепкий лоб незнакомца пересекал страшный багровый шрам.

«Вот это бандюга, – ошарашенно подумал Пучков, – что же мне теперь делать? Как мне отвалить отсюда? А вдруг Танька уже нажаловалась на меня? А вдруг он вспомнит, что я стучал сегодня ночью шваброй в потолок».

– Мужик! – лениво позвал завернутый в простыню бандюга. – Ты чего, уснул? Постучал и молчишь. Чего приперся-то?

– Подъезд, – неожиданно для себя вякнул Пучков, – подъезд убираем.

И продемонстрировал свою швабру.

Незнакомец поскреб сильными пальцами татуированное плечо.

– А в дверь зачем стучаться? – спросил он.

– Платить за уборку, – вякнул Пучков.

– Сколько?

– Пять.

– Баксов? – осклабился незнакомец.

– Рублей.

– Погоди.

Незнакомец неторопливо отвернулся к туалетному столику, стоящему в прихожей, а когда с купюрой в руке повернулся к Пучкову, никого на лестничной площадке уже не было.

Незнакомец пожал плечами и закрыл дверь.

Иван Пучков пулей слетел на свой этаж и только там позволил себе перевести дыхание.

– Ни за что на свете не пойду больше к Таньке, – прошептал он, дрожащими руками отпирая собственную дверь, – своя жизнь дороже. Надо же, какая зверская рожа у этого мужика. А все-таки ловко я вывернулся.

Он посмотрел на свою швабру и нервно захихикал.

* * *

Незнакомец со зверской рожей запер за незваным гостем дверь и вернулся в комнату. По дороге он поддел босой ногой интимно белеющие на полу женские трусики и запустил их в угол. Потом глянул на часы и присвистнул.

Ему пора было уходить.

Он сбросил простыню на вспученную, словно застывшее молочное море, кровать и быстро начал одеваться.

«Не буду Таньку дожидаться, – думал он, натягивая на себя кожаные штаны, – и так с ней много времени потерял. Дел в этом городе у меня много – не для того я сюда приехал, чтобы с девками кувыркаться. Хотя это было неплохо».

Вспомнив о бурно проведенной ночи, незнакомец хмыкнул. Впрочем, снова бросив взгляд на часы, он тут же стер со своего лица улыбку, проворно влез в черную майку из плотной ткани, прошел в прихожую, сунул ноги в ботинки и надел длинную, но легкую кожаную куртку.

Немного помедлил, оглядывая себя в зеркале, затем, припомнив, очевидно, что-то еще, он достал из кармана крупную денежную купюру и оставил ее на туалетном столике.

«Хватит, – подумал он, – для Таньки вполне достаточно».

Потом он достал из кармана сотовый телефон и набрал номер.

– Алло, – проговорил он, когда его собеседник на том конце провода поднял трубку. – Я от Рустама. Того, что приехал из Алма-Аты.

Больше он не произнес ни слова. Пару минут он слушал то, что говорил его собеседник, потом кивнул своему отражению в зеркале и отключил телефон.

А через несколько секунд человек, назвавший имя Рустама, покинул квартиру Таньки, с которой познакомился вчера вечером на железнодорожном вокзале, и скрылся в неизвестном направлении.

* * *

Вор в законе Седой скончался неожиданно. Хотя Седому шел уже седьмой десяток, такой внезапной кончины не ожидал никто. И его заявление, сделанное им на очередном воровском сходняке относительно того, кто займет его место в случае смерти, сочли старческим чудачеством, хотя никто поспорить не посмел.

А кандидатуру, которую назвал Седой, обсудили и решили утвердить. Через неделю после сходняка Седой умер.

Кто-то говорил, что старый вор предчувствовал свою смерть, а кто-то – нашлись и такие – утверждал, что смерть Седого была вовсе не от старости, тут постарался тот, чье имя Седой назвал на сходняке.

Среди этих людей были ближайшие сподвижники Седого: двое гориллоподобных парней, довольно молодых, но вполне компетентных в делах, которыми ведал Седой, Петя Злой и Филин.

Именно для них заявление Седого на сходняке прозвучало громом с небес. Они-то считали себя наследниками старого вора, а появление неожиданного кандидата повергло их в шок.

Тем более что этого кандидата они знали близко – пришлось им познакомиться с ним больше года назад при очень серьезных обстоятельствах.

Да, дело было год назад. И дело было в том…

* * *

Дело было в том, что у Седого была дочь. Конечно, по воровским понятиям коронованный вор в законе не может иметь семью и, следовательно, законную дочь. Лиля была дочерью Седого, и тот скрывал ее как от своих братков, так и от ментов – и любил, как символ спокойного и мирного существования, к которому подсознательно стремился, потому что был уже немолод и звериным миром утомлен.

Все вокруг считали, что Лилька – просто девушка Седого. Сожительница, так сказать. Никто, кроме самого Седого и Лильки, не знал, что она на самом деле дочь ему. Знал еще один человек, но тот бы не сказал ни за что и никому. Имя этого человека было Семен, и он погиб в той самой заварушке год назад, из которой только Петя Злой и Филин выбрались живыми.

Теперь об этой заварушке в криминальном мире России ходят легенды, а начиналась она, как начинаются дрянные детективы. В один прекрасный день Лилю похитили. Кто? Зачем? Вряд ли стали бы похищать ее, если б считали просто сожительницей Седого. Кто-то наверняка знал, что она – его дочь. Но кто? Откуда кто мог знать про это? Это ведь было строжайшим секретом! Все, кто мог хоть о чем-то подозревать, давно в земле гнили.

Разве что сама Лилька проболталась? Но нет, она была девушкой серьезной – не болтала зря. Понимала, что, если откроется ее близкое родство с Седым, жизнь ее будет в очень большой опасности. У Седого врагов много, да и мусора с фээсбэшниками не дремлют – так и ждут, чтобы Седого захомутать. И захомутали бы, если б нашли, к чему придраться. А Седой – битый волк, его на фуфло не возьмешь…

И кто знает, как все это дело повернулось бы, если б на этой большой игровой доске не появилась новая фигура – сначала в роли пешки, но дошагавшая до самого финала и превратившаяся в фигуру значительной величины, решившую в конце концов исход всей истории.

Его звали Николай Щукин. Он был.

Щукин не имел определенной воровской специализации – он не был исключительно карманником, хотя мог легко залезть в карман; он не был медвежатником, хотя мог шутя взломать любой сейф; мог в крайнем случае и на гоп-стоп пойти, если обстоятельства складывались соответствующим образом, хотя ни в коей мере не был похож на гопника. Да и мало ли чем мог промышлять Николай Владимирович Щукин…

Главное, что он был своего рода художником, как рыба свободно себя чувствовал в мутной водичке аферистских дел и запутанных махинаций – и никогда не повторялся ни в своих удачных делах, ни в своих ошибках, поэтому прокалывался очень редко, считая неудачников, не вылезающих из тюрем, людьми тупоумными и лишенными фантазии и азарта, изобретательности и холодного расчета, смелости и способности вовремя остановиться и отойти в тень – словом, тех самых качеств, которые и сделали Николая Владимировича Щукина тем, кем он был.

Это было больше года назад. После одного из своих громких и удачных дел в Москве Щукин – по понятным причинам – покидает центр России и оседает в одном из провинциальных городков между Санкт-Петербургом и границей с Эстонией. Городок был Щукину прекрасно знаком – он не раз уже здесь бывал, – поэтому Щукин, как только прибыл, отметился в лучшем ресторане города и после этого отправился к знакомой женщине, встреченной им в ресторане, у которой и остался ночевать.

А вот утро следующего дня выдается для Щукина на редкость отвратительное – проснувшись, Щукин констатирует, что, во-первых, накануне слишком много принял на грудь, а во-вторых, хозяйка квартиры, лежащая рядом с ним в постели, мертва, по всей видимости, отравлена.

Мигом оценив ситуацию, Щукин собирает свои вещи, уничтожает следы своего пребывания в квартире и уходит. Похмеляясь на вокзале, Щукин размышляет о странном происшествии и приходит к выводу, что женщина могла скончаться вследствие несчастного случая, однако не исключает и такую возможность, что его – Щукина – подставили. Кто и зачем это сделал – он не имеет ни малейшего понятия и решает, что лучший выход из создавшейся ситуации – поскорее уехать, хотя бы на время, чтобы на него не вышли менты.

Но просто так уехать ему не удается. Милицейский патруль непонятно почему проявляет к нему особый интерес. Щукин бежит, оставляя на вокзальной скамейке свои вещи и в руках ментов свои документы, естественно, фальшивые, потому что работать и отдыхать под своей настоящей фамилией Щукин давно отвык.

Удрученный очередным неожиданным поворотом событий, Щукин сидит в грязной кафешке на окраине города, пьет кофе, собираясь рвануть на попутке куда-нибудь подальше отсюда, денег у него почти нет – вместе с документами и вещами остались на вокзале. К нему подходит мужчина, оказавшийся знакомым Щукина по последней отсидке, угощает и очень радуется встрече, говоря при этом, что давно искал надежного человека для одного рискованного дельца. Щукин не соглашается на дельце, потому что подобное стечение обстоятельств и общий расклад ему не очень нравятся – Щукин вспоминает этого своего знакомца по зоне как довольно паскудного человека, про которого даже ходили слухи, что он откололся от «честных воров» и переметнулся к «сукам».

Знакомец – толстенький маленький мужичок, действительно довольно паскудного вида, по фамилии Лажечников, а по кличке Ляжечка – эти слухи с негодованием отвергает и говорит Щукину, что если тот передумает, то он будет ждать его в таком-то месте на трассе в такой-то машине. Щукин расстается с Ляжечкой и выбирается на трассу в поисках попутки, где натыкается на ментов, которые, как окончательно убеждается Щукин, ищут именно его.

После небольшой, но яростной стычки Щукин спасается от ментов бегством, и ему ничего не остается, как прыгнуть в машину Ляжечки, тем самым приняв его предложение. Щукин, конечно, еще не догадывается о том, что Ляжечка, узнав о приезде Щукина в провинциальный городок и зная о щукинской щепетильности в выборе дел и подельников, планирует и встречу Щукина с женщиной, и убийство последней, и гонки с ментами.

А дельце, предложенное Ляжечкой Щукину, заключается в следующем: переправить из городка в Санкт-Петербург, а потом из Санкт-Петербурга в Швецию на пароме SILYA LINE похищенную с целью выкупа дочь чрезвычайно состоятельного столичного бизнесмена. Ляжечка передает Щукину новые поддельные документы, деньги на расходы, оружие, автомобиль и саму девушку, то ли находящуюся под воздействием наркотиков, то ли сильно запуганную – во всяком случае, Щукину не удается выжать из заложницы ни одного вразумительного слова.

Щукин перевозит девушку (ее зовут, как легко можно догадаться, Лиля) в Санкт-Петербург – по дороге его машина подвергается нападению каких-то отморозков, от которых Щукин успешно отбивается.

В Питере со Щукиным связывается Ляжечка и передает ему билеты на паром и кое-какие инструкции. Щукин рассказывает Ляжечке о нападении, тот в ответ сетует на конкурирующих сволочей-беспредельщиков, от которых честным ворам в последнее время нет никакого спасения. Ляжечка под благовидным предлогом уединяется с Лилей, Щукин наблюдает за ними и видит, что Ляжечка сделал Лиле укол, и окончательно убеждается, что девушку держат в постоянном наркотическом трансе.

Ляжечка оставляет Щукина и Лилю на ночь одних – утром на паром. В эту ночь на квартиру, где ночуют Щукин и Лиля, снова нападают. Щукину удается бежать, прихватив с собой Лилю, – за ними начинается погоня, завершающаяся на окраинном пустыре Питера. На этом пустыре Щукин отстреливается от нападающих и внезапно узнает одного из отморозков – это один его давний знакомый, никакой не отморозок, а «честный» бродяга Семен. Семен смертельно ранен и многого сказать Щукину не успевает, но последний из сказанного понимает, что Ляжечка его бессовестно обманывает и Лиля – дочь вовсе не бизнесмена, а вора в законе, хорошего знакомого и почти друга Щукина – Седого, о чем сама Лиля по причине постоянной невменяемости ничего сказать не может.

Щукин в давнем и неоплаченном долгу перед Седым еще по зоне, к тому же он зол на Ляжечку, водящему его за нос, поэтому решает играть по своим правилам.

Тут-то Щукин и понимает полный расклад. В похищении Лили замешаны спецслужбы, которые очень хотят добраться до Седого, но никак не могут – и ничего не придумали лучше, как похитить его дочь. Естественно, ни один уважающий себя вор на такую подлость не пойдет, а пойдет такой человек, как Ляжечка, который сам рисковать не хочет, а подставляет вместо себя Щукина. Щукин догадывается, кстати, что и предыдущее его дело было слишком уж неправдоподобно удачным – и если до этого он списывал удивительное стечение обстоятельств, с помощью которого поймал большой куш, на собственное везение, то теперь понял, что его просто-напросто «пасли» спецслужбы, давая возможность сделать дело и гужануться, а уж после этого собирались развести и взять втемную, поскольку понимали, что такой вариант лучше другого варианта – прихватить Щукина в Москве и поставить его перед выбором: свобода или служба федералам. Щукин обязательно отказался бы ссучиться и играть против Седого.

Щукин, получив полный расклад, решает разработать план, при удачном осуществлении которого Лиля возвращается к своему отцу, спецслужбы остаются с носом, Ляжечка оказывается в полном дерьме, а сам Щукин – подальше отсюда.

План успешно разрабатывается, Седому отправляется весточка, чтобы он отозвал своих людей, а сам Шукин возвращается к Ляжечке, с которым пьет, уверяя его в дружеских чувствах и в необходимости предоставить Щукину оплату за услуги не по окончании дела, а сейчас – по принципу «деньги сердце согреют». Ляжечка соглашается передать деньги, когда Щукин будет на пароме, понимая, что с парома Щукина вместе с бабками и Лилей под белы руки снимут агенты спецслужб. Щукин вычисляет агента, с которым общается Ляжечка, хитро отшивает этого агента, а Ляжечку, одурманенного препаратом, предназначенным для Лили, с подложенным чемоданом, в котором находятся якобы деньги, и с подставной девицей-проституткой сажает на паром, но не в Швецию, а в Финляндию. Щукин с Лилей незаметно уходят, а Ляжечку берут, но не в Финляндии, а на морвокзале, считая, что он решил сбежать от чекистов с Лилей и деньгами, – и только потом разбираются, что их «кинули». Кидаются за Щукиным, а того и след простыл.

Тут бы и делу конец, но выясняется, что Лиля не просто пешка в большой игре, а она сама, продавшись спецслужбам, подставила отца в надежде получить деньги, но получила от подлых чекистов только одурманивающий препарат и Ляжечку.

Теперь, когда Щукин ее спас, она в обмен на свою свободу сдает его спецслужбам, а сама с чемоданом, полным денег, пытается скрыться. Но Щукин, которого на поезде в наручниках перевозят в Москву, ускользает от агентов и, верно рассудив, что чекисты не дураки и никуда девчонку не отпустят, находит ее в том же поезде и возвращает-таки отцу для примерного наказания.

Лиля возвращена Седому, а дальше о судьбе ее ничего не известно. Да и самих свидетелей происшествия осталось немного – только Петя Злой и Филин, которых Седой посылал в Питер и которым посчастливилось вернуться живыми после того, как они столкнулись с Щукиным, считавшим их тогда противниками, способными помешать его делу.

Щукин и был тем самым человеком, чье имя Седой назвал на воровском сходняке. Именно Щукин по завещанию Седого должен был занять место старого вора в случае смерти последнего.

Нетрудно понять, почему Седой сделал этот выбор, – Николай Щукин ведь доказал свою преданность воровским понятиям и проявил в такой сложной ситуации должную силу духа, приняв нужную сторону. Понятно также и отношение Пети Злого и Филина к человеку, который едва не угробил их. Они больше всего на свете не хотели, чтобы Щукин занял место Седого и стал их предводителем.

Ради того, чтобы этого не случилось, они готовы были пойти на все.

Глава 2

Маленькая и юркая красная спортивная иномарка, словно специально предназначенная для того, чтобы лавировать в автомобильных пробках большого города, остановилась на пристани. Оттуда вышли двое крепких парней с одинаковыми бритыми затылками. Они закурили, присев на капот иномарки.

– Дерьмо, – лаконично выразился один из парней.

– Ага, – поддакнул другой, насупив густые кустистые брови, из-за которых он и получил свое прозвище – Филин.

Они помолчали некоторое время, наблюдая за белыми барашками морских волн, разбивающихся о камни мола.

– Итак, – после паузы начал Филин, – воровской сходняк свое мнение выразил.

– Выразил, – сказал его собеседник – Петя Злой. – Начали чехлить херню какую-то – мол, воля Седого священная, то-се. Какое, на хрен – священная? Старик без памяти был уже, наверное, когда заявление свое идиотское делал. Я, честно говоря, думал, что он пошутил тогда – на сходняке, когда сказал, что в случае его смерти всем заправлять будет Щукин. Этот Щукин враз нам тут наведет порядки. Помнишь, что он учинил тогда в Питере?

Филин кивнул.

– Помню, – злобно выговорил он, – как не помнить. Две пули в меня всадил. Я едва жив остался. Если бы не Семен, который мне вовремя перевязку сделал, точно кони бы двинул.

– А я – тем более, – сказал Петя.

– И теперь этот урод нами командовать будет? – оскалился Филин. – И воровской общак держать? Да он на второй же день свалит с бабками.

– Точно, – сказал Петя Злой, – я уже навел справки. Щукин – тот еще жук. В его биографии уже был такой случай.

– Какой? – насторожился Филин.

– Он общак раз снял, – объяснил Петя, – снял пацановский общак у одной команды и свалил. Щукин же – одиночка. Он понятия помнит, но следовать им не будет, если это не в его пользу работает. Сейчас, когда воры ему весточку послали, он, конечно, объявится, прикинется овечкой – мол, только понятия я и признаю, а потом улучит момент – и ага! А кто крайними останется?

– Мы и останемся, – мрачно подтвердил Филин. – А что, пацаны на сходняке не знали о его прошлом?

– Знали, – сказал Петя, – знали, конечно. Базлали, что это по молодости было. Короче, никак тот случай не повлиял на их решение. Щукин сядет на место Седого, и все. Так сказали. Воля умершего. Ну, Седой… Вот уж никогда не думал, что он нам такую свинью подложит. Я его пытался убедить, чтобы он кандидатуру Щукина снял, да где там! Я бы, наверное, в конце концов убедил его, но не успел. Седой уже кони двинул – через неделю после того, как заявление сделал на сходняке. Он что, и правда свою смерть чуял? Чего он дуба-то врезал? Здоровый был мужик. Хоть и старый.

– Врачи говорили – сердечная недостаточность, – напомнил Филин.

Петя Злой фыркнул.

– Помнишь тамбовского стукача? – спросил он у своего собеседника.

– Сережка Чек?

– Ага. Мы его по всей стране вытаптывали, а он скрывался. Нашли только через полгода – оказывается, он у своих ментов попросил защиты. А они его и упекли в СИЗО. Мол, будет там под присмотром. Ни хрена. Как только Седой узнал, что Чек в СИЗО парится по левому делу, он тут же с кем надо переговорил, и все – готово дело. Чеку ночью гвоздь в ухо вбили, а ментовские врачи в тюряге заключение составили – сердечная недостаточность.

– Ага, – фыркнул Филин, – а что им еще оставалось? Дело заводить? Они прекрасно знали, кто Чека завалил. Только никогда бы это не доказали. На хрена им лишний глухарь? Подожди, – осекся он вдруг, – ты что хочешь сказать, что Седой не сам кони двинул? Что его убили?

Петя пожал плечами.

– Я ничего не хочу сказать, – проговорил он, – факты сами за себя говорят. Седой назначил Щукина своим заместителем на случай смерти и через неделю помер. Кто мог желать его смерти?

– Щукин, – уверенно сказал Филин.

– Точно.

– Но ведь Щукина не было в этом городе. Он вообще хрен его знает где был. Как он мог? И потом, ты же сам врача вызывал, когда Седого нашел в кровати мертвым. Врач сказал – сердечная недостаточность.

– Врача могли подкупить, – предположил Петя Злой. – Даже наверняка подкупили. Я же вызывал «Скорую». То-то она приехала так подозрительно быстро. Минут через десять.

Филин некоторое время напряженно размышлял.

– Значит, ты думаешь, Щукин все-таки успел за неделю разузнать, что Седой назначил его своим преемником, приехать в наш город и замочить Седого так, чтобы никто ни о чем не догадался? Подкупил врача и все такое. А зачем ему валить Седого, если он знал, что ему и так все достанется?

Петя Злой внимательно посмотрел на Филина.

– Ты что? – выговорил он. – Дурак или притворяешься? Щукин ведь знал, что никто особенно не обрадуется, когда он тут главным будет. Ну и все могло измениться. Седого могли переубедить, и он мог изменить свое решение. Понимаешь? Щукин просто испугался, что фарт уйдет. Вот и решил замочить Седого. На всякий случай. Чтобы наверняка.

– И верно.

Филин раскрыл рот и покачал головой.

– И что нам теперь делать? – спросил у него Петя Злой.

Филин подумал немного.

– Надо искать Щукина, – сказал он. – Искать и валить. Как можно скорее. Если сходняк коронует его быстрее, чем мы успеем это сделать, тогда все будет сложнее. Он первым нас завалит. Он небось тоже не забыл эту питерскую историю. Только вот где его искать?.. Понял! – вдруг закричал он.

– Что ты понял? – осведомился Петя Злой.

– Где нам искать Щукина. Надо в первую очередь найти того врача, который Седого осматривал. И тогда – если твои предположения оправдаются – врач нам даст ниточку, по которой мы Щукина найдем. А?

Однако Петя Злой восторга Филина не разделил.

– Гениально, – усмехнулся он. – Ты прямо как Шерлок, бля, Холмс. Думаешь, я сам не дотумкал? Я уже разыскал того самого врача.

– И что? – кровожадно спросил Филин. – Где он?

– Там же, где и Седой, – ответил Петя. – В могиле. То есть не в могиле, а завтра похоронят.

– К-как это? – опешил Филин. – Почему похоронят?

– Потому что врач умер.

– К-как умер?

– Машиной его сбило, – объяснил Петя Злой. – Несчастный случай. Позавчера. Я как раз хотел с этим врачом побазарить, а его машиной сбило. Не странно, а? Может, это вовсе и не несчастный случай был? А как с Седым? Кто-то врачу помог под машину попасть?

Филин покрутил головой.

– Ничего не понимаю, – прошептал он. – Значит, все, что ты говорил, – правда?

– А ты как думал?

– Ну, я думал, если это не подтверждено, может быть, это неправда, Щукин в смерти Седого невиновен.

Петя Злой усмехнулся.

– Но теперь я вижу, что Щукин тут руку приложил, – убежденно проговорил Филин. – Точно. Его почерк. Его самого никто не видел, и никаких следов не осталось… Вот сука! Точно, он Седого завалил – и врача этого под машину толкнул. Я просто жопой чую!

– Чувствительная у тебя жопа, – одобрительно усмехнулся Петя.

– Тогда что же нам делать? – спросил Филин, закуривая новую сигарету. – Где искать этого урода – Щукина?

– Я не знаю, где, – мрачно проговорил Петя, – но я знаю – как?

– Как? – жадно спросил Филин.

– Вот послушай, – сказал Петя Злой.

* * *

Ничего не было слышно пока о человеке, из-за которого гудел весь курортный город, где и происходили эти события. А между тем не лишним было бы узнать немного о том, кто такой этот Николай Щукин.

Родители Щукина выросли и сформировались в советскую эпоху – со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однако Николай почти с самого рождения уяснил, что какие бы то ни было идеалы – коммунистические или демократические – просто-напросто удобная ширма для удовлетворения собственных потребностей. Тогда зачем лицемерить и прикрываться какими-то высшими задачами, если ставишь перед собой задачу прямую и совершенно конкретную – обеспечить себе сносное существование.

Такой сугубо практический подход к жизни органично переплетался в системе мироощущения Щукина с буйным полетом его фантазии и непреодолимой тягой к острым ощущениям.

После школы Николай пытался поступить в институт, но провалился, и ему не оставалось ничего другого, как пойти в армию. Он не ставил себе задачи каким-то образом откосить, решив, что институтские знания может заменить опыт, который наверняка появится у него после прохождения армейской службы.

И оказался прав.

Благодаря прекрасным физическим данным Николай получил направление в разведроту одной из частей внутренних войск. Там его обучили искусству маскировки – всевозможным способам изменять свою внешность, взрывным работам, различным методам проникновения в закрытые помещения, стрельбе и мастерству рукопашного боя. Всему, чему его научили в армии, Щукин незамедлительно нашел применение на гражданке – он побывал в шкуре братка, работая на своего приятеля детства, который в то время успешно занимался рэкетом. Но через некоторое время Николай решил, что жизнь братвы не для него, и вышел из дела, прихватив с собой всю общаковскую кассу.

Конечно, после этого инцидента Щукину пришлось вести преимущественно кочевой образ жизни, мотаясь по стране, заводя новые знакомства и подыскивая новые жертвы, но, как оказалось, это было то, чего он все годы желал. Как раз с этого периода началась, собственно, его деловая биография.

Только вот спустя год с того момента, как Николай Щукин стал вольной птицей, с ним произошло то, после чего он навсегда потерял веру в любовь и свободу – на три года, – зато приобрел полезные связи в блатном мире, кучу бесценного жизненного опыта и бесконечно циничное отношение к окружающей его действительности.

Щукин давно избавился от чувства сострадания к ближнему, жалости к убогим, утратил способность к самопожертвованию и прочей высокопарной ерунде. Он считает подобные чувства уделом слабых и умственно ущербных людей, неспособных на серьезный поступок. Им не движут никакие моральные принципы. Он считает правильным только то, что доставляет ему удовольствие и идет ему на пользу.

Однако у Николая все же существуют кое-какие представления о чести. Щукин никогда не лишит старуху последнего пятака на хлеб. Зато может оставить без средств к существованию семью состоятельного человека, перешедшего ему дорогу. Он никогда не убьет человека без веской причины. Зато может зверски изувечить кого-нибудь, кто мешает ему жить.

Щукин даже пройдет мимо девушки, к которой пристает хулиган, посчитав, что она сама в этом виновата (как, кстати говоря, и бывает в большинстве случаев). Но ту же самую девушку он может, не раздумывая, вытащить из объятого пламенем дома. Просто потому, что ей еще рано умирать.

Вообще Николай – человек настроения. Если ему плохо, то он запросто набьет морду тому, кто «не так» на него посмотрит. А в хорошем расположении духа может полчаса извиняться перед каким-нибудь лохом за то, что наступил ему на ногу.

И Щукин – одиночка.

У него есть масса приятелей, но нет ни одного настоящего друга, хотя много тех, ради кого он согласен рисковать своей жизнью – и Седой был из числа таких людей.

Щукин легко обзаводится подружками, но ни к одной из них не испытывает глубоких чувств, если не считать одного случая из ранней юности, о котором сам Николай предпочитает не вспоминать.

Даже на дело Щукин всегда идет в одиночку, считая, что лучшее прикрытие – это точный расчет.

Щукин – хороший психолог от природы. Он очень тонко понимает, что нужно его собеседнику, и поэтому может легко расположить к себе любого человека. Так же легко он, пользуясь доверием к себе, получает от людей любую информацию, используя их в своих целях. Причем делает это так, что они и не подозревают, что их поимел Щукин.

Он очень скрытен и недоверчив. Именно поэтому никто из его знакомых не догадывается об истинном роде деятельности Щукина, считая его бизнесменом средней руки. Некоторые, конечно, что-то подозревают, но никто всерьез не считает его преступником.

Вырос Николай обычным парнем. Немного хулиганистым и достаточно сообразительным, чтобы уметь избежать наказания.

После службы Николаю удалось все-таки поступить в экономический институт. Но Щукин быстро понял, что образование без наличия капитала не сделает его богатым. А если есть деньги, то жить красиво можно и без высшего образования.

А если добавить, что Щукину всегда претила работа «от звонка до звонка», то ничего удивительного в том, что он бросил институт, не было. Но вот чем ему заняться дальше, Николай не знал, не подозревал тогда еще, что всего через несколько лет превратится в настоящего русского вора-профессионала, способного обставить сотрудников любой уголовки.

А нашел себя Николай случайно. Еще во время учебы он ломал голову, как разбогатеть, а когда, бросив институт, без цели мотался по улицам своего родного города, не зная, куда приложить кипящую в нем творческую энергию, встретился случайно со своим приятелем детства.

Этого приятеля Щукин и узнал-то не сразу, да и узнать в раскачанном братке замурзанного щербатого парнишку было довольно сложно, только шрам на лбу от нечаянно угодившей туда шайбы указывал на сходство.

Этот приятель, услышав, что Щукин прошел подготовку в разведроте внутренних войск, пригласил его к себе – заниматься делом по тем временам довольно прибыльным и почти совсем безопасным – рэкетом.

Новая деятельность Щукина увлекла, но ненадолго, ведь Николай превыше всего ценил личную независимость и очень быстро понял, что жизнь братка – не для него. Щукин решил порвать с группировкой, в которой состоял, и сделал это с максимальной выгодой для себя – в один прекрасный день исчез, а вместе с ним пропала бандитская касса.

Щукин прекрасно понимал, что в родном городе ему оставаться уже нельзя, поэтому с легкостью принял тяжелое для многих других людей бремя кочевой жизни, мотаясь по необъятным просторам нашей родины, заводя новые знакомства и подыскивая себе очередные жертвы.

Именно на этот период времени и выпадает для Щукина, наверное, главное в его жизни испытание, пройдя которое он с полной уверенностью утверждает: «Не бывает любви».

Спустя всего несколько месяцев после того, как организованная преступная группировка, в которой в качестве «бычка» состоял Щукин, лишилась своего общака, Николай знакомится с девушкой Аллой – удивительнейшим, по его мнению, созданием – и влюбляется в нее с такой силой и страстью, с какой может любить человек сильный, решительный и необузданный.

Алла отвечает Щукину взаимностью и как-то в порыве откровенности рассказывает ему, что ее отец – бывший партийный функционер, а ныне крупный деятель нового бизнеса – постоянно издевается над ней и ее матерью.

Щукин решает наказать папашу, но наказать по-своему – обанкротить его фирмы, лишить бизнесмена нажитого состояния, а вырученные деньги передать возлюбленной и ее матери.

В скором времени план Щукина осуществляется, но Алла – то ли по глупости, то ли еще по какой причине – с потрохами продает Щукина отцу. Дальнейшие действия папаши логичны и предсказуемы, в результате этих действий Щукин оказывается на нарах следственного изолятора, а после короткого предварительного следствия – на скамье подсудимых, где и получает приговор: наказание в виде лишения свободы сроком на пять лет, с отбыванием заключения в колонии общего режима.

Вот с этого момента, а точнее – с самого первого часа, проведенного им в тюремной камере, Щукин напрочь лишается веры в любовь.

Но нет худа без добра. Погоревав немного, Щукин начинает активно осваиваться в новой для него среде, и очень скоро благодаря отличному знанию людской психологии, прекрасным физическим данным и способности никогда не теряться и не падать духом Николай обрастает знакомствами с авторитетами блатного мира – знакомствами, очень пригодившимися ему, когда через три года его выпускают по амнистии.

А с возвращением на волю для Щукина начинается совсем другая жизнь, в которой он – сам себе тактик и стратег – берется за любое дело, сулящее более или менее значительные барыши.

Таков был человек, которого стремились во что бы то ни стало разыскать Петя Злой и Филин.

* * *

– Короче, так, – сказал Петя. – Что мы предпримем для того, чтобы найти Щукина?

– Что? – поинтересовался Филин.

– Ты про Рустама слыхал что-нибудь?

– Про какого это? – наморщил лоб Филин.

– Из Алма-Аты. Казах.

Филин внимательно посмотрел на Петю, и глаза его округлились.

– Слыхал, – прошептал Филин. – И что? Ты хочешь заказать Щукина этому Рустаму? Он же зверюга – Рустам! Про него рассказывают, что он просто ненормальный. Как это называется – садист. Мочит всех направо и налево, а его никто даже и в лицо не знает. Заказы через целую сеть посредников передавать надо. Ты что! С этим отморозком только такие же отморозки, как он сам, связываются.

– А кто еще подпишется Щукина валить? – прищурившись, поинтересовался Петя. – Он же без пяти минут – коронованный вор в законе. За него любой сходняк по всей стране впишется. А Рустаму на все понятия – насрать. Ему лишь бы бабки заплатили.

Филин подумал немного и помотал головой.

– Очко у меня играет, – признался он. – Я вообще чурок недолюбливаю, а тут такой садюга, как этот Рустам. Чурки, они же совсем другие. Говорят одно, а думают другое. Где гарантия, что Рустаму Щукин бабок больше не предложит? Или что-нибудь Рустаму не понравится, он на нас и попрет. А я слыхал…

– Да плевать мне на то, что ты слыхал! – потеряв наконец терпение, заорал Петя. – Про Казахстанского Рустама столько слухов, и все они такие страшные, что можно подумать, он сам их и сочиняет. Чтобы цену себе набить. Ты сам-то со Щукиным сталкивался? Вот именно! Щукина голыми руками не возьмешь! А и Рустама вокруг пальца обвести никто не сможет. Так что, если хочешь от Щукина избавиться, то нужен настоящий отморозок и зверюга. Рустам!

Филин растерянно пожал плечами.

– А ты что? – поинтересовался Петя. – Знаешь другой какой-то способ от Щукина избавиться?

Филин подумал и снова пожал плечами.

– И когда же ты будешь с Рустамом связываться? – хмуро спросил он у своего компаньона.

– А я уже связался, – закуривая новую сигарету, сообщил Петя.

– Как это? – выпучил глаза Филин.

– А так. Чтобы времени не терять.

– А со мной советоваться не надо?

– Надо, – сказал Петя и поглядел прямо в глаза Филину. – Я же с тобой сейчас только посоветовался.

– Ага, после того, как все сам решил и сделал!

– Так это и был единственный выход! – выплюнув только что закуренную сигарету, воскликнул Петя Злой. – Я же тебе все доказал минуту назад. Ты сам признал, что лучший способ избавиться от Щукина – заказать его Рустаму. Так или не так?

– Так, – сникая, проворчал Филин. – И все-таки мы же компаньоны с тобой.

– Компаньоны, – подтвердил Петя. – Только я немного быстрее соображаю.

Филин фыркнул и ничего на это не сказал. Несколько минут они молчали. Потом Филин передернул плечами и проговорил негромко.

– Все-таки последнее дело – с Казахстанским Рустамом связываться. Что, у нас в России киллеров, что ли, мало?

Докурив по последней сигарете, компаньоны вернулись в машину. Филин сел за руль и, скосив глаза, уставился на отражение в боковом зеркале заднего обзора.

– А очко у меня играет, – снова сказал он. – Это же сам Рустам! Про которого легенды ходят. Самый жестокий и отмороженный киллер в стране. А может быть, и во всем мире… Слушай!

Он вдруг резко повернулся к Пете.

– Чего?

– Слушай, – продолжал Филин. – А как ты думаешь, история про его девку – это правда? Или легенда?

Петя вздрогнул.

– Не знаю, – сказал он. – Наверное, все-таки выдумали. Не может же такое на самом деле быть.

* * *

Рустам Жоресович Хантыбеков, хотя и принадлежал к криминальной прослойке общества, клички никакой не имел. По той простой причине, что никогда никакого наказания в местах лишения свободы он не отбывал, а людей, осмелившихся дать Рустаму Жоресовичу какое-либо прозвище, не было, потому что настолько храбрых людей вообще на свете не бывает.

Рустама Жоресовича Хантыбекова называли просто – по национальной принадлежности – Рустам Казахстанский.

Наверное, персонажа, подобного Рустаму Казахстанскому, в истории отечественной криминалистики еще не было. В курилках каждого ментовского отделения по всей стране можно было услышать слухи и легенды о неуловимом киллере, одно имя которого наводило парализующий страх на банкиров, зарвавшихся авторитетов и других потенциальных жертв, однако ни в одном из отчетов никакой Рустам Казахстанский, тем более Рустам Жоресович Хантыбеков, не фигурировал. Легенды тем не менее рассказывались, слухи множились, но никаких конкретных сведений о Рустаме не появлялось, хотя версий бродило множество.

Например, в Саратовском городском отделе внутренних дел говорили о том, что Рустама Казахстанского как такового нет и не было никогда на свете, а есть банда, работающая под этим именем и распространяющая пакостные слухи. Среди работников пензенской милиции бытовало мнение, что под Рустамом Казахстанским скрывается ловкий и хитрый сотрудник ФСБ, который по указке свыше ликвидирует всех ненужных властям банкиров, олигархов и тому подобную сволочь. Среди столичных же милиционеров особенно широко был распространен слух о том, что Рустам Казахстанский – на самом деле женщина, маскирующаяся под мужчину-садиста, чтобы удобнее было внедрять в жизнь собственные фашистко-феминистические идеи.

Короче говоря, среди представителей власти страны никто особенно в Рустама Жоресовича не верил, а тем не менее он был.

* * *

Он был человеком и в самом деле очень жестоким, но не садистом, как считали его те, кто о нем слышал, а первобытно-жестоким – жестокость была его естественной и характерной приметой, как, допустим, родимое пятно или дурной характер. Он имел собственное мнение относительно человеческих отношений и мира, в котором жил, но это его мнение не совпадало с общепринятым.

Чего стоила, например, та самая история с его девкой Гульнарой, гражданской женой. Что бы сделал рядовой человек, застукав свою подругу с другим? Кто-то устроил бы скандал с требованием развода и последующего раздела имущества, кто-то – Петя Злой, например, или тот же Филин – просто пристукнул бы на месте и жену-изменщицу, и незадачливого ее любовника, а потом сжег бы трупы и развеял бы прах.

То, что сделал Рустам, попав в такую тривиально-анекдотическую ситуацию, не укладывалось ни в какие принятые человеческим сообществом рамки.

Перво-наперво – никого Рустам убивать не стал, по крайней мере на месте. Он просто стащил с кровати и Гульнару, и ее ухажера, взял их под мышки и отнес во двор – к своей машине. Рустам жил в частном доме на самой окраине Алма-Аты, к тому же все происходило поздним вечером – никто ничего не заметил. Более того – ни Гульнара, ни ее любовник не смели даже пикнуть: Гульнара потому, что знала нрав своего возлюбленного, а любовник потому, что был перепуган громадной, почти нечеловеческой силой Рустама.

Без труда погрузив парочку в багажник, Рустам сел за руль и выехал за черту города. Неизвестно, что было дальше, но через месяц с небольшим в пригороде Алма-Аты местные милиционеры отловили полусумасшедшего человека, который абсолютно голый брел по степи, всхлипывая и подвывая от безумного страха, навсегда поселившегося на самом дне его одурманенного сознания. Сказать несчастный безумец почти ничего не мог, мог только указать направление той безвестной степной землянки, в подполе которой, среди четырех сочащихся водой стен, он прожил последний месяц, питаясь исключительно телом своей случайной подруги, к которой как-то неосторожно зашел.

Землянку нашли, нашли и подпол, крышка которого была взломана изнутри. Милиционера, заглянувшего в подпол землянки, куда привел наряд безумец, долго отливали водой, потому что губительным для человеческого рассудка было только посмотреть на деревянную бочку, в которой в правильно и тщательно приготовленном рассоле плавали куски молодого женского тела вперемешку с лавровым листом и крохотными горошинками черного перца.

Безумец клялся, что убийца – не он, и повторял имя – Рустам, Рустам. Стали искать, но по указанному сумасшедшим адресу ничего не обнаружили. Никакого Рустама не было. То есть, конечно, в том районе города проживал не один человек по имени Рустам, но не тот самый.

Впрочем, того самого, может быть, и вовсе не было на свете. Может быть, сумасшедший выдумал его, пытаясь оправдать себя в том чудовищном убийстве. Но именно с той истории и начались слухи о жестоком киллере Рустаме Казахстанском, которого не видел никто, а про людей, обращавшихся к нему за помощью, – только слышали.

* * *

– Слушай, – спросил Петю Злого Филин, когда юркая красная иномарка уже сновала по улицам южного курортного города, – а как ты на этого Рустама вышел-то?

– А помнишь барыг из Казахстана? – в свою очередь, поинтересовался Петя. – У которых мы брали дурь? Ну, с полгода назад. Так вот, один из них в нашем городе обосновался несколько лет назад. Через него все операции проводятся. Ему Седой, покойник, еще давал разрешение на торговлю – когда-то давно. Ну, старый такой казах.

– Амир? – наморщившись, проговорил Филин.

– Точно, – кивком подтвердил Петя Злой. – Он. У него прямой канал – из Казахстана. Дурь паленая, но дешевая. Ладно, не о том речь. Просто тот Амир когда-то базарил Седому по большому секрету, что с Рустамом связать может. Седой его, конечно, послал, а потом как-то мне проговорился. Я тогда и не думал, что мне эти сведения пригодятся. А теперь вот я Амиру сказал, а он обещал послать весточку Рустаму. Как он это сделает, он не говорил. Сказал, Рустам со мной сам свяжется.

Филин вздрогнул.

– Как это?

– Не знаю я, – пожал плечами Петя, – только часа два назад мне звонил один человек. Сказал, что от Рустама. И назначил встречу.

– Встречу?

– На нее мы сейчас и едем, – закончил Петя. – Кстати, здесь налево поверни, потом прямо. Мимо парка «Ривьера», знаешь?

Филин ничего не ответил, потому что на минуту потерял дар речи.

* * *

– Долго он там будет торчать? Спать хочется, сил нет… – пожаловался грузный мужчина в длинной кожаной куртке, накинутой, но не вдетой в рукава – ночь была достаточно прохладной.

– Спать хочется – иди в машину и спи, – предложил ему меланхоличный детина в спортивном костюме. Он что-то жевал – с хрустом перемалывал массивными челюстями, словно каменными жерновами.

– Ага – в машину… – проворчал грузный, – Шеф выйдет – даст мне прикурить… Один раз уже так было – ждал его с презентации да прикорнул в вестибюле на кресле. А меня какой-то мудак из газеты сфотографировал. Так шеф меня чуть не убил… Сказал: еще раз такое повторится – вылетишь на хрен из охраны. А того мудака с фотоаппаратом из редакции на следующий день поперли. Молодой еще был… корреспондент, блин. Не показали ему своевременно – чьих охранников можно фотографировать, чьих нельзя… И статьи, конечно, никакой не было.

– А в какую газету твою фотку хотели поместить? – поинтересовался детина и сплюнул себе под ноги черную тягучую слюну.

– В какую… У нас тут одна газета – «Степные новости». Я слышал – статью хотели назвать: «Что видел во сне охранник мэра нашего города?»

– Хреновое название, – заметил детина.

– И я говорю…

Они еще немного помялись на пятачке перед подъездом. Грузный мужчина снова зевнул.

– Нет, спать-то как хочется… Три часа ночи уже.

– Иди и поспи! – разозлился детина и снова сплюнул черную слюну. – Я тебя разбужу.

– Меня не добудишься, – вздохнул грузный, – я как усну, так все… Хоть из пушки стреляй. Мне жена иной раз говорит с утра…

– Тихо! – скомандовал детина и выплюнул изо рта большой черный комок, с хлюпаньем шлепнувшийся на асфальт. – Свет включился. Через полчаса уже и появится… Наш родной и любимый мэр города Степного… Домой его отвезем, борова жирного, и все. Можно отдыхать.

– Два часа пластался, – заметил грузный, – что-то он Светку не балует. Я его к Наташке возил, он ее всю ночь дрючил. А я всю ночь в машине просидел, боялся заснуть. Чуть с ума не сошел к утру…

– Да… – протянул детина, разворачивая бумажный пакет, – собачья наша работа… Возить шефа по бабам. И не дай бог кому слово ляпнешь… Тут же на улицу вылетишь. Да он еще и посадить может.

Детина тремя пальцами достал из пакета темный, резко пахнущий комочек и отправил его в рот. И тут же звучно зачавкал.

– Как ты это дерьмо жевать можешь? – неприязненно поинтересовался грузный.

– А что? Жевательный табак. Я в детстве куриной слепотой болел – у меня глаза слабые. А табак, говорят, помогает.

Грузный неопределенно хмыкнул и задрал голову к единственному во всем пятиэтажном доме светящемуся окну – там маячили размытые силуэты.

– Одевается… – пробормотал грузный, – к жене поедет. Эх, а еще – мэр города…

– Да название одно – что мэр, – проговорил детина, – город-то наш… Два дома, три сарая.

Они надолго замолчали.

– Сейчас домой приеду, – заговорил грузный, – завалюсь на целые сутки. Хорошо, что завтра выходной.

– А я посплю немного и к вечеру в баню пойду, – заявил детина, – потом чекушку-другую раздавим с пацанами. Посиди-им… Ты чего?

Грузный, резко отвернувшийся от него, напряженно всматривался во тьму.

– Чего ты? – повторил детина.

– Да мне показалось… собака, что ли, шмыгнула в подъезд…

– Собака? Я ничего не видел.

– Да и я-то… краем глаза успел заметить, – признался грузный.

– Может, показалось спросонья?

– Может… – неуверенно проговорил грузный, – а может, и не показалось…

– Надо пойти проверить, – высказался детина. – Шеф уже сейчас выйдет, а собака… Если она есть там… напугает его до смерти, он нас тогда вообще прибьет… Надо проверить.

– Надо, – вздохнув, согласился грузный, но с места не двинулся.

Детина посмотрел на него, тот пожал плечами и снова проговорил:

– Может, и не было никакой собаки. Скорее всего – не было. Мне показалось.

Видно было, что очень ему не хотелось слоняться по темному подъезду и искать… неизвестно что.

– У тебя фонарик есть? – спросил детина.

– Нет. Зажигалка…

– Давай!

Грузный поискал в карманах, достал дорогую «Zippo» и передал ему.

– Не очень-то бензин там трать, – предупредил он, – заправлять загребешься – фирменного бензина в городе хрен найдешь… И смотри не потеряй. Она подарочная – мне жена на юбилей подарила…

– Сейчас вообще сам пойдешь, толстая сволочь! – снова рассердился на него детина. – Зануда чертов. Что мне – в темноте теперь шарить там? И так ни хрена не вижу… Почти во всех домах какие-то бляди лампочки повыкручивали – с патронами вместе…

Грузный хотел было обидеться, но передумал.

– Ладно, Витек, – сказал он, – чего там…

* * *

Витек сплюнул табачную жвачку и вошел в подъезд. Тихо было так, что он слышал, как скрипит пыль под его ногами. Он щелкнул зажигалкой, поднял ее над головой и, щуря глаза, при колеблющемся свете осмотрелся.

Узкая лестница уходила вниз – в подвал. Широкая вела вверх – на второй этаж.

Не опуская зажигалки, Витек прошел на несколько пролетов вверх и остановился.

Прислушался – ничего не было слышно.

«Да нет тут никого, – подумал он, – если бы собака была, то слышно было бы… А может быть, это человек какой-нибудь прошмыгнул? Киллер? Хочет мэра нашего города завалить…»

Витек беззвучно усмехнулся.

– Кому он нужен, – пробормотал он, – это там – в центре – киллеры… А у нас, в глуши степной, еще не все значение этого слова знают… Правда, последнее время слух идет, что мэр что-то с казахскими бандосами не поделил. Казахстан-то рядом – наш город почти на границе. И чего он там не поделил? Наверное, ерунду какую-нибудь. А нам приходится всюду с ним таскаться – охранять. Теперь шеф никуда без охраны: даже к бабам.

Зажигалка в его руке нагрелась так сильно, что он был вынужден потушить ее и положить в карман, пока натянет на ладонь рукав рубашки.

Сверху послышался какой-то шорох. Витек задрал голову, и ему показалось, что на следующей лестничной площадке мелькнул какой-то огонек.

«Что за черт?..» – подумал он и, не вынимая зажигалки из кармана, двинулся вперед, осторожно ступая.

На лестничной площадке никого не было.

Витек снова щелкнул зажигалкой, она осветила голые обшарпанные стены. «Четвертый этаж», – было размашисто намалевано на одной из стен.

«Лахудра шефа на пятом живет…» – успел подумать Витек, прежде чем со скрипом отворилась дверь на пятом этаже.

– Пока, дорогой мой, – тоненький женский голосок, – ты уж не забывай меня…

– Не забуду, – пообещали ей.

Витек вздрогнул. Это был голос его шефа – мэра города Степного.

«Вниз бежать? – лихорадочно соображал Витек. – Он еще услышит. Скажет – следите за мной, чтобы потом слухи по городу пускать…»

Шеф настрого запретил входить за ним в подъезд – стерегся, хотя вся его челядь прекрасно знала, куда он ездит ночами.

«Посветить зажигалкой? – подумал Витек, облизав пересохшие губы. – Разорется, с работы выгонит. Скажу – услышал шум в подъезде, решил проверить… Ч-черт, что же делать?»

Дверь закрылась. На лестничной площадке появился и заерзал по стенам луч желтого света – мэр включил карманный фонарик.

«Покажусь ему, – решился Витек, – объясню все… В конце концов – о нем же беспокоился. Только бы не напугать…»

Он шагнул было на ступеньку выше, но тут желтый луч карманного фонарика взмыл к потолку и исчез, что-то глухо стукнуло об пол – послышался тихий шелест разбивающегося пластикового стекла.

Потом остолбеневший от неожиданности Витек услышал сдавленный крик, тотчас перешедший в страшный хрип и – скоро смолкший.

– Валерий Владимирович! – хотел крикнуть Витек, но сдавленное спазмом страха горло не произнесло ни малейшего звука.

По полу лестничной площадки пятого этажа что-то прошуршало, будто тащили волоком тяжелое тело. Потом все смолкло.

«Что это было? – вяло шевельнулось в голове у Витька. – Как же мне быть теперь?»

Витек вытер со лба холодный пот. Предстоящее объяснение с шефом его пугало не меньше странной неизвестности, ждавшей впереди.

«Самое главное, – подумал он, – что ничего страшного не случилось. Он просто фонарик уронил и разбил. Всего-навсего. А уж мне почудилось…»

Витек начал подниматься по лестнице.

– Валерий Владимирович, это я! – заговорил он заранее, чтобы не напугать своего шефа внезапным появлением. – Валерий Владимирович!

Темный силуэт, качнувшийся наверху лестницы, вдруг исчез. Витек остановился, удивленно раскрыв рот. На лестничной площадке вспыхнул огонек. Витек вспомнил, что уже видел такой огонек недавно в этом подъезде. Присмотревшись, Витек понял, что огоньков – два. Как будто чьи-то горящие глаза.

Витек даже не успел поднять руки, когда кто-то огромный, невидимый в темноте прыгнул ему на грудь и вцепился сильными пальцами в горло.

Под тяжестью невидимого Витек сполз по стене вниз. Он схватился за одежду на боках невидимого, пытаясь оторвать его от себя, но не смог – быстро ослабли руки.

Невидимый, терзавший горло Витька, последний раз сомкнул пальцы – и вдруг оторвал их. Витек глотнул черного подъездного воздуха, готовя испуганный крик, как вдруг молниеносно мелькнувший стальной отсвет в темноте заставил его снова задохнуться.

А потом последовал страшный удар – и какой-то темный круглый предмет покатился вниз по лестнице и остановился, ткнувшись в противоположную лестнице стену.

Невидимый ни секунды не стоял над обезглавленным телом. Он прыгнул в сторону и бесшумно исчез в кромешной темноте, как только закончил дело.

* * *

Красная юркая спортивная иномарка остановилась у ворот парка отдыха «Ривьера». Петя Злой озабоченно посмотрел на часы.

– Успеваем? – почему-то шепотом спросил Филин.

Петя кивнул.

– Двадцать восемь минут второго, – сказал он, – я в половине второго договорился. Черт, я тоже начал нервничать, – сообщил он вдруг. – Человек от самого Рустама с нами базарить будет. Как ты думаешь, он много бабок попросит?

– Этот человек?

– Да Рустам сам! Который через этого человека с нами договаривается!

– Не знаю, – качнул головой Филин.

Петя снова посмотрел на часы.

– Двадцать девять минут, – сказал он и сглотнул.

Филин нервно побарабанил пальцами по баранке. Потом ткнул в кнопочку на панели управления автомобиля. Включилось радио.

– Генерал МВД Москвы уверен, что преступление вполне по силам раскрыть сотрудникам органов безопасности города Степного, где и произошла, как известно, трагедия, – выплыл из радиопомех голос диктора.

– Что там еще случилось? – без интереса спросил Филин.

– Не знаю, – сказал Петя Злой. – А город Степной – это где?

– Напоминаем для тех, кто только что присоединился в нашим радиослушателям, что сегодня ночью в российском городе Степном, – продолжал радиодиктор, – располагающемся на границе с Казахстаном, было совершено нападение на мэра города Степного Валерия Владимировича Прозорова. Мэр и его охранник были убиты. Преступление, совершенное с особой жестокостью, всколыхнуло всю российскую общественность. До каких пор политические деятели будут подвергаться нападкам со стороны криминальных структур? Ведь, как известно, мэр Прозоров активно занимался благотворительностью, развивал в своем городе культуру посредством учредительства ряда институтов и университетов. Однако, по мнению сотрудников МВД, не исключаются и политические мотивы преступления.

В динамиках радиоприемника что-то щелкнуло, и заговорил женский голос, пропитанный глубоким сочувствием и фальшивым трагизмом.

– Валерий Владимирович был искренним и честным человеком и порядочным политиком, – звучал женский голос. – Он, не в пример другим политикам, никогда не использовал для достижения своих целей противозаконные пути. Правда, в последнее время противники его коалиции активно распространяли слух о том, что Прозоров якобы имел связи с криминальными структурами Казахстана. Уверяю вас, это не так. Мне, как заместителю Прозорова по делам просвещения и культуры, доподлинно известно…

Раздался щелчок, и радио замолчало.

– Ты чего? – осведомился Филин. – Не дал дослушать. Интересно же.

– Посмотри, – кивнул Петя куда-то за окошко машины. – Там гораздо интереснее.

Филин посмотрел туда, куда указывал его приятель, и тихо присвистнул. Через дорогу из остановившегося такси вышел высокий мужчина в кожаной одежде, с чисто выбритой головой и черной бородой на изуродованном громадным багровым шрамом лице. Человек этот огляделся и, заметив красную спортивную иномарку, в которой сидели компаньоны, уверенно направился туда.

– К нам идет, – охнул Филин.

– Ага.

Филин, приоткрыв рот, напряженно вглядывался в приближающегося незнакомца.

– Послушай, – сказал он вдруг, обращаясь к Пете, – тебе этот лысый никого не напоминает?

– Первый раз вижу, – сквозь зубы проговорил Петя.

– А мне кажется…

– Кончай базарить! – прошипел Петя.

Незнакомец, приблизившись, постучал костяшками пальцев по лобовому стеклу иномарки. Петя тотчас открыл дверцу машину со своей стороны и приглашающе махнул рукой.

Незнакомец уселся в машину рядом с Петей и захлопнул за собой дверцу.

Глава 3

– Ну, – после некоторой паузы осведомился человек со шрамом, – в чем ваша проблема?

Он говорил с легким восточным акцентом. Впрочем, все слова выговаривал правильно и грамотно соединял их в предложения. Дело было в интонациях.

Филин и Петя переглянулись.

– Сначала, братан, – осторожно начал Петя, – хотелось бы узнать: с кем, так сказать, имеем честь?

– Я тебе звонил, – тут же ответил человек со шрамом. – Забыл, что ли? У тебя есть заказ. У меня есть возможность выполнить заказ. Чего ты мне мозги компостируешь?

– Ты от Рустама? – прямо спросил Филин.

– Можно сказать и так, – уклончиво ответил незнакомец.

– Как это? – не понял Филин.

– А так! – Незнакомец вдруг сделался раздражительным. – Давайте, выкладывайте, что у вас за проблема. А то мое время дорого. Хотите отменить заказ – так и скажите. Нечего зря базарить. Только неустоечку придется заплатить.

– Нет, – быстро проговорил Петя, – заказ мы отменять не собираемся. Просто хотели выяснить, перед тем как…

Незнакомец демонстративно посмотрел на часы.

– Мне нужен полный расклад, – нагло сказал он. – Иначе ничего не будет. Полный расклад – чтобы убедиться, что вы кидать не собираетесь. Сами знаете – дело-то серьезное.

Филин вопросительно посмотрел на Петю.

– Полного расклада не будет, – негромко проговорил Петя, – нигде такого не бывало, чтобы заказчик давал полный расклад.

– Нигде не бывало, а сейчас будет, – сказал человек со шрамом, в упор глядя на Петю. – Я всегда так работаю.

В голове у Пети мелькнула догадка.

– Так ты… – начал он.

– Да, – спокойно подтвердил человек со шрамом. – Я – Рустам. Приехал сам сюда. И мне нужен полный расклад. Иначе я не буду работать.

Филин растерялся до такой степени, что не смог ничего сказать. Петя Злой первым обрел дар речи.

– Ты Рустам? – спросил он, вглядываясь в незнакомца.

Человек со шрамом кивнул.

– Хочешь поспорить? – спросил он еще.

– Н-нет.

Петя посмотрел на Филина, словно прося у своего компаньона помощи. Но Филин только едва заметно пожал плечами, будто хотел сказать – делай, как знаешь, это ведь ты кашу заварил.

– Ладно, – выдохнул Петя. – Будет тебе полный расклад. Только это не по правилам:

Человек со шрамом ничего не ответил.

– Умер наш законник, – начал рассказывать Петя Злой. – Седой его звали. Железный вор был и умный мужик. Но только вот перед смертью его что-то малость переклинило, и он на сходняке очередном сделал заявление поганое. Типа, после его смерти преемником его должен стать некто Колян Щукин. Ты такого, конечно, не знаешь?

Человек со шрамом отрицательно покачал головой.

– Так вот, – продолжал Петя, – Щукин этот редкостный мудак и беспредельщик. Он такой гад, что…

* * *

– А ну, пошла отсюда, образина!!

Ему пришлось отпрыгнуть в сторону, чтобы уйти от удара.

«Вот сволочи, нападают на беззащитную женщину», – усмехнувшись, подумал он.

– Я тебе сказал же – пошла вон отсюдова, алкашка сраная! И как таких пускают в здание аэровокзала? Да еще – в буфет. Аппетит людям портить.

– Д-да, – поддакнул другой мужик у стойки, – т-точно.

Пьяный.

Их двое – казахи. Один поджарый, в дорогом кожаном плаще с модной трехдневной небритостью на лице, молодой; а другой старше намного, седоусый, небольшого роста и тоже сухощавого телосложения.

По всей видимости – отец и сын.

Он отошел подальше от них. Встал рядом с баком пищевых отходов. Проходящий мимо милиционер неприязненно покосился на него:

– Шла бы ты, мамаша, домой, нечего тебе здесь делать. И пьяная еще, как эта… Вот разит, так разит… – Усмехнулся и пошел себе дальше, палочкой своей резиновой помахивая.

А это от бака с пищевыми отходами разило.

– Эй, тетя!! – Это на него еще и буфетчица внимание обратила – румяная, дебелая, в грязном желтом фартуке. – Ну-ка, вали отсюда!!

Он молча направился к выходу из буфета. Шел, согнув спину и волоча ноги. Как, впрочем, и полагалось бездомной пьяной старухе – в этой роли он сейчас и находился.

– Ходют тут всякие, – донеслось ему вслед ворчание буфетчицы, – стаканы потом пропадают и тарелки с вилками. Бомжи проклятые…

«Н-да, вот уж замаскировался так замаскировался, – подумал он. – И никакого набора для маскировки не понадобилось – обошелся подручными средствами. Я хотел нарядиться так, чтобы ничье внимание не привлекать, только что-то мне это плохо удается – каждый норовит пнуть или послать подальше. Ну, а куда от этого денешься? Сейчас ведь день, и народу везде полно. Другое дело было тогда, ночью, в подъезде пятиэтажного дома города Степного. А сейчас я в приграничном казахстанском городе Петропавловске. Однако какие злые у всех лица. Смотрят, будто видят не старуху-бомжиху, а какого-то монстра. Надо уйти, пока не прилетел самолет, куда-нибудь спрятаться от людских глаз, а то мне уже тошно становится. И как настоящие бомжи живут? Каждый день выдерживать чудовищной силы водопад презрения и унижения. Никаких нервов не хватит».

Ага – вот.

Он увидел облезлую дверь с полустертой надписью на казахском языке. Под надписью висела драная картонка, на которой по-русски было намалеванно: «Туалет не работает. Ремонт».

«Отлично. То, что надо. Если бы еще эта дверь была открыта…»

Он оглянулся – вроде никто на него не смотрит. Ни милиционеров, ни работников аэровокзала в его поле зрения не было. Он быстренько направился к двери.

«Вот здорово! Дверь-то открыта».

Еще раз оглянувшись – нет, никто не смотрит, – он толкнул дверь и вошел в полутемное, пропахшее нечистотами помещение.

Нашарив на ободранной двери выключатель, он включил свет – загорелась лампочка на тонком черном шнуре, низко свисающая с покрытого желтыми пятнами потолка.

Хорошо – на двери с внутренней стороны он разглядел массивный засов.

«Вот и закроемся». Он, хоть и обладал чудовищной, почти нечеловеческой силой, с некоторым трудом задвинул засов в соответствующие пазы – такой тяжелый был засов.

«Вот теперь никто не войдет, пусть думают, что это рабочие дверь заколотили. А я часок здесь посижу, чтобы внимания к себе не привлекать. А как время придет, так гостеприимное обиталище это покину. Внимание окружающих я, может быть, и привлекаю, но, если у меня получится то, что я задумал, вряд ли на то, что я в данный момент представляю, падет подозрение».

В углу туалета он заметил запыленное зеркало, покрытое паутиной серебряных трещин.

Он подошел к зеркалу.

«Да, удачно я загримировался, ничего не скажешь. Взлохматив и спутав волосы, я еще испачкал их в зубной пасте и варенье, посыпав затем получившуюся прическу пылью, которую наскреб из углов комнат моего гостиничного номера».

Получилось что-то вроде всклокоченного кома паутины.

На костюм ему пришлось немного потратиться – он сбегал быстренько в ближайший магазин одежды и купил там самую дешевую юбку и самый дешевый свитер. Вернувшись в гостиницу, он полчаса плясал на купленной одежде, предварительно испачкав ее всем, что нашел в своем номере, что могло пачкаться: бутылка клея, банка томатного соуса, шариковая ручка и так далее.

Ну а разрисовать себе лицо – кровоподтеки и ссадины на откровенно синюшном фоне – это было проще простого.

Ни документов, ни денег он не взял с собой. На тот случай, если его задержат. Вряд ли, конечно, но все может быть. Он даже пистолета не взял.

Захватил только свой длинный нож для метания.

У него одна попытка. Посмотрим, удастся ли…

* * *

Голос диспетчера, изуродованный динамиками репродуктора, едва пробивался сквозь обшарпанные стены заброшенного туалета:

– Самолет, летящий рейсом «Москва – Петропавловск», совершит посадку в аэропорту города Петропавловска в одиннадцать тридцать…

«Черт, слышно как плохо».

– А ну, повтори! – крикнул он в стену.

– Повторяю, – снова бесстрастно заговорила диспетчерша, – самолет, летящий рейсом «Москва – Петропавловск», совершит посадку в аэропорту города Петропавловска в одиннадцать тридцать…

«В одиннадцать тридцать… В половине двенадцатого, как и обещались. Да, министры не опаздывают».

Ему пора было выбираться отсюда.

Он снова – не без труда – отвел в сторону тяжеленный засов и открыл дверь. В зале ожидания толпилось столько народа, что на него никто и не подумал внимания обращать. А зря, между прочим, посмотрели бы, как он замечательно сегодня выглядит…

Встав немного поодаль, он внимательнейшим образом рассмотрел почти каждого человека в груде народа, собравшегося поглазеть на министра.

«Журналисты, ну, их и невооруженным глазом вычислить можно – их сразу видно: сумасшедший взгляд, подпрыгивающая походка, отчаянная жестикуляция и еще характерная такая деталь – фотоаппарат через плечо или блокнотик с ручкой в руках».

Ментов тоже ни с кем спутать невозможно. Они же в форме.

Остальные – просто зеваки.

Но не зеваки, журналисты или менты в форме были ему нужны. Ему были нужны люди без формы, в штатском – агенты государственной безопасности.

По инструкции (уж с чем, с чем, а с этой инструкцией он был знаком) они должны раствориться в толпе и, не вызывая абсолютно никаких подозрений, вычислить среди собравшихся зрителей потенциальных зачинщиков беспорядков, наемных убийц, маньяков и прочих неблагонадежных товарищей.

А вычислив – нейтрализовать.

Он напряженно вглядывался в толпу.

«Петропавловск довольно маленький город, так что агентов здесь будет немного… Подождите, подождите, ведь количество агентов можно определить точно – очень просто. По инструкции города классифицируются, по величине города определяется количество агентов. По крайней мере раньше было так. Надеюсь, ничего не изменилось… Так сколько жителей в Петропавловске?»

Он припомнил содержание брошюрки, которую купил, как только прилетел в этот город – на этом же вокзале и купил.

Примерно триста тысяч человек.

Исходя из этого, в толпе находятся всего два агента.

А вот как они выглядят, мужского или женского пола, под кого замаскировались и вообще – маскировались они или нет, – все это ему нужно определить как можно быстрее: уже самолет сел, министр со своей свитой скоро здесь появится.

Минут десять он напряженно вглядывался в каждого человека, кто попадался в его поле зрения. Не тот, не тот, снова не тот…

Ага! Вот он, голубчик!

Один готов, срисовал он его – колесит по залу, вглядываясь в лица отъезжающих и приезжающих. Молодой еще, сразу видно, одевался небрежно – потрепанную болоньевую куртку и стремную шапочку-петушок взял со склада, нацепил на себя, а вот дорогие позолоченные часы, нелепо сверкающие у него на руке под грязными рукавами куртки, снять позабыл. И брючки приличные тоже не переодел, и ботинки сверкающие даже не постарался замарать.

«Ну, этого особо опасаться не стоит – молодой да зеленый, за собой-то следить не умеет, а уж за мной ему уследить затруднительно будет».

Нужно второго искать.

Второго он высматривал довольно долго. Уже послышались голоса в толпе, вещающие о том, что министр скоро будет, и народ заволновался.

«Черт, быстрее нужно! Нельзя мне начинать свое дело, пока не убедился, что, например, вон та старушка с ободранным петушком в корзинке – не переодетый спецагент».

Где он, черт во…

«Ну, конечно, как это я его пропустил – вон он у стойки буфетной стоит. Спиной к стойке, со стаканом чая в одной руке, а вторую руку, сложив в кулак, подносит то к уху, то ко рту. Незаметно старается».

Этот уже явно поопытнее – одет в спортивный костюм, у ног его спортивная сумка и спортивный же велосипед, сложенный вдвое, бечевками перевязанный, точно как плененная кобылка.

Ни дать ни взять – велосипедист со сборов возвращается. Чаек пьет в буфете.

Этот по залу не рыщет, в лица не заглядывает, стоит себе спиной к стойке, повернувшись к толпе, спокойно ее осматривает и время от времени, встречаясь взглядом с парнем в болоньевой куртке и сверкающих ботинках, кивает ему – мол, все в порядке, работай дальше.

И этого агента тоже не слишком следует опасаться – он уже успел проникнуться святой уверенностью, что ничего в этом захолустном городке случиться не может. По лицу его видно, что уверился.

«Так что расклад, как я вижу, неплохой. В мою пользу расклад».

Пора приступать.

Он медленно поковылял к клубящейся толпе.

К левой руке у него были пристегнуты ножны, в которые вложен был нож. Ножны потом тоже выкинуть надо, ни к чему с ними светиться.

Слившись с толпой, он достал из кармана заранее приготовленный рулончик скотча.

Быстро обмотал прозрачной клейкой лентой указательный, большой и средний пальцы правой руки – это чтобы отпечатков не оставлять. Перчатки надевать – к общему костюму не подходит, а какие-нибудь варежки драные – в них нож кидать неудобно очень. Рука сорваться может с лезвия – и все тогда.

А ему такие проколы не нужны. У него только один шанс – с первого раза нужно попасть.

– Идут! Идут!! – услышал он крики где-то впереди.

Милиция тотчас образовала живой коридор. Народ, собственно, и не рвался особо, но, так как желающих увидеть министра воочию было довольно много, задние напирали на передних и образовывалась давка.

Он обернулся на «спортсмена» – «спортсмен» так же стоял у стойки буфета и сосредоточенно раскуривал сигарету.

«Давай, давай, покури…»

Молодого агента он не видел… А, нет, вон мелькнул – по другую сторону живого коридора, образованного ментами.

«Это хорошо, что по другую сторону, он у меня перед глазами будет. Правда, и я у него перед глазами буду, но ведь он меня не знает и не подозревает, что эта вот некрасивая, синерылая тетенька… А я выберу момент, когда он отвернется посмотреть на кого-нибудь, и…»

– Идут!!

Он постарался пробиться поближе к милицейскому ограждению и, получив несколько затрещин от граждан Петропавловска и гостей города, пробился только на десяток шагов – дальше уже трудно очень было.

«Да мне дальше-то и не надо – что же мне, прямо пред светлые очи милиционеров вставать, что ли»?

– Идут!! Министр! Министр!!

«Что они все? Министра не видели никогда? У них телевизора дома нет, что ли?»

Показались министр и свита его.

Министра он узнал сразу. Абсолютно лысый, из-за белесых бровей кажущийся безбровым, он шел, озабоченно наклонив голову. Лицо министра покраснело – наверное, от быстрой ходьбы; огромный живот грозил порвать дорогую ткань черного строгого пиджака. Он, не поворачивая головы, стрелял по сторонам острыми глазами и нервно двигал своей хищной челюстью, будто пережевывал что-то.

Министр глянул на то место, где он стоял, но он успел опустить глаза, а когда снова посмотрел на министра – он уже по ту сторону коридора что-то цепким взглядом выискивал.

Позади министра и приближенной свиты брели расслабленной походочкой охрана и всяческие канцелярские деятели. Насмешливо и снисходительно посматривали на столпившихся людей – только что пальцем не показывали и не хохотали.

Несколько секунд оставалось до того момента, когда министр поравняется с ним.

Он правой рукой отстегнул ножны и осторожно спустил их под ноги себе, оттолкнул подальше. Нож пальцами, забинтованными скотчем, взял за лезвие и прижал к груди.

– Министр!! Министр! – кричали все вокруг него, что-то еще кричали на казахском. – Добро пожаловать! – кричали и размахивали цветами, российскими и казахстанскими флагами и просто руками над головой размахивали – целый лес качался над головами.

– Министр!! Министр!!! – закричал и он.

Потом поднял вверх руки и правую руку с ножом, лезвие которого он сжал забинтованными скотчем пальцами, а ручку спрятал в рукаве, правую руку тоже поднял и размахивал ею, разминая суставы.

Еще пара секунд, пара шагов…

Когда министр поравнялся с ним, он отвел немного руку с ножом назад, сильным движением высвободил ручку ножа из рукава, чтобы свитер не мешал ему метнуть нож, размахнулся и, поймав глазами то место на белой шее министра, куда должен был вонзиться нож, мгновенно отправив жертву подальше от нашего мира, рассчитанным движением послал нож в смертельный полет.

Даже и не расслышал, как свистнуло. И видно ничего не было – нож ведь не виден в полете, если его грамотно метнуть, нож как пуля должен быть.

Руку, метнувшую нож, он не опускал, продолжал так же размахивать и кричать:

– Ура, министр!!!

«Уверен, что никто ничего не заметил: и тот агент, что у стойки буфета стоял, – он вообще меня не мог видеть за плотными массами сгрудившихся тел, и тот агент, что находился от меня по ту сторону живого коридора, – он в другую сторону смотрел, я видел, ни менты, конечно, им-то уж не до того было, они зевак сдерживали, чтобы на министра и его окружение не хлынул поток любопытных».

Министр остановился, схватился обеими руками за шею – сбоку под ухом. Между его пальцами тонкой струйкой брызнула кровь.

Он еще успел заметить, как глаза министра закатились, ноги бессильно согнулись в коленях, и он, неслышно простонав, рухнул на голубую ковровую дорожку, густо заливая ее яркой кровью.

Вот и все.

Толпа, как единый организм, на мгновение замерла, потом взорвалась криками.

Ближайший – наверное, заместитель – из челяди обернулся к министру, раскрыл рот, но его тотчас же подхватили под руки подскочившие охранники и увлекли – толстого, то и дело беспомощно оглядывавшегося назад – к выходу из аэровокзала.

Вслед за ними побежали чины пониже – остальная свита.

Бездыханное, залитое кровью тело министра скрылось из его поля зрения.

А вообще-то нет, не бездыханное – министр еще хрипел, пеня розовую кровь на побелевших губах.

Он вопил, орал и размахивал руками вместе со всей толпой.

Крики становились все громче.

В людском движении вдруг стали образовываться водовороты и промоины, кого-то уже хватали милиционеры, кого-то рвала на куски обезумевшая толпа.

На мгновение перед его глазами мелькнуло перекошенное, абсолютно белое лицо агента госбезопасности в спортивном костюме.

«Так, пора выбираться отсюда!»

Расталкивая локтями снующих вокруг безумных людей, он пробивался к выходу.

– Разойдись, суки! – грянуло у него над самым ухом. – Р-разойдись!!

Это мент, расчищая себе дорогу резиновой дубинкой, так называемым демократизатором, рассекал людское бушующее море – искал кого-то.

«Понятно – кого…»

А за ним еще двое, тоже с дубинками.

– Товарищ старлей! – завыл какой-то мужичок.

Он обернулся – мужичку крутили руки те самые двое ментов. Мужик извивался, как раненая змея, и нечленораздельно орал в свое оправдание:

– Товарищ старлей!! Это не я стрелял! Это вон тот парень в кожанке стрелял!

«Неплохо! Им еще показалось, что кто-то стрелял. Не стрелял я – просто нож бросил…»

Парень в кожанке, на которого указал мужик, немедленно побледнел и попытался юркнуть в толпу, но третий мент, раскручивая над головой дубинку, как боевую палицу, ринулся вслед за ним.

Убийца направился подальше от разворачивающихся военных действий, и донесся до него полузадушенный, разорванный крик:

– Да не я это! Врет тот мужик все, брешет он!! Я здесь на вокзале работаю! Уборщиком!..

«Парня того настигли, надо думать… Хорошо работает наша милиция, оперативно, – подумал убийца, – кого надо, не ловит, а кому не надо, руки крутит и головы проламывает…»

Он выбрался наконец из гущи беспорядочно мечущихся и оглушительно вопящих людей на относительно свободный пятачок.

Только-только перевел дух, как попал в самый водоворот бегущих из вокзала людей – двери выхода из здания еще не успели закрыть, и народ теперь, насмотревшись на милицейский произвол, валом валил наружу.

Увлеченный потоком человеческих тел, он стремительно несся наружу.

Совсем рядом с ним двое милиционеров волокли под руки заливающегося горючими слезами старого казаха. Тот не сопротивлялся, только, призывая аллаха, скулил какую-то заунывную молитву.

Следом за ментами и казахом озабоченно бежали оба агента.

– Он-он-он-он, – скороговоркой твердил «спортсмен» с перекошенным лицом, – Я точно видел – у него связка дротиков в руках была! Ну, сейчас тебе покажут, террорист хренов, падла!!

И, изловчившись, он пнул старика ногой в поясницу, да так, что тот и на ногах не смог удержаться.

Убийца уже собрался выбираться из здания аэровокзала, как вдруг в зал ворвался целый наряд милиции – сплошь казахи. Такое было впечатление, что снова Батыево нашествие началось – только воины в милицейскую форму переоделись.

Расшвыривая по пути мечущихся людей, менты пробивались в самую гущу толпы.

А он вдруг у них на дороге оказался.

– А ну, отвали, тетка!! – рявкнул на него огромный мужчина – он майор был, судя по погонам. – Уйди к черту отсюда!

Убийца с деланным испугом в глазах посторонился, но тут же налетел на еще одного мента. Мент замахнулся на него дубинкой, убийца шарахнулся влево и попал под ноги третьему. И тогда только сообразил, что его занесло в самый центр ментовского отряда и выбираться из этого центра надо немедленно.

– Да не мешайся ты под ногами, шалава! – заорал кто-то на него.

Убийца метнулся в сторону и исчез.

* * *

– Расклад понял, – проговорил человек со шрамом, когда Петя закончил свой рассказ. – То есть хотите, чтобы я завалил этого самого Щукина, а место Седого досталось тебе?

Он посмотрел на Петю Злого.

– Да нет, братан, – рассмеялся Филин, – не ему. Не ему одному. Нам. Я и Петя – мы же братки навек! Мы столько вместе вынесли.

– Ага, – поддакнул и Петя Злой – было видно, что неожиданная реплика человека со шрамом его здорово обескуражила.

– За это дело я берусь, – сказал человек со шрамом задумчиво.

– Вот и отлично! – обрадованно воскликнул Петя. – Только некоторые проблемы есть: фотку этого Щукина мы не сможем раздобыть прямо сейчас. Время нужно.

– Какие бабки платите? – деловито осведомился человек со шрамом.

Петя дал заранее приготовленный ответ.

Человек со шрамом одобрительно качнул головой.

– Не надо фотографии, – сказал он, – достаточно будет небольшой ориентировки. Типа – сведений о заказанном. Понимаешь?

– Понимаю, – просиял Петя, – это мы сейчас…

* * *

Через несколько минут человек со шрамом вышел из машины и, не оглядываясь, пошел в парк «Ривьера». Вечер был жаркий, и он на ходу снял с себя кожаную куртку, оставшись только в штанах и майке без рукавов, выставляющей на всеобщее обозрение мускулистые татуированные руки.

– Во, – сказал Петя Злой, глядя вслед человеку со шрамом. – Видал, какой? Настоящий садюга: шрам во всю морду, борода, наколки.

– Рожа бандитская, – подтвердил Филин, чья физиономия также не навевала мыслей о гении чистой красоты. – Только вот мне кажется, что где-то я эту рожу видел.

– Где ты ее мог видеть? – усмехнулся Петя. – Это же сам Рустам Казахстанский. Знаешь, я его таким примерно и представлял. Так и кажется, что он сейчас достанет нож и полосовать начнет.

Филин молчал, задумчивый.

– А работает он, видать, хорошо, – продолжал Петя. – Как услышал, сколько бабок я ему обещал отвалить, так сразу согласился без фотки. Только с ориентировкой. По своим каналам, говорит, найдет Щукина. Ну, можешь быть уверен, когда он этого чмошника найдет – кранты! Не будет больше на этом свете Коли Щукина.

– Аванса не попросил, – так же задумчиво проговорил Филин. – Странно.

– Странно, – легко согласился Петя Злой. – Но ведь он вообще работает не так, как все киллеры. Видал? Сам к нам пришел на встречу. Значит, уважает.

Филин ничего не ответил. Он все вспоминал, где мог видеть лицо этого человека со шрамом, который называл себя Рустамом.

И никак не мог вспомнить.

* * *

Человек со шрамом остановился посреди парка «Ривьера».

«Бабок не попросил, – с досадой вспомнил он. – Черт, как я мог так лопухнуться? Даже самому обидно. Ну, да ладно. Главное, что все прошло более или менее гладко. Они меня не узнали. Филин вот только сомневался, но ничего не сказал. Забудет. А если не забудет, то ничего от этого не меняется. Как вот мне быть с бабками? Нужны бабки».

Человек со шрамом задумался, глядя на текущую мимо него толпу отдыхающих – был разгар курортного сезона. Думал он минуту, а по истечении этой минуты усмехнулся и прищелкнул пальцами.

* * *

Иван Пучков разделся и лег в постель. Но как только он сомкнул глаза, из квартиры над ним раздались гортанные вопли известного эстрадного певца – того, что несколько лет назад пел об особенностях своей умственной деятельности, приводя для этого лошадиные сравнения, а теперь перешел и вовсе на идиотский репертуар.

Когда сверху в десятый, наверное, раз донеслось:

– Эскадрон моих мыслей шальных!.. – Иван Пучков вскочил с кровати и, рыча, устремился за своей шваброй в ванную.

Вооружившись привычным для себя агрегатом, Пучков несколько минут ожесточенно атаковал потолок и остановился только тогда, когда всякий шум сверху прекратился.

Пучков озадаченно поскреб лысый затылок. Раньше Танька никогда не откликалась на его потуги умерить бурную деятельность в ее квартире, а сейчас…

– Что это с ней? – пробормотал Пучков. – Неужели совесть проснулась?

Он минуту стоял, прислушиваясь, но ничего не услышал. Тогда он усмехнулся изумленно, отнес швабру обратно в ванную и осторожно улегся в постель.

Но и на этот раз заснуть ему не удалось. Неожиданный звонок в дверь сбросил несчастного ювелира с кровати.

«Кто бы это мог быть? – думал Пучков, идя к входной двери. – Время-то уже позднее. Друзья? Сослуживцы?»

Но друзей у Пучкова не было, а сослуживцев он совершенно не интересовал – они не только не спрашивали никогда, как его дела, но нередко забывали поздороваться.

– Кто там? – спросил Пучков, вплотную подойдя к двери.

– Соседи, – ответил ему игривый женский голос, в котором Пучков не без некоторого волнения узнал голос своей ненавистной соседки Таньки.

– Чего надо? – невежливо спросил Пучков через дверь.

– Открой, Ваня, – ласково попросила Танька. – Я одна. Не бойся, открой!

– Кто боится? – хмыкнул Пучков и открыл дверь.

За дверью стояла Танька. Она была действительно одна, и на ней была только тонкая ночная рубашка.

Пучков сглотнул громадный ком слюны и не смог произнести ни слова.

– Мириться я пришла, – обдав Пучкова чудовищным сивушным перегаром, проговорила Танька, играя глазками и шаркая обутой в домашний тапочек ногой. – Что это мы с тобой все ссоримся да ссоримся, а никогда как следует и не познакомимся. Пойдем ко мне в гости, а?

– А? – эхом отозвался Пучков и снова замолчал.

«Чего это с ней такое? – кружились в его голове обалделые мысли. – Совсем с катушек съехала от пьянки и блядства? Или, правда, хочет со мной это самое: познакомиться? Но зачем я ей? Она же водит к себе вон каких. Взять сегодняшнего утреннего бандюгу. Хорошо, что он меня не пришиб».

– Ну да, – сказал Пучков, не сводя глаз с Таньки, но тем не менее отодвигаясь в глубь своей квартиры. – К тебе придешь, а там амбал какой-нибудь сидит. По морде мне надает.

– За что? – очень натурально удивилась Танька.

Пучков и вовсе растерялся.

– Как за что? – проговорил он. – Я же тебе это, жить мешаю. Стучу шваброй.

– Это я тебе жить мешаю, – ласково и виновато произнесла Танька. – А не ты мне. И потом, если бы у меня амбал там сидел, я разве пришла бы к тебе?

Танькина откровенность окончательно сбила Пучкова с толку.

«А что? – подумал он вдруг. – Есть же болезнь такая у баб. Когда ей постоянно нужно это самое, все равно с кем. Вот и у Таньки такая болезнь, наверное… Пойти, что ли, с ней, правда? Вон она какая сдобная».

– Так идешь? – поинтересовалась Танька. – Или нет?

Она сладко потянулась, прогнув спину, и перед глазами ошалевшего Пучкова на мгновение мелькнули под натянувшейся тонкой тканью крупные темные соски.

– Иду, – решился он.

* * *

В квартире Таньки и правда не оказалось никого. Зато там обнаружилась громадная скрипучая кровать – та самая, которая не давала Пучкову покоя по ночам, – столик у кровати, на котором стояли две бутылки водки и два граненых стакана. И еще кое-какая немудреная закуска в тарелках с отбитыми краешками.

Танька первым делом шлепнулась на кровать, задрав ночную рубашку до такой степени, что у Пучкова, робко присевшего на краешек кровати, в голове основательно помутилось.

Впрочем, через полчаса голова Ивана и вовсе кружилась – частично от того, что Танька, объявив, что ей стало совсем жарко, избавилась от своей ночной рубашки и завернулась в простыню, которая то и дело падала с ее роскошной груди, а частично и от того, что одну бутылку водки Пучков с Танькой уже выпили.

За эти полчаса Иван успел здорово подружиться со своей ранее ненавистной соседкой. Он называл ее теперь Танюха, а она его именовала не иначе как Ванечкой или дорогушей.

– А я-то, признаться, не один раз хотел ментов вызвать! – без всякого стеснения рассказывал Пучков.

– Но ведь не вызвал же? – лукаво щурилась на него Танька, кокетливо придерживая рукой спадающую простыню.

– Не вызвал, – подтверждал опьяневший Пучков. – А зачем? Свои же люди! Всегда можем уладить дела по-соседски.

И Пучков довольно нагло подмигивал Таньке.

Она, впрочем, на эти его подмигивания совсем не обижалась – только хохотала, показывая крепкие и удивительно белые зубы.

«Какая грудь у нее, – думал размякший Пучков. – Просто изумительная грудь. Я такой груди никогда не видел. Только по телевизору, по ночному каналу. И неужели она мне даст?»

– Дам, – захохотала Танька.

Пучков застыл от неожиданности и стыда, когда понял, что последнюю фразу произнес вслух.

Он готов был уже пойти на попятную и сгладить неловкость какой-нибудь вежливой и изысканной фразой, но никакой вежливой и изысканной фразы он не знал отроду – поэтому только замычал и развел руками.

А Танька, не переставая хохотать, подняла руки вверх, отчего простыня упала. Танька на этот раз не стала ее подтягивать, а отбросила в сторону. Потом Танька взвизгнула и потянулась к Пучкову.

Иван не успел и пикнуть, как оказался без своей майки. Танька прильнула к его тщедушной безволосой груди, опрокинула Ивана на спину и мастерски стащила с него тренировочные штаны. Пучков почувствовал щекочущее тепло Танькиных губ внизу своего живота. Он закатил глаза и утробно заурчал. Танька еще минуту нависала над распростертым на кровати Иваном, потом оторвалась от него, вытерла тыльной стороной ладони лоснящиеся жадные губы и перекатилась набок, увлекая на себя Пучкова.

Иван Пучков видел совсем близко блестевшие Танькины глаза, растрепанные волосы и розовое тело, распаренное, точно в бане. Танька изогнулась под ним и испустила томный вздох. Хоть весь хмель вылетел из головы Пучкова, он все равно мало что соображал. А когда Танька оплела его худосочные бедра крепкими своими ногами, он вдруг ощутил в себе такие силы, что, зарычав по-звериному, набросился на Таньку, как изголодавшийся по весенней течке кобель набрасывается на сучку.

* * *

Обессиленный и потный, сполз Иван с Таньки. Пошатываясь и стуча босыми ногами о пол, он прошел на кухню и напился из-под крана холодной воды.

– Эй, подруга! – окликнул он из кухни Таньку. – Водичку тебе принести?

Ответа не последовало.

«А ничего я мужик, – горделиво подумал Иван. – Вон как бабу уходил – она аж дар речи потеряла. Если б мои жены бывшие знали, что я могу в постели вытворять, они бы никогда от меня не сбежали. Дуры. Мужика надо расшевелить. А они лежали, как бревна».

– Танька! – снова окликнул Иван. – Чего молчишь?

Ответа снова не последовало.

Еще ничего не понимая, Иван вернулся в комнату, утирая с подбородка капли. Танька лежала в той же позе, в какой он ее и оставил, уходя на кухню.

– Эй, – присев на край кровати, проговорил Иван и тронул Таньку за плечо. – Ты чего? Уснула, что ли?

Танька молчала. Глаза ее были закрыты. Иван наклонился к ее груди и прислушался. Через несколько секунд он с гримасой ужаса отпрянул – ему показалось, что Танька не дышит.

«Это что же такое?.. – мертвея от страха, подумал Иван. – Так не годится. Так совсем не годится. Она что – умерла?»

– Танька!!! – заорал Иван, тряся свою подругу за плечо. – Танька!!!

Плечо женщины было холодным и безжизненным – по крайней мере Ивану так показалось.

Он вскочил на ноги и принялся быстро одеваться. Запутался в собственных штанах и упал. Тотчас вскочил и, стуча зубами от ужаса, принялся натягивать на себя майку.

– Домой, – бормотал Иван. – Домой и закрыться, и никому не открывать. Мало ли кого она водила к себе. Все соседи докажут, что я ее терпеть не мог. Не мог я к ней пойти. К тому же – от меня три жены ушли. Скажу – по причине моей импотенции, если что. Чтобы никак ко мне придраться нельзя было… Это же убийство!

Выговорив это страшное слово, Пучков заплакал.

И тотчас во входной двери заскрежетал открываемый кем-то замок.

* * *

Впоследствии Пучков не раз признавался себе, что это мгновение было самым страшным во всей его жизни. Когда дверь открылась и в Танькину квартиру вошел тот самый ужасный бандюга со шрамом на заросшем щетиной лице, Пучков был близок к обмороку. Он даже подумал – скорее бы этот бандюга пришиб его одним ударом своего чудовищного кулака, чтобы не терпеть Ивану больше такой смертельной муки.

Между тем бандюга со шрамом прочно утвердился в проеме двери, ведущей в комнату, где неподвижно лежала, раскинувшись на кровати, бездыханная Танька.

– Так, – проговорил он довольно спокойно. – Это что же тут происходит?

Полуодетый Пучков предпринял последнюю попытку чем-нибудь прикрыть свою наготу, но снова запутался в собственных трениках и упал на пол, шмякнувшись тощей задницей об истертый линолеум. Попытался подняться, но опять упал – что, впрочем, было неудивительно, поскольку выяснилось, что Пучков умудрился засунуть обе ноги в одну штанину.

Бандюга смотрел на извивающегося на полу Пучкова с некоторым удивлением. Когда Иван понял, что в теперешнем его состоянии нормально одеться ему не удастся, то всякие попытки принять более или менее приличный вид прекратил и замер на полу, словно полудохлая лягушка – в ожидании удара.

Но удара не последовало.

Бандюга подошел к неподвижной Таньке и пощупал у нее пульс. Потом отпустил руку и покачал головой.

– Умерла, – констатировал он. – И как это так? Наверное, сердечный приступ. Это бывает.

И перевел тяжелый взгляд на Ивана.

Тот забился на полу в истерике, не вынеся этого взгляда.

– Она сама! – причитал Иван, закрывая лицо руками. – Она сама меня позвала. Я ничего такого и не хотел! Я… Я… Я – ничего не могу давно. Я импотент. От меня пять жен ушло.

Зачем он увеличил число покинувших его жен, Пучков и сам не знал. Этот жутковато спокойный бандюга, кажется, пугал его даже больше, чем труп Таньки на не остывшей еще кровати.

– Вы что тут делали? – спросил бандюга.

– Ничего! – прорыдал Пучков.

Бандюга саркастически усмехнулся и посмотрел на раскинутые в разные стороны ноги Таньки. Потом прикрыл женщину простыней – с головой, как накрывают трупы.

– Это ты прокурору расскажешь, – сообщил он Пучкову. – После того как проведут экспертизу и анализ спермы. Колись, падла, трахал Таньку?

– Да! – проблеял Иван, размазывая слезы и сопли по щекам. – Что теперь делать-то?

– А я знаю? – пожал плечами бандюга. – Мне-то какое дело? Мне сейчас нужно только ментов вызвать и тебя держать, чтобы ты убежать не мог.

После таких слов Ивану больше всего на свете захотелось именно убежать из этой квартиры – как можно быстрее и как можно дальше. Он сбросил с себя связывающие его штаны и вскочил на ноги.

– Свалить хочешь? – усмехнулся бандюга и легким движением руки опрокинул худосочного Ивана обратно на пол. – Не получится.

Пучков упал навзничь, а бандюга вдруг прищурился, внимательно вглядываясь в его лицо.

– А я ведь тебя знаю, – сказал он. – Ты в этом подъезде убираешься. Уборщик, значит. Утром ты приходил. Денег еще у меня просил, но убежал. Ты мне еще тогда странным показался. В этом подъезде живешь?

Пучков кивнул, не в силах произнести ни слова.

– Тогда можешь бежать, – разрешил бандюга и даже отошел в сторону. – Все равно тебя найдут. Личность-то твою определить – раз плюнуть.

Несмотря на то что путь был свободен, Пучков никуда почему-то теперь бежать не собирался. Совсем обессилев, он лежал на полу, слабо всхлипывая.

– Ты чего это? – осведомился бандюга. – Давай, беги. Может быть, удастся скрыться. Хотя от длинных рук правосудия еще никто не уходил.

Упоминание о длинных руках правосудия вызвало у Пучкова новую серию рыданий. Терпеливо дождавшись, когда Иван успокоился, бандюга участливо спросил несчастного ювелира:

– У тебя родня-то есть где-нибудь в деревне? У кого ты шухер переждать можешь?

– Нет у меня никого, – рыдал Пучков. – Никого на свете у меня нет. Сирота я. Пожалейте меня, пожалуйста.

– Да я-то что? – развел руками бандюга. – Беги хоть сейчас. Я тебя держать не стану. Эта Танька, она мне никто была. Просто блядь подзаборная. Так, захаживал к ней иногда переспать.

Бандюга усмехнулся. Иван невольно глянул на Таньку. И то ли из-за слез, застилавших ему глаза, то ли из-за испуга, дурманящего ему мозги, показалось несчастному Пучкову, что Танькин труп после слов бандюги пошевелился.

Впрочем, это, вероятно, только показалось ему.

– Не могу я никуда бежать, – проговорил Пучков и поднялся на дрожащие ноги.

– Да, – вздохнул бандюга. – В таком случае плохи твои дела, братан, очень плохи.

Иван посмотрел на труп Таньки, потом перевел взгляд на бандита.

«А он не такой уж и страшный, – подумал вдруг Пучков. – Борода, шрам на лице, но мало ли в какие передряги люди попадали. Он так участливо говорил со мной… Может быть, он мне поможет. Ведь по виду его ясно, что он – тертый калач. Он, наверное, знает, что в таких ситуациях делать».

И Пучков жалобно посмотрел на бандюгу. Тот ответил ему почти ласковым взглядом. Ну, если не ласковым, то вполне доброжелательным. По крайней мере ничего враждебного во взгляде бандюги не было.

И надежда забрезжила в душе Пучкова.

– Помогли бы вы мне, – осторожно попросил он бандюгу, – я бы вас отблагодарил. Век бы бога заставил за вас молить.

Не зная, чем лучше подкрепить свою просьбу, Пучков неумело перекрестился.

– Как же я могу тебе помочь? – удивился бандюга со шрамом. – Ты ведь убил эту телку, а не я. Взять на себя вину? Ну уж, извини. Я тебе не фраер какой. Тем более любая экспертиза докажет, как дважды два, убийство – твоих рук дело. Куча отпечатков, да и сперма.

Пучков опять разрыдался.

– Не могу я в тюрьму, – провыл он. – Я старый больной человек. Меня там убьют. У меня золото есть, – вдруг перейдя на доверительный шепот, проговорил он. – И деньги. Я ювелиром работаю. У меня кое-какие сбережения есть.

– Сбережения? – заинтересовался бандюга. – Сбережения – это, конечно, хорошо, но как я могу тебе помочь?

– Следы уничтожить, – осмелился предложить Пучков. – И это, с трупом как-нибудь разобраться. Спрятать его. Вы уж не обижайтесь, но у вас такой вид, что я подумал…

– Что?

– Что у вас в этом деле опыт есть.

Бандюга не стал опровергать этого утверждения, только неопределенно покачал головой.

– Так поможете?

Пучков посмотрел на бандюгу собачьими глазами и затаил дыхание.

– Ладно, – проворчал бандюга, почесывая бритый затылок. – Помогу следы уничтожить. Только и отплатить ты мне должен как следует. Я ведь против закона иду. А против закона идти, как ты знаешь, никому не дозволяется.

– Я знаю! – радостно воскликнул Пучков. – Я знаю, что никому не дозволяется! Я сейчас! Я только сбегаю вниз и принесу. Вам сколько денег надо?

– Неправильно поставлен вопрос, – тактично указал бандюга. – Не «сколько надо», а «сколько есть».

Пучков опешил, но только на секунду. В следующее мгновение он понял, что судьба предлагает ему один-единственный шанс выбраться из того, казалось бы, совершенно безвыходного положения, в какое он по дурости своей и неосторожности влип.

– У меня есть… – забормотал Пучков, – у меня есть…

Заплетающимся языком он назвал сумму.

Бандюга качнул головой и недовольно поморщился.

«Мало, – с ужасом догадался Пучков, – не согласится. Выдаст. Я ведь теперь целиком в его руках. Что мне делать? Квартиру продать?»

– Ладно, – проговорил бандюга, и нотки откровенного сожаления звучали в его голосе, – за грош себя продаю. За грош рискую. Но уж чего не сделаешь ради хорошего человека. Давай, беги за бабками.

– Ага, – только и успел промолвить Пучков и сорвался с места.

– Эй! – остановил его окрик бандюги на самом пороге квартиры.

«Передумал»! – мелькнула страшная мысль в голове у Ивана.

– Штаны-то надень, – посоветовал бандюга. – А то хозяйство застудишь.

– Ага, ага, – забормотал Иван Пучков, кидаясь обратно и дрожащими руками поднимая с пола свои манатки. – Сейчас… Вы не беспокойтесь, я сейчас все принесу. Все будет в лучшем виде…

И он убежал, едва успев одеться.

* * *

Как только дверь за Пучковым закрылась, Танька отбросила с лица своего простыню и села на кровати.

– Так, – зловещим голосом поинтересовалась она. – И с какой же стати ты, козел драный, меня блядью обозвал?

На бандюгу это чудесное и невероятное воскрешение из мертвых не произвело никакого впечатления.

– Не с тобой разговаривал, – сказал он. – Вот и заткнись.

– Заткнись?! – взвилась Танька. – Да я под этого дистрофика легла только потому, что ты меня попросил. А ты еще и обзываться будешь! Козел!

– Не ори, – негромко, но внятно проговорил бандюга и смерил Таньку тяжелым взглядом. – Ты труп и, значит, должна лежать тихо и неподвижно. Иначе какой ты тогда труп? Совсем непохоже. Этот кретин бабки мне должен принести сейчас. А бабки мне нужны. И ты мне мешать не будешь. Иначе я могу и это самое: подогнать действительное под желаемое.

– Как это? – не поняла Танька.

– А вот так, – сказал бандюга и своими ручищами произвел в воздухе движение, будто душил кого-то. – Поняла?

И он снова тяжело посмотрел на нее.

Видимо, во взгляде бандюги была скрыта какая-то страшная сила, потому что Танька, визгливая халда и бесстрашная истеричка, не стала ни грозить, ни устраивать скандала, а спокойно и покорно улеглась на кровать.

Бандюга снова прикрыл ее простыней.

– Вот так, – сказал он, – вот так и лежи. И попробуй только шелохнуться, когда этот нытик здесь объявится снова.

– Да чего ты с ним мучаешься? – глухо спросила из-под простыни Танька. – Зашел бы к нему в гости да пристукнул его кулаком. И сам бы все забрал, что тебе нужно. Не надо было бы тогда комедию ломать и меня к этому делу примазывать. Думаешь, мне очень приятно было, когда он костями своими на мне гремел? А уж как изо рта у него воняло…

– Заглохни, – закуривая, тихо произнес бандюга. – Если бы я зашел к нему в гости и стал кулаками махать, это называлось бы – грабеж. Знаешь, какой срок за такие дела дают? Не знаешь. Потому я тебе и сказал – заглохни. А теперь этот фраер так напуган, что не только сам – по собственному желанию – мне все свои сбережения отдаст, он еще и пятки мне лизать будет, чтобы я его бабки поганые взял. Поняла?

Танька ответить не успела. Кто-то тихонько и робко заскребся во входную дверь ее квартиры.

– Лежи, а то убью, – в последний раз пригрозил бандюга Таньке и пошел открывать.

* * *

Иван Пучков держал в дрожащих руках смятую пачку банкнот.

– Вот, – жалобно кривя рот, заговорил он, – все, что было, все вам отдал. Все, все…

Бандюга небрежно сунул деньги в карман своих кожаных штанов.

– Теперь свободен, – сказал он. – Давай, беги домой. И я тебе советую – смотайся из города куда-нибудь. Хотя бы на недельку. Чтобы тебя не было ни видно и ни слышно. Понял?

– Понял, – пискнул Пучков. – Сегодня утром уеду.

И исчез.

Бандюга неторопливо вернулся в спальню. Танька уже скинула с себя простыню. Она сидела на кровати и зевала.

Увидев бандюгу, она поднялась.

– Сколько он тебе дал? – спросила она.

– Столько, сколько обещал, – коротко ответил бандюга.

Он запустил руку в карман и достал несколько купюр. Положил их на ночной столик рядом с еще нетронутой бутылкой водки.

– Хватит столько? – осведомился он у Таньки.

– Нет, – быстро ответила она.

Бандюга добавил еще одну купюру.

Танька сгребла деньги и сунула их под подушку.

– Теперь уйдешь? – равнодушно спросила она.

– Да, – невнимательно ответил бандюга. Он думал уже о чем-то совсем другом.

– Ну и вали.

Не попрощавшись, бандюга вышел за дверь. Он шел по ночным улицам города, не останавливаясь и не оглядываясь назад. Когда ему показалось, что отошел он на порядочное расстояние, он остановился и достал из кармана сотовый телефон.

Набрав номер, он терпеливо ждал, когда снимут трубку. Дождавшись, он проговорил:

– Алло? Петя? Рустам говорит… Понятно, что разбудил. Но время не терпит. Есть кое-какие сообщения по делу, которое ты мне поручил. Что?.. Нет, до утра не подождет. Приезжай к «Ривьере». На то самое место, где мы сегодня встречались. И друга своего захвати. И братков побольше. Сколько? Сколько можешь, столько и захвати. Чем больше, тем лучше. Зачем? Потом объясню… Да! Я могу опоздать. Поэтому подождите меня пару часиков. Понятно? Ну, вот и ладушки. Значит, договорились.

Человек со шрамом, называвший себя Рустамом, отключил телефон. Он огляделся и направился к ближайшей проезжей части.

Ему нужно было поймать такси. Для курортного города такси в любое место и в любое время было делом обычным. Куда угодно довезут, только денег заплати. Деньги были проблемой для человека со шрамом.

Впрочем, теперь он эту проблему решил.

* * *

Убийца очень любил шоколад. Не сладости вообще, а именно – шоколад. Шоколад был для него чем-то большим, чем просто сладость. Как символ солнечного и счастливого детства, которого у него никогда не было.

Он медленно помешивал в кастрюльке бурлящий шоколад в номере безвестной гостиницы захолустного города, куда он уехал, после того как на аэровокзале убил министра. Его неотступно преследовало то, что он знает, что он увидел в глазах умирающего министра.

Не только министра. А в глазах всех тех, кого он на своем веку убил.

Немалый получился бы список…

Это была смерть.

И что самое странное – как он сейчас понял, – у того, кого он убивал, было его лицо.

Это было как смотреться в зеркало в темноте.

Из-за этого, наверное, невыносимая боль.

Только почему он раньше об этом не думал?

Он выключил плитку, накрыл кастрюльку с шоколадом крышкой, положил полотенце на крышку и прошел в гостиную. Уселся в кресло, дотянулся до пульта управления и включил телевизор.

В уши ударило шипение, а глаза ослепило множество черных точек на мерцающем белом фоне.

Он с размаху стукнул по кнопке «Stop». И несколько минут сидел, сжав изо всех сил зубы, чтобы они не стучали. Сил не было даже для того, чтобы вытереть пот, заливавший ему глаза.

«Это же всего-навсего неполадки на местной станции. Тысячи раз так было, я тысячу раз этот белый экран с мерцающими точками видел…»

Положив трясущейся рукой пульт на журнальный столик, он вышел из гостиной, прошел по всему номеру, включая в каждой комнате свет. Вернулся к электроплитке и зачем-то вылил сварившийся шоколад в раковину. Несколько капель, упавших на пол, свернулись там черной кровью. Тогда он потушил свет, закрыл дверь, ведущую в комнату, и запер ее.

Потом занавесил банным полотенцем большое зеркало в прихожей и повесил наволочку на зеркало в ванной.

Закрылся в спальне и ничком упал на кровать.

«Что со мной?»

Несколько мгновений перед смертью ощущаются началом умирания. Несколько мгновений, отложившись в сознании и памяти, и определяют абстрактный до этого образ смерти; как лицо, расплывающееся в темноте, вспыхивает от нечаянного фонаря – и складки возле губ, и зажмуренные глаза отчетливо видны.

«За мою жизнь – сколько таких мгновений я пережил, безголосых смертей сколько пережил…»

И, конечно, у каждой смерти было свое лицо. Потому что каждый раз он ощущал ее приближение по-разному – скорчившись в тесной норе, а пули, стелющиеся поверху, шевелят волосы на голове; прямо по бесконечной пустой улице, вздрагивая от ощущения, что оптический прицел направлен в спину; всаживая узкий нож в податливое живое мясо – умирая ночами каждой смертью, которой уже когда-то умирал…

Он помнил, как это случилось с ним в первый раз. Нет, не тогда, когда он убил первого в своей жизни человека, – гораздо позже, когда он осознал впервые в жизни, что убил.

Это было год назад…

Он вступил в ущелье между двумя глухими железными холодными стенами. Прошел до первого поворота. Повернул туда, где, по его мнению, и находился источник подозрительных шорохов.

Вот, вот… еще несколько шагов.

Внезапно он услышал тишайший хриплый шепот совсем рядом. В двух шагах буквально. Кажется, за следующим поворотом:

– Время?

– Все.

«Что за странный диалог? Не понимаю смысла».

А понял он смысл, когда до него долетела следующая фраза, но не оттуда долетела, откуда первые две, а сзади. Фраза позади него родилась, голос, донесший ее, прямо за его спиной прозвучал:

– В клетке!

Он моментально обернулся – сработал инстинкт самосохранения – и бросился на землю. Под ноги предполагаемому неприятелю.

Примерно за четверть секунды до того, как его руки коснулись промерзшей почвы, над головой его грохнул выстрел, осветив на миг оказавшиеся грязно-зелеными шершавые стены гаражей.

Вслепую, уже лежа на земле, он выбросил вперед руки и наткнулся ими на чьи-то ноги.

Понимая, что медлить нельзя, что следующая пуля того, кто так неожиданно отрезал ему путь к отступлению, наверняка достигнет цели, он сжал ткань штанин в горсти и изо всех сил дернул на себя. Грянул второй выстрел, и раздалась вслед за ним матерная брань.

Пуля, ушедшая вверх, цокнула о металлическую стену гаража, а человек, пославший ее, грохнулся на землю.

Сзади него послышались голоса двух человек, и он, изогнувшись змеей, вполз на барахтающееся тело и, нащупав мокрое и страшно холодное лицо, размахнулся и ударил рукоятью пистолета в лоб.

Тело перестало извиваться, оно стало податливым и неожиданно тяжелым.

Шорох. Голоса сзади.

Он обернулся и несколько раз выстрелил почти наугад в расплывающиеся на фоне темного неба силуэты. Родился стон, забился в ущелье гаражей и умер.

Исчез один силуэт.

Второй – мелькнул и пропал там, откуда появился.

«Так, все, надо сваливать отсюда. Скинуть ствол куда-нибудь и свалить как можно дальше. Заказ я провалил. Меня засекли и едва не убили. Провалил заказ. Не убил того, кого должен был убить. Самый лучший киллер на земле провалил свой заказ. Первый раз в жизни. И, наверное, последний. Хочется верить».

Он вскочил на ноги. Быстрее отсюда.

Вдруг – он только два шага сделал по тому же пути, по которому пришел сюда – тусклый свет, падающий из окон здания, заслонил кто-то.

«Кого еще черт несет?»

И перещелкнулся вдруг тугой затвор чужого пистолета, и он вскинул свой «магнум» и нажал на курок, чтобы опередить чужую пулю-дуру.

Бах!

Прогал между гаражами снова стал свободен, только видно было немного под светом из окон, как оседал, скользя спиной по железной стене и скрюченными мертвыми пальцами скребя шелушащуюся краску, чей-то труп.

Все, теперь быстро отсюда, пока тревогу не подняли.

Он вылетел из страшного гаражного ущелья, на ходу засовывая «магнум» в кобуру под мешковатым пиджаком. Оглянулся – нет никого. Хотя в чреве здания, где находился тот, кого он должен был убить, кажется, рождается уже тревога – тени быстрее замелькали в освещенных оранжевым светом окнах, и послышался чей-то испуганный визг, приглушенный каменными стенами.

Кто-то шагнул к нему сзади, он рванул кобуру, но… никого не было. Только все еще оседал на землю труп, почти невидимый в ущелье гаражей.

Он заглянул трупу в глаза – и белый молочный свет ослепил его и, сковав движения, бросил его – ослепленного – на промерзшую землю, густо покрытую ледяной крошкой…

* * *

… на промерзшую землю, густо покрытую ледяной крошкой, грохнулся и разлетелся вдребезги плоский, как плитка шоколада, каменный строительный блок.

И тотчас страшной силы ветер обрушил на него режущие струи ледяных осколков, словно крупную соль из вспоротого ножом мешка. И веяло непереносимым ужасом от шуршащих друг о друга осколков. Страх поднял его с земли, и бешено налетевшая ледяная крошка вспорола его тело и вмиг спустила с него всю кожу.

Ничего не видя, кроме чьих-то бесчисленных белесых глаз, прищурившихся на него отовсюду, он побежал, стараясь держаться спиной к смерти.

Спотыкаясь о трупы, он почему-то влетел в то самое ущелье между железными стенами гаражей, откуда выбежал только что, и, пробираясь по узким тоннелям, закричал, потому что увидел, что пути никакого нет и гаражи падают, беззвучно складывая стены и крыши, словно разрушающиеся карточные домики, и он не может устоять на ногах тоже – плоть его давно сорвал и унес чудовищной силы ветер, а ледяные осколки скрежещут о твердые белые кости.

Он – безумный от страха, которого раньше никогда не ощущал (он вообще раньше не ощущал ничего, хотя бы отдаленно похожего на страх) – рванулся изо всех сил, хрипя от вспыхнувшей вдруг невыносимой боли, рванулся еще раз и еще; и рвался, пока не хрустнул, не выдержав, его позвоночник.

Он грохнулся на промерзшую землю, густо покрытую ледяной крошкой, и разлетелся вдребезги, словно каменный строительный блок.

И сразу стихло все, и страшные белесые глаза оставили его врастать переломанными костями в землю – на бесконечно долгие века.

В очередной раз все вокруг полетело вверх дном, прогудел черным колодцем вихрь под ним, и он ощутил себя в холодном московском дворе, распростертым на голой земле под неслышным шелестом сухой снежной крупы, летящей с темного неба.

Он открыл глаза.

Что это было? Что это было тогда, когда он в первый раз глянул в глаза убитого им человека?

Почему это было? Потому что хотели убить его – но убил он?

Убийца в холодном номере безвестной гостиницы не знал ответа на этот вопрос.

Глава 4

Человек со шрамом остановил такси далеко за городом, когда понял, что теперь сможет дойти пешком до цели своей ночной поездки.

Он расплатился, и равнодушный водитель развернул свою машину и укатил прочь.

Называвший себя Рустамом человек со шрамом огляделся. Полная и круглая, как рыхлое женское плечо, южная луна светила так ярко, что можно было читать при ее свете.

Человек со шрамом прикинул, что дойдет до места через полчаса. Он не ошибся. Память у него была хорошая, а в этих краях он бывал больше года назад.

Через полчаса перед ним возвышался освещенный южной луной, словно средневековый замок, большой особняк.

«Раньше это был особняк Седого, – подумал человек. – А теперь там заседают эти уроды – Петя Злой и Филин. Впрочем, сейчас они находятся не в особняке, а далеко отсюда – в городе, возле парка „Ривьера“, там, где им назначили встречу. Я им назначил встречу. Ждут. Еще часа два по меньшей мере ждать будут».

Он усмехнулся.

Перелезть через забор особняка было делом одной минуты. Легко. Гораздо легче, чем если бы приходилось еще и прятаться от охранников. Но теперь-то никаких охранников нет – все в городе.

И он может спокойно проникнуть в особняк и поискать то, что ему нужно.

Человек со шрамом остановился посреди двора и прислушался.

Ни звука.

Тогда он снова усмехнулся и продолжил свой путь.

Входная дверь в особняк была, конечно, заперта. Но замок – ерунда.

Он вынул из кармана связку отмычек, и через минуту дверь отворилась.

* * *

Пусто было в особняке, пусто и тихо. Тем не менее человек со шрамом двигался почти неслышно, точно крадущийся зверь. Он шел вдоль стен, не включая света, спокойно ориентируясь в темноте.

Он проходил через комнаты уверенно, словно бывал уже в этом особняке и прекрасно знал направление своего пути.

Он поднялся на пятый этаж и вдруг замер, услышав тихие шаги впереди.

«Что за черт? – прошептал он, хмурясь в темноте. – Здесь же никого не должно быть. Или Петя все-таки оставил одного человека – охранять? Не похоже на него. Очевидно, со времени нашей последней встречи он все-таки изменился».

Шаги приближались. Впереди мелькнул лучик света. Теперь можно было разобрать сонный и пьяный голос, растягивающий слова:

– Какого хрена? Куда все подевались? Вот ведь: нажрался так, что ни хрена не помню… Ни одного человека нет. Хоть бы растолкали меня, объяснили. Вообще ни одного человека. На «стрелы» двинули? Но ведь никто «стрел» не забивал.

Человек со шрамом вжался в стену. Мимо него, шаркая ногами и позевывая, отчего в коридоре пятого этажа распространялся запах сильнейшего перегара, шел полуодетый парень, неся в руках карманный фонарик.

Неровный и слабый свет фонарика прыгал по стенам.

– Пробки перегорели, – говорил сам с собой парень. – Хорошо, что фонарик нашел. А то в этом доме нетрудно и заблудиться.

Он хотел, судя по всему, добавить что-то еще, но не успел – за его спиной выступил из тени человек со шрамом. Поднял и опустил сжатый кулак – и парень, сдавленно крикнув, упал на пол. Фонарик вылетел из его рук, звякнуло разбитое стекло. Свет погас.

Парень дернулся на полу и затих.

– Пробки перегорели, – улыбаясь, повторил человек со шрамом. – Это мне на руку.

Он оттащил бесчувственного парня к стене и продолжил свой путь. Идти ему осталось совсем недолго.

* * *

Человек со шрамом остановился у одной из дверей пятого этажа. Он вытащил из кармана зажигалку, щелкнул ею и при прыгающем свете желтого пламени осмотрел дверь.

– Ага, – прошептал он. – Мне сюда.

Дверь оказалась заперта, но человек со шрамом снова достал свои отмычки, и через несколько минут дверь бесшумно отворилась.

Он вошел в небольшую комнату, судя по всему, чей-то кабинет. Там было совершенно темно. Человек пощелкал выключателем и, вспомнив о том, что перегорели пробки, с досадой качнул головой. Он подошел к окну и раздвинул тяжелые шторы, тотчас синий и мертвенный свет полной луны залил кабинет – массивный, похожий на гробницу стол, глубокое кресло, компьютер.

Человек со шрамом огляделся.

– Почти ничего не изменилось, – проговорил он. – Да, это кабинет Седого. Но все же… Если я хорошо знаю Петю, то мое предположение окажется верным.

Он подошел к столу. Под ногами что-то звякнуло. Нагнувшись, человек обнаружил полдюжины пустых бутылок, громоздящихся вокруг стола. Человек сделал еще несколько шагов – в глубоком кресле лежал пистолет «магнум». Обоймы в пистолете не было.

– У Седого, насколько я помню, были другие вкусы в оружейном вопросе, – пробормотал он. – Он всегда носил в кармане старинный «вальтер». Никогда с этим пистолетом не расставался.

Человек со шрамом открыл первый попавшийся ящик стола. Ящик был пуст. Тогда он методично и тщательно обшарил весь стол, некоторые ящики были заперты, но тут человеку со шрамом снова приходили на помощь отмычки.

Наконец он выпрямился и довольно усмехнулся – его поиски увенчались успехом, в руках он держал небольшой продолговатый «вальтер». Человек передернул затвор, при синем лунном свете заглянул в дуло, потом, сняв оружие с боевого режима, вынул обойму. Снова вставил обойму и, приблизив пистолет к глазам, начал внимательно рассматривать его.

Человек со шрамом не понаслышке был знаком с оружием, и что-то ему не нравилось во внешнем виде пистолета Седого. Или дело тут было не только во внешнем виде?

Несколько минут человек со шрамом изучал «вальтер» и вдруг вскрикнул.

– Точно! У него же боек сбит!

Он провел пальцем по стволу пистолета и кивнул головой.

– Сбит боек. Почему? Кому понадобилось сбивать боек у пистолета, с которым Седой не расставался никогда? Наверное, тому, кто не очень хотел, чтобы этот пистолет выстрелил в неподходящий момент. Итак, все сходится: скорее всего Седой не сам отошел на тот свет, а ему помогли. Кто это мог сделать?

Очевидно, человек со шрамом мысленно уже ответил на этот вопрос, потому что замолчал и кивнул на лежащий в кресле «магнум». Потом вздохнул и положил «вальтер» в тот ящик, где нашел его.

И снова переключил внимание на то, что находилось на столе. Он провел ладонью по поверхности стола, едва ли не обнюхал клавиатуру и монитор компьютера.

– Кабинет не заброшен, – прошептал человек со шрамом после этих странных действий. – Нигде не пылинки… А клавиатура пивом воняет. Да еще и эти бутылки под столом. При Седом никогда такого дерьма не было, он аккуратный старик был. Значит, кабинет кто-то занял. Кто? Лично у меня кандидатура есть…

Он сгреб валявшиеся на столе бумажки и подошел к окну, чтобы лучше рассмотреть их. Рассматривал он бумаги довольно долго, потом вернулся к столу и положил их обратно.

– Как я и предполагал, – со вздохом выговорил он. – Петя Злой теперь поселился в этом кабинете. У меня такое ощущение, что он очень долго об этом мечтал. И сделал все, чтобы Седой побыстрее отправился на тот свет. Только – вот незадача – Седой-то и не думал Петю своим преемником сделать. Он решил свою корону отписать некоему Щукину.

Выговорив эту фамилию, человек со шрамом усмехнулся.

Ему пора было уходить. Он уже выяснил все, что хотел выяснить – убедился в своих догадках, но, постояв немного у окна, он вернулся к столу. Снова достал пистолет «вальтер» со сбитым бойком, повертел его в руках и вздохнул.

– Эх, Седой, – проговорил человек со шрамом, не сводя глаз с пистолета. – У тебя ведь ни единого шанса не было. Как Петя тебя прикончил? Надо думать, яду сыпанул. Аккуратно все сделал. А эта история с гибелью врача? Не просто так он под машину попал…

Он наклонился, чтобы положить пистолет на место, и вдруг замер – рука его нащупала в ящике что-то еще. Человек со шрамом толкнул пистолет в ящик и вытащил сжатую в кулак ладонь. Разжал пальцы – и на ладони у него остался крохотный пузырек, в котором клубилась темная жидкость.

Человек со шрамом неопределенно качнул головой. Он шагнул к окну и с великими предосторожностями откупорил пузырек. Комната мгновенно наполнилась тягучим приторно-горьким запахом.

– Оба-на, – проговорил человек со шрамом.

Очнувшись от задумчивости, он поспешно закупорил пузырек, чтобы ни одна капля раствора цианистого калия не попала ему на кожу рук. Вернув пузырек на место, он, не говоря ни слова, покинул кабинет и запер его, используя свои отмычки.

Неслышно ступая, он прошел мимо неподвижного тела, лежащего у стены, спустился на первый этаж, вышел через парадный вход, запер дверь, перемахнул через высокий забор и очень скоро был уже на порядочном расстоянии от особняка.

Выйдя на проезжую часть, он остановился.

– Пешком теперь придется пилить до города, – пробормотал он. – Ничего, прогуляюсь. Ночь больно хорошая… Цианистый калий. Седого цианистым калием отравили.

Он невесело усмехнулся.

– Прямо какой-то детектив получается. Гангстерский фильм, – сказал он еще и, передернув плечами, быстро пошел по направлению к городу.

* * *

– Шесть часов утра, – объявил Филин, посмотрев на свои часы.

– Сам вижу, – сквозь зубы процедил Петя Злой. – И что?

– А то, – повысил голос Филин, – что мы тут всю ночь просидели в тачке – возле парка «Ривьера». И ни хрена нас никто не встретил. Весело! А мне ведь с самого начала не понравилась эта затея. И пацанам не понравилась!

Филин обвел высунутой из окошка автомобиля рукой несколько иномарок, притулившихся к металлической ограде парка.

Петя молчал.

Филин, последние два часа находящийся в состоянии крайней озлобленности, запыхтел, как растревоженный еж, и двинул кулаком по баранке.

– Все, – объявил он. – Я тут больше сидеть не намерен. Понял? Неужели нельзя дотумкать, что тебя просто кинули с этим ночным телефонным звонком, а?

Петя не говорил ни слова. Когда глубокой ночью на его мобильный позвонил человек, которому он заказал Щукина, Петя поднял по тревоге всех своих братков и, погрузив их в срочном порядке по машинам, вылетел в город. Где и была назначена встреча.

Всю ночь просидели они в машинах, и никто к ним не подошел. А теперь действительно пора было сматывать удочки.

– Кинул! – продолжал разоряться Филин. – Кинул! А знаешь, почему? Потому что тебе звонил вовсе не Рустам!

– А кто тогда? – откликнулся Петя.

– А я откуда знаю? – развел руками Филин. – Шутник какой-нибудь.

– Ты вообще думаешь, что говоришь? – осведомился Петя. – Какой шутник? Об этом деле никто, кроме нас с тобой, не знал. Рустам не будет трепаться. Он настоящий профессионал. О нем по всей стране легенды ходят… А ты говоришь – шутник. Постой. Так, может быть, это ты кому-нибудь успел ляпнуть?

– Я?! – возмутился Филин. – Ты что – меня первый год знаешь? Я никогда ничего никому. Я – могила!

– Ладно, ладно, – попытался успокоить его Петя. – Ну, не ты сказал… Но тогда кто мог узнать о моем… о нашем с тобой плане?

Филин пожал плечами.

– Да вообще, – сказал он, – я не о том совсем говорил.

– А о чем?

– А о том, что тот, с кем мы встречались, вовсе не Рустам, – веско проговорил Филин.

Петя остолбенел.

– А кто? – глупо спросил он.

– Не знаю, – ответил Филин. – Этого я не знаю. Но он мне сразу подозрительным показался. И помнишь еще – он вел себя совсем не так, как настоящие киллеры себя ведут. Начнем с того, что он сам – лично – явился на встречу. А Рустам Казахстанский так никогда не сделает, если верить людям.

Петя не знал, что сказать на это.

– Так что вот, – закончил Филин. – Кто-то очень умело нас кинул. Кому-то, значит, нужно было поиграть с нами, как с котятами.

– Да, – выговорил Петя, – но все это как-то… Зачем понадобилось этому неизвестно кому выдавать себя за Рустама, звонить мне ночью, поднимать шухер? Он ведь даже аванса не взял!

– Аванса не взял, – подтвердил Филин, – а полный расклад ты ему дал. Как дурак.

Петя хлопнул себя кулаком по голове.

– Так кто же это был? – спросил он, словно бы обращаясь не к Филину, а к самому себе.

– Не знаю, – снова сказал Филин.

Петя надолго задумался. Потом, глядя прямо перед собой невидящими глазами, произнес медленно:

– Неизвестно, что это за деятель нас вокруг пальца обвел, но я знаю, как мы этого деятеля вычислить сможем.

– Как? – мрачно поинтересовался Филин. – Дело ведь темное, сам сказал. Кроме меня, тебя и того мудака, который нас кинул, никто о нашем плане не знает.

– О плане не знает, – подтвердил Петя. – А вот о том, что мы Рустама искали, знает. А там уж и догадаться можно – зачем нам понадобился Рустам.

– Ты думаешь… – начал было Филин, но Петя прервал его:

– Ага. Тот посредник, через которого я пытался выйти на связь с Рустамом.

– Амир?

– Он.

– Точно! – просиял Филин. – Вот где утечка информации!

– Я уж не знаю, – продолжал Петя, – кому он там сболтнул… или чего-то сам крутить вздумал, но кроме него – больше некому. Поехали! – он даже подпрыгнул и потянулся к панели управления, будто сам хотел вести автомобиль, сидя на заднем сиденье.

– Поехали! – возбужденно повторил Филин.

– Только вот еще, – прервал порывистое свое движение Петя, – надо пацанов послать в особняк. Если нас оттуда вытащили, значит, это кому-то было нужно. Нет, надо самим туда ехать. Мы, конечно, опоздали. Но лучше, как говорится, поздно…

Филин задумчиво почесал растопыренной пятерней бритый череп.

– Не нравится мне эта пословица, – сказал он. – Лучше поздно, чем никогда. Надо Щукина скорее валить. А то потом – когда сходняк его коронует – поздно будет. Совсем поздно…

* * *

Амирана Амирбаева всю жизнь звали просто Амиром – с самого рождения и до настоящего времени, хотя ему в прошлом году исполнилось шестьдесят пять лет. Амир родился и вырос в Казахстане, в городе Целинограде, и навсегда покинул родную республику в тот самый год, когда новый президент решил переименовать Целиноград в Акмолу. Причины для переезда у Амира были весомые.

Дело в том, что специфика азиатских народов вообще и казахского в частности состоит в сохранившемся до наших времен общинном образе жизни. Амир прекрасно знал, что его народ не признает никаких авторитетов, кроме авторитетов в собственной общине – и поэтому ничего удивительного не было в том, что, когда ненавистных русских выдавили из республики, власть в области перешла в руки чистокровных казахов, а точнее – в руки одной из общин чистокровных казахов.

Семья Амирбаевых и многочисленные родичи, примыкающие к ней, с давнего времени не любили клан Семирбаевых – и враждовали с ними. Никто, наверное, ни с одной из враждующих сторон не мог уже сказать, откуда пошла эта вражда, но каждый член семьи Амирбаевых почитал за главнейшую свою обязанность навредить тем или иным способом семье Семирбаевых – и наоборот.

Когда в администрацию города Целинограда начал вливаться новый поток государственных чиновников, из тех, кого президент Казахстана Назарбаев гордо называл чиновниками новой формации, одно из ведущих мест в городской верхушке занял некто из семьи Семирбаевых. Амирбаевы забеспокоились – и, как выяснилось позже, не напрасно.

Чиновник новой формации Семирбаев, верный вековой традиции общины, делами города занимался мало, но с энтузиазмом предпринимал ряд мер, политической терминологией именуемых «набором команды», – проще говоря, тащил к себе в администрацию своих родственников, а так как таковых было едва ли не половина города, то очень скоро класс разного пошиба начальников Целинограда практически полностью состоял из членов семьи Семирбаевых.

Амир одним из первых среди своих родственников задумался о том, стоит ли ему оставаться в городе, где балом правят его заклятые враги. И решил, что не стоит.

Надо сказать, немаловажным фактором для принятия такого решения послужило переименование Целинограда в Акмолу. Амир сразу же отнес это событие в разряд нововведений, предпринятых кланом Семирбаевых для полного и окончательного искоренения семьи Амирбаевых.

Рассуждал Амир следующим образом.

«Если уж город теперь так легко переименовать, – думал он, окуная в расписную пиалу жидкие висячие усы, – то и ввести репрессии для недругов – проще простого. А что – пересажают Амирбаевых, и крышка».

Вскоре после этого и правда начались аресты. Новый главный прокурор Акмолы – дядя внучатого племянника того самого первого Семирбаева новой формации – арестовал и пересажал добрых два десятка членов семьи Амирбаевых, благо было за что. Амирбаевы издавна занимались несколько своеобразным бизнесом – выращивали и переправляли в Россию коноплю и мак.

«Так дело не пойдет, – думал Амир, – это раньше товарищ Сталин ссылал заключенных в Казахстан. На Восток, значит. А теперь Семирбаевы будут высылать заключенных Амирбаевых. Куда? На Запад?»

Не дожидаясь ареста и принудительной высылки, Амир сам переехал из республики западнее – в тот южный курортный город, где и поселился доживать свой век. Открыл здесь собственное дело – получал от своих родственников, ушедших в родной Акмоле в глубокое подполье, коноплю и продавал ее.

А также выполнял кое-какие другие поручения. Когда, например, нужно было кому-то, обходя официальные каналы, связаться с кем надо в Казахстане:

Амир давно уже не боялся ничего, кроме далекого теперь клана Семирбаевых, которых он опасался по привычке, поэтому, когда Петя Злой и Филин вызвали его на разбор, он спокойно поехал на место встречи, прихватив с собой только двух охранников – младшего брата своей двоюродной сестры Казбека и сына дочери второй жены Султана.

* * *

На пустынном морском побережье темнели две фигуры. Амир оглядел окрестности и заметил три машины на взгорье, а у машин несколько человек, напряженно вглядывавшихся в автомобиль, на котором приехал сам Амир.

Амир перевел взгляд на двух человек на побережье. Потом вздохнул и, приказав Султану и Казбеку остаться у автомашины, неторопливо начал спускаться вниз – к шумящим мягко морским волнам. Он знал правила.

* * *

– Ну, здравствуй, Амир, – проговорил Петя Злой, когда старый казах приблизился к нему и к безмолвно и мрачно стоящему рядом Филину.

– Мир вам, – проговорил Амир.

– Мир, мир, – хмыкнул Петя. – Только вот что-то не особенно мирное у нас с Филином получается настроение.

– Почему? – без всякого интереса спросил Амир.

– А потому, – встрял мрачный Филин, – что большую подлянку ты нам подкинул, старик.

– Подлянку? – удивился Амир.

– Подлянку, – подтвердил Филин. – Петя тебя о чем просил? О том, чтобы ты помог ему связаться с Рустамом. Правильно?

– Правильно, – рявкнул Петя, а Амир кивнул.

– И что же теперь получается? – продолжал Филин. – С нами связывается какой-то козел – зверского вида мужик, – выпытывает у нас ненужные для него сведения, не берет аванса, ничего не берет, кроме ориентировок на того, кого мы хотим завалить, и исчезает. А потом…

– Все правильно, – снова кивнул головой Амир. – Рустам никогда аванса не берет. Правда, такого, чтобы он сам на связь выходил, еще не бывало.

– А потом, – перебил старика Филин, – нам сегодня ночью звонит твой Рустам, или кто он там, и требует, чтобы мы срочно с ним встретились. Причем чтобы мы на встречу всех своих братков взяли. Мы, конечно, подумали, будто что-то серьезное случилось – и со всеми братками поехали на «стрелку». До утра проторчали на «стрелке», и никто к нам не подошел. Это как называется?

– Причем, – добавил Петя Злой, – у нас такое впечатление создалось, что кто-то – твой Рустам или еще кто – просто пытался выманить меня из моего… из нашего особняка. Мы ведь почти никого там не оставили.

Амир глубоко задумался.

– Из особняка что-то пропало? – спросил он после длительной паузы.

– Нет вроде, – нехотя ответил Петя. – Ничего. Все на своих местах. Пацан там оставался бухой, так он что-то тер о каких-то привидениях, которые на него напали. Ну, это ладно, это частности.

– Ерунда это, – хмуро проговорил Филин. – Серому бухать меньше надо – тогда и привидения появляться перестанут. Он же за последние полгода три раза до белой горячки допивался.

Петя зыркнул глазами в сторону Филина, и тот моментально умолк, видимо, сообразив, что не стоит выносить внутренние проблемы на всеобщее обсуждение.

– Короче, так, – закончил Петя. – Какие у нас к тебе претензии? Этот Рустам очень странно себя ведет. У нас вообще появилось такое ощущение, что никакой он не Рустам, а самозванец. А откуда берутся самозванцы?

Петя в упор посмотрел на Амира. Тот домиком сложил руки на груди и ответил ему умиротворенным взглядом старого, пресыщенного жизнью и мирской суетой человека.

– Утечка информации, – ответил Филин за Амира. – Где-то была утечка информации. Кто-то узнал о том, что мы решили дать работу Рустаму, и воспользовался этими сведениями, выдавая себя за Рустама. Чтобы нас кинуть.

Амир покачал седовласой головой.

– Мой канал связи верный. Десять лет уже работает, и никогда не было никаких сбоев. Клянусь головой своей, что и на этот раз утечки не было. Рустаму я дал знать о вашем заказе. Если кто и связывался с вами, так это либо кто-то от его имени, либо он сам. Хотя самому связываться – не в его правилах. Но кто знает. Этот мир меняется, меняются и люди, живущие в нем. К тому же дошли до меня слухи, что с Рустамом последнее время творится что-то неладное.

– Что? – в один голос спросили Петя и Филин.

– Этого я не знаю, – ответил Амир. – Но люди говорят, что устал Рустам от своей работы. Отмыться хочет вроде бы от крови, но не знает, как.

– Та-ак, – зловеще протянул Филин. – Такие, значит, у нас дела. Рустам от работы устал и посылает кого-то вместо себя. А этот кто-то…

– Нет, нет, нет! – совсем по-старчески всплеснул руками Амир. – Если Рустам взялся за заказ, то он сделает. Он ведь профессионал.

– Какой же он профессионал, если у него крыша едет? – осведомился Петя. – И, допустим, это он с нами встречался, но зачем он нас вытащил ночью из особняка? И «стрелы» пробил?

– Не знаю, – качнул головой Амир. – Это мне неизвестно. Одно могу сказать вам – ваш заказ будет выполнен в точности. Может быть, пока что-то у Рустама идет и не так, но он все сделает правильно. Нет такого человека, который бы ушел от него.

Петя и Филин переглянулись.

– Видимо, нашелся такой человек, – сквозь зубы проговорил Петя.

– Наш общий знакомый еще круче, чем мы предполагали, – сказал, обращаясь к Пете, Филин. – Неизвестно, кто кого первый замочит – он Рустама или Рустам его.

– Что вы такое говорите! – воздел руки к небу Амир. – Нет на этом свете человека, который бы превзошел Рустама в его искусстве.

– В каком искусстве? – невнимательно спросил Петя, думая о другом.

– В искусстве убивать.

Петя неизвестно от чего вздрогнул.

– Итак, – подытожил сказанное Филин. – Значит, ты, Амир, считаешь, что ничего страшного не происходит? Что Рустам, если взял заказ, его обязательно выполнит? Несмотря ни на что?

– Совершенно верно, – подтвердил Амир.

– Несмотря на то что у него крышак ползет? – вставил Петя.

Амир поморщился.

– Если с Рустамом что-то не то, – сдержанно проговорил он, – то это его личные проблемы. Зря я вам сказал это. Хотя, если сейчас дело, порученное Рустаму, продвигается не совсем так, как хотелось бы вам, вы имеете право знать. Но Рустам сделает все как надо. Мы свое слово держим.

– Кто это мы? – насторожился вдруг Петя.

– Наш народ, – ответил Амир. – Казахи.

Петя хмыкнул, но Филин вдруг нахмурился и придвинулся поближе к старику.

– Ты что, калоша старая, хочешь сказать, что мы – русские – слова держать не умеем?

– Я такого не хочу сказать, – быстро заговорил Амир, мгновенно превращаясь в обыкновенного испуганного старика. – Просто я вас хочу успокоить – все в порядке. Рустам человек верный, и я ручаюсь за то, что заказ ваш я ему передал и что он выполнит его в точности – будет так, как вы сами сказали ему. Или его человеку.

– Погоди-ка, – встрепенулся вдруг Петя. – А как выглядит твой Рустам?

– Он такой высокий, – встрял и Филин. – Бритый наголо, с бородой. С рожей бандитской. И шрам у него на лбу громадный?

– Никто не знает, как выглядит Рустам, – ответил Амир. – А те, кто знает, предпочитают молчать.

– Ты, например, – усмехнулся Петя.

Амир неопределенно – не говоря ни «да», ни «нет» – качнул головой.

– Ладно, – устало махнул рукой Филин. – Понятно все с тобой. Но смотри – если все-таки выяснится, что что-то не так… Ты первый под расклад попадешь. Понял?

Амир точно так же, как и несколько секунд назад, неопределенно качнул головой.

– И еще, – проговорил Петя. – Дай знать Рустаму, чтобы он снова связался с нами. Чтобы мы окончательно убедились в том, что все в порядке.

– Так не принято, – нахмурился было Амир, но Филин настолько многообещающе сжал кулаки, что тот нехотя проговорил: – Ладно.

– Ну, все, – сказал Петя. – Прощевай тогда.

– До свидания, – слегка поклонился Амир.

* * *

– И что ты думаешь? – спросил Филин у Пети, когда они усаживались в свою машину.

– О чем?

– Врал нам старик или нет?

– Нет, наверное, – ответил Петя. – Не врал. Он же знает нас. Если что – мы лавочку его прикроем. А самого – вместе с многочисленными родственниками – в расход пустим. Разговор короткий.

– А я вот не уверен, – вздохнул Филин. – Не уверен в этом старике. Какой-то он мутный. Непонятный.

– Ну, все чурки мутные и непонятные, – сказал на это Петя. – Азия, одним словом…

* * *

Убийца опустил руки в карманы плаща. Сигарета, зажатая в уголке губ, догорела почти до фильтра, и теперь убийца ощутил, как синий табачный дым ест ему глаза.

Он уронил окурок, повернулся и, сгорбившись, шагнул в подворотню.

* * *

Через час он стоял в гостиничном номере возле неразобранной кровати. На столе перед ним, как маленькие протезы, торчали две бутылки водки. Убийца минуту смотрел на бутылки, потом решительно свернул одной жестяную головку, опрокинул горлышком над стаканом и держал так до тех пор, пока уровень прозрачной жидкости не достиг краев стакана.

Потом он пил стакан за стаканом, чтобы поскорее провалиться в черную бездну, из которой он завтра утром выкарабкается и, может быть, усядется на самом краю заглядывать вниз, где будут слоиться невидимые глубины.

А утром…

Пространство за окном казалось сконструированным из кусочков стекла и готово было разлететься в осколки от малейшего толчка.

Убийца открыл глаза и посмотрел на часы, висевшие на белой стене. Было всего только половина седьмого утра.

Он рывком сел на кровати и тут же понял, что, укладываясь спать, не снял ни плаща, ни даже ботинок.

Под столом валялись две опорожненные бутылки водки. Стакан был разбит. Убийца нахмурился, но так и не смог вспомнить тот момент, когда он разбил стакан.

Там же – под столом – лежал бесформенной грудой небольшой узел. Узел был завязан, но убийца прекрасно знал, что в нем – грязная женская одежда, которая еще вчера служила ему отличной маскировкой, когда он выполнил очередной заказ, убил министра.

«Надо было избавиться от одежды еще вчера, – подумал убийца. – Я становлюсь слишком неосторожным. И из города надо было убраться вчера, а не оставаться здесь еще на одну ночь. Но не было сил… Да и спецслужбы не будут всерьез прорабатывать вероятность нахождения киллера в городских гостиницах. Уровень покушения таков, что они справедливо предполагают: работал профессионал, что не совершит тех глупостей, которые совершил я. Впрочем, я все равно – профессионал. Только вот немного ослабший, что ли?»

Начинала болеть голова. Убийца провел ладонями от лба к затылку, будто зачесывал волосы назад, и боль тут же успокоилась и сползла куда-то в основание шеи, а потом исчезла совсем.

– Что теперь? – спросил убийца у пустой комнаты.

Он поднялся и прошел в ванную. Напился из-под крана и закурил, усевшись на край ванны.

Мысли, рождавшиеся в его голове, выстраивались стройными строчками на белой кафельной стене. Убийца читал эти строчки.

«Остался еще один заказ, – буквы на белом кафеле меняли друг друга, как в строках электрической рекламы. – Нет, два: сначала один, потом другой. Тот самый, который мне так не хочется выполнять. И зачем я согласился? Из-за профессиональной чести? Да какая тут честь. Мне нужно убить человека, которого вовсе не хочется убивать. С другой стороны, убивать – это моя работа. Так какая разница – кого».

«Себя», – пришла вдруг в голову безумная мысль.

Он вздрогнул, вспомнив о недавнем своем видении.

«Да, заглядывая в глаза убитого тобой человека, ты видишь себя. Ты убиваешь самого себя. Но почему-то остаешься жив».

Убийца докурил сигарету и затушил окурок в раковине. Он заглянул в пачку – это была его последняя сигарета. Денег у него не было уже несколько дней, деньги за выполненный заказ должны были прийти на его счет в банке сегодня, но это его мало беспокоило. Вчера вечером, когда он выходил из гостиницы в город, тетенька-ларечница дала ему те сигареты, которые он у нее попросил, и взяла из его ладони оставшиеся гроши.

Он поднялся, вышел из ванной, закрыл номер на ключ, а ключ, спустившись на первый этаж, отдал портье.

Потом вышел на улицу.

* * *

Он думал о событиях многолетней давности. Когда-то, когда имя Рустам еще не гремело на всю страну, связываясь с неуловимым киллером, лица которого никто никогда не видел, он проходил службу во внутренних войсках тогда еще советской армии.

Воспоминания крутились в его голове, и он оставался в их власти все время, пока на попутках добирался до соседнего города, получал в банке причитающуюся ему за выполненный заказ сумму и располагался в очередном гостиничном номере – в городе, где он раньше никогда не был. Весь вечер он чувствовал себя будто погруженным в темную воду, незаметно для себя уснул, а проснулся ночью.

* * *

«Интересно, почему это каждой весной на меня находят воспоминания о прошлой – той – жизни? Почему я с завидной регулярностью просыпаюсь каждой второй ночью, разбуженный неожиданно возникшей в моей памяти сценой»?

Он посмотрел на часы – половина четвертого. Утро скоро. Стараясь не шуметь, он встал с казенной постели, накинул на себя рубашку и, прихватив со стола сигареты, вышел на балкон.

«А сегодня к чему этот сон был? – подумала убийца, закуривая. – Мне приснился бой за затерянную в горах деревушку с чеченским названием. Сейчас вспомню… это давно уже было, когда я воевал во всяких горячих точках. После службы во внутренних войсках. Что мне было делать? Возвращаться в родной город Алматы? Где воспоминания о погубленной возлюбленной и ее незадачливом любовнике не дадут мне покоя?.. Как же эта чеченская деревушка называлась?.. А, черт с ней, не помню…»

Тогда прижатые к скалам чеченские боевики, расстреляв все патроны и поняв, что им не уйти, один за другим принялись бросаться со скалы, пытаясь угодить на узенькую площадку, откуда мы вели огонь по их отряду. Боевики старались своим телом сломать шею хоть одному из наших солдат.

А мы, молодые тогда еще солдаты, радуясь легкой победе, смотрели, как они расшибали себе черепа о камни, так и не задев никого из нас.

А потом один из чеченцев, вместо того чтобы грузно шмякнуться о скалу, плеснув вокруг себя кровью, вдруг с грохотом разлетелся в клочья. Это мы уже после догадались, что он прыгал, зажав в руках гранату с выдернутой чекой, когда трое из нас погибли на месте, а еще один умер спустя два часа.

У убийцы до сих пор тонкий багровый шрам на плече – след от осколка той гранаты…

Он глубоко вздохнул и, сделав последнюю затяжку, щелчком отбросил окурок за балкон. Небо над незнакомым городом уже светлело.

«Да, это было давно, – думал он. – И незачем все это вспоминать. Как незачем помнить и добрую половину моей жизни. Всю жизнь я только и делал, что убивал людей. Сначала – из ненависти, мстя за нанесенные мне обиды, потом – по долгу службы; впрочем, как я понимаю сейчас, определение „долг службы“ – всего лишь оправдание, довольно слабое. А потом, чтобы заработать. Ведь ничего другого, кроме как убивать, я не умею, никогда не умел и никогда ничему другому, наверное, не научусь. Стал киллером».

Он поморщился, доставая новую сигарету.

Очередной поток воспоминаний всплыл в его сознании.

Расчерченный плац, спускающиеся сумерки и пьяные лица вокруг. Прощание. Отряд специального назначения внутренних войск. Половина отряда уходит на гражданку – отдыхать после долгой и трудной службы, – вторая половина отправляется в так называемую «горячую точку». Чечню.

Все веселы, молоды и пьяны. Никто ни на кого не в обиде, потому что служба по контракту – вещь сугубо добровольная. Ты уходишь на гражданку, переодеваешься в штатское, а я остаюсь в своем пропитанном потом камуфляже, кажется, уже приросшем к коже.

Бутылки по кругу. Командиров не видно, да оно и понятно – последняя ночь в части, никакие приказы не помогут. Да и сами командиры, наверное, пьют где-нибудь в запертой столовой, они ведь тоже поделены уже на две партии – остающихся в части и едущих на войну.

А на краю расчерченного шумного плаца сидят два парня в камуфляже. Один высокий, темноглазый и сухощавый – с явным русским лицом. Второй – по-азиатски раскосый, гораздо ниже ростом, с резко очерченным профилем желтовато-смуглого лица с выдающейся вперед нижней челюстью. Казах. Рустам Жоресович Хантыбеков, который отправляется завтра в Чечню, а сегодня прощается со своим полковым другом, единственным другом – Николаем Владимировичем Щукиным.

– Значит, едешь? – в десятый, наверное, раз спрашивает Щукин, отпивая глоток из пол-литровой бутылки с водкой.

Рустам кивает.

– Еду.

– Не понимаю я тебя, – пожимает плечами Щукин, – у тебя же данные исключительные. Все говорят – и капитан Капичников даже, – что лучше тебя никто не сможет замаскироваться, изменить внешность. В оружии ты разбираешься лучше всех, боевыми единоборствами владеешь так, как никто в нашем взводе. Карьеру мог бы сделать. Или…

Рустам отмахивается.

– Не надо, – говорит он. – Не сманивай. Твои безумные проекты у меня вот уже где сидят. И ты скоро сядешь, точно тебе говорю, если за ум не возьмешься.

– Да ладно, – невесело усмехается Щукин. – Посадят, выпустят. А в Чечне ведь стреляют по-настоящему.

– Ага, – подхватывает Рустам. – И убивают тоже. Что ты мне рассказываешь? Сам знаю. А что не знаю – узнаю.

– Да я просто к тому, – горячится Щукин, – что ни за грош хороший человек пропадает! Обидно все-таки. И потом – ты же мой единственный друг! Мы бы с тобой вместе могли столько дел наворотить! А ты – на войну задумал. Героем хочешь стать? Ну и станешь! С твоими данными – станешь. Если раньше на пулю-дуру не наткнешься. А что потом? Геройская звезда еще ничего не значит. Подохнешь где-нибудь в хибарке в очереди на квартиру однокомнатную, с сортиром, совмещенным с ванной.

Рустам молчит. Потом отбирает у Щукина бутылку, запрокидывает ее над головой и выливает себе в глотку остатки водки. Жмурится и утыкается носом в камуфляж. Долго-долго сидит так – не двигаясь совершенно. Щукин успевает закурить сигарету и выкурить ее почти всю. Когда до фильтра остается узенькая полосочка всего в пару сантиметров, он спохватывается и толкает локтем в бок Рустама.

Тот не двигается.

– Не будешь курить, что ли? – интересуется Щукин и, так и не дождавшись ответа, выкуривает сигарету до фильтра.

Щелчком посылает окурок далеко в пеструю темноту, где клубятся пьяные силуэты.

И несколько минут сидит молча.

– Слышь, Рустам, – говорит он потом. – Ты что – рассердился на меня? Ты брось. Тебе не понравилось то, что я сказал? Может, я слишком резко сказал. Но справедливо. Я же тебе добра желаю, кореш…

Он не успевает договорить. Рустам поднимает голову, но тут же закрывает лицо руками. Щукин косится на него и умолкает мгновенно. Только когда он закуривает новую сигарету, можно заметить, что у него чуть дрожат пальцы.

– Ты про Гульнару свою вспомнил, что ли? – после долгого молчания выговаривает Щукин. – Не грузись. Это называется – затмение, что тогда было. Мозги наперекосяк пошли. Бывает вообще-то. От большого чувства. У меня вот тоже… Еще в школе учился когда – ухлестывал за одной девчонкой, а она ни в какую. Ну, я тогда проследил ее до дома – мы в одном классе учились. Стал заходить в гости. Так она мне вообще дверь не открывала. А я как узнал, что она путается с одним пидором – сынком дипломата или райкомовца какого-то, в общем, шишки партийной, – так я и его выследил, познакомился с ним. Ну, и затащил потом в подвал, где местные пацаны тусовались. Сели мы в карты играть, а я перед этим пацанов предупредил в чем дело. Мы все вместе и обложили его по полной. Все, что на нем было, проиграл. Потом предложили ему «под себя» сыграть. У меня тогда дружки были – отрывные. У каждого по две-три ходки на малолетку, а у кого ходок не было, те под следствием или под условным. Короче, грамотный народ был. Что такое «играть под себя», знали. Он-то подумал, что в случае проигрыша ему нужно будет посрать прилюдно. Ну, проиграл он нам, и тут началось… Играть под себя – это ведь, как бы сказать… На зоне так играют, когда нечего уже на кон ставить. Сколько раз проиграешь, столько раз тебя и… это самое. Мы с пацанами этого пидора раз десять обставили. А потом он расплачивался. Крику было сначала! А потом ничего. Мне даже показалось, что ему понравилось. Только я вот тогда почему-то не смог его. Обидно было – я ведь так на него зол был, казалось, сожрал бы вместе с потрохами… Извини…

Рустам дергается неловко, и Щукин прерывает свою речь. И молчит. Долго молчит. И Рустам тоже молчит. И думает о том, что Щукин, пожалуй, единственный человек, который знает всю – от начала до конца – ту страшную историю с Гульнарой и ее любовником. Рустаму тогда двадцать два года было. Ему и в армию не полагалось идти: врачи в военкомате нашли какое-то психическое заболевание со сложным названием, которое Рустам не то что запомнить не мог, но даже и выговорить – он тогда не очень хорошо понимал по-русски.

А после той истории с Гульнарой Рустам и вправду как безумный блуждал на своем стареньком автомобильчике по дорогам. Пока не закончился бензин. А после этого толкнул машину на автобазаре в каком-то городе первым попавшимся барыгам, а на вырученные деньги смастрячил себе липовые документы взамен настоящих, которые сжег в тот же день, когда убил Гульнару и посадил ее любовника в погреб рядом со страшной бочкой.

В новых документах он сохранил свое имя – просто потому, что тогда не было сил выдумывать себе другое. Вот адрес и место прописки изменил. Просто назвал первый попавшийся город, улицу, дом и номер квартиры. И возраст изменил – сделал себя на четыре года моложе. Потому что настоящий свой адрес и возраст забыл. И что интересно – примерно полгода после случившегося он не мог вспомнить, как звали Гульнару. Забывал постоянно ее имя. Временами, когда кто-то имя это вслух произносил, – вспоминал, а через минуту – как отрезало. Не помнил, и все. Даже в больничку бегал – это уже когда в армию попал, – с врачом советовался, только про ситуацию свою ему, конечно, ничего не говорил. Врач сказал – временная амнезия. Шок у него был, вот и… Потом прошло. Через полгода.

А в армию Рустам пошел, потому что идти больше ему было некуда. Родителей своих он схоронил давно, а в родной город не вернулся бы ни за что. Он взял свои новые документы, пришел в военкомат, выдумал какую-то более или менее правдоподобную историю о переезде из глухого села и потере пьяным председателем некоторых бумажек. Поверили и взяли. Медкомиссию Рустам проходил только у нескольких врачей – потому что попал как раз под конец призыва. Психиатр его не осматривал. А оценив состояние здоровья призывника и его физические данные, определили Рустама сразу во внутренние войска, в часть специального назначения.

– Да, – протянул Щукин, и Рустам очнулся от своих дум.

Слезы на его лице давно высохли, и он всей душой надеялся, что Щукин не заметил минутной его слабости. Да и черт с ним, если заметил. Щукин же его не станет на посмешище выставлять. Он же все-таки друг ему.

– Да, – продолжал Щукин. – Так и разойдутся наши дорожки… А жаль. Вдвоем мы могли бы многое сделать.

– Не разойдутся, – возразил ему Рустам.

* * *

– Не разойдутся, – проговорил убийца, посмотрел с балкона на просыпающийся чужой город и закурил новую сигарету. – Не разойдутся… Не разошлись…

* * *

Убийца прекрасно помнил тот вечер, когда, как обычно, зашел в первый попавшийся Интернет-салон и заглянул в свой почтовый ящик. И нашел там шифрованное послание от своего посредника. Не думая, отстукал согласие на выполнение заказа и отправил посреднику. Не думая, потому что никогда не отказывался ни от каких поручений, за что и заработал репутацию универсального профессионала. Обращались к нему люди серьезные и проверенные посредником, так что накладок быть не могло. Рустаму оставалось только выполнить заказ. Убить.

Рустам отправил извещение о том, что получил заказ, и долго сидел, расшифровывая послание. Когда он наткнулся на фамилию Щукин, он перечитал послание еще раз. Потом еще раз. Детали обговорены не были, на данном этапе достаточно было только утверждения заказа, но было ясно, кого Рустаму предстояло убить на этот раз.

Николая Щукина. Того самого.

Что это не совпадение, Рустам понял сразу. А после того как связался с посредником, чтобы уточнить личность заказываемого, сомнений и вовсе не осталось.

Но оставалось – время. У Рустама было много заказов, и заказ на Щукина он подписался сделать в последнюю очередь.

А первое, что предпринял Рустам, выйдя из Интернет-салона, – пошел к одному из своих знакомых, промышлявших поиском и продажей нужной информации.

Рустаму нужно было найти Щукина. Найти во что бы то ни стало и как можно скорее.

* * *

И убийца нашел Щукина. Он и теперь помнит разговор с ним – весь, до последнего слова.

* * *

Щукин был пьян, когда Рустам нашел его в одном из столичных ресторанов, – Рустам сразу вспомнил ту бутылку водки, которую они выпили с ним из горла, куря армейские сигареты «Прима».

Вспомнил – и ощутил, как запершило в горле.

Конечно, Щукин обрадовался.

Только вот узнал Рустама не сразу. Когда они расставались, Рустам был одет в сине-зеленый камуфляж, как и сам Щукин. Как и каждый в их взводе и их части. Щукин Рустама в другой одежде не видел и не представлял. Теперь на Щукине был черный костюм, белейшая сорочка и лаковые, явно очень дорогие ботинки. Рустам, верный своей привычке, появившейся у него с тех пор, как он стал киллером – не выделяться, одет был во все серое, впрочем, довольно приличное, чтобы посетители престижного ресторана не обратили на него внимания. Половину лица Рустама закрывали большие черные очки.

Честно говоря, когда Рустам присел за столик Щукина, тот нахмурился и открыл рот, наверное, для того, чтобы сказать какую-нибудь гадость или прогнать непрошеного гостя. Но как только Рустам снял очки, Щукин моментально осекся, вглядываясь в его лицо.

Потом медленно проговорил, словно не веря самому себе:

– Рустам?..

Рустам кивнул и тут же снова надел очки.

– Привет, Колян, – сказал он.

Щукин рассмеялся и ошарашенно мотнул головой.

– Надо же! – воскликнул он. – Какая встреча! Ты-то как здесь оказался? Ты живешь здесь – в Москве? Один сюда пришел? Или с женой? Ты женился, Рустам? Ты чего молчишь?.. А помнишь, как мы старшине Лыщенко ежа в галифе засунули? В бане-то? Эх, мать твою! Вот так встреча!

«И этого человека, – подумал Рустам, – мне предстоит убить. По-моему, все более или менее нормальные воспоминания о жизни у меня связаны с ним. А все остальное – смерть, кровь, страх».

– А помнишь, как к Таньке-медсестре ходили? – продолжал заливаться Щукин. – Я еще тогда напился и Таньку с Лыщенко перепутал. Если бы ты меня не оттащил…

Щукин вдруг замолчал, заметив, наконец, странную неподвижную бледность на лице Рустама. Он опустил руку, которую протянул было для того, чтобы налить неожиданному гостю водки.

– Рустам? – вопросительно выговорил Щукин. – Ты как будто искал меня. Ты искал меня? Это не случайная встреча?

Рустам кивнул. Отчего-то ему не хотелось говорить. Но говорить все же надо было. Щукин уже не смеялся. Он положил локти на скатерть и в упор посмотрел на Рустама, словно хотел проникнуть взглядом за темное стекло его очков.

– В чем дело? – негромко проговорил Щукин. – Что случилось?

Рустам глубоко вздохнул.

– Помнишь тот вечер? – спросил он. – Когда мы виделись в последний раз?

– Да, – ответил Щукин, не сводя глаз с закрытого черным стеклом лица Рустама. – Это я помню. И что же произошло после того вечера? Ты мне расскажешь?

– А зачем, по-твоему, я тут? – глухо проговорил Рустам.

Они помолчали немного. Радостное возбуждение Щукина спало, а Рустам, казалось, еще более ушел в себя – и не мог поймать момент, чтобы начать главный разговор.

Щукин скосил глаза в сторону графинчика с водкой и вопросительно посмотрел на Рустама.

Рустам поколебался немного и кивнул. Щукин разлил водку по стопкам и пододвинул Рустаму одну из многочисленных тарелок с закусками. Рустам одним махом засадил содержимое стопки себе в глотку и, прокашлявшись, дотронулся до тарелки указательным пальцем. Потом медленно убрал со стола руки. От его внимания не укрылось то, что Щукин невольно проследил за его руками.

«А ведь он тоже не забыл выучку внутренних войск, – подумал вдруг Рустам. – И взгляд у него стал тверже и настороженнее. Судя по всему, он ведет не обыкновенную мирную жизнь. Это, впрочем, и понятно: обыкновенных мирных людей не заказывают киллерам».

– Ты, кажется, хотел мне что-то рассказать? – напомнил Щукин.

– Да, – сказал Рустам.

И начал рассказывать.

Глава 5

– Несколько лет я в Чечне пробыл, – говорил Рустам. – Контрактником. Все пацаны срок отбудут и домой возвращаются, а мне и возвращаться-то некуда. Я там безвылазно и сидел несколько лет – в Чечне. Ну, как там было, рассказывать не буду, ты, наверное, телевизор смотришь или газеты читаешь. Короче говоря, понимаешь, что там творилось. И сейчас творится.

Рустам надолго замолчал.

– А потом? – тихо спросил Щукин.

– А потом я вернулся, потому что надоело мне все. До смерти надоело. Каждый день одно и то же. Веришь, к концу очередного срока я уж думал – скорее бы меня грохнули. Но так и проносило… Потом, на очередном медосмотре, у меня врачи все-таки обнаружили ту самую болезнь психическую, о которой я тебе говорил, помнишь?

– Ага.

– До этого дня у меня с докторами, конечно, были проблемы, но всегда кто-нибудь выручал – мол, рецидивов не было, а боец Хантыбеков хороший. Ну а потом я приноровился этих психологов и психиатров обманывать. Так и прокатило бы, но один врач дотошный попался. Два часа со мной сидел, показывал всякие кляксы черные да вопросы задавал, а под конец оставил меня одного в кабинете, а сам вышел. Пятясь. Спиной, падла, ко мне не поворачивался. Боялся, что ли? На следующий день меня к главкому вызывают, он просто мне так – он вообще у нас простой мужик был – списывают тебя, говорит, Хантыбеков, списывают к чертям собачьим. Ну, раньше тоже такое было – с докторами. Хотя они на психов в армии, да в действующей – сквозь пальцы смотрят, а в последний раз нашла коса на камень. Тот психиатр кричит – я до маршала дойду! Таким, как Хантыбеков, не место в армии.

– Постой, – прервал его Щукин, морща лоб, – как же ты несколько лет отмазывался на медкомиссиях?

– А у меня способ был свой, – усмехнулся Рустам. – Если доктор кипеж какой поднимает, так я начинаю на полную катушку дурака валять – да так, что он в конце концов и решает, что я просто-напросто смеюсь над ним. А с тем последним доктором надоело мне дурака валять. Да и на гражданке захотелось пожить. Впервые за много лет. Списали меня в тыл. Поездил я по городам – денег-то у меня накопилось за время войны. Все город себе присматривал и хотел квартиру купить, но не получилось.

– Что так? – серьезно спросил Щукин, наливая по второй стопке.

Криво усмехнувшись, Рустам пожал плечами.

– Зашел я как-то в ресторан. Посидеть, выпить, как вот ты сейчас. А там компания каких-то гоблинов тупорылых гуляла. Наехали на меня. Чуркой называли. Я уж хотел прямо там, в ресторане, с ними разобраться, да подумал, что шуму будет много. А на нарах или в психушке париться мне не улыбалось. Короче говоря, слинял я от них. А потом выследил их группировку и начал работать. Одного за другим. По ночам снимал, как нас и учили в армии, а потом и на практике. Кого в квартире, кого в машине, кого на улице. В городе том паника началась. Искать меня стали. Не менты, а эти же бандиты. И как-то раз на меня вышли. Взяли меня, но кончать не стали, а целый сходняк устроили. Пытали – с кем я работал. А когда я сказал, что один, – у всех этих паханов шары на лоб вылезли.

– Постой, постой, – снова прервал его Щукин. – Слыхал я про этот шухер. В Самаре было?

Рустам кивнул.

– А я и не знал, что это ты. Хотя когда я про это дело услышал, то подумал – крутой пацан все это замутил. Закорешиться бы с таким. Я и не знал, что это мой кореш старинный.

– Короче говоря, – продолжал Рустам, – рассказывать про весь базар – недели не хватит. Предложили мне киллером себя попробовать. Вроде как – плата за кровь. Я подписался. Жить мне к тому времени захотелось, не то что на войне. Я как увидел, что на гражданке можно с бабками сделать, почти совсем другим человеком стал. На время, – добавил Рустам и помрачнел.

– А дальше?

– Ребята эти серьезные оказались. Очень серьезные. Дали мне посредников, и стал я работать. Заплатил за кровь, мне начали деньги идти. Неплохие. Потом – хорошие. А потом и вовсе – сумасшедшие. – Рустам невесело посмеялся и добавил: – Как я сам.

Щукин стал уже что-то понимать. Он посерьезнел и в упор посмотрел на Рустама.

В ответ на его немой вопрос Рустам кивнул.

– Меня? – все же спросил Щукин.

Рустам снова кивнул.

– Кто?

– Не знаю, – сказал Рустам. – Но скоро узнаю.

– А ты?..

– Коли я сюда пришел… Если бы не приходил, тебе нечего было бы бояться. Но я пришел.

– Понятно, – сказал Щукин и бледно усмехнулся. – Ни о чем больше спрашивать не буду.

– Это моя жизнь, – сказал Рустам. – Моя жизнь. Я давно определился. Даже не так… Не я выбирал, а меня выбрали. Я убиваю. Тебя – не хочу убивать. Но…

Он не договорил. И снял очки.

– Когда смотришь смерти в лицо, – глухо добавил Рустам, – видишь там свое отражение. И каждый раз убиваешь себя. И не можешь убить. Я… – его глаза загорелись безумием, – я очень хочу жить. И не хочу жить. Я не буду больше убивать. И я буду убивать всегда. Понимаешь? Я не могу остановиться и что-то сломать. Если я сделаю что-то не так, то сломаюсь сам. И что будет дальше – не знаю. В общем… Мы будем играть по-честному. Ты знаешь. И я знаю. Когда мне будет известен полный расклад, я тебе скажу. Когда я начну – я тебя извещу.

Он замолчал, будто обессилел. Он и не рассчитывал на то, что Щукин поймет его. Рустам и сам себя не мог до конца понять. Но ему казалось: то, что он только что сделал, – правильно.

– Рустам, – тихо сказал Щукин. – Я не хочу так.

Рустам снова надел свои очки. За секунду до этого Щукин успел заглянуть в его больные, воспаленные глаза.

И Щукин понял, что выбора нет. Рустам связался с ним уже на следующий день. Имени того человека, который заказал Щукина, он не знал, но знал город, в котором тот проживает, и номер его мобильного телефона.

Щукин сказал, что этого более чем достаточно.

– Заказ не оплачен, – проговорил Рустам на прощанье. – Еще неделю я буду занят. Через неделю начнется игра. Если, конечно, заказ оплатят и не отменят.

Он выразительно посмотрел на Щукина.

Щукин понимающе кивнул.

Так они расстались. А Николай в тот же день вылетел в город, название которого сказал ему Рустам.

* * *

Человек со шрамом не стал останавливаться в гостинице. Он снял себе на окраине города небольшой домик. Снять жилье в курортном городе – задача не из сверхсложных, и вот теперь у человека со шрамом был ключ от домика, куда он и пришел после своей ночной прогулки в особняк Седого. Бывший особняк Седого. Сегодня там заправлял бандит по прозвищу Петя Злой.

Человек со шрамом пришел к своему жилищу, когда уже занималось утро. Он открыл дверь, вошел в дом, тщательно заперся и тут же опустился на стул. Растер гудящие ноги и глубоко вздохнул.

Потом посмотрел в окно. Солнце жарило уже в полную силу, несмотря на то что день еще только начинался. Человек со шрамом поморщился. Ему безумно хотелось спать, но предстояло выполнить еще одно дело.

Он поднялся, подошел к умывальнику и взял с полки новенький набор для бритья, который еще вчера купил в центре города. Посмотрел на себя в зеркало и, усмехнувшись, провел ладонью по бритой наголо голове.

– Волосы уже отрастают, – вполголоса проговорил он.

Затем он открыл кран и тщательно вымыл лицо. Когда он поднял голову и вновь посмотрел в зеркало, шрама на его лбу уже не было. Человек усмехнулся и, намылив бороду, взялся за бритву.

Через несколько минут борода исчезла. Чудесным образом преобразившийся человек со шрамом, на лице которого теперь никакого шрама не было, отошел от зеркала и сел на кровать. Таким образом исчез таинственный человек со шрамом – за минуту и навсегда.

– Вот так, – проговорил Щукин, поглаживая свежевыбритый подбородок. – Расклад теперь ясен. Седой сделал заявление на сходняке, что в случае его смерти я становлюсь его преемником. Пете такое дело, конечно, не понравилось, и он стал старика отговаривать. Затем что-то в их переговорах не срослось, и Петя старика убил. Ну, и понял потом, что свалял дурака, и нанял киллера, чтобы от меня избавиться – чтобы я не стал главным над ним. И мое счастье, что избрал он для этого не другого киллера, а именно Рустама. Благодаря этому я еще жив. Пока. Мне не нужен трон Седого, мне нужно шкуру свою спасти. Именно поэтому я здесь.

Щукин посмотрел на часы и торопливо кинулся к радиоприемнику, стоявшему на подоконнике.

– Вот черт, – прошипел Щукин, настраиваясь на нужную ему волну. – Чуть последние известия не пропустил.

– Вся российская общественность пришла в негодование, когда узнала о подлом убийстве министра здравоохранения Российской Федерации. Для тех, кто только присоединился к числу наших слушателей, сообщаем: убит известный политический деятель… – И диктор назвал фамилию, которую называл Щукину Рустам, когда определял приметы, по каким Щукин должен был понять, что началась та игра, в которой Щукин предполагался как жертва. – Министр прибыл в казахстанский город Петропавловск с дружественным визитом. Смерть нашла его на аэровокзале, где он вместе со своей группой следовал к ожидавшему его автомобилю. Нож наемного убийцы вонзился министру в шею. Смерть была мгновенной.

Тут диктор сделал паузу, и Щукин явственно услышал, как он зашелестел бумагами.

– Напрасно кто-то думает, что такие покушения могут испугать приверженцев новой политической партии России. Как в старинной русской сказке – на место одного убитого встанут десять! – диктор сильно повысил голос к концу фразы.

«Ага, – мелькнула в голове Николая случайная мысль. – И тех десятерых грохнут, если понадобится».

Он выключил радио и сглотнул, пытаясь освежить внезапно пересохшее горло.

Потом усилием воли заставил себя успокоиться.

«Министр – это предпоследний заказ Рустама, – думал Щукин. – После министра у него есть еще один заказ, но об исполнении этого заказа вряд ли можно будет узнать по радио. Рустаму поручили грохнуть одного очень много знающего братка. Этому братку помогли устроить побег, но вместо верных соратников несчастного беглеца будет ждать Рустам… Что ж, теперь, когда министр мертв, нужно начинать действовать. Но как? Рустам не отступится от своего дела. Всякий нормальный киллер убил бы, получил деньги, и все. Из той ситуации, в какую попал Рустам, есть только два выхода – либо отказаться от заказа, либо выполнить заказ. Рустам же предупредил меня, потому что считал когда-то своим другом. Черт возьми, я его тоже считал своим другом. А сейчас столько времени прошло. Определенные чувства я к нему испытываю, но… Никому нельзя доверять, это я знаю точно. Почему-то думаю, что Рустаму я доверять могу. Он из тех, кто раз и навсегда выбирает свой путь в жизни и следует этому пути свято – не сворачивая никогда. Если он уверился в том, что он – убийца, значит, он будет убивать. И ни для кого не сделает исключения. Особенность характера, помноженная на больную психику… Времени у меня осталось мало. Но сколько именно – вот в чем вопрос? И потом – что мне делать? Рустам сообщил мне, что меня заказали, надеясь, что я буду скрываться от него. Дал мне шанс, так сказать. Но нельзя же скрываться вечно. Это просто противно. Надо мне как-то разобраться в этой истории с Петей и Филином. Но как? Как сделать так, чтобы отпала сама необходимость заказывать меня киллеру? Если бы Рустам отказался убивать меня, Петя нашел бы другого киллера. И я все равно стал бы мертвым. Мне кажется, это Рустам понимает. Только я не совсем понимаю, что он собирается делать? И еще одно: когда он намеревается выполнить заказ на этого урку, которому устроят побег? Он говорил, что время выполнения заказа не от него зависит. Устроить побег – это не так-то просто… Кстати, Рустам говорил мне, как зовут этого урку. Дятел его зовут. Рома Дятел. Нет, не слышал о таком…»

Щукин провел в размышлениях весь день – до самой ночи.

* * *

«Клюнули, сволочи, – радостно подумал Дятел. – Сразу и повезли на этот мост чертов. Все получилось так, как и должно было получиться. Я сознался в одном убийстве – как на разборе мы с пацанами с моста скинули одного урода… И быстро же меня согласились на следственный эксперимент везти – лишь бы я не передумал. А как же иначе – я ведь ушел в полную несознанку, ментам хоть за что-то надо было уцепиться. И уцепились. И правильно сделали. Для меня – правильно».

Дятел попытался улыбнуться, но губы не послушались его. Руки тряслись так, что наручники время от времени позвякивали.

Или они позвякивали от того, что машина тряслась.

Теперь нужно собраться, и…

Машина остановилась перед въездом на мост. Утро было еще раннее-раннее. Автомобилей им по дороге всего пара попалась. А прохожих и вовсе не было.

– Все, – не поворачиваясь, сказал шофер, – дальше не поеду. На мосту остановка запрещена.

– Ладно, – проворчал оперативник, – давайте, вытаскивайте этого из машины…

Первым вышел бородатый мужик с видеокамерой. Он зевнул и заозирался, оглядывая затянутую утренним туманом ленту реки.

Два мента под руки вывели Дятла. Встали рядом, смотрели, как он переминается с ноги на ногу.

– Ты потише давай, – спохватился один из ментов, – распрыгался, как цапля…

Мент сам был похож на цаплю – длинный, тонконогий. Дятел усмехнулся – кривая такая усмешечка получилась.

– Не дергайся, – успокоил «цаплю» второй мент, – куда он денется, он же в наручниках.

Из машины выпрыгнул оперативник. Устало выдохнул и расправил неширокие плечи.

– Пошли.

Один мент сзади, один впереди. И оперативник впереди. Медленно шли, жарко, хотя солнце еще не взошло. Бородатый оператор брел сзади. Его почему-то как бы и не замечал никто.

Оперативник снял фуражку, и оказалось, что его голова покрыта не волосами, как у всех нормальных людей, а желтым пушком. Голова очень походила на одуванчик, страшно становилось: ветер подует, и останется башка оперативника вообще безо всякого покрова.

– Ну, – обернулся оперативник к Дятлу, – не прошли еще то место?

– Нет, – ответил Дятел.

– Покажешь тогда.

«Нет, не здесь, – подумал Дятел. – В этом месте в реке какие-то подводные течения обнаружили, так что лучше подальше пройти».

«Вон там, где фонарь разбитый, – решил он через несколько минут. – Там и мост уже книзу пошел – метрах в двадцати от воды. И площадочка за парапетом очень удобная. Если с парапета удастся на эту площадку перепрыгнуть, то до воды уже метров пятнадцать лететь».

– Здесь.

Дятел остановился, дойдя до разбитого фонаря.

– Значит, было так, – начал Дятел. Он неловко мотнул скованными наручниками руками. – Вот здесь он стоял. Саша этот стоял…

– Подожди-ка…

Бородатый мужик зевнул и достал свою видеокамеру из чехла. Пощелкал рычажками какими-то и, пристроив камеру на плече, кивнул головой:

– Давай.

– Мы договорились тут встретиться, – снова начал Дятел, – я до срока пришел, раньше. Смотрю, а он уже стоит. Вот здесь стоит, – Дятел встал на шаг ближе к парапету, – я подошел к нему. Поздоровались…

Оперативник-одуванчик слушал, не сводя с Дятла острых, внимательных глаз. Качал головой в такт его словам. Менты курили, обозревая открывающийся с моста вид. Бородатый водил вслед за каждым движением Романа своей камерой и время от времени растягивал рот в мучительной зевоте.

– Я его толкнул тогда, – продолжал рассказывать Дятел, – он перелетел через парапет, но за перила зацепился. Тогда я сел на перила вот так… – Дятел попытался показать, как он сидел на перилах, но чуть не загремел с моста – наручники мешали влезть. – Вы бы браслеты-то сняли, гражданин начальник, – обратился Роман к оперативнику, – а то мне неудобно. Ну, куда я отсюда денусь? В воду если только свалюсь…

Оперативник подумал немного, покачал своим одуванчиком и кивнул одному из ментов – длинному. Тот достал ключи и освободил Дятла.

– Спасибо, начальник, – негромко произнес Роман, растирая затекшие запястья.

– Давай дальше.

– Ну, сел я на перила вот так вот и ногами его по голове… – Дятел опасно взгромоздился на перила и, не переставая говорить, уперся ногами в основание перил.

– Эй, эй, слезай, ты чего? – заподозрил было недоброе высокий мент, но было уже поздно.

Роман прыгнул. Он взвился в воздух, на долю секунды завис в совершенно пустом пространстве и рухнул на площадку за перилами.

Отлично, теперь…

– Стой!! Эй, стой, я стрелять буду!! – услышал Дятел, усмехнулся про себя и, не оглядываясь наверх, подбежал к краю площадки и посмотрел вниз.

Высоко.

Бабахнули два выстрела. Дятел вздрогнул и шагнул с площадки в пустоту.

Удар о воду.

«Надо было ботинки снять, – подумал Дятел, гребя к набережной, – а то тяжело. А все равно, и так сойдет. Главное, что получилось. И хорошо, что до берега недалеко. До пристани».

Он взглянул наверх – менты наперегонки бежали по мосту к берегу. Бородатый мужик никуда не бежал. Он поставил свою камеру на перила и курил, неизвестно почему не считая нужным запечатлеть уникальные кадры побега преступника со следственного эксперимента.

– Давайте, давайте, голубчики, – сказал Дятел ментам, – бегите, дорогие… – Он погреб налево. Не на пристань, а туда, где на берегу располагался мыловаренный завод и тянулась с полкилометра высокая кирпичная стена. – Интересно, как вы через эту стену перелезать будете. И вообще, кто вас в такую рань на завод-то пустит? А возле забора меня уже ждут…

Чтобы попасть к реке в том месте, нужно пересечь весь завод. Иначе нельзя. На это и рассчитывал Дятел и те, кто устраивал ему побег. Пока менты будут бегать перед закрытыми воротами мыловаренного завода, он успеет добраться вдоль заводской стены до зарослей во-он там.

А потом на машину – через парк, и… Ищи ветра в поле.

– Получилось, по-лу-чи-лось, – выговаривал Дятел, рассекая воду сильными ладонями, – теперь доплыть бы, и уж тогда…

Он не доплыл до берега всего несколько метров. Прилетевшая невесть откуда пуля прошила ему голову, и Дятел без звука ушел под воду.

* * *

Щукин выкурил весь запас сигарет, который был у него. Давно уже спустился вечер, но желанное решение так и не приходило. Николай чувствовал, что истина лежит где-то на поверхности, что правда очень проста. Нужно только посмотреть на проблему по-другому.

– Хорошо, – сказал себе Щукин. – Посмотрю на проблему по-другому. Но как? Начнем, как говорится, с самого начала…

Он потянулся за сигаретами и долго шарил пальцами в последней оставшейся у него пачке. Выудив наконец последнюю сигарету, он взял со стола зажигалку и вдруг замер, так и не прикурив.

– А и правда, – прошептал Щукин. – Я никогда не думал об этом. Почему сходняк так легко пошел на то, чтобы я занял место Седого? Уж кто-кто, а я никак не подхожу под образ традиционного вора в законе. Я сам по себе. Я – одиночка. А ведь мне надо будет держать воровской общак и контролировать дела в регионе, подчиняясь, в свою очередь, сходняковским решениям. А я никому никогда не подчинялся – и воры из сходняка должны это знать. И знают они, конечно, еще об одной детали из моей биографии – о том, как я однажды вынес общак банды.

Вот оно – слабое звено! – решил Щукин. – Хорошо, что я до сих пор не объявился, не выяснив, что к чему. Надо бы пообщаться с тем, кто мог бы знать об истинных намерениях сходняка относительно моей персоны. Но с кем? Я из сходняка никого не знаю – слишком далеко и высоко они сидят. Хотя… Постойте-ка – Студент! По слухам, он сильно поднялся в последнее время. И к его мнению стали прислушиваться. Дикая какая-то история была с ним – дай бог памяти… Только странный он человек, этот Студент. Он ведь совсем не из братвы. А даже наоборот – почти интеллигент. Но я ведь с ним сидел. И знаю его: довольно крутой пацан.

Щукин пыхнул сигаретой и только сейчас заметил, что она не прикурена. Он лихорадочно защелкал зажигалкой, втянул в себя ароматный синий дым и, едва не захлебнувшись им, закашлялся.

– Странный он, это точно, – размышлял Щукин, вскочив с кровати и в невероятном возбуждении прохаживаясь по комнате. – К его мнению прислушивается сходняк, а он живет анахоретом. Может быть, для того и живет анахоретом, чтобы сложнее было к нему подобраться. Одни используют для своей безопасности охрану, а Студент забился куда-то в грязный угол, где никто не знает – кто он на самом деле. Ну, и что мне теперь делать? Из людей, вхожих в воровской сходняк, я знаю только Студента, только с ним могу поговорить. Но добраться до него будет сложнее, чем до кого бы то ни было. Я не знаю, где его искать. Хотя можно подумать. Мне известен его старый адрес – еще до отсидки, но наверняка он там уже не живет. Ну, хоть одна ниточка…

Щукин докурил сигарету и расплющил окурок в пепельнице.

«Студент мне обязан кое-чем, – припомнил он. – Может, хоть это сработает? А если нет – придется принимать радикальные меры. Только без смертоубийства, конечно. Я же не Петя Злой».

Николай вскочил с кровати, чтобы без промедления кинуться на поиски Студента, но, увидев синие сумерки за окном, несколько поумерил свой пыл. Снова улегся на кровать, решив подождать до утра.

* * *

«Студент на зоне вроде пришибленный был… – вспоминал Щукин. – Но его не трогали, он какой-то… опасный был. Один раз, помню, какой-то баклан его с нар скинул, так Студент целую неделю под нарами спал, а потом тот баклан пропал. Нашли через два дня – в яме за лесоповалом со сломанной шеей… То ли Студент его туда, то ли сам он… Не знаю. Студент мало с кем разговаривал. И тогда тоже, после этого случая, не разговаривал ни с кем. На свои нары залез молча и к стене повернулся… Но я-то видел! И то, как Студент, озираясь, пошел на тот участок, где баклан работал, и то, как Студент дубину прятал под робой. И Студент знал, что я видел. Я никому не сказал, мне-то что. И Студент мне ничего не говорил. Но знал. А за что он первый раз-то сел? Ага! Бытовуха. Студент неразговорчивый был, но на зоне ничего ни от кого утаить нельзя. Вроде бы Студент к бабе пришел, а тут муж из командировки вернулся… Как в анекдоте – муж на Студента набросился, а тот его… кажется, пырнул чем-то. Не до смерти, даже не до инвалидности, а так… Крик поднялся, соседи прибежали, Студента скрутили, в ментовку его… Муж этой бабы дотошный оказался, шум поднял, в газеты стал писать, Студента и посадили… Тем более что у Студента еще до этого случая напряги с ментурой были – его вроде бы обвиняли в том, что он лекарства из своей больнички тырил и продавал… Дело вроде замяли, а потом этот муж его откопал и, кажется, тоже в газетах пропечатал. А менты, чтобы его успокоить, и сунули Студента на два года за нанесение тяжких телесных… Им тоже лишний раз в старых делах копаться неохота… А Студент врачом работал – хирургом. Это я помню. И еще помню странную историю, которую услышал уже после того, как откинулся с зоны. Может быть, она правдива, а может быть, нет.»

«Дело было в этом городе, – вспоминал Щукин. – Дело было вот в чем. Местная экспериментальная химическая лаборатория, создавая очередной препарат для повышения мужской потенции, вывела как побочный продукт распада какого-то там химического вещества сильнейший наркотик, равного которому, если верить тем, кто мне все это рассказывал, не было не только в стране, но и в мире. Очень сильный наркотик был. Как только соответствующие службы узнали о его существовании, то сразу взяли все это дело под свой контроль.»

Сотрудники лаборатории, впрочем, резонно рассудили, что об их открытии должны узнать власти (имеется в виду не препарат для повышения потенции, а побочный продукт распада – наркотик). И передали все сведения о наркотике в местное отделение Министерства внутренних дел.

Тут-то самое интересное и началось. Сотрудникам лаборатории объявили благодарность и похвалили за сознательность. К их удивлению, им даже не запретили продолжать разрабатывать тот самый препарат для повышения мужской потенции, в результате работы над которым и получился – случайно – наркотик, условно названный ими «йогуртом» – из-за внешнего сходства с этим кисломолочным продуктом.

Сотрудники лаборатории пожали плечами и продолжали свою работу, и продолжали бы ее беззаботно и до настоящего времени, если бы не повышенное чувство гражданской сознательности одного из сотрудников лаборатории.

Ему вдруг показалось подозрительным, что менты не запретили им разработку препарата для повышения потенции, тем самым как бы негласно давая добро на неограниченное производство «йогурта».

«Йогурт», конечно, после экспериментов уничтожался, но, как правильно понимал сознательный сотрудник, до поры до времени, пока технология, которую все равно придется обнародовать для получения патента, не станет известна заинтересованным в побочном продукте распада людям.

А в том, что такие люди рано или поздно доберутся до секрета выработки «йогурта», сознательный сотрудник на сомневался.

Тогда он в один прекрасный день, ни слова не говоря своим коллегам, понес бумаги в местное отделение ФСБ и подробно изложил там всю ситуацию.

На следующий же день экспериментальная химическая лаборатория была опечатана, ее сотрудники по одному сидели в кабинетах местного отделения ФСБ и с запоздалым раскаянием давали показания.

Еще через день взяли того майора, который принял от сотрудников экспериментальной лаборатории формулы и бумаги с подробным описанием процесса приготовления пресловутого «йогурта».

После нескольких часов допроса майор сознался, что замял дело с лабораторией, чтобы самому, без шума и пыли, продать полученные от сотрудников лаборатории бумаги заинтересованным в этом людям.

Продать он ничего не успел и свою неповоротливость объяснил душевными колебаниями. Полное осознание неправильности его поступка, по словам самого майора, пришло за несколько минут перед арестом.

В квартире и кабинете арестованного был произведен обыск, все бумаги, подготовленные для продажи, были найдены, а самого шумно рыдающего майора под усиленным конвоем повезли в следственный изолятор…

А за каждым из сотрудников экспериментальной лаборатории было установлено наблюдение…

Вся эта история с «йогуртом» и незадачливым коррумпированным майором МВД попала к одному местному журналисту совершенно случайно. Тот самый сознательный сотрудник экспериментальной лаборатории, который пошел в ФСБ, был соседом журналиста по лестничной площадке.

Учитывая его повышенную сознательность и ввиду того, что людей у них немного, работники ФСБ решили слежку за ним не устанавливать.

И как показали дальнейшие события – совершенно зря они так решили.

На радостях, что он помог разоблачить преступников, сознательный сотрудник надрызгался дармового медицинского спирта и зашел по-соседски в гости к журналисту.

Журналист поначалу не особенно приветливо встретил соседа, но потом вслушался в его пьяную болтовню и справедливо решил, что такой случай заслуживает пропечатывания в газете.

Журналист живо послал жену в гастроном за коньяком, посадил дорогого гостя на лучшее место и в ожидании коньяка принялся поить потерявшего бдительность сотрудника лаборатории датской мадерой.

Под мадеру журналист пытался выяснить все подробности произошедшей истории. Но сотрудник только лукаво качал головой и все твердил, что он дал какую-то подписку и что за разглашение ему светит… О том, что именно ему светит за разглашение, сотрудник почему-то не распространялся. Да и журналиста это особенно не интересовало. Он все выспрашивал – что же такое они выработали в своей лаборатории, что лабораторию закрыли и всех сотрудников разогнали.

Сознательный сотрудник довольно долго крепился, но под коньяк не выдержал и, очарованный вниманием со стороны маститого журналиста, на едином духу выложил ему весь расклад.

– Не может быть! – удивлялся коварный журналист. – Этого просто не может быть! Такой сильный наркотик, что им даже ФСБ заинтересовалась, а получился как продукт распада такого-то вещества при разработке препарата для повышения мужской потенции… Не могу поверить. Ты, наверное, выдумал все, или… белая горячка у тебя… Давно, милый друг, в запое-то?..

Оскорбленный в лучших чувствах и уже практически – после коньяка – невменяемый бывший сознательный сотрудник потребовал листок бумаги и ручку, а затем с профессионализмом, который не пропьешь, изложил все важные моменты химического процесса, при котором тот самый злосчастный «йогурт» и образуется.

Даже, дурак, для пущей важности поставил под своими каракулями подпись и число – почему-то вчерашнее…

Потом сотрудник выпил еще коньяка, и ему захотелось спать. Журналист быстренько выпроводил сотрудника лаборатории за дверь и всю ночь изучал листок с пьяными иероглифами, которые ему, занимавшему в школе первые места во всех олимпиадах и конкурсах по химии, совсем уж китайской грамотой не казались.

Уже утром журналист позвонил своему знакомому химику и, не сообщая, в чем дело, выяснил у него отдельные темные для себя моменты.

После чего лег спать, по своей журналистской привычке совершенно уже во всей этой истории разобравшись. Перед этим он ясным и понятным языком – чтобы потом снова не запутаться – изложил всю технологию производства «йогурта» на бумаге и передал бумагу жене, которой, не без оснований не доверяя в личной семейной жизни, целиком доверял в своих профессиональных делах.

Жена бумагу спрятала.

Поспать ему удалось всего час. В половине десятого утра приплелся вчерашний уже несознательный и больной сотрудник выяснять, что это он такое наплел вчера, будучи немного в нетрезвом состоянии.

Журналист, выслушав его жалкий лепет о том, что он часто – будучи немного в нетрезвом состоянии – придумывает всякие истории, которым, конечно, верить никак нельзя, сказал сотруднику, что он и сам вчера, признаться, хватил лишнего и ничего не помнит.

Сотрудник лаборатории, тем не менее озадаченный, удалился.

Дома сотрудник вдумчиво похмелился и решил все-таки сходить в отделение ФСБ и на всякий случай покаяться в содеянном, так как в последнее время, находясь еще под впечатлением от произошедших событий, не был склонен доверять человеческому великодушию.

В отделение ФСБ отправился он к обеду, и последний, кто его видел, был лифтер дядя Вася, который без отрыва от своей лифтерской деятельности торговал левой дешевой водкой.

Лифтеру дяде Васе сотрудник лаборатории, вздыхая, сообщил, что вернется через два часа, и попросил дядю Васю придержать для него пару бутылочек водки.

Дядя Вася пообещал, но сотрудник лаборатории через два часа домой не вернулся. Не вернулся он и через три часа, и к вечеру, и через три дня не вернулся. Он вообще не вернулся – исчез.

Как видно, органы решили, что менее хлопотно будет лишить сотрудника возможности растрепать эту историю еще кому-нибудь.

После утреннего визита сотрудника лаборатории тот самый бедовый журналист снова заснул и просыпался еще два раза.

Первый раз – когда жена разбудила его и сказала, что на денек съездит к маме на дачу, помочь ей покрасить забор, а второй раз – когда в его дверь кто-то позвонил.

И лифтер дядя Вася видел, как совершенно растерянного журналиста, смертельно бледного от бессонной ночи и сильного испуга, вывели из подъезда двое молчаливых мужчин в штатском.

Это происшествие так поразило дядю Васю, что он незамедлительно выпил две уже приготовленные для сотрудника лаборатории и им же оплаченные бутылки водки.

Надо ли говорить, что журналиста тоже никто больше не видел. А в редакциях, где он сотрудничал, с волшебной скоростью распространился слух, что журналист уехал в длительную командировку на Северный полюс – интервьюировать трех путешественников-инвалидов, совершивших первый в мировой истории поход от Северного к Южному полюсам на инвалидных колясках.

Жена журналиста тоже бесследно пропала…

* * *

– Веселая история получилась, – вслух проговорил Николай, – по такой истории только романы писать. И никакая ФСБ не запретит. Не те времена. А что? Все равно потом раздули все в прессе, не сразу, а когда год с небольшим прошел. Только почему-то Студента нигде не упоминали. А зря. Как раз Студент больше всего на этой истории и нагрел руки. Он ведь сел как раз за то, что порезал этого журналиста – еще до всей бодяги с «йогуртом». Он ведь – Студент – сам бывший медик. Хирург. И эту самую жену журналиста резал, то есть – оперировал и влюбился в нее. Как-то мы с ним на лесоповале разговорились – он все-таки мне благодарен был за то, что я не сказал никому про того баклана. И Студент начал трепаться. Вот тогда-то я впервые подумал, что он – ненормальный. Он говорил мне, что полюбил исключительно тело этой бабы. И не в похабном смысле полюбил, а, как говорится, со всей силой души. Не понимаю. Так влюбляются только в глаза там, в душу… Ну, я не знаю. Но чтобы – в тело… Чего там тело – сиськи, жопа и все остальное, как у всех других баб. Говорил мне, что ее тело – идеальное. Вроде бы – у каких-то древних народов, не помню каких, была скульптура богини красоты. Которая до наших дней дошла без рук, без ног и без головы… Он тогда многозначительно замолчал. Я вспомнил, что на воле Студент хирургом работал, и мне совсем нехорошо стало. Я психопатов никогда не понимал. Того же Рустама…

Вспомнив о Рустаме, Николай мрачно умолк.

Глава 6

В комнату, которая раньше была кабинетом Седого, вошел Филин. Петя Злой сидел за компьютером и деловито стучал по клавишам. Он поднял глаза на вошедшего, но от компьютера не оторвался. Спросил только:

– Тебе чего?

– Ничего, – сказал Филин и присел в кресло напротив стола. – Пришел поинтересоваться, что ты собираешься делать с «йогуртом»?

– С каким йогуртом? – раздраженно переспросил Петя. – Я уже закусывал.

– Да не с йогуртом! А с «йогуртом»! – поправил Филин и, изогнувшись, достал из заднего кармана джинсов пачку сигарет. – У тебя что – от последних событий мозги набекрень повернулись?

– А?

Петя оторвался от монитора и озабоченно потер переносицу.

– У меня что-то действительно, – сказал он устало, – все из головы вылетело благодаря этому Рустаму. А чего это ты вдруг вспомнил?

– Не я вспомнил, – проговорил Филин, – а сходняк. Пацан от сходняка приходил. Спрашивал, почему мы не чешемся.

Петя снова поскреб переносицу.

– Что там у нас с этим «йогуртом»? – заговорил он. – Раззвонили на всю страну, а никто толком ничего не знает. Спецслужбы получили технологию изготовления этого наркотика и, конечно, заныкали куда подальше. Или на вооружение взяли.

– Седой… – напомнил Филин.

– Седой начал было заниматься этим делом, да не успел, – продолжал Петя. – Если всю технологию поднять, то кучу бабок можно срубить на этой дури. И авторитет опять же.

Он тряхнул головой.

– Так, – заговорил уже яснее и увереннее. – История с журналистом и продажным майором известна всей стране благодаря нашей великолепной прессе. Седой нарыл еще один вариант. У журналиста была жена, у которой в любовниках одно время ходил пацан такой… он еще последнее время в авторитете был, а потом куда-то медленно отодвинулся… Типа того – в тень. Студент его погоняло. Он вроде даже и сидел за эту свою любовь…

Филин захихикал.

– Чего ржешь, недоумок! – прикрикнул на него Петя. – Тебе бы только шмар драть. А в высших материях ты ни хрена не разбираешься.

– Ты, можно подумать, разбираешься, – продолжая хихикать, проговорил Филин. – Забыл, как по пьяни снял в баре суку, а она оказалась дочкой прокурора районного. Скажи спасибо Седому, покойнику, он вовремя заметил черты фамильного сходства. А то бы гудеть тебе по двум статьям как минимум. А такие статьи, как «развращение малолетних» и «изнасилование», сам знаешь, не особенно популярны среди пацанов.

– Засохни, – приказал Петя и поморщился. – Замнем для ясности. Дело прошлое… Итак, что там у нас? Ага, Седой… Теперь припоминай, что Седой по этому поводу рассказывал.

– А чего там припоминать, – пожал плечами посерьезневший Филин. – Студент, как вышел, снова начал к этой журналистской жене клинья подбивать. А она, кстати говоря, и не против была… Ну, ладно, это частности. Короче говоря, когда журналист разбирался с технологией, он черновой вариант формул и схем на столе оставил, а то, что переписал набело, да еще и более понятным языком – готовил для статьи, чтобы читатели понимали – он отдал жене. А жена?

– А жена его исчезла, – сказал Петя. – Как и сам журналист. Ясен перец, тут без легавых не обошлось. И чего теперь базарить? Где нам искать беловой вариант? Налет на Лубянку делать?

– Ты что? – удивился Филин. – Забыл все? Мусора и федералы потом жену журналиста чуть ли не с огнем искали! Шухер был по всей стране. Седой опасаться начал, что и до него под шумок доберутся… Но так и не нашли. А поговаривают, что Студент свою полюбовницу спрятал от легавых. Седой, как все успокоилось, прикинул, что Студент-то – медик по образованию – мог догадаться, что за листочек бумаги она хранит. Вот и начал его искать. Да не успел.

Петя выслушал все, что сказал Филин, вздохнул и потянулся за сигаретами. Его пачка оказалась пуста.

– Дай сигарету.

Филин протянул ему сигарету. Петя прикурил, пару раз затянулся и тяжело задумался.

– Фуфло, по-моему, все это, – проговорил Петя, докурив сигарету почти до фильтра. – Ты что – баб не знаешь? Они разве в делах секут? Она давно уже эту бумажку выкинула – по глупости или от страха. Да и про Студента я слышал такое…

– Какое? – поинтересовался Филин.

– Всякое, – сказал Петя. – Не особенно приятное. Что он психопат и двинутый. Он-то и мог эту бумажку сжечь. Или просто выкинуть. Посчитал, что из-за этой бумажки у его милки проблемы будут.

– Ты чего? – покрутил пальцем у виска Филин. – Совсем уже? Эта бумажка миллионы стоит! Какой дурак будет миллионы выкидывать? И потом – Студент долго морочил головы паханам этой технологией. Думаешь, врал? Да его бы давно завалили. Какой дурак будет?..

– Сумасшедший дурак, – пояснил Петя. – Я так понимаю, Студент хотел авторитет себе наработать, вот и киздел про технологию. А никакой технологии производства этого «йогурта», может быть, и в глаза не видел. А как прижали его, так он на дно сразу и ушел. Трогать его опасаются – все-таки есть вероятность, что бумажка с формулами у него. Седой взялся с этим делом работать, да не успел.

Филин замолчал. Потом похрустел костяшками пальцев и осведомился:

– Так что мы делать будем? Сходняк в любом случае ответа потребует.

– Потребует, – согласился Петя, – и делать что-нибудь надо. Хотя бы и просто – чернуху раскидать. Черт, не об этом я сейчас думаю. А о том, как от Щукина избавиться. И этот Рустам, с которым мы встречались, тоже у меня опасения вызывает… Ладно. Все равно надо Студента этого разыскать и фитиль ему хороший вставить в одно место. Живо все расскажет. Только вот – где его искать?

– Да это не проблема, – отозвался Филин. – Я информаторов обзвоню, кто-нибудь что-нибудь да скажет. Человек – не иголка.

– Ну ладно, – согласился Петя, – тогда, как только что-нибудь будет известно о Студенте, свистни мне. Сразу же поедем по зубам ему стучать. Я уж церемониться не буду. Тут два варианта – или формулы у него есть, или нет. Если есть – то мы его мытарить будем, пока не отдаст. А если нет…

Петя пожал плечами.

– Только вот почему паханы этого раньше не могли сделать, я не понимаю, – осторожно проговорил Филин. – Вроде бы я слышал, Студент не простой человек. Его голыми руками не возьмешь. Подход нужен. Вот у Седого был подход к людям. А у тебя… Только бы морду набить.

– Отставить! – рявкнул Петя.

– Да ладно, чего ты?

И Петя тут же обратил взгляд на экран монитора и сосредоточенно забарабанил пальцами по клавиатуре.

– Ага, – сказал Филин, – сделаем. Найдем, где Студент сейчас обитает… Слушай, я все спросить хотел – и как это ты с компьютером так ловко насобачился обращаться? У меня вот не получается никак, – уважительно добавил он.

– Уметь надо, – отозвался Петя.

В следующую секунду из динамиков компьютера раздалась энергичная гитарная музыка, и металлический голос сообщил:

– Ваша игра окончена. Межгалактический корабль «Юникс-1» потерпел крушение. Нажмите клавишу сброса и попробуйте еще раз.

– А-а, черт, – досадливо пробормотал Петя Злой.

* * *

Допив пиво, Щукин поставил бутылку себе под ноги. К ней тотчас кинулся давно подбиравшийся к лавочке, на которой он сидел, старичок интеллигентного вида.

Николай закурил еще одну сигарету.

Вот так. Теперь, когда он вспомнил имя-отчество-фамилию-домашний адрес любовника жены журналиста и своего бывшего товарища по зоне, дело будет не таким сложным. Его задача на сегодня – пойти и посмотреть, живет ли все еще Василий Кортнев – так звали Студента – на улице Московской, двадцать девять, квартира пять.

А то, может быть, переехал. Да скорее всего переехал. Все-таки три года прошло с тех пор, как он с зоны откинулся. За это время многое изменилось. Студент приобрел авторитет. Потом ушел на дно. И его сегодняшние финансовые возможности пока неясны. Вполне вероятно, чтобы прожить, ему пришлось продать свою квартиру. Если эта квартира была его – если он ее не снимал. И перебраться, допустим, в частный сектор. Московская, двадцать девять, – престижный дом. В самом центре города.

Щукин щелчком отбросил окурок сигареты в сторону урны и поднялся с лавочки.

Пора было идти.

* * *

Звонка у двери квартиры не было. Николай постучал, но никто ему не ответил.

Он постучал сильнее. За дверью послышалось тихое шарканье.

Приободренный тем, что в квартире хоть кто-то есть, Щукин постучал еще.

Дверь ему открыла маленькая древняя старушка.

Из квартиры сильно пахло теплой сыростью и кислыми щами.

– Вам кого? – щуря на Николая выцветшие от времени глазки, спросила старушка.

– Васю мне, – ответил он.

– Какого Васю? – недоуменно скривилась старушка.

– Кортнева, – ответил он. – Васю Кортнева, он со мной в больнице работал.

Старушка глубоко задумалась, привалившись плечом к дверному косяку.

– Врач он, что ли? – спросила она.

– Ага, – подтвердил Николай, – врач. Хирург.

– Такого не знаю, – отрезала старушка и отступила в глубь квартиры.

– Ну, как же! – воскликнул Щукин, незаметно подставляя ногу под дверь, чтобы старушка не могла неожиданно скрыться от него в недрах квартиры. – Он мне этот адрес дал. Три года назад. Я с ним в больнице работал. Я его двоюродный брат, – зачем-то добавил Николай.

Старушка хмыкнула.

– Не было братьев у него, – сказала она и отступила еще на шаг, – ходят тут…

– Так, значит, вы знаете Васю-то, – всплеснул руками Щукин, – если говорите, что у него не было братьев.

Он укоризненно и ласково посмотрел на старушку и погрозил ей пальцем.

Старушка с досадой пожевала губами. Свела белесые брови на морщинистом лбу. Чтобы ускорить ее мыслительный процесс, Щукин сунул ей под нос сторублевую купюру.

Мелькнула коричневая старухина лапка, и купюра молниеносно скрылась за пазухой ее засаленного платья.

– Жил тут Васька, – неохотно проговорила она, – год назад мне квартиру продал. Не велел он никому ничего про него рассказывать, ну… ну ладно. Мне пенсии не хватает, а он еще денег за квартиру требует, я не до конца расплатилась…

– А куда Вася переехал, не знаете? – поинтересовался Щукин.

Старуха тотчас затихла и выразительно посмотрела на него. Щукин вздохнул и достал из кармана еще одну купюру – пятидесятирублевую.

– Он в «Сайгоне» живет, – заявила жадная старуха, пряча деньги за пазуху.

– Где?! – поразился Николай.

– В «Сайгоне», – невозмутимо повторила старуха, – на краю города, не знаешь, что ли?

Щукин облегченно выдохнул. Это надо же – забыл, что один из районов этого курортного города, состоящий почти целиком из частных одноэтажных домишек, называется «Сайгоном».

– В пятнадцатом доме он живет, – продолжала старуха, – улица Малокамышинская. Только тебя, сынок, не пустят туда.

– Почему это? – удивился Щукин.

– Дом не очень большой, – начала объяснять старуха, – все друг друга знают. А «Сайгон» – сам знаешь, какой район…

«Да, – подумал Щукин, кое-что припомнив, – „Сайгон“ – место примечательное. Жилье там стоит очень дешево, условия – мало сказать, что антисанитарные, а по числу уличных ограблений, краж и изнасилований „Сайгон“ уже который год занимает первое место в городе, а то, может быть, и во всей стране. Так что обитают там преимущественно опустившиеся люди, промышляющие по большей части продажей наркотиков и тому подобными вещами. К тому же, я слышал, урки бывшие живут в „Сайгоне“ закрытыми для других людей коммунами – покупают или снимают большой одно-двухэтажный дом, заселяются в него. Чужие, а тем более незнакомые люди в такие коммуны не допускаются категорически».

– М-да, не пустят, – пробормотал Щукин, с сожалением качая головой, – а так мне хотелось Васю увидеть… Может, подскажете, как мне пробраться туда? – обратился он к старухе. – Я не из милиции, вы не думайте, просто друга повидать охота…

Старуха усмехнулась. Как видно, ей было все равно – из милиции ее нежданный гость или нет. Она снова выразительно уставилась на карман Щукина.

Он вздохнул и послушно протянул ей еще одну пятидесятирублевую бумажку.

«Последняя, – решил он про себя, – не дам больше. Вот жадная тварь…»

– Заместо сторожа там у них Роман Гнилой, – сообщила между тем старуха, – он с виду такой неприступный, а ты ему бабу приведи почище да получше, он тебя и пропустит туда. Верно говорю… Смотри только – жена у него есть. Варвара. Если заметит чего – у-ух!! Она женщина крупная, рука у нее тяжелая…

Старуха захихикала.

– Спасибо за науку, – сдержанно поблагодарил Щукин. – А откуда вы, бабушка, все это знаете?

– Откуда? – Старуха враз прекратила смех, сморщилась – ее лицо сжалось, как кулачок. – Пенсия у меня маленькая, вот и приходится… Поживи с мое, еще и не столько знать будешь…

– Понятно, – кивнул ей Николай, – пойду я. Проведаю своего друга-врача. – Он повернулся, чтобы уходить.

– Иди, – разрешила старуха. – Только никакой он не врач, Васька-то…

– Как это? – удивился и насторожился Щукин.

– А так, – сказала старуха, – художник он… То есть не художник, а этот… который лепит…

– Скульптор? – подсказал Николай.

– Ага, – закивала старуха, – вот именно. Ску… ску… Как его, черт?.. Полон дом этих… статуй. Не все еще вывез. Вон, – она распахнула пошире дверь, и Щукин увидел мерцающую молочной наготой в полутьме захламленной прихожей копию статуи греческой богини, Венеры, что ли? Лишенная рук, ног и головы статуя была прислонена к стене.

– Может, сынок, ты купишь эту девку? – с надеждой спросила старуха. – Или еще чего купишь? Там полно всего осталось после Васьки – все больше голые бабы. Да без рук и без ног…

– Нет, – сказал Щукин, – спасибо, конечно, но… То есть как это… Василий – скульптор?

– Точно, – снова подтвердила старуха.

– Не хирург? То есть это… не врач?

– Не…

«Как же так? – оторопело подумал Щукин. – Что-то тут не сходится. Как он мог оказаться художником… скульптором? Если он профессиональный хирург? Может быть, я вовсе не на тот след напал? Или бабка что-то путает? Или врет? А-а! – догадался он. – Так, может быть…»

– Может быть, – спросил Щукин у старухи, – лепить скульптуры – это он дома занимался, а работал-то он в поликлинике?

Старуха пожала плечами. Она переминалась с ноги на ногу, нетерпеливо посматривая куда-то за плечо Щукину. Видно, ей уже надоело общаться с незваным гостем.

– Не знаю я, где он работал, – сказала она, – не помню… Ой! – вдруг вскрикнула она. – Опять началось! Опять!

– Что?

– Вон там!! – закричала старуха, указывая коричневой лапкой на стену напротив нее.

Щукин обернулся, и в этот самый момент за его спиной с грохотом захлопнулась дверь.

Некоторое время он еще стоял перед закрывшейся дверью квартиры.

Потом усмехнулся.

«Оригинальная манера завершать беседу, – подумал он и пошел вниз по лестнице. – Однако как же я забыть мог, что Студент мне в лагере пел о женской красоте. Вот про эту статую он и говорил. Что же он, совсем с ума двинулся – лепил их в таком диком количестве. А, ладно, не мое это дело. Самое главное, что я знаю теперь, где искать Студента. Но вот только где мне взять телку почище для этого Романа Гнилого? У меня в этом городе знакомых не так много. Да и к тем, которые есть, лучше не обращаться. Никто ведь не знает, что я здесь. И лучше будет, если и не узнает. Но Танька! Я с ней только в этот приезд и познакомился. Она меня знает как Рустама, хотя это имя ей ничего не говорит… Черт, снова придется шрам на лбу малевать. Ну, ничего. Выдержу. Значит, к Таньке. Предложу ей денег. Скажу, что делать ничего не придется, только немного покривляться перед тем ублюдком – и все. Я же буду неподалеку. Да и слова о жене Гнилого – Варваре – не забыл. Этот Роман наверняка свою благоверную боится – так что можно на этом сыграть».

* * *

Щукин без труда отыскал дом, где жила Танька, поднялся на нужный этаж и позвонил в хорошо знакомую дверь. Несколько минут было совсем тихо. Щукин позвонил еще раз и посмотрел на свои часы.

Половина первого пополудни.

– Спит она, что ли, еще? – пробормотал он и позвонил снова.

На этот раз за дверью послышалось шлепанье босых ног и заспанный голос:

– Кого там еще черт несет?..

Николай улыбнулся, но промолчал. Щелкнул замок, и металлическая дверь приоткрылась. На пороге стояла розовая со сна Танька с взлохмаченными соломенными волосами, одетая только в полупрозрачную ночную рубашку. Увидев Щукина, она прищурилась и начала было:

– А тебе какого хрена тут… – но потом осеклась, приглядевшись получше, и следующую фразу выговорила намного бодрее: – Рустам? А я-то тебя сразу не узнала. Чего это ты бороду сбрил?

– Жарко, – пояснил Щукин. – На курорт все-таки приехал. Отдыхать. Надо было раньше сбрить, да все времени не было… Впустишь меня?

На мгновение Щукину показалось, что Танька колеблется. Впрочем, через секунду она пожала плечами и проговорила:

– Пожалуйста, проходи… Ты так просто? – поинтересовалась она. – Или по делу?

Щукин усмехнулся, и тогда она спохватилась.

– Конечно, – сказала она, – какие у тебя со мной дела могут быть? Все равно, проходи.

– А как наш общий друг? – нисколько не обескураженный таким приемом, весело спросил Николай, пролезая в прихожую.

– Какой? – не поняла Танька.

– Ну, тот неврастеник, который под тобой живет?

– А, Пучков, что ли? Нет больше Вани.

– Как это? – оторопел Щукин.

– Да так, – рассмеялась Танька. – Я на следующий день вышла утром за хлебом и пивом. И гляжу – он спускается со своего этажа с двумя чемоданами огромными. Увидел меня, чемоданы выронил, сел с размаху на ступеньки и рот раскрыл. Я, честно говоря, тогда уже подзабыла о том, что мы с тобой над ним подшутили малость, говорю ему – плохо, что ли, стало? А он мне в ответ слабо так – помогите, запищал. Изыди, нечистая сила! Я уж хотела ему врезать за «нечистую силу», да смотрю – под ним лужа растекается. И запах такой нехороший. Потом он снова на меня посмотрел, лицо сморщил, губки у него посинели, он – трах – и в обморок. Я в квартиру вернулась, «Скорую» вызвала. Приехали санитары, забрали его.

– Так он жив? – расслабился Щукин.

– Наверное, – пожала плечами Танька. – Врачиха сказала – инсульт у него. Или инфаркт.

– Н-да, – Щукин тряхнул головой и рассмеялся. – Веселая история получилась. Ты как считаешь?

Танька снова равнодушно пожала плечами. Потом вдруг посерьезнела.

– Так ты что? – спросила она, подозрительно щурясь на Щукина. – Решил этот опыт повторить, что ли? Понравилось? Учти, у меня, кроме Пучкова, в соседях придурков больше нет.

– Да не о Пучкове речь, – начал было Щукин, но Танька его тотчас перебила:

– Или ты решил бизнес на широкую ногу поставить? Я тебе не проститутка какая-нибудь… То есть я хочу сказать, тех денег, которые ты мне тогда отстегнул, мне точно недостаточно.

– Да успокойся ты! – прикрикнул на нее Щукин. – Я еще ничего тебе не говорил.

– Пачему шум? – раздался в прихожей громкий мужской голос с гортанным кавказским акцентом, и Щукин умолк, изумленно глядя на совершенно обнаженного кавказца, выглянувшего из Танькиной спальни.

«Черт, – с досадой подумал Николай. – Не вовремя пришел. Теперь неизвестно, как Танька к моему предложению отнесется. Но коли она сразу о деньгах заговорила, то…»

– Пачему шум? – повторил кавказец, приняв задумчивость Щукина за испуг. – Нэ понял – пачему шумим?

– Ты кто такой? – обратил на него внимание Николай.

– А ты кто?

– Не слышу ответа на поставленный мною вопрос, – монотонно проговорил Щукин, будто кавказец не спросил его только что о том же.

– Мэня Исидор зовут, – представился кавказец и показался в полный рост.

– А меня – нет, – отреагировал Щукин.

– Шутышь? – догадался кавказец и горделиво подбоченился.

Николай бегло оглядел его – чудовищно раскачанные мышцы и почти звериный волосяной покров впечатление производили неслабое. На это-то впечатление кавказец, судя по всему, и рассчитывал, уперев руки в бока и неторопливо демонстрируя свое телосложение Щукину. Николай скосил глаза на Таньку. Она рассматривала очередного своего кавалера с небывалой нежностью в затуманенном взгляде. Впрочем, смотрела она не на рельефную грудь или великолепно оформленный мускулами брюшной пресс кавказца, а несколько ниже.

«Эх, не вовремя я зашел, – снова подумал Щукин. – Танька-то увлечена этой гориллой. Откуда он взялся, черт побери? Ну ладно, как известно, деньги – сила гораздо более весомая, чем секс или даже любовь».

– Шутышь? – угрожающе оттопырив нижнюю губу, повторил кавказец.

– Шучу, – подтвердил Щукин. Ему уже надоело разговаривать с не вовремя объявившимся кавказцем. – А теперь без шуток. Вали из квартиры подобру-поздорову. Надень только шмотки сначала, а то смотреть на твою волосатость противно.

– Что? – не поверил своим ушам кавказец.

– Ребята, ребята! – быстро заговорила Танька. – Вы чего взбеленились? Исидор? Рустам? Не выпендривайся, ты мне не муж! Исидор! Этот человек просто поговорить со мной пришел о деле.

– Пагаворит? – хмурился Исидор. – Тагда пачему он са мной разгавариваэт? И так нагло?..

– Короче, – Щукин шагнул к кавказцу, – Гоги, или как там тебя. Последнее предупреждение.

Исидор, который был на голову выше Николая, изумленно посмотрел на своего противника и размахнулся, целя громадным кулаком Щукину в нос. Но кулак горячего кавказца не пролетел и полдороги – Щукин немедленно перехватил руку Исидора, крутанул ее влево, отчего массивную волосатую тушу бросило на него – и встретил Исидора мощнейшим ударом колена в пах.

Кавказец тихо захрипел, закатил глаза и без чувств рухнул на пол, зажав левой рукой ушибленное место, – правая его рука, судя по всему, была вывихнута.

– Переборщил, – покачал головой Щукин, – жалко. Но он ведь первый начал, – очевидно, это утверждение оправдывало тот факт, что жалости в голосе Николая не было слышно вовсе.

– Ты что?! – глаза Таньки округлились, она кинулась к поверженному кавказцу и обвила руками его мощную шею. – Ты чего?! – заорала она, повернув к Щукину залитое слезами лицо. – Ты его убил! Убийца!

– Он через пять минут очухается, – пообещал несколько обескураженный такой реакцией Таньки Щукин.

– Вали отсюда!

Танька вскочила и набросилась на Щукина с кулаками. Ему пришлось схватить ее за руки, но после нескольких попыток внезапно взбесившейся женщины повторить тот самый коронный удар коленкой, которым Николай угостил кавказца, Щукину пришлось Таньку отпустить.

– Успокойся, дура! – прикрикнул он на нее, дополнив свои слова увесистым пинком.

Танька отлетела к стене, крепко приложилась спиной, но боевого духа не потеряла.

– Вали отсюда, я сказала! – снова заорала она и схватила стоявшую на туалетном столике хрустальную вазу.

Когда Щукин увидел эту вазу – кстати, довольно тяжелую и большую, – он понял, что переговоры закончены. Танька размахнулась, и – кто знает, не закончилась бы сразу после этого жизнь Николая Щукина, но слабый стон, донесшийся с пола, заставил женщину положить вазу на место и кинуться к очнувшемуся кавказцу.

– Исидорчик, – запричитала Танька, обнимая поверженного кавалера. – Ты как? Куда он тебя ударил?

– Туда, – едва не плача, стонал Исидор. – Ты что, нэ видела? Я тэпер ничего не могу. Ничего!

– Ничего, – эхом отзывалась Танька, ловко массируя ушибленную часть организма Исидора, – ничего, все поправимо. Вот смотри – он зашевелился!

– И правда! – всхлипнул Исидор. – Шевелится понемногу.

– Сейчас, сейчас…

– Паднимаэця. Но слабо…

– Давай, миленький мой, давай.

– Палучаэца!

Щукин плюнул и вышел за дверь.

* * *

«Вот черт, – думал Николай, сидя на лавочке в скверике, располагавшемся неподалеку от дома, где жила развратная предательница Танька. – Положение – хуже некуда. Разве я думал, что такое может быть – когда нужна баба, ее нет. Шлюху снять для этого Романа? Долго ей объяснять, что от нее требуется, а времени нет. Разве что…»

Неожиданная мысль пришла в голову Николаю. Когда он проходил службу во внутренних войсках, одним из основных ветвей обучения для него и его однополчан было умение изменять свою внешность. За все время своей бурной послеармейской жизни, когда Щукин успел отмотать срок на зоне, да и много чего успел, он не раз пользовался этим умением. Он уже переодевался женщиной – то есть перевоплощался в женщину, даже довольно успешно, правда, никогда не приходилось ему кого-нибудь соблазнять в этом обличье.

Но теперь…

Другого выхода не было. Времени у Николая оставалось мало. Ему надо было во что бы то ни стало разыскать Студента, чтобы тот помог ему разобраться в намерениях сходняка.

Поэтому Щукин, больше не колеблясь, направился в ближайший женский магазин, где купил полный комплект одежды и косметики, даже парик купил. Потом путь его лежал в общественный туалет. Тут возникла маленькая неувязочка. Когда контролер в туалете – старушка божий одуванчик – увидела входящего в кабинку мужчину со шрамом на лбу и гладко выбритым лицом, несущего в руках большой пакет, она ничего такого, естественно, не подумала. Но когда из той же кабинки, умело покачивая бедрами, вышла рослая бабенка с ярко-рыжими волосами и накрашенная так, что за густым слоем косметики едва можно было различить черты лица, старушке стало нехорошо.

Впрочем, Щукин не обратил на это никакого внимания.

* * *

– За встречу! – бодро воскликнул Роман Гнилой, ставя на стол два маленьких граненых стаканчика. – Тебя как зовут-то?

– Наташа… – ответил Николай, очень надеясь на то, что тусклая лампочка скрасит некоторое – все же оставшееся после его переодеваний и перекрашиваний – несоответствие. Как-никак он мужчина, всем актерам известно, что мужчине-актеру сыграть женщину очень непросто. По крайней мере женщине-актрисе сыграть мужчину проще, говорят.

Дом, где, по уверениям старухи, должен жить Кортнев-Студент, был похож больше на барак, чем на жилой дом, – длинное одноэтажное здание со слепыми окнами, окруженное ветхим низеньким забором.

Миновав этот забор и толкнув большую обшарпанную деревянную дверь, Щукин оказался в полутемном помещении, очень похожем на комнату для переодеваний в деревенской бане.

Большой стол, на котором был густо нагроможден всякий хлам (впрочем, на столе еще находился вполне приличный и, кажется, новый фотоаппарат; на фотоаппарате лежала раскрытая книжка), несколько стульев, холодильник, на котором стоял старинный чугунный сейф – Николай раньше таких никогда не видел, хотя в своей жизни видел много сейфов. Такова была обстановка комнаты.

Как только он вошел, навстречу ему поднялся низенький круглоголовый человек. Даже в полутьме было заметно, какие у него плохие зубы.

Он с ходу предложил Щукину выпить, даже не поздоровался и не спросил, как его – то есть ее – зовут. Потом спросил, когда уже достал стаканы.

– Наташа… – ответил Щукин.

– Меня – Роман, – сообщил гнилозубый. – Ну, знаешь, наверное… Меня все знают. Ща-ас мы с тобой тут… сообразим…

– Да что вы! – Николай прикрыл рот руками. – Мне же некогда… Я же к брату приехала. А уже поздно – двенадцать скоро… Моего брата Вася зовут. Кортнев его фамилия. Он в этом доме живет? Мне к брату надо…

– Надо, надо, – скороговоркой сладко заговорил Роман Гнилой, разливая коньяк, – за встречу-то! На-адо… – Он смахнул со стола в оказавшуюся под столом корзину недоеденный бутерброд, всякий мусор, фотоаппарат и книжку переложил на крышку сейфа.

– Да я не пью совсем! – продолжал придуряться Щукин, совсем по-девчоночьи захихикал и провокационно добавил: – Я же с двух рюмок пьянею…

– Ничего-о… – после этого сообщения лоб Романа Гнилого покрылся испариной, как потолок в сыром погребе, Роман засуетился еще больше. Он полез в холодильник и, кряхтя, начал возиться в нем.

Девчонка, приехавшая к брату – то бишь Щукин, – не зная, куда себя деть от смущения, взяла фотоаппарат и стала вертеть его в руках:

– Ой, Роман, какая у вас штучка замечательная!

– А! – Роман выпрямился и повернул к Щукину покрасневшее от натуги лицо – из холодильника он выудил открытую баночку с красной икрой и коробку конфет. – Это «Кодак». Фирма! Настоящее чудо техники, нажал кнопочку – и готова фотка!

«Ну что ж, – подумал Щукин, – чудо техники так чудо техники. Кажется, мое вдохновение подсказало мне неплохую идею. Ну, Роман Гнилой, держись! А старуха, оказывается, не обманула – этот Гнилой набросился на меня, будто несколько лет не видел женщин. Даже приглядываться ко мне не стал. Нет, какой все-таки актер во мне пропадает! Надо же – и коньяк у этого Романа Гнилого есть, и красная икра…»

Щукин незаметно опустил фотоаппарат под стол. Роман Гнилой был занят сооружением на столе закуски и ничего не заметил.

Он поставил еще одну бутылку коньяка на стол, придвинул к столу небольшой диванчик, который Николай раньше в потемках не заметил:

– Здесь удобнее будет…

Его движения были четкими, отлаженными. Казалось, Роман Гнилой целыми днями только тем и занимается, что распивает коньяк с молоденькими девочками… По крайней мере в оперативности ему не откажешь.

– Что же? – Роман брякнулся на диванчик и похлопал широкой своей ладонью рядом с собой. – Садись, Наташка!

– Да что вы! – целомудренно сложил руки Щукин. – Неудобно как-то…

– Неудобно штаны через голову надевать, – хохотнул бедовый Роман. – Ты что – к брату ехала?

– К брату…

– Ну вот и приехала! – развел он руками – в одной из них был уже зажат стаканчик. – Садись сюда, стакан хватай, и все. Без разговоров… За приезд надо выпить, а то не по-христиански… А потом к брату пойдешь. Как, говоришь, его зовут?

– Вася, – сказал Щукин, – Кортнев Вася. Он тут живет? По адресу тут…

– Кортнев? – переспросил Роман Гнилой. – Вася? А-а! – вдруг воскликнул он, – Студент, что ли?

– Н-нет, – ответил Щукин, – он давно уже не студент. По-моему…

– Да ты не поняла! – захохотал Роман. – Это кликуха у него такая – Студент. Ну, на Студента он очень похож – лысый, в очках и постоянно в думках.

«Студент… – Щукин вспомнил того Студента, которого он знал когда-то. – Действительно, он немного на студента похож. Только на престарелого студента».

Поойкав еще для приличия, Щукин опустился на диванчик, стараясь сесть подальше от разбитного Романа Гнилого, насколько размеры этого диванчика позволяли, – на краешек дивана присел.

Фотоаппарат он нащупал под столом ногой и придвинул его ближе к себе.

– Так, – Роман Гнилой подвинулся к нему, – а какие у тебя планы в нашем городе? Ты вообще откуда?

– Из Вологды, – ляпнул Щукин.

– А… Ну, рассказывай тогда, – потребовал Роман Гнилой.

– О чем?

– О Вологде своей.

– Нет уж, – кокетливо сказал Николай, закрываясь от него стаканом, – давайте сначала выпьем.

«Переигрываю, по-моему, – подумал он, – так только девочки, только что вышедшие из подросткового возраста, частенько в подобных ситуациях переигрывают, подражая искушенным в жизни дамам. Работают, так сказать, на образ. Да тут нет Станиславского, чтобы крикнуть: „Не верю!“ И вообще этот Роман Гнилой, обозревая мои узкие бедра и довольно внушительные груди (скомканные носки в чашечках лифчика), уже, кажется, перевозбудился настолько, что узнай он сейчас, что я мужчина, а никакая не женщина, от своего первоначального желания – растлить меня – вряд ли отступит».

– Сначала – выпить! – воскликнул Николай, высоко поднимая стакан.

– Хы, выпить так выпить! – с готовностью осклабился Роман Гнилой.

Он опрокинул стаканчик, хлюпнул и, шумно выдохнув воздух, закинул свою руку – почти приобнял Щукина за плечи.

Николай, зажмурив глаза, выпил и закашлялся в кулак. Роман Гнилой тут же придвинул к нему банку с икрой, положил туда ложечку:

– Закусывай, закусывай!

Закусив, Николай начал было снова:

– Так вот я к вам… У меня тут брат… В какой квартире он живет?

– Не-ет, – шутейно погрозил ему пальцем лихой Роман, – между первой и второй перерывчик небольшой. Давай-ка еще!

Они выпили еще. На этот раз Роман Гнилой набуровил себе полный стакан. Хотел и Николаю налить столько же, но тот так естественно запротестовал, что Роман плеснул ему только полстаканчика.

«Ну, что же, – подумал Щукин, – теперь надо как-то нейтрализовать активность Романа. Посмотрим – такой ли я хороший актер, каким себя считаю».

– В голове зашумело, – пожаловался Щукин и склонил свою голову Гнилому на плечо, – как же я теперь к брату пойду? Он не любит, когда я выпиваю…

– Действительно, хватит уже, – неожиданно согласился Роман, – вот сейчас еще по одной и начнем… того… знакомиться… А Студент и правда не пьет почти совсем. У нас все тут время от времени поддают, а его я ни разу пьяным не видел…

После третьего стакана Щукин совсем смежил веки. Хват Роман Гнилой одной рукой уже крепко обнимал его за плечи, другой легонько поглаживал ему колени, время от времени руку от колен отнимая.

«Почву прощупывает, – брезгливо подумал Николай. – Давай-давай, прощупывай…»

Он едва сдерживал желание вскочить с диванчика и припечатать Роману так, чтобы тот отлетел к противоположной стене.

– Ну-с, – Роман вытянул губы трубочкой, – что там за город у тебя? Во-ло-гда…

– В Вологде-где-где… – пробормотал Щукин и неожиданно предложил: – Давайте на бру… брудер… шрафт!

– Эге, подруга, – покачал головой Роман и обнажил в ухмылке свои гнилые зубы, – ну, давай.

Прежде чем снова разлить коньяк, он вскочил с диванчика и, колыхая налитым животиком, добежал до двери. Запер ее.

Они выпили, уже не закусывая. Рука Романа, покинув колени Щукина, переместилась в область бедер. Николай пьяно захихикал, отодвигаясь. Вот как нащупает он что-нибудь не то… Лучше поступить следующим образом – крепко стиснув зубы, Николай откинулся на спинку диванчика и положил ногу на колени Романа.

Своего рода сигнал к действию. Роман Гнилой так это и расценил – он запыхтел, как растревоженный ежик, и принялся стаскивать с Щукина куртку. Когда ему это удалось, Щукин соскользнул с дивана и потянулся руками к его брюкам. Роман Гнилой даже присвистнул, удивляясь его расторопности. Наверное, про себя подивился женскому лицемерию – только что от рюмки коньяку за знакомство отказывалась, а теперь вот…

Щукин, которого едва не стошнило от омерзения, стащил с Романа Гнилого штаны. Бросил их на стол рядом с бутылкой коньяку и стаканами.

Уже вполне обезумевший Роман, нетерпеливо мыча и подергиваясь, тянул его к себе.

– Подожди, – шепнул Щукин, – кофточку сниму.

Якобы для того, чтобы раздеться до конца, Николай выпрямился. Потом быстро наклонился, подхватил из-под стола фотоаппарат и, пока Гнилой не успел опомниться, отщелкал две фотографии.

Постарался, чтобы в кадр попали и штаны на столе, и опустевшая бутылка из-под коньяка, и два стакана.

Здорово!

А в центре – Роман Гнилой собственной персоной, без штанов, в одних нечистых солдатских трусах и с выпученными, налитыми багровой кровью глазами.

«Эх, нужно было ему еще лифчик на шее завязать – полный кайф был бы, – подумал Щукин. – Как у него жену-то зовут – Варвара? Старуха мне говорила, что благоверная этого Романа Гнилого – не подарок».

– Ты что?.. – еще не веря в случившееся, пробормотал Роман. – Ты… Ах ты сука! – заорал он.

Николай дождался, пока аппарат выплюнет последнюю фотографию, и аккуратно положил «Кодак» на стол. Как все-таки хорошо, что изобрели моментальное фото!

«Все, теперь он полностью в моих руках! Сделает все, что я ему прикажу. Если, конечно, не хочет, чтобы снимки эти увидела его Варвара».

Роман вдруг волшебным образом преобразился – зарычал, вскочил с дивана и бросился к Щукину, раскинув руки, словно распятый:

– А ну, отдай, тварь!

Не размахиваясь, Николай ударил его кулаком в солнечное сплетение.

– Су… – он задохнулся и переломился пополам.

Щукин на секунду задумался – добавить или не добавить – и добавил, теперь уже с размаху коленом по подбородку. Удар отбросил расшалившегося Романа Гнилого обратно на диван. Он рухнул туда и остался лежать, беззвучно открывая и закрывая рот, будто пытался что-то сказать.

– Хочешь еще попробовать? – поинтересовался Николай. – Не советую, вообще-то…

– Су… сука, – сформулировал, наконец, свою мысль Гнилой, – чего тебе надо от меня?

– Мне? – удивился Щукин, натягивая свою куртку. – Мне от тебя ничего не надо. Это тебе от меня что-то надо было…

Щукин положил снимки в карман куртки. Роман Гнилой, злобно ощерившись, наблюдал за его движениями. Когда Николай достал сигареты и закурил, он сплюнул кровью на пол.

– А ты кто вообще? – спросил он. – Дерешься, как мужик, да еще и куришь… Ты из ментовки, что ли? И голос у тебя изменился…

– Я же тебе сказала, – выпустив струйку дыма, ответил природным басом Щукин, – я сестра Студента. Приехала из Вологды. Остановилась в гостинице. Иногда буду приходить навещать своего братца. Единоутробного. Чего не понял?

– А зачем это… спектакль весь этот устроила? – хмуро спросил еще Роман.

В несколько затяжек Щукин докурил сигарету, ткнул ее в стоящий на столе стакан.

– А затем, – стараясь говорить как можно более внушительным голосом, при это не забывая снова подражать интонациям женщины, выговорил Щукин, – а затем, что я таких сволочей, как ты, вижу за версту. Для тебя девку испортить все равно что за углом поссать…

Роман уставился на него бездумными глазами, на мутном дне которых плавали ненависть и страх.

– Если ты еще слово мне не так скажешь или пальцем до меня дотронешься, я эти фотки твоей жене покажу, – сказал Щукин. – Понял?

– Понял, – проворчал Роман.

– Жена-то есть у тебя? – спросил Щукин.

– Нет, – быстро сказал Гнилой.

– Врешь, – усмехнулся Николай, – врешь ведь… По глазам вижу, сволочь…

Гнилой повесил голову.

«Ну, вот и все, – подумал Щукин. – Теперь пойду проведаю своего единоутробного брата Студента – то есть Кортнева Василия».

Как только он повернулся, чтобы уходить, в запертую Романом дверь с улицы застучали сразу несколько кулаков.

– Открывай! – долетел из-за двери грубый голос. – Открывай, педерастина!

– Жильцы пришли? – спросил Щукин у Романа.

– Н-нет, – растерянно ответил он, и Щукин заметил, что губы у него побелели, – наши все дома…

– А кто это там тогда? – осведомился Николай.

– Не знаю, – сказал Роман Гнилой. Он так и сидел на том самом диванчике, где желал предаваться любовным утехам. Голые его ноги, густо покрытые черным пухом, заметно дрожали. – Как хорошо, что я дверь запер, – добавил он.

«Ну вот, если бы не я, – подумал Щукин, – то черт его знает, что было бы… Интересно все-таки, кто это пожаловал?»

– Открывай, сказали!! – долетело из-за двери сразу несколько голосов. – Открывай, сволочь, а то дом сожжем к едреной бабушке!

– Ну так, подойди и спроси, если не знаешь, кто это пришел, – скомандовал Николай. – Ты же здесь… отвечающий за порядок?

– Я-а… – слабым голосом протянул Роман и на подгибающихся ногах направился к двери.

Как раз в тот момент, когда он почти вплотную подошел к двери, громовой голос с улицы ударил:

– Поджигай!

Роман отшатнулся назад, будто его ударили по лицу, но, оглянувшись на Николая, снова шагнул к двери.

– Подождите! – тоненько закричал он. – Подождите! Не надо поджигать!

За дверью рассмеялись в несколько голосов. Человек десять, наверное.

– Что вам надо? – прерывающимся голосом спросил Гнилой у двери. – Вы кто?

– Из Петиной бригады мы! – ответили ему. – Открывай, курва, хуже будет.

Роман повернул к Щукину искаженное ужасом лицо. Николаю и самому стало не по себе.

– Петина бригада, – прошептал Гнилой, – Петина… это же серьезные ребята. Они весь город держат. Они и вправду могут наш дом поджечь… А ментов да пожарных в нашем районе не дозовешься… Пока они ехать будут, от нас одни кости останутся, да и те – обугленные.

– Спроси, что им нужно, – шепнул Щукин уже совсем невменяемому от страха Роману. – Может быть… они ошиблись номером дома.

– Ав-ав-ав-ав… – затявкал Гнилой, – ав-ав… ав-ав-фто-о…

Он оглушительно прокашлялся и решился проговорить фразу снова.

– Ав-ав-а-фто ва-ава-вам н-нужно? – получилось у него.

– Студента! – рявкнул тот самый голос, обладатель которого скомандовал: «Поджигай!» – Открой, мы Студента только возьмем и уйдем!

Дрожащие руки Романа Гнилого потянулись было к запорам на двери и остановились на полпути.

– Нельзя открывать, – прошептал он сам себе, – они одним Студентом не ограничатся. Они все здесь разнесут и меня прибьют заодно… Беспредельщики.

«А вот зачем Студент понадобился бандитам? – подумал Щукин. – Странно… Совпадение какое».

– Зачем мой брат этим беспредельщикам понадобился? – спросил он у Романа.

– Я не-не-не знаю, – ежесекундно сглатывая, бормотал Роман, – я не-не не могу сейчас вспомнить… Я только знаю, что он последнее время с какой-то бригадой имел контакты, которые…

Какого рода контакты имел человек, разыскиваемый Николаем, с бандитами, которые к тому же Щукина и заказали, Роман Гнилой договорить не успел – за дверью трижды прогрохотало, Щукину в лицо снопом брызнули древесные щепки, а Роман Гнилой, ухватившись обеими руками за живот, медленно опустился на колени.

На улице раздался хохот и крики:

– Ломайте дверь!

Роман Гнилой рухнул вниз лицом, головой к порогу. Щукин наклонился к нему.

– Через дверь… стрельнули, – с трудом повернувшись, пожаловался тот, – больно…

– Потерпи, – не зная, что сказать ему и как успокоить человека, у которого в животе сидят три пули, проговорил Щукин.

Дом гудел, как горящее на ветру дерево. Со всех сторон слышались крики и топот разбуженных грохотом и выстрелами людей, но никого не видно было – в комнату Романа Гнилого никто спуститься не осмелился.

«Что же мне делать? – подумал Щукин. – Бежать разыскивать Кортнева? И спасать его с тем, чтобы потом иметь возможность пообщаться с ним? Попробуй теперь разыщи его в полутемных, кишащих перепуганными жильцами коридорах…»

Тяжкие удары – один за другим – стали сотрясать простреленную дверь. Вот чертов район – на отшибе. Пока менты доберутся сюда, эти ребята из Петиной бригады разнесут весь дом.

«Оставаться здесь? И ждать, пока сломают дверь? Тем более что ждать осталось, насколько я понимаю, недолго…»

После трех или четырех ударов вылетела одна из петель. Сквозь дверь уже не стреляли. Видимо, бандиты предполагали, что в комнате больше никого нет.

Роман Гнилой затих на полу. Щукин отошел на несколько шагов в глубь комнаты, кровь негромко хлюпнула у него под кроссовками.

Дверь продолжала вздрагивать от тяжелых ударов.

* * *

Все. Еще несколько секунд, и…

– Подождите, братва! – раздался вдруг крик по ту сторону двери. – Вон он бежит! Вон – из окна выпрыгнул! Лови его! Бежит!

– Кто?! – едва не вырвалось у Щукина.

– Студент! Студент!! – словно отвечая на его вопрос, закричали на улице. – Держи его, а то уйдет!!

Удары в дверь прекратились. Николай вплотную подошел к двери. Прислушался.

Гомон и топот на улице все удалялись. Резко рванули два пистолетных выстрела. Потом все смолкло.

Откуда-то издалека долетел злобный хриплый выкрик:

– Ушел, падла! Лучше стрелять надо было!..

Щукин шумно выдохнул.

«Да, такие потрясения без повреждений для моей нервной системы не пройдут, – усмехнувшись, подумал он. – Всего какую-то минуту назад я был на волосок от гибели. Или еще чего похуже. Кто знает, что стали бы делать бандиты, обнаружив рядом с трупом убитого ими человека переодетого женщиной мужчину? Уж точно – они не стали бы вести себя так галантно, как покойный Роман… А если бы они еще узнали во мне того, кого разыскивают их теперешние боссы… Главное – оружия у меня нет, а в женском одеянии – не то что драться – передвигаться свободно неудобно. Ну ладно, что теперь об этом. Надо выбираться отсюда. А то вполне возможно, что кто-то из соседей или из жильцов этого дома успел вызвать милицию и через несколько минут сюда – на место перестрелки – нагрянет отряд особого назначения…»

Николай огляделся по сторонам. Никаких своих вещей он не оставил. Отпечатки пальцев…

Он быстро подхватил с пола штаны покойного Романа Гнилого и тщательно вытер все предметы, каких могли касаться его пальцы. Огляделся и проверил еще раз – жизнь научила Щукина быть осторожным.

Кажется, все.

Не было слышно никаких звуков вокруг и в доме – видимо, жильцы этого гадюшника, поняв, что тревога миновала, затаились, словно крысы, в своих норах.

Схватив со стола почти полную бутылку коньяку, Щукин повернулся к двери и, не желая возиться с замком, который наверняка от таких ударов заело, изо всех сил врезал по двери ногой.

Пошатнувшись, дверь рухнула наружу, впустив в комнату сноп прозрачного холодного весеннего воздуха.

Он выбежал на улицу.

Вокруг ничего и никого не было слышно. Зато в доме теперь все громче раздавались чьи-то взволнованные голоса. Несколько раз ему удалось разобрать слово:

– Студент…

«Да, мой Василий Кортнев – Студент – оказался парнем на редкость расторопным, – подумал Щукин. – Впрочем, я это давно знал. Его голыми руками не возьмешь… Ну, теперь-то он затаится – это точно. А в этот раз он повел себя правильно – сразу догадался, в чем дело, и принял верное решение».

Судя по доносившимся до Николая полминуты назад крикам бандитов, ему все-таки удалось уйти от преследования.

– Вот тебе и хирург, – проговорил задумчиво Щукин. – Вот тебе и художник. Я за ним гоняюсь, и бандиты зачем-то его разыскивают… Интересно, а федералы тоже в курсе, что у Студента остался листочек с формулами? Или считают это выдумками газетчиков? Вот черт. Что они, дураки, что ли – легавые? Наверняка пустили кого-нибудь по следу Студента. Как я раньше-то об этом не подумал. Серьезное получается дело. Можно на нем здорово обжечься. Или очень хорошо сыграть. Надо бы это обдумать.

Щукин пошел по темной безлюдной улице. И только когда поравнялся с каким-то заброшенным, как и почти все объекты в этом районе, сквером, вспомнил, что у него в руках початая бутылка коньяку.

Присев на лавочку, Щукин отхлебнул прямо из горлышка и закурил.

«Так и алкоголиком стать недолго, – почему-то подумал он, еще отхлебнув из бутылки. – А, черт, холодно ночью… А днем – жарища… Неплохой коньяк, кстати, не такой уж и дешевый, судя по вкусу. Армянский, наверное… Последняя ниточка потеряна. Теперь Кортнев не вернется в этот дом. Где мне его искать? Правда… Забрезжила у меня еще одна идея. Надо отхлебнуть пару глотков, чтобы идея… оформилась…»

* * *

Идея, однако, не оформилась полностью, даже когда Щукин допил бутылку коньяку. Правда, в голове появилась одна мысль, совсем не относящаяся к сути мучившей его проблемы.

«Где бы добавить? – подумал Щукин, швырнув бутылку в кусты. – Время позднее, ну да это к лучшему. В этом районе куча забегаловок, и все они работают до утра. Вот туда и пойду. Ну и что, что ничего пока не придумал? Со мной такое часто бывает. Надо немного отвлечься, потом мысль придет сама собой».

Николай поднялся с лавочки и, покачиваясь, направился вдоль по улице. Уже через пару кварталов он заметил соответствующее заведение со странным названием «Рыбка».

– «Рыбка» так «Рыбка», – решил Щукин и, толкнув дверь, вошел внутрь.

Помещение оказалось небольшим, стандартно для подобных заведений оформленным – низкая барная стойка с дремлющим в центре барменом, полки с немудреными напитками и несколько донельзя замызганных столиков.

Только усевшись за один из столиков, Щукин вспомнил, что сейчас представляет из себя вовсе не молодого мужчину со стальным взглядом и твердым подбородком, а высокую нескладную девицу с ярким макияжем. Переодеваться было поздно – Николай уже сделал заказ. Через несколько минут началось то, что и должно было начаться: Щукин подвергся просто ураганной бомбардировке взглядами, репликами, приглашениями выпить и приглашениями еще кое-чего от посетителей заведения, преимущественно, нетрезвых кавказцев и загулявших работяг.

Никто из них не мог понять, что девушка, одиноко сидящая за столиком в ночном баре и поглощающая одну за другой стопки водки, не нуждается ни в чьей компании.

– Можно присесть? – вдруг услышал Николай.

Возле его стола, покачиваясь, стоял очень коротко стриженный коренастый парень.

– Нельзя, – грубо отрезал Щукин.

– Вы меня, девушка, извините, – неожиданно вежливо проговорил парень, – я ничего… я к вам это… приставать не буду. Дело просто в том, что я неделю назад с зоны откинулся и… Мне бы просто рядом с девушкой посидеть, поговорить. А если кто-нибудь из этих козлов к вам еще полезет…

Парень был крепко выпивши, но на ногах держался твердо и слова выговаривал четко. А главное – в его глазах было что-то, что помешало Щукину отказать. К тому же Николай, сквозь дурман опьянения разглядывавший лицо парня, вдруг подумал, что где-то уже видел этого человека.

Только никак не мог вспомнить – где.

– Садись, – пожал Николай плечами.

Парень тут же просиял, метнулся к своему столику – он тоже, как и Щукин, сидел один – и, прихватив оттуда свои бутылки, переместился к Николаю.

– Тебя как зовут-то? – спросил Щукин.

– Григорий, – представился тот, – а фамилия моя – Шнейдер.

– А меня – Наташа, – с отвращением выговорил Щукин, – Корощукина по фамилии…

Григорий разлил водку по стаканам, откупорил пиво, явно намереваясь сделать себе «ерша».

«Надо мне малость притормозить, а то я уже почти готов. Этого товарища, наверное, тоже надо ограничивать, – подумал Щукин, – а то… А что, впрочем, „а то“»?

Григорий поднял свой стакан и призывно кивнул Щукину почти наголо обритой головой, которая уже начала покрываться черными волосами – будто череп густо посыпали черным перцем. Щукин покорно чокнулся с ним и опрокинул в себя водку. Не всю, правда, полстакана. Закусил салатиком. Поднял глаза на Григория – он уже осушил свою емкость и теперь, сморщившись, запивал водку пивом. Прямо из бутылки.

– Вот так, – удовлетворенно произнес Григорий, оторвав наконец горлышко пивной бутылки от губ. Потом посмотрел на Николая и удивился: – А ты чего же? Запить? Пивом, оно того… Эффективнее будет.

– Эффективнее мне как раз не рекомендуется, – ответил Щукин, – я уже того… хорош. То есть – хороша.

– Да чего там, – усмехнулся Григорий. Он, кажется, не обратил внимания на оговорку Николая.

Григорий налил еще водки.

«Ясненько, – подумал Щукин, – как бы мне с таким товарищем в больницу не загреметь. С диагнозом „алкогольный токсикоз“. Он, очевидно, из малопьющих. В смысле, из тех, кто пьет и им все мало… Но все-таки, где я его видел?»

Они снова чокнулись. Щукин опять не допил половину, а Григорий опорожнил свою бутылку пива.

– В горле пересохло, – объяснил он.

– Ты бы, Григорий, закусывал, – посоветовал ему Щукин, – а то… гляди…

– Давай-ка по третьей, – совсем не слушая, предложил оживленно Григорий. – Только ты не жульничай, пей, как все нормальные люди – по полному стакану. – Он снова разлил водку и потянулся к новой бутылке пива. Открыл ее.

Николай с тоской посмотрел на свой стакан. В голове у него уже изрядно зашумело. По части выпивки он был далеко не дилетант, но чтобы так хлестать водку – стакан за стаканом…

А Григорий вдруг развеселился так, что щеки его покрылись ярким румянцем.

– Нет, Григорий, спасибо, я больше не хочу, – произнес Николай, не отводя взгляда от своего стакана с водкой, – мне и так уже… Я приторможу немного, а потом еще выпью. Надо интервалы соблюдать.

– Никаких «нет»! – зарумянившийся Григорий закричал так, что бармен, дремавший за стойкой, поднял голову. – Пей, а то я обижусь! За свободу надо выпить, нет? – Он схватил стакан и сунул его Николаю в руку, расплескав водку по столу.

«Зря я, видно, разрешил этому товарищу присесть за мой столик», – подумал Щукин.

Григорий одной рукой удерживал стопку у Щукина в кулаке, а другой отсалютовал ему же своим стаканом. Залпом проглотил его содержимое и запил пивом. Вопросительно посмотрел на Николая.

«Ну, ладно, последний стакан», – решил Николай.

– Хар-рашо! – проследив, как он выпил, Григорий поставил опустевшую бутылку из-под водки под стол и откинулся на стуле, скрестив руки за головой. – Вот этого момента я ждал пять лет.

«Как, однако, мало надо человеку для счастья, – подумал Щукин, вяло пережевывая салатик. – Я вот, например, мечтал мороженого поесть. А как откинулся с зоны, съел один стаканчик, и все, дальше не полезло. Перехотел».

Григорий снова разлил водку по стаканам.

– Подожди! – остановил его Щукин. – Давай поговорим, что ли… Что мы пьем, как алконавты? Ни тостов, ничего… Расскажи о себе. Или о зоне. Там, насколько я знаю, много интересных людей попадается… Ну, я слышал… слышала.

Григорий хмыкнул:

– Это точно! – и отвел свою руку от стаканов.

Щукин вздохнул с облегчением.

– О чем же тебе рассказать? – задумался Григорий, свесив тяжелую голову на руки. – Хочешь, расскажу о том, как наш барак решил от работы откосить – уроки были большие – и каждый приколотил к нарам огромным гвоздем свою мошонку… Ой! – Григорий вдруг потупился. – Это не надо… это я так… Я же говорю – давно с девушками не общался, – попытался оправдаться он, – вот сижу сейчас с тобой, и, знаешь, у меня такое чувство…

«Н-да, – мрачно подумал Щукин, – знал бы ты, уважаемый Григорий, кто я на самом деле… Постой, постой. История про мошонки… я это где-то уже слышал. Кто же мне рассказывал? А, пацан один, которого к нам перевели с Вологодской ИТК. Как его? Не помню… Его, кажется, вместе со Студентом перевели… Постойте, это что же получается?»

Тут Щукин икнул так сильно, что потерял нить своих рассуждений.

– От женщины и запах другой, – продолжал разглагольствовать Григорий, – у нее такой запах, такой… – он замычал и покрутил носом в воздухе.

– Правда? – удивился Щукин.

«Надо перевести разговор на другую тему, – подумал он. – А то мне и вправду… не по себе стало».

– А что? – начал он говорить, еще не зная, чем закончит фразу. – В самом деле на зоне можно встретить интересных людей?

– Конечно, – ответил Григорий, – там все интересные…

– Да? – обрадовался Щукин. – Расскажи про кого-нибудь! А кстати, за что ты сидел?

– Ну… – Григорий замялся, – за кражу. Я, в общем-то, и не виноват… Не подумай, – спохватился он, – не подумай, что я это говорю, как… как все уголовники говорят. Я действительно не виноват. Это у меня болезнь какая-то – еще с детства проявлялась. Мать меня тогда к психиатру даже сводила. Он и сказал, что у меня болезнь. Название какое-то мудреное… Коль… Клеп… Клип…

– Клептомания, – подсказал Николай.

– Точно! – удивленно воскликнул Григорий. – А ты откуда знаешь. Ты врач?

– Санитар… Санитарка, – ответил Щукин. И на этот раз Григорий, кажется, не заметил его оговорки. – А что же ты на суде не сказал, что… некоторым образом болен? – поинтересовался он.

– Да говорил! – махнул рукой Григорий. – Кто меня слушать будет? Мать умерла давно, того врача я вообще… двадцать лет назад последний раз видел. А у меня уже вторая судимость. И потом – каждый второй вор такие же эти самые… раскидывает перед следователем. Что, мол, он болен этой… клептоманией, и все такое.

– Понятно, – притворно вздохнул Щукин, – наше правосудие, как обычно, на высоте.

Григорий тоже вздохнул. Он дотянулся до своего стакана и, шумно выдохнув, поднес стакан ко рту. Потом спохватился и произнес, глядя куда-то в сторону:

– Ну… Как говорится, за присутствующих здесь прекрасных дам!

И выпил.

Щукин последовал его примеру. Григорий тотчас снова наполнил стаканы.

Так, надо его опять занять разговором.

– Ты мне обещал рассказать о каких-нибудь интересных людях, – напомнил Николай.

– Ну… Ага, вот, например, – заговорил Григорий, – был у нас на Вологодской такой чудик. Звали его Студент.

Щукин вздрогнул.

«Не может быть. Ничего себе совпаденьице. Хотя… Кличка Студент не такая уж и редкая. Не одному моему Кортневу могли дать такую».

– Я его встречал на зоне, не помню, сколько времени назад, – продолжал Григорий, – такой стремненький… худой весь, лысый, хоть и молодой. В больших очках. Роговые очки.

– Это его из-за очков прозвали Студентом? – стараясь казаться совершенно спокойным, поинтересовался Николай.

– Не знаю, – качнул головой Григорий, – его так еще до зоны прозвали… А вообще – да, из-за очков, наверное… Да и похож он на студента. Только он не студент. Он врач вроде бы был. Его потом перевели в колонию под Маркс. Одно нехорошее дельце на нем было – вот и перевели от греха подальше.

Щукин напрягся. Похоже, Григорий говорит о том человеке, которого он и ищет. В это трудно поверить, но это, скорее всего, так. Прямо мистика какая-то… Ведь ИТК под городом Маркс – та самая колония, в которой отбывал срок и Щукин в свое время. Да и самого Григория он мог встречать где-нибудь на пересылке. Потому-то и лицо этого человека кажется ему таким знакомым.

– А как его звали на самом деле? – спросил Щукин, чтобы развеять последние сомнения.

– Ва… кажись, Вася, – нахмурившись, ответил Григорий.

«Точно, – уверился теперь Щукин. – Григорий мне рассказывает о Василии Кортневе. Вот это да. Не думал, не гадал, нечаянно попал. Может быть, его россказни наведут меня на какое-нибудь размышление… В смысле того – где искать Студента. Только вот…»

Только вот – перед глазами Щукина уже плавали радужные круги. Темный силуэт Григория то раздваивался, то вдруг истончался до такой степени, что его не было видно.

Щукин тряхнул головой.

– Так вот… – Григорий посмотрел на остатки водки в бутылке, – давай уж сначала допьем то, что осталось, а потом я все тебе расскажу…

Он откинулся на стуле и закурил. На лицо его вдруг наплыло теплое розовое блаженство. Наверное, он первый раз напивался после того, как вышел на волю.

Зажав сигарету в углу рта, щурясь от табачного дыма, Григорий наклонился над столом и разлил по стаканам остатки водки. Подвинул себе свой стакан и задумчиво посмотрел на него. Улыбнулся, как улыбаются старому другу, которого не видели давно и встретили только час назад.

– Ну, так что со Студентом? – спросил Щукин. – За что его перевели под Маркс?

– А?.. – отвлекся Григорий от созерцания наполненного стакана.

– Ты про Студента рассказывал… – напомнил Щукин.

– А… – Григорий с неохотой поставил на стол стакан. – Студент… Да что о нем рассказывать? Не знаю даже, почему про него вспомнил… А, знаю! Потому что ты сказал, что ты врач… Ну, санитарка… И Студент тоже врачом был, вот я и вспомнил про него.

Он икнул.

– Так и расскажи, что вспомнил, – попросил Щукин, тоже закуривая сигарету.

– Да чего там рассказывать… – рассеянно проговорил Григорий, поглаживая стакан с водкой. – Пришибленный такой был… Даже какой-то жалкенький. Но с другой стороны… Его не трогал никто, он какой-то… опасный был. Не знаю, как точно сказать. В общем, у нас в бараке как-то… О черт, не могу я эту историю рассказывать! – воскликнул вдруг Григорий.

– Почему? – насторожился Щукин.

– Она это… – мучительно морщась, пытался сформулировать Григорий. – Короче говоря, она неприличная. Нельзя такие истории девушкам рассказывать.

– Тьфу ты! – сплюнул сквозь зубы Щукин.

Он успел забыть, что переодет женщиной.

– Что? – испугался Григорий. – Я тебя обидел, Наташа?

– Да, – быстро сказал Щукин. – Обидел. Тем, что рассказывать не хочешь.

– Так история же неприличная.

– Я медичка, – значительно выговорил Щукин. – Для меня нет такого понятия – неприлично.

– Так что же, рассказывать? – как бы сам у себя спросил Григорий.

– Давай! – воскликнул Щукин, который из-за громадного количества выпитого забыл об осторожности.

Впрочем, и Григорий был основательно пьян, так что ничего он не заметил.

Григорий с большим сомнением посмотрел на Щукина.

– Неприлично, – выговорил он снова, но Николай так гневно посмотрел на него, что тот вздохнул и начал: – В лагере есть такой… обычай, что ли. Ну, короче говоря, женщин там нет. Тем более таких красивых, как ты. Ну, и там все занимаются этим…

Григорий выразительно посмотрел на Щукина и прищелкнул пальцами. Щукин прекрасно понял, о чем он говорит, но все же спросил:

– Чем?

– Ну, этим… – все не мог подобрать нужного определения Григорий. – Не знаю, как это по-научному… Короче говоря – дрочат.

– Это называется – самоудовлетворение, – важно сказал Щукин и икнул.

– Ага, – согласился Григорий. – По-вашему – самоу… самоудавлет… А по-нашему – дрочка. Ну, короче говоря, как двери в барак закрываются, так кожаные движки начинают работать. Кожаные движки – это…

Щукин знал, конечно, что он имеет в виду, но все же переспросил:

– Кожаные движки?

– Да, – кивнул Григорий. – Это когда дрочат все.

Он мотнул головой и даже слегка покраснел.

– Ладно, – продолжал он. – Почти у каждого пацана была фотка с бабой. С женщиной то есть… Открытка порнушная или еще чего. Этого добра всегда не хватает, поэтому, когда появилась такая фотка – греческая каменная баба, голая, только без рук и без ног, на нее сразу же спрос появился. Один хмырь эту фотку вырезал из книжки. А книжку в библиотеке спер – он там работал, чтобы от общих работ отмазаться.

«Греческая каменная баба, – мелькнуло в голове у Щукина. – Это же… Это же то, что Студент лепил всегда. Скульптор хренов».

– Ну, а Студенту почему-то не понравилось, что используют эту фотку по назначению, – рассказывал Григорий. – Он в первый день устроил шухер, хотел фотку отнять. Но ему, конечно, наваляли и ничего не отдали. Посмеялись только. А утром просыпаемся – когда на развод нам выходить. Смотрим – а тот хмырь, который в библиотеке работал и у которого фотка была, лежит на своих нарах – тихо так. С гвоздем в ухе. И фотка исчезла. Тут, конечно, все стрелы на Студента, но доказать ничего нельзя. Все же пацаны собирались Студента валить, но его перевели от нас. В марксовскую ИТК. Вот такая история.

Щукин покачал головой.

«Ничего себе, – подумал он, – так вот из-за чего Студента к нам на зону перевели».

– А за что он сидел? – тихо спросил Щукин у Григория, не зная, что сказать еще.

– Бытовуха, – ответил тот, – я точно не знаю – Студент неразговорчивый был, но на зоне обычно ничего ни от кого утаить нельзя. Вроде бы Студент к бабе пришел, а тут муж этой бабы из командировки вернулся… Муж – понятное дело – на Студента набросился, а тот его… пырнул чем-то. Даже не убил, но поцарапал. Крик поднялся, соседи прибежали, Студента скрутили, в ментовку его… Муж этой бабы, с которой Студент был, шум поднял, в газеты стал писать, Студента и посадили… Тем более что у Студента еще до этого случая напряги с ментурой были – его вроде бы обвиняли в том, что он лекарства из своей поликлиники тырил и продавал… Дело вроде замяли, а потом этот муж его откопал и, кажется, тоже в газетах пропечатал. А менты, чтобы его успокоить, и сунули Студента на два года за нанесение тяжких телесных… Им тоже – лишний раз в старых делах копаться неохота…

– А муж этой бабы, – спросил еще Щукин, – что – журналист был?

– Ага, – закивал головой Григорий, – журналист. Я вспомнил. А ты откуда узнала?

– Ну… Раз в газетах печатается… А что ты там говорил про то, как Студент лекарства воровал? Наркотические вещества, что ли?

Григорий пожал плечами.

– Ну уж не аспирин, наверное, – сказал он, – да не знаю я точно. Что мы про этого Студента целый час уже разговариваем? Давай лучше выпьем.

Они выпили. Щукин закусил салатиком.

«Ничего салатик, – крутнулась в его голове ненужная мысль. – Довольно сносно готовят в этом заведении».

Салатик, однако, явно просился обратно, сработала привычка, приобретенная Николаем за годы жизни – всякая ненужная и вредная организму субстанция автоматически отторгалась. Не про салатик, конечно, говорится – про водку.

Щукин глотнул пива, чтобы успокоить желудок более или менее нейтральной жидкостью. Ничего не помогло – салатик упрямо вздымался вверх по пищеводу.

«Черт возьми, – подумал Щукин, – все-таки, наверное, нужно сходить того… Избавится от лишнего. А потом еще повытрясу у Григория сведений о Студенте».

Он поднялся.

– Григорий, я на минутку только, ты смотри… не очень-то напивайся. С непривычки развезет. Наскандалишь, и опять туда… Не дай бог, конечно, это я так…

В бутылке Щукина еще оставалось немного водки. Григорий давно жадно посматривал на нее.

Григорий понимающе кивнул и с улыбкой развел руками – мол, какие проблемы?..

Да, действительно – какие могут быть проблемы – в баре-то почти никого не осталось.

– Ты чего будешь пить-то? – спросил Григорий, когда Щукин уже направился в сторону туалета. – Я же вижу – водка не идет у тебя…

В этот момент – не успел Григорий договорить – дверь бара с грохотом распахнулась, и в помещение ввалилась развеселая компания – четверо крупногабаритных, коротко стриженных молодых людей в черных кожаных куртках. Впрочем, молодыми были только трое из них, четвертому – здоровому мужику – лет, наверное, было под сорок.

Вероятно – главный. Пахан, так сказать. Словно отличительный знак, на указательном пальце его правой руки переливался всеми цветами радуги массивный золотой перстень с бриллиантом.

Трое молодых спутников называли его – Петрович.

– Хозяин! – с порога закричал Петрович. – Хо… хозяин! Водки давай!! Шампанского! Шампанского давай! – он властно подбоченился. Покачнулся и едва не упал.

«Черт возьми, а вся компания-то, прямо скажем, безобразно пьяна, – подумал Щукин. – Наглухо… А голос этого Петровича мне кажется знакомым. Только не могу вспомнить – где я его слышал?»

Григорий посмотрел на них с завистью и нескрываемым восхищением.

Бармен, покоренный сверканием чудо-перстня, тут же бросился выполнять приказание Петровича – притаранил за их столик три бутылки водки и пару шампанского.

– Так ты что будешь пить? – повторил свой вопрос Григорий, оторвав, наконец, взор от нетрезвых пришельцев.

– Шампанское, – сказал Щукин первое, что пришло ему в голову, – шампанского я выпью. Девушки любят шампанское, если ты, Григорий, это уже забыл.

– Не забыл! – радостно осклабился Григорий.

Пока Григорий заказывал шампанское и еще бутылку водки, Щукин немного задержался в зале – у открытого окна. Глотнул свежего воздуха в надежде, что ему полегчает и тошнота отступит.

Нет, не отступила.

А эти парни, несмотря на то что были сильно подшофе, вели себя довольно прилично – пожалуй, только слишком громко разговаривали. Петрович же вообще никакого участия в разговоре не принимал. Он снял с пальца свой выдающийся перстень и принялся сосредоточенно катать его по столу. Парни затянули какую-то песню.

Щукин спустился в туалет.

* * *

Сверху, из зала, глухо звучала пьяная песня, а желудок Николая разбушевался не на шутку. Он изверг в сияющие недра унитаза все, что Щукин сегодня выпил и съел, и, кажется, даже то, что не пил и не ел. Освободился, в общем, полностью.

Облегчившись, Щукин хотел умыться холодной водой, но вовремя вспомнил, что он сегодня играет роль женщины.

– Макияж смою, – пробормотал он, – а подправить мне его нечем. Хотя, с другой стороны – надоело до чертиков в бабском обличье быть.

Песня в баре уже смолкла. Выпивают, наверное. Потом Щукин насторожился – довольно громко загомонили голоса.

Шумная застольная беседа, или?..

Может, там случилось что-то?.. Драка или еще что… Николай решил посмотреть – поднялся в зал из туалета.

При входе в зал Щукин столкнулся с насмерть перепуганным барменом. Он как-то дико посмотрел на Николая и шмыгнул мимо, вниз.

«Так, – подумал Щукин, – чего я и опасался. Чего в принципе и следовало ожидать. А что? Ночь, полупустой бар, пятеро пьяных парней…»

* * *

Прямо посреди зала трое давешних пьяных молодчиков молотили Григория ногами. Тот, кувыркаясь между опрокинутыми столами и переломанными стульями, страшно вопил. Кажется, что-то угрожающее.

«Интересно, за что они его? – безо всякого интереса подумал Щукин. – Чем это он им за несколько минут моего отсутствия успел насолить?»

Пахан Петрович участия в потасовке не принимал. Он спокойно стоял у стеночки. Курил.

«Ну, что же? – решил Щукин. – Надо мне, наверное, помочь своему собутыльнику».

Теперь он чувствовал себя немного лучше – хмель в голове порассеялся. А парни катали Григория, так сказать, в полную силу. Норовили попасть по голове. Григорий, кстати, от таких ударов удачно уворачивался – опытный, значит, в подобных делах человек.

«Так, моральное воздействие сейчас вряд ли поможет, – подумал Щукин. – Буду пытаться оказывать физическое. Придется вспомнить все, чему меня учили в армии».

От дерущихся его отделяло метров пять – несколько шагов. Щукин с места начал разбегаться и, когда почти уже добежал до них, оглушительно свистнул. Все трое на секунду повернулись к нему, даже Григорий поднял голову. Щукин высоко подпрыгнул, изогнулся в воздухе, приняв почти идеальное горизонтальное положение, и с силой врезался в парней.

Расчет его оправдался, молодые люди такого от девушки не ожидали – все трое были сбиты с ног.

Щукин же приземлился грамотно и правильно – на корточки. Отлично получилось! Помнится, на контрольном зачете в подмосковном лагере, где он проходил спецподготовку по программе обучения бойцов внутренних войск, ему поставили точно за такой же прыжок пятерку.

За спиной – какое-то движение. Щукин резко развернулся, одновременно выбросив локоть – попал по зубам одному из парней, который уже умудрился подняться на ноги. Пожалуй, даже слишком жестоко получилось – челюсть у парнишки хрустнула, он отлетел к стене, сполз на пол и остался лежать там, постанывая и пуская кровавые слюни.

Перед Николаем уже стоял второй парень – здоровый такой, даже толстый, хоть и молодой. Он таращил на него безумные, пьяные глаза. Медленно поднимал руки, видимо, соображая, как удобнее будет его – Щукина – удавить.

«Тоже мне – боец, – мелькнуло в голове у Щукина. – Пьяная рожа. А хорошо, что я немного протрезвел в туалете…»

Коротко размахнувшись, Щукин врезал ему кулаком под дых. Тот сразу задохнулся – толстый же! – и согнулся пополам. Дальше совсем просто – Щукин рубанул его ребром ладони по шее. Парень свалился к его ногам и не шевелился больше.

Григорий уже поднялся, отошел на несколько шагов и с изумлением наблюдал за расправой, вытирая кровь с разбитого лица.

– Ну, ты даешь, девушка, – проговорил он, – вот это я понимаю… Карате, да?

Расправа, впрочем, быстро закончилась – третий экзекутор с пола решил не подниматься, он лежал на спине, раскинув руки, очень удачно притворяясь хладным трупом.

А вот Петровича в баре уже не было.

«Странно, – подумал Щукин, – чего это он сбежал? Почему не попытался ствол достать или еще там чего? Вот они – паханы третьесортные. Как до дела доходит, так они…»

Один из поверженных парней приподнялся на локте. Что-то промычал, тыкая пальцем в Григория.

Григорий вдруг подбежал к нему, наклонился и заглянул в лицо.

– Толян! – выговорил Григорий. – Это ты, что ли? А я тебя не узнал. Чего ты на меня набросился-то? Чуть не запинали насмерть…

– Я тебя тоже не сразу узнал, – произнес парень. – Ты когда откинулся-то?

– Несколько дней назад, – ответил Григорий. – Пока без работы я… Вот сидел, отдыхал. С девушкой познакомился…

Парень посмотрел на Щукина… быстро – с испугом – отвел глаза.

– Ни хрена себе у тебя девушка, – пробормотал он только.

Григорий, прищурившись, вглядывался в парня, который старательно притворялся трупом.

– Санек? – узнал он.

Труп живо поднялся на ноги.

– Здорово, Гриша, – сказал он. – А я, понимаешь, гляжу – лицо что-то знакомое…

«Ну, – подумал Щукин, – вечер встреч. То есть – ночь встреч. Правильно говорят – тесен мир».

Со стоном, держась за стену, встал и третий парень. Челюсть у него здорово распухла. Да, удачно Щукин приложил ему локтем…

– Привет, Гриша, – проговорил парень невнятно, как будто жевал что-то или у него сильно раздуло язык. – Ты уж извини, мы тебя сразу-то не признали… Зачем ты у Петровича перстень хотел скоммуниздить?

– Да я это, пацаны… – виновато развел руками Григорий, – того… сами знаете, болезнь у меня такая – клепто… клептомафия…

Парень с распухшей челюстью усмехнулся и выразительно посмотрел на Григория. Григорий пожал плечами и достал из кармана перстень Петровича.

«Как это он умудрился его увести? – подумал Щукин. – Ведь, когда я уходил в туалет, Петрович этот перстень катал по столу – из рук, можно сказать, не выпускал».

Григорий положил перстень на стол, где несколько минут назад сидели парни.

– Петрович сейчас крутой пацан, – заметил один из парней, – он на Петю Злого теперь работает. Седой его не очень любил, так Петрович подальше от него держался. А потом, как Седой дуба дал, Петя Злой Петровича и подобрал.

– Седой дуба дал? – удивился Григорий.

– А ты не знал? – в свою очередь, удивился парень. – А, ты же недавно только откинулся. Тут, брат, такие дела…

Григорий тем временем повернулся к Щукину.

– Представляешь! – возбужденно заговорил он. – Эти пацаны… которые меня сейчас утюжили…. Я с ними на одних нарах полгода провалялся… А они – пьяные – не узнали меня… И я тоже хорош – хотел перстень у ихнего Петровича увести. Ну, болезнь у меня такая, ты же знаешь – клепто… кле…

– Клептомания, – вздохнув, подсказал Щукин.

– Ага…

Щукин вдруг почувствовал, что смертельно устал. И почти полностью протрезвел.

– Ну, ничего! – радостно вздохнул Григорий, – теперь разобрались. Ну, подрались пацаны по пьяни – с кем не бывает? Теперь, – он потер руки, – надо это дело отметить. Встреча-то какая!

Побитые пацаны, пошатываясь, подошли к своему столику.

«Все-таки здорово они пьяны, – неожиданно подумал Щукин. – Если бы хоть один из них был трезвый – мне бы несдобровать. Их все-таки трое… И, черт возьми, этот Петрович на Петю работает. Следовало бы мне догадаться – конкурентов бывшей команде Седого в этом городе просто нет. А теперь за Седого – Петя. Нет, надо когти рвать. А все-таки, где я слышал голос этого Петровича?»

Вопрос не успел еще целиком сложиться в сознании Щукина, как вдруг из глубин его памяти всплыл ответ.

«Я же совсем недавно слышал его голос! – вспомнил Щукин. – Это Петрович кричал – поджигай! Значит, это он ищет Студента, Петя ему поручил… Черт, надо бы с этими ребятами остаться, но нельзя. Они сейчас на меня оч-чень подозрительно смотрят. И Петрович этот куда-то исчез. Надо сваливать. Жаль, что приходится упускать такой случай, но – осторожность превыше всего. Я же по ниточке хожу в этом городе».

– Встреча-то какая! – продолжал восторгаться Григорий, под глазом у которого расплывался большой багровый синяк. – Сейчас мы это дело того… спрыснем. Вы ведь не в претензии? – поинтересовался он, обращаясь к своим новообретенным товарищам.

– Не… Нет, – вразнобой ответили они, искоса хмуро посматривая на Щукина.

– Эй! Водки нам! – закричал на весь бар Григорий. – Есть тут кто?

Откуда-то появился бледный бармен.

«Так, – подумал Щукин, – пора сваливать отсюда. Кто знает, что взбредет в голову этим четверым, когда они еще выпьют? Сейчас-то они не в претензии, а вот что будет потом?.. И к тому же – их Петрович куда-то делся. Не за подмогой ли побежал? И потом – из Григория этого про Студента теперь уже не вытянешь ничего. Вполне возможно, что он на третьей минуте пьянки совсем забудет обо мне… Так что, пока на меня никто особенного внимания не обращает, надо сматываться. Все равно о Студенте я вряд ли сегодня что-нибудь услышу, они ведь теперь о своем вспоминать будут – все-таки друзья, давно не виделись…»

Григорий, перегнувшись через стойку бара, что-то говорил бармену – очевидно, заказывал выпивку, пацаны были увлечены тем, что осматривали друг у друга повреждения.

Они вообще на Щукина старались не смотреть. Наверное, им стыдно было, что их избила какая-то женщина…

Щукин направился к выходу. Никто особенно его и не удерживал. Только Григорий Шнейдер с криком:

– Подожди! – побежал за ним.

Щукин остановился.

– Когда мы еще встретимся?

Парни за спиной Григория зароптали. Из бессвязного и приглушенного их гомона можно было только разобрать отдельные слова:

– Дура длинная… на хрена нужна такая… дерется, как мужик…

Однако Григорий не обращал на парней никакого внимания, хотя наверняка слышал то, что они говорили.

– Завтра… то есть уже сегодня… в семь вечера у мемориала погибшим морякам? Хорошо?

– Хорошо, – сказал Щукин, чтобы отвязаться.

Ему до смерти надоела женская одежда и макияж, а назойливые приглашения Григория начинали просто бесить.

– Тогда жду, – проговорил Григорий и замер, умильно глядя Щукину вслед.

Когда Николай скрылся за дверью заведения «Рыбка», Григорий потер багровый синяк под глазом и проговорил тихо:

– Девушка моей мечты.

Глава 7

«Кое-какую информацию о своем клиенте я получил, – вяло шевелилось в мозгу Щукина, – даже можно сказать – информацию небезынтересную… Но вот главное – как мне найти Студента, где его искать? Этого я не знаю… Бабка, живущая теперь в его квартире, говорила мне, что он занимался еще скульптурой… Может быть, он продавал свои творения? В таком случае мне нужно прошвырнуться по тусовкам продавцов произведений искусства. Есть в этом городе несколько мест – художники и скульпторы выставляют на продажу свои картины и… скульптуры… Как это место называется?.. Не помню. Где мемориалы всякие. Может, там знают Студента?.. Знают его местонахождение…»

Щукин повернулся на другой бок на жестком диванчике в своем домике. Он закрыл глаза – и вдруг словно куда-то провалился, упал в глубокий рыхлый сугроб… А когда проснулся, за окнами снова смеркалось…

* * *

Почти все деятели искусства, столпившиеся возле памятника Пушкину, парапет которого был сплошь уставлен картинами в картонных и деревянных рамках, были длинноволосы.

Щукин, поправив рыжие локоны, выбивавшиеся из-под старой соломенной шляпы, неторопливо подошел к картинам и с видом знатока принялся их рассматривать.

На этот раз Щукин выглядел вполне как мужчина. Только вот тот самый рыжий парик был на нем да еще старая соломенная шляпа, которую Щукин нашел, когда подходил к стоянке такси.

На картине, перед которой он стоял, было изображено что-то ужасное.

«Если бы добавить сюда немного конкретики, – подумал Щукин, – ну там… развалины городов, осевшие глубоко в землю корабли и скелеты людей на обожженных фонарях, то эту работу можно было бы назвать „Конец света“. А сейчас это похоже на полотно „Члены семьи Жириновского кидаются тортами друг в друга“, написанное пульверизатором…»

– Как вам? – услышал вдруг Щукин тонкий голосок у себя над ухом.

Николай обернулся. Рядом с ним стоял очень толстый бородатый мужчина в длинном кожаном плаще, надетом поверх старого спортивного костюма.

– Как вам, коллега? – повторил он совсем пискляво – голосом, никак не вязавшимся с его комплекцией.

– Ничего, – снисходительно кивнул Щукин, довольный тем, что его – как он и ожидал – приняли за художника. – Цветовая гамма, она, конечно… – он пошевелил в воздухе пальцами и замолчал, как бы погрузившись в раздумья.

– Гамма предполагалась посветлее, – начал объяснять бородач, – но краски через неделю потемнели. Сами ведь знаете, качество наших отечественных красок… – он развел руками.

– Это ваша работа? – догадался Щукин.

– Моя, – кивнул бородач, – из позднего.

– И как она называется? – поинтересовался Щукин.

Бородач хмыкнул. Щукину показалось, что он посмотрел на него с удивлением.

– Как она может называться? – сказал бородач. – Это же автопортрет.

«Ни хрена себе, – промелькнуло у Николая в голове, – искусство. Называется – модернизм…»

Он снисходительно усмехнулся.

– В последнее время, – сообщил он бородачу, – появилось мнение, что название может не продолжать тему картины и не указывать прямо на проблему, отображенную в картине, а, так сказать, жить своей жизнью. Короче говоря, название развивает новый смысл. И теперь принято давать название даже автопортретам.

Выпалив эту чушь, Николай замолчал. Бородач оторопело нахмурился, переваривая сказанное, погладил себя по объемистому животу.

– Название… да… – осторожно высказался он, – я как раз над этим думал… А кто… Кто родоначальник этих новых идей? – спросил он вдруг.

– Григорий Шнейдер, – ответил Щукин, – разве вы не читали его труды?

Бородач от неожиданности клацнул челюстью.

– Читал, – быстро сказал он, – только давно. Теперь забыл…

Они какое-то время молчали. Бородач, прищурившись, разглядывал свою картину. Очевидно, придумывал название, чтобы придать ей новый смысл.

Щукин закурил.

– А вы местный? – спросил его бородач, оторвавшись наконец от своей картины.

– Нет, – качнул головой Щукин, – из Москвы.

Бородач уважительно улыбнулся.

– Вы по делу к нам приехали или… ознакомиться с местными культурологическими особенностями? – поинтересовался он.

– По делу, – ответил Щукин.

– Наверное, наш музей вас пригласил? – предположил бородач.

– Да нет, – ответил Николай, – я сам по себе приехал. До меня дошли слухи, что у вас в городе появился один скульптор. Создает просто удивительные произведения искусства. Самородок. Я ищу его…

– Правда? – заинтересовался бородач. – Да кто он такой?

– Бывший врач, насколько я знаю, – важно сказал Щукин, – зовут его Василий Кортнев.

– Кортнев, – нахмурился бородач, вспоминая, – Василий…

– Кличка у него еще есть, – добавил Щукин, – Студент.

– Кто?! – ахнул бородач.

– Студент, – повторил Щукин.

Бородач минуту смотрел ему прямо в глаза, а потом весело расхохотался.

«Вот елки-палки, – подумал Щукин, – что за человек этот Студент? Какая разная реакция на него у разных людей… Прямо удивительно…»

– В чем дело? – недовольно спросил он. – Что вы нашли в этом смешного?

– Кто… – давясь от смеха, выговорил бородач, – кто вам сказал, что Студент – великий скульптор?

– Люди, – сердито ответил Щукин, – те люди, которым я привык доверять.

– Над вами подшутили, – отсмеявшись, сообщил бородач, – над вами точно подшутили. Студент – он… Нет, это долгий разговор.

– Как это долгий разговор? – продолжал сердиться Николай. – Я приехал из Москвы специально для того, чтобы найти Студента, а вы…

Бородач снова расхохотался.

– У вас есть несколько минут свободных? – спросил Щукин, когда бородатый художник наконец заткнулся.

– Есть, – сказал тот, – а что?

– Может быть, мы немного того… – проговорил Щукин, – попьем пива, а вы…

– Согласен! – выпалил бородач прежде, чем он успел договорить.

– А вы мне расскажете про Студента, – закончил Щукин. – Зря я, что ли, ехал из Москвы…

– Расскажу, – широко улыбнулся бородач. – Кстати, вас как зовут?

– Степан Аркадьевич, – степенно проговорил Щукин, – а вас?

– А меня – Миша, – представился бородач. – Михаил Михайлович вообще-то, но можно просто Миша.

Щукин кивнул. Называть себя просто Степой не разрешил. Все же он столичный художник.

Миша оставил свою картину на попечение какого-то маленького мужичка с лицом, сплошь усеянным крупными бородавками, и уверенной походкой направился куда-то напрямик через площадь.

* * *

Они зашли в какую-то забегаловку недалеко от парка Победы, в центре которого располагался памятник Пушкину, где местные художники выставляли на продажу свои произведения.

Бородач Миша, почтительно приняв от Щукина деньги, побежал за выпивкой. Очень скоро он вернулся, сжимая под мышками четыре бутылки пива. В руках бородач Миша нес два нечистых граненых стакана. Выгрузив пиво на столик, он немедленно закурил.

Первую бутылку распили в молчании. Щукин огляделся по сторонам. Забегаловка помещалась в подвале, света было мало, вокруг них клубились в облаках табачного дыма дурно одетые субъекты. Короче говоря – нормальная забегаловка, Щукин в подобных заведениях чувствовал себя уютно.

Миша откупорил вторую бутылку. Разлил пиво по стаканам.

– Так откуда вы, Миша, знаете Студента? – начал Щукин разговор.

– Я ему доставал материалы для его… произведений, – ответил Миша.

Слово «произведений» он выговорил, придав ему явный иронический оттенок.

– Что представляют из себя его скульптуры? – спросил Николай.

Миша хохотнул.

– А ничего не представляют, – сказал он, – он все время лепил одно и то же.

– Что же? – поинтересовался Щукин.

– А эту, как ее… – бородач Миша скривился от умственного напряжения, – ну… античную статую. Знаешь, такую – без рук, без ног, без головы…

Щукин кивнул. Старуха, ныне живущая в квартире Студента, сказала ему, что в ее комнатах осталось много таких скульптур. Да и Шнейдер тоже милую историю рассказал.

– Странно, – проговорил Щукин, – одни только копии античной статуи? И ничего больше?

– Точно, – подтвердил Миша. – И что самое интересное – одна скульптура ничем не отличается от другой. Разве что – материалом, из которого сделана. Я продавал Студенту глину, гипс… Даже мрамор. Он из мрамора пытался что-то выточить…

– Получилось? – механически спросил Щукин, думая о другом.

– Ага, – Миша вылил себе в глотку содержимое своего стакана, – получилось. Абсолютно то же самое, что и до этого… Никакой Студент не скульптор, – продолжал Миша, снова разливая пиво, – довел процесс творения одной и той же скульптуры до автоматизма, и все. Так всякий может… Настоящий художник – это… – тут Миша задумался и скосил глаза на свой кожаный плащ.

«Что же это получается? – рассеянно думал Щукин. – Что за человек этот Василий Кортнев?.. То бишь Студент. ФСБ найти его не может, Петины бандиты-отморозки его преследуют неизвестно за что… Скульптуры, давняя темная история с воровством лекарств из больницы, отсидка Студента… Мертвый урка с переломанной шеей на дне лесной ямы… Не нравится мне этот человек, но… Другого нет. Никого, кроме него, я из сходняка не знаю. А мнение, которое в сходняке сложилось относительно моей персоны, мне все же знать надо. Без этого нельзя оценить ситуацию: Рустам слов на ветер не бросает. Кажется мне, что он уже начал свою игру».

– Послушайте, Миша, – задумчиво проговорил Щукин, – мне тут в голову мысль пришла…

– Да? – осведомился Миша, отрываясь от бутылки с пивом. – Какая?

– Этот Студент вообще – нормальный человек?

Миша, плеснув на столик пиво изо рта, снова захохотал – так, что на него оглянулись притулившиеся рядом убогие посетители забегаловки.

– Вы, Степан Аркадьевич, меня извините, – отхохотавшись, проговорил он, – но как человек, сделавший добрую сотню копий с античной статуи – не на продажу, а просто так, для себя, – может быть нормальным? Он ведь последние месяцы только тем и занимался, что эти скульптуры лепил. До того, как…

– До того, как что?..

– До того, как исчез, – продолжал бородач Миша. – Я его месяц назад видел, а потом он исчез. Заходил я к нему раз пять, наверное, материал приносил, который он заказывал, а его не было…

– Странно, – качнул Щукин головой, не зная, что еще сказать.

– Ничего не странно, – отозвался Миша, – он постоянно так исчезал. Как-то давно, я помню, исчез – и только через полгода я узнал, что его посадили…

– Поня-атно, – протянул Щукин, хотя ему ничего не было понятно.

Миша опустошил третью бутылку пива и вдруг подмигнул.

– Знаете, почему он на этих скульптурах сдвинулся? – спросил он.

– Нет, – ответил Николай, – почему?

– Долгая история, – снова сказал Миша и опять подмигнул.

Потом внимательно посмотрел на Щукина и еще раз подмигнул.

– А-а! – наконец, догадался Николай и достал из кармана купюру. – Вот держи.

– Момент! – осклабился бородач Миша и ринулся в очередь у стойки бара, расталкивая своим обтянутым спортивной курткой брюхом столпившихся людей.

Вернулся он через минуту. Выставил на стол бутылки самого дешевого портвейна, которого на щукинские деньги он купил прямо-таки невероятное количество.

– Теперь можно и поговорить, – удовлетворенно произнес он, гордо оглядывая бутылки. – Сейчас, только откупорю одну…

Он разлил по стаканам портвейн. Щукин пригубил немного – гадость страшная, но пить можно, особенно сейчас, когда от выпитого пива по телу растеклась приятная истома. В таком состоянии что угодно пить можно. Похмелье, как говорится, штука тонкая.

Миша уже осушил свой стакан, не дожидаясь Николая.

А у Щукина вдруг мелькнула мысль – не врет ли он? То есть не выдумывает ли, единственно для того, чтобы собеседника развлечь и выманить тем самым немного денег на выпивку?

«Нет, вряд ли, – подумал Щукин. – Большим умом бородач Миша, судя по его картинам и разговорам, не отличается, а чтобы придумать то, что он мне сейчас рассказывает, нужны недюжинные творческие способности».

– Студент когда-то был медиком, – начал рассказывать Миша, – хирургом. Работал в районной поликлиннике. И как-то раз пришлось ему резать… в смысле оперировать одну женщину – рак у нее был. Так вот он в нее влюбился. Ну… как он мне объяснял, не в нее влюбился, а в ее тело. Вроде бы – фигура у нее совершенная. Ну, чокнутый он, – бородач Миша покрутил пальцем у виска, – не понимает, что у женщины главное не сиськи и жопа, а голова. То есть характер и ум, – сформулировал Миша.

– А женщина была замужем, – скучным голосом продолжил Щукин.

– Откуда вы знаете? – удивился Миша.

– А что тут знать, – сказал Николай, – обычная история. Неразделенная любовь. Чувства ищут выход и находят его в творчестве.

– Ага, – подтвердил Миша, – точно. Все вы, Степан Аркадьевич, правильно говорите. Давайте с вами по этом поводу выпьем…

Они выпили. Щукин заметил вдруг, что Миша прилично окосел.

«Надо бы вытянуть из него как можно больше информации, пока он окончательно не опьянел, – подумал Николай. – Нажрется, потом раскручивай его на разговоры…»

Он и сам начал уже ощущать, что окружающий мир стал понемногу расплываться. Очертания его теряли угловатость и резкость, приобретая привычную благость…

А может быть, это казалось ему оттого, что в забегаловке было сильно накурено.

– Так вот, – выпив, продолжал Миша, – Студент как-то говорил, что тело той женщины было поразительно похоже на тело этой… с которой в древности вылепили ту самую статую.

– Так-так, – сказал Щукин, – как же эта история любви развивалась дальше?

– Ну, когда женщина выписалась, она Студента этого и звать как забыла. А он к ней приходил, звонил и… короче, преследовал ее. Потом Студента поперли из больницы, где он работал…

Миша налил себе еще стакан и выпил. Потом посмотрел на остатки портвейна в бутылке и опрокинул ее над распахнутой пастью.

– Все равно там на два стакана не хватило бы, – пояснил он.

– А муж? – спросил Николай.

– Какой муж? – удивился Миша.

– Муж той женщины, в которую влюбился Студент.

– А-а… – Миша сосредоточенно откупоривал вторую бутылку портвейна, – муж… Муж у нее был крутой. Не в смысле – «новый русский», а это… Известный в городе человек. Журналист. Звали его… Дай бог памяти… Не помню… Но знаю. Я даже статьи его в газетах видел, – похвастался Миша, – только в последнее время что-то не встречалась мне его фамилия. Так вот, этот журналист такое замутил, когда узнал, что Студент за его женой ухлестывает, что Студента тут же посадили. Что там у них конкретно случилось, я не знаю, Студент мне об этом не очень-то рассказывал. Так… в общих чертах.

– Ладно, – сказал Щукин, – с этим понятно. А вот эта жена журналиста… Она что – тоже Студента любила? Отвечала, так сказать, взаимностью?

Бородач Миша выпил еще стакан портвейна и надолго задумался.

– Не знаю, – признался он, – Студент говорил, что любила… Только я в этом что-то очень сомневаюсь.

– Почему?

– Ну как это – почему? – пожал плечами Миша. – Студент же шизанутый. Мрачный, ни с кем никогда не поговорит… Только иногда найдет на него – как начнет что-нибудь бормотать, страшно становится. А про себя – так вообще молчал, как рыба, мы с ним только раз или два на эту тему говорили…

Щукин через силу выпил стакан портвейна. Миша отложил стакан в сторону и приложился прямо к бутылке.

– Тара мелковата, – сказал он, ткнув пальцем в стакан.

Он еще раз глотнул из бутылки, утерся рукавом своего кожаного плаща. Посмотрел на Щукина, будто ожидая от него новых вопросов.

– Вы говорили, Миша, что продавали ему материалы для его скульптур, – напомнил Щукин.

– Ну да, – ответил бородач Миша, – продавал.

– А чем же Студент с вами расплачивался? – спросил Щукин. – Его же, как я из вашего рассказа понял, из клиники уволили.

– А вот этого я вам не скажу, – серьезно проговорил Миша, – потому что не знаю. Бабки у него были, это точно. И не такие уж маленькие. А вот где он их брал – хрен его знает.

Миша опорожнил очередную бутылку и, не глядя, швырнул ее под столик. Надолго задумался.

– Впрочем, – произнес он, – я догадываюсь, откуда у него деньги были…

Бородач Миша почему-то оглянулся по сторонам и продолжал:

– Я заметил, что в последние дни – до того, как он пропал, – он стал якшаться с какими-то бандитами. Какие он дела крутил и что у него с ними общего – я не знаю. Но наличие у него денег я могу объяснить только так. Других доходов у Студента точно не было.

– Может быть, это те уголовники, с которыми он познакомился, когда сидел? – предположил Щукин. – А как вышел, начал с ними крутить какие-то дела…

Миша пожал плечами. Он высосал еще одну бутылку и опустил ее под столик. Щукин допил наконец-то свой стакан и налил себе еще мерзкого портвейна.

Миша с хрустом свинтил голову очередной бутылке.

Щукин задумался. Ничего нового вытянуть из этого придурка художника не удалось. Разве только…

– Интересно, – проговорил Щукин, не глядя на Мишу, – а как Студент связывался с этими преступниками?

– А ничего интересного, – икнув, проговорил Миша. – У них было какое-то особое место для встреч. За городом. Алтынная гора.

– Да? – недоверчиво переспросил Николай. – И он вот так просто сказал вам о месте встреч?

– Ничего он мне не говорил, – Миша снова икнул. – Просто я как-то принес материал, а у Студента денег не было. Я зашел через день… немного выпил тогда и не дошел до него. Уснул в подъезде. Просыпаюсь – и слышу, как Студент с кем-то по телефону разговаривает, по сотовому. Видно, у него кто-то был, вот он и вышел из квартиры, чтобы его не подслушивали.

– Уже лучше, – задумчиво проговорил Щукин. – Хоть что-то.

– А?

– Нет-нет, ничего.

Миша снова оглушительно икнул.

– С-слушай… Слушайте, Степан Арк… Аркадьевич, – обратился он к Щукину.

– Да?

– А д-давайте споем? – вдруг предложил он.

«Ого-го. Когда он успел так нажраться? – досадливо подумал Щукин. – Впрочем, неудивительно. При его темпах потребления алкогольных напитков…»

– Что петь будем? – хмуро осведомился Щукин.

– А вот что… На Му-уромской доро-оге, – загорланил во весь голос Миша, – стоя-али две со-осны-ы-ы-ы!.. – Голос его вдруг из тонкого превратился в низкий – следствие опьянения, наверное.

Пропев первый куплет в одиночестве, Миша прервался и обиженно посмотрел на Николая.

– А в-вы почему не подтягиваете? – спросил он.

– У меня голоса нет, – объяснил Щукин, – и вообще… Я слов не знаю.

«Все. Пора уходить отсюда, – подумал он. – Больше ничего от Миши я не добьюсь».

Миша пожал плечами и снова завел песню. Допев, он потянулся за бутылкой, но бутылка вдруг соскользнула со стола и грохнулась на грязный пол.

Миша, вполголоса матерясь, наклонился под стол, а когда выпрямился, Щукина в этой страшной забегаловке, конечно, уже не было.

* * *

Рустам присел на лавку в зале ожидания столичного аэропорта. Сигарета дымилась в его руке, и при взгляде на нее Рустам подумал, что он еще ни разу этой сигаретой не затянулся. Он поднес было ее к губам, но тут же опустил – затягиваться теперь не имело смысла, неровный багровый уголек вплотную подошел к желтой полоске фильтра, и к ароматному табачному дымку уже примешался горький и обжигающий смрад горящего фильтрового наполнителя.

Рустам оглянулся в поисках урны. Сигарета в его руке почти потухла и неприятно чадила теперь.

«Все кончается, – подумал Рустам, – и как только эта мысль пришла ему в голову, он тотчас забыл об окурке в своих пальцах. – Моя жизнь тоже, кажется, подходит к концу. Наверное, хорошо, что я это понимаю, – так ощущается больше смысла во всей жизни. По крайней мере должно ощущаться… Через пятнадцать минут объявят посадку на самолет, а через два часа я буду в том самом городе… Интересно, почему я решил, что мне нужно лететь именно туда? Мне ведь поручено завалить Щукина, а я лечу туда, где находятся его заказчики, и почти уверен, что Щукин сейчас пребывает там же. Почему? Когда я предупреждал его о том, что очень скоро на него откроется охота, то думал, что он приложит все усилия, чтобы спрятаться подальше. Но почти сразу же после разговора с ним я понял, что никуда он прятаться не будет, а постарается разобраться во всем и сделать так, чтобы мой заказ отменили. Не знаю как, но… И теперь он точно должен находиться там, где приземлится мой самолет через несколько часов. И я это знаю и лечу туда, чтобы убить его. Получается, что, предупредив Николая, я тем самым получил нить, по которой сравнительно легко могу найти его, чтобы убить. Но я ведь вовсе не хочу убивать его и сделал все, чтобы игра велась честно. Конечно, Щукин не будет прятаться, но что делать мне?»

Рустам не один раз задавал себе этот вопрос, но не мог найти ответа. Он чувствовал, что рассудок его мутится и, словно испорченный видеопроектор, закольцованный на одном и том же кадре, постоянно выдает искаженную и страшную картину – мертвые глаза, четко фокусирующие силуэт самого Рустама, опускающего пистолет с дымящимся дулом.

Он действительно не знал, что ему предпринять в случае со Щукиным. Рустам давным-давно выбрал для себя дорогу и ни при каких условиях теперь не мог свернуть с нее. Единственное, что позволил ему сделать его воспаленный рассудок, – предупредить Щукина перед тем, как начнется охота.

Но что делать дальше?

И тут Рустама поразило острое понимание того, что ему делать, когда он прилетит в тот город. Вернее, ответ на мучивший его вопрос долгое время был при нем, но всплыл на поверхность сознания только сейчас.

«С дороги не свернешь, – подумал Рустам. – А если попытаться, то это и будет – конец. Игра ведется честно. И надо делать то, что нужно».

И странная боль уколола его при этой мысли. Впрочем, это мог бы быть всего-навсего ожог от догоревшей до пальцев сигареты.

* * *

Почти сразу же после смерти Седого Филин стал замечать, что Петя забирает всю власть, принадлежащую ранее старому покойному вору. Хоть Филин с Петей и считались компаньонами и их объединял тайный план предстоящего умерщвления Щукина, Филин все чаще признавался себе, что братки охотнее слушаются именно Петю и выполняют его приказы. В чем тут было дело, Филин понять не мог. Может быть, в том, что все конструктивные предложения исходили именно от Пети, а не от него – Филина? Ведь обратиться к киллеру – такая простая идея – первым предложил Петя, раз и навсегда разобраться со Студентом, прижать его к ногтю и выдрать у него формулы изготовления «йогурта» – тоже целиком и полностью Петин план.

«Вот дела, – раздраженно думал Филин, – приказы Пети не отличаются ни особенным умом, ни особенной сообразительностью. И чего такого сложного – нанять киллера и напустить братков на Студента, с которым Седой раньше цацкался как с действительно важной фигурой? Неужели я – Филин – не мог придумать этого раньше сам? Мог ведь, но как-то… сомневался, что ли? Не был уверен. И что из этого получилось? А то и получилось, что Петя совершенно спокойно занял кабинет Седого, все дела разбирает сам… совсем недавно он советовался со мной, а теперь, если меня нет поблизости, все решает самостоятельно. А я?»

Филин задумался, но ответ пришел сам собой:

«А я даже и рад, что важные вопросы без меня решаются. И почему так? Потому что у меня недостает широты мышления? Да ведь я не дурак совсем. Вот и сейчас. Со Студентом лопухнулись – наделали шума, наорали, он и сбежал. Где его теперь искать? Спугнули? Думал я, думал на эту тему, да так ничего и не придумал. Сейчас вот пойду к Пете, и вместе решать будем. Если он сам уже не решил. Ч-черт, иду к нему, как на прием к большому начальнику».

Филин передернул плечами и остановился у двери в комнату, где раньше располагался кабинет Седого. Он вдруг поймал себя на том, что уже поднял руку, чтобы постучать, – но тут же руку опустил и злобно выругался.

«Надо будет сказать Пете, чтобы выметался из кабинета Седого, – подумал он, – а то среди братков уже базар идет – вместо Седого будет Петя. Мол, сходняк так решил. А сходняк-то теперь Щукина разыскивает, чтобы тому бразды правления передать».

Филин пнул ногой дверь и вошел в кабинет. Петя поднял голову и удивленно посмотрел на него.

– Ты чего? – осведомился он. – Врываешься, как мусор в хату.

– Ничего, – резко проговорил успевший накрутить себя Филин. – Опять в компьютерные игрушки режешься? Дела надо делать, а не…

– Заболел? – поинтересовался Петя. – Или нажрался вчера, а сегодня похмелиться забыл? Чего злой, как черт?

– Будешь злым, – проворчал Филин, плюхаясь с размаху в кресло напротив стола. – Что нам со Студентом-то делать?

Петя поморщился:

– Студент, Студент… Вот что нам со Щукиным делать – это вопрос. А Студент пока неактуален.

– Это почему неактуален?! – заорал Филин, багровея. – Ко мне сегодня опять пацан приходил от сходняка – паханы недовольны нами! Шухеру много наделали, а Студента спугнули. Вот ищи его теперь. И этот Петрович твой…. Откуда ты его выкопал? Своих братков мало?

– Не ори! – прикрикнул Петя. – Найдем Студента. А сходняк пусть не залупается. Дело это на Седом было, а теперь Седого нет. Мы же не можем так быстро во всем разобраться. Тут же тоже – понятие нужно иметь. И Петрович нормальный пацан – мне он нравится. Я его давно знаю. Недовольны… Пусть подождут, я все решу.

– Ты – все решишь? – ядовито прошипел Филин. – Почему это ты? Кто тебе, падла, право дал все решать? Мы же с тобой, кажется, договорились с самого начала – все делаем вместе. И на сходняке говорили: пока Щукина нет – мы с тобой за главных. Забыл? А как получается? Ты целыми днями сидишь тут, ни хрена не делаешь, никого к себе не пускаешь, кроме профур валютных, а я перед сходняком отдуваюсь. А потом как будет? Ты решать начнешь, облажаешься, а меня будут драть во все щели. Так, что ли?

– Погоди, – поморщился Петя.

– Да пошел ты! – еще громче заорал Филин. – Погоди да погоди! Какого хрена ты командуешь тут? Залез в кабинет Седого и каркаешь! Начальник, еж твою мать. Болван лакированный!

Тут Филин замолчал, потому что на дальнейшие высказывания у него не хватило воздуха.

– Я? – негромко во внезапно воцарившейся тишине прозвучал голос Пети Злого. – Я болван лакированный? Ты, Филя, в натуре, за базаром следи.

– А то что?

– За базаром следи-и, – зловеще протянул Петя, угрожающе приподнимаясь, – следи, говорю.

– Ты чего, баклан? – вскочил и Филин. – Ты мне грозить будешь? А забыл – как угроза-то появилась, что Щукин над нами главенствовать будет, ты к кому пришел? Ко мне! А я?..

Петя оглянулся и вдруг, мгновенно успокоившись, уселся за стол.

– Ладно, – проговорил он, вытянув ладонями наружу руки по направлению к взбунтовавшемуся Филину, – не кричи, Филя, не надо. Ты погорячился, я погорячился… Чего тут. Ты что – думаешь, я место Седого хочу занять? Да нет. Мы с тобой на пару сколько уже работаем? И ты что же – из-за какого-то дурацкого кабинета хочешь все испортить?..

– Да при чем здесь кабинет? – проговорил сбитый с толку Филин, которого, кстати говоря, не так трудно было сбить с толку – и Петя это прекрасно знал.

– Ни при чем, – развел руками Петя. – А ты тут начал сопли распускать.

– Я? – совсем растерянно сказал Филин. – Да я разве об одном кабинете говорил? Кабинет – это что… Не в кабинете дело. А дело в том…

– Ты про кабинет больше всего разорялся! – Голос Пети окреп. – Ну, хочешь, сам сюда переезжай!

– Да я не…

– И правда, – легко согласился Петя Злой. – На хрена тебе эта конура? Смотри – тут тесно и полутемно всегда. Лучше переезжай в гостевую комнату на втором этаже – она громадная и просторная.

– Да я…

– Решено, – сказал Петя, – сегодня же переедешь.

Филин пожал плечами.

«А неплохо, – подумал он внезапно, – стоило голос поднять, и получил себе самую лучшую комнату в особняке. Значит, Петя от меня зависит, если готов мне все отдать».

– Ладно, – будто ему стало неловко, отмахнулся Филин, – это все бодяга… Что будем делать со Студентом? Сходняк волнуется. Как бы чего нам не сделали. Подумают, что мы вообще ни на что не способны. Может, зря мы так – с шумом, гамом и напролом?

– Зря, – уверенно проговорил Петя, – я об этом уже думал.

– И что же нам?.. Седой-то цацкался со Студентом на равных.

– Я тоже это вспомнил, – сказал Петя. – Студент стал чернуху раскидывать – типа того, что нет у него никаких формул, но Седой не прекращал с ним работать. Значит, точно знал, что были. Есть.

– И будут, – хихикнул Филин.

– И дальше, – продолжал Петя. – Вот ты говоришь, что я целыми днями в игрушки режусь и ни хрена не делаю, а я залез в компьютер Седого, порыскал по документам и кое-что нашел.

– Что? – поинтересовался Филин.

– Седой щедро спонсировал Студента, как ты помнишь. А деньги всегда открывают сердца. Это Седой так говорил.

– И что же ты предлагаешь? – наморщился Филин. – Найти Студента и предложить ему денег? После того как наши пацаны его чуть не угрохали?

– А откуда он знает, что это именно наши пацаны его чуть не угрохали? – спросил вдруг Петя.

– А ты не в курсе? – усмехнулся Филин. – Вова Прусак начал орать – мы из Петиной бригады, мы из Петиной бригады. Не знал?

– Нет.

– Так вот, мало того что себя подставил, так еще…

– Ну, Прусак, – сжал кулаки Петя, – пидор гнойный. Все дело испортил. Хотя можно сказать, что мы ничего про этот налет не знали и все это устроили… черт его знает, наши конкуренты. Беспредельщики какие-нибудь.

– Во! – Филин одобрительно качнул головой. – Точно! Только как ты со Студентом связываться будешь?

– Я же тебе говорил, что порыскал по компьютеру Седого, – напомнил Петя. – Так вот – я там не только телефончик сотовый Студента раздобыл, я еще и место их встреч надыбал. Надо этим воспользоваться.

– Надо, – согласился Филин.

Они помолчали немного.

– Слушай, – сказал вдруг Филин. – Я вот тут думал: если газетчики раздули шумиху вокруг того журналиста, его жены и Студента и формул, то, значит, спецслужбы позволили им это сделать?

Петя пожал плечами.

– Может быть, никаких формул у Студента и нет, – задумчиво продолжал Филин. – Если бы были, то за ним бы ФСБ охотилась.

– Может, и охотилась, – сказал на это Петя, – откуда ты знаешь? Может, они пасут Студента, чтобы узнать, куда он спрятал формулы?

– Непонятно все это, – вздохнул Филин.

– Непонятно, – подтвердил Петя. – Но ведь Седой был битым волком. На фуфло он бы никогда не купился. Он знал, что со Студента можно взять что-то – иначе не стал бы с ним возиться, не стал бы его прикармливать.

– Это точно, – сказал Филин.

Глава 8

Рыжий парик полетел к чертовой матери. Щукин провел ладонью по коротко стриженной вспотевшей голове и выругался.

«Ну и какого хрена? – подумал он. – Я выяснил место, где Студент встречался с братками, и что из этого? Ведь Студент теперь не будет по-мирному с Петей встречаться, после того шухера. Да если и будет – как я об этом узнаю? Впрочем, на большее я и надеяться не мог. Ладно. Но что мне сейчас делать?»

Щукин вдруг вздрогнул.

Показалось?

– Эй, парень! – снова окликнули его.

Нет, не показалось. На лавочке у одного из монументов сидел человек. Как-то странно он сидел – боком, весь искривившись, словно скрученный ревматизмом.

– Подойди сюда, парень, – тихо позвал он.

Щукин подошел поближе. Лицо человека показалось ему знакомым.

«Вот так дела, – пронеслось у него в голове. – Здорово! – подумал он, вглядываясь в лицо сидящего на лавочке человека и узнавая его. – Представление, как говорится, должно продолжаться».

Неподалеку от лавочки горел в сгустившихся уже сумерках фонарь, и у подъезда было довольно светло.

– Привет, – сказал Щукин, садясь на лавочку рядом с человеком.

* * *

Внешний облик Григория сильно изменился за то короткое время, пока Щукин его не видел.

Тогда улыбавшееся, сейчас его лицо было сильно изуродовано. Заплывшие багровыми синяками глаза превратились в узенькие щелочки. Изорванные об осколки зубов губы свисали клочьями. На подбородке и на лбу алели страшные, все еще кровоточащие ссадины.

Одежда Григория была испачкана грязью и кровью, руки покрыты царапинами и синяками, а кисть правой руки сильно распухла – видно, вывихнута.

– У тебя минутка свободная есть, парень? – тихо спросил Григорий.

– Есть, – ответил Щукин, – а что?

– Тут… – Григорий поморщился и искривился всем телом, схватившись за правый бок, – тут одна девчонка мне свидание назначила, – договорил он, – мне нужно с ней… пообщаться… немного… А она не пришла. Я уже столько времени ее жду. Хоть с человеком поговорю. Ты выпить хочешь?

Окончание фразы он произнес уже сквозь зубы. Видно, он очень страдал от боли в правом боку.

«Вот так комиссия, – с изумлением подумал Щукин. – На этом месте мне Григорий назначил встречу, а я забыл. Возле монумента. У меня из головы вылетело, что на этом же пятачке местные художники собираются. Но почему он меня окликнул? Ведь я теперь на женщину никак не похож».

Григорий во все глаза смотрел на Щукина, словно пытаясь уловить в его лице черты сходства с той самой Наташей, которую он знал.

– Что с тобой, братан? – спросил Щукин. – Ты под машину, что ли, попал?

– Какой там… – снова поморщился Григорий, но потом вдруг поднял на Николая глаза. – Ну да, – сказал он, – под машину попал. Тебе бы под такую машину попасть… Все ребра мне переломали…

– По пьянке подрался? – осведомился Николай.

– Нет, – сказал Григорий, – не по пьянке. Когда уже протрезвел…

– Да?

– Долго рассказывать, – проговорил Григорий. – Слушай, как ты похож на эту самую девчонку.

– Какую?

– Ну да, – спохватился он, – я же тебе ее не описал…

– Так опиши…

Щукин подавил смешок и откинулся на спинку скамейки.

«Послушаем, как он ее опишет», – подумал Николай.

– Она такая… – вдохновенно начал Григорий, – она…

– Красивая? – подсказал Николай.

– Очень, – выдохнул Григорий, – как… как по телевизору прямо. Такая красивая, что…

– Ты поконкретней описывай, – предложил Щукин, – красивых девчонок-то много… Сколько ей лет, например? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Григорий, – мало ей лет, она молодая. И красивая… Она красивая, – в очередной раз повторил он, но уже перейдя с вдохновенной на перечислительную интонацию. – У нее длинные рыжие волосы. Она высокая и… сильная. Знаешь, как она дерется? Так не каждый мужик дерется, не то что баба… То есть женщина… Девушка. Ну, что еще?..

– Здоровая, если дерется хорошо, – проговорил Щукин. – Самбистка, наверное, или каратистка. Она толстая? – деловито осведомился он.

Григорий резко подался в его сторону. Кажется, он хотел ударить Щукина.

– Ты что?! – почти закричал он. – Какая она тебе толстая?!! Это жена у тебя, наверное, толстая. А она… Она…

– Как ее зовут-то? – спросил Щукин.

– Наташей… – проговорил Григорий и надолго замолчал.

«Интересно, что с ним произошло после того, как мы расстались в баре? – подумал Николай. – Судя по всему, он напился тогда со своими друзьями… Вернее, пил до тех пор, пока в баре не появился снова Петрович. А вот что было дальше?»

– Тебе, наверное, надо первую медицинскую помощь оказать? – предположил Щукин.

– Что?.. – Григорий очнулся от своих раздумий и оторопело посмотрел на него. – Ты кто?.. Ах да… Какую такую помощь?

– Первую медицинскую, – пояснил Николай, которого эта история уже порядком захватила, – ты же избитый весь…

– Это ерунда, – печально отмахнулся от него Григорий, – впервые, что ли… Я такую жизнь, парень, прожил, что знаешь…

Он снова печально вздохнул.

«Подумаешь, жизнь у него тяжелая… – мысленно усмехнулся Николай. – И парнем еще меня называет. Он сам-то, кажется, не старше меня. Если не младше. Ему лет тридцать пять на вид, а мне – по паспорту – тридцать шесть. И жизнь моя, кстати говоря, была не такая уж правильная и размеренная, какой он ее, наверное, себе представляет».

– Все-таки врачу тебе показаться нужно, – как мог, участливо сказал Николай, – на всякий случай.

Григорий снова отмахнулся.

– Сейчас не это главное, – вздохнул он.

– А что? – поинтересовался Щукин.

– Главное – ту девушку мне найти, – печально проговорил Григорий, – найти и… сказать ей пару слов. Чтобы… Чтобы она не думала, что я…

«Так, так. Уже интереснее. Как бы мне теперь выяснить, что все-таки с Григорием произошло?»

– А что все-таки с тобой случилось? – спросил Николай.

– А тебе какое дело? – окрысился вдруг Григорий, будто это не он несколько минут назад предложил Щукину присесть рядом. – Ты не знаешь Наташу, а говоришь. Спрашивает… Я тебе сейчас так спрошу, что… Пошел отсюда! А ее я все равно найду. Я сказал – пошел отсюда!!

Щукин не двинулся с места.

– Не ори, – спокойно сказал он. – Эта девушка, о которой ты мне рассказываешь, моя родная сестра. Она живет неподалеку. Она ко мне заходила сегодня. И кое-что уже рассказала. Представляешь, как я удивился, когда ты сам меня окликнул. Бывают же такие совпадения… И чтобы тебе рассказать что-нибудь про нее, я должен знать, что у вас с ней случилось, понял?

Григорий открыл рот.

– П-понял, – запинаясь, проговорил он. – Я и правда – смотрю… Ты похож на нее очень. У нее… такой же тип лица. Я ее лицо хорошо запомнил. Я п-потому тебя и это… позвал. Только я не думал, что ты ее брат. Просто ты шел мимо, а я все искал Наташу. Потом вижу – ты идешь… Такой похожий. Я и окликнул. Господи, неужели я ее найду?

«Еще бы мне не быть похожим на эту Наташу, которой и нет на свете, которая существовала всего сутки, – подумал Щукин, – когда я и есть эта самая Наташа».

– Так ты будешь рассказывать? – строго спросил он у Григория.

– Буду…

Григорий опустил стриженую голову на руки.

– Как это я?.. – прошептал он. – Как это я… С ней ничего еще не случилось? – вдруг вскинулся он. – Ты когда ее последний раз видел?

– Недавно, – ответил Щукин. – Заходила пьяная, что-то плела про драку. Ну, я особого значения ее словам не придал – она у меня такая оторва. Постоянно что-то с ней случается.

– О черт… – скривился Григорий.

– А в чем дело? – встрепенулся Щукин. – Ей что – грозит опасность?

– Честно говоря, да, – рубанул Григорий.

– Господи! – Николай покачал головой, изобразив на своем лице крайнюю степень страдания.

– И что самое отвратительное, – отрешенно проговорил Григорий, – это то, что в сложившейся ситуации виноват только я…

– Как это? – спросил Щукин.

Григорий долго молчал.

– Сигареты есть? – спросил он наконец.

Щукин пошарил по карманам.

– Нет, – ответил он, – закончились.

– Ладно, – Григорий сглотнул слюну, – слушай. Только… не перебивай…

– Не буду, – пообещал Щукин.

* * *

Когда Григорий в своем повествовании дошел до того места, как Наташа, то есть Щукин, начала месить парней в баре, он чуть на прослезился.

– Это она за меня впряглась, – дрожащим голосом выговорил он, – понял? За меня. У меня-то болезнь… Такая, знаешь – кле… клептома… Ну, у сеструхи спросишь, как болезнь называется, она знает…

– И что же? – поинтересовался Николай. – Она их всех троих раскидала?

– Всех троих, – горестно закивал головой Григорий, – р-раз одному, раз другому… Где она так драться-то научилась?

– Она мастер спорта по карате-до, – ответил Щукин, – так – в больнице работает. Санитаркой, – добавил он, вспомнив, что именно плел в баре Григорию.

– Она из-за меня в драку полезла, – заливался Григорий, – меня еще никто никогда в жизни не защищал. Кроме адвоката… А тут девушка – да еще такая красивая – меня выручила…

«Знал бы ты, дурачок, что не за твои красивые глаза я тогда в драку полез, – подумал Щукин. – А из-за интересующей меня информации о Студенте. И сейчас с тобой сижу не просто так. Может, ты еще что-нибудь вспомнишь о Студенте или еще как-нибудь мне в моих поисках посодействуешь…»

– Ладно, – Щукин легонько потрепал Григория по плечу, – что дальше-то было?

– Дальше? – Григорий судорожно вздохнул. – Дальше все было плохо…

– А именно?

– В тех парнях, с которыми она дралась, я признал корешков старых, – продолжал рассказывать Григорий, – ну, поздоровался с ними. Обрадовался – побежал еще водки заказывать, пива там… А когда повернулся к Наташе, ее уже в баре не было… Понимаешь? – Григорий поднял на Щукина полные слез глаза. – Только на секунду ее из виду выпустил, а она уже… Еле успел назначить ей свидание. А она не пришла.

– Бывает, – заметил Николай, – женщины… они такие. А моя Наташа вообще существо довольно легкомысленное. Пьет, дерется…

– Нет, – строго сказал Григорий и снова, поморщившись от боли, схватился за свой искалеченный бок, – Наташа – она другая…

«Вот так здорово, – мелькнуло у Щукина в голове, – кажется, наш общий с Наташей знакомый Григорий по уши в нее втюрился. То есть в меня втюрился. Интересненькая ситуация сложилась. Одно неясным остается – как из нее выкручиваться? Хотя… Хотя Григорий может быть мне полезен. Судя по всему, он знаком с пацанами из команды Петровича. А Петрович работает на Петю Злого. Мое-то знакомство с Петиными братками несколько иного рода. Если действовать с помощью Григория – и действовать осторожно, – тогда мне будет легче выйти на Студента. Они ведь тоже его зачем-то разыскивают… Но как мне действовать? Корефаниться с Петровичем и его барбосами я не могу. Они-то меня не могут знать, а большинство из старой гвардии Седого – пацаны, которые сейчас находятся под началом Пети Злого и Филина – меня еще по прошлым делам помнят… Надо подумать. Так, что там дальше было? Кажется, Григорий немного поссорился со своими новообретенными друзьями. Это мне было бы на руку».

– Ну а дальше-то что случилось? – спросил Щукин. – После того, как ты потерял Наташу из виду?

– Что случилось? – усмехнувшись, переспросил Григорий. – А то случилось, что неожиданно – под утро уже – в бар ввалились тот самый Петрович, про которого я тебе говорил, который в штаны наложил и сбежал, как только драка началась…

– Я помню, – кивнул Николай ему, – дальше.

– Ввалились Петрович и еще целая кодла отморозков, – продолжал Григорий, – и сразу, вместо «здрасте», на меня накинулись – мол, отвечай, кто она такая и откуда ты ее выкопал?..

– Ну а ты что? – поинтересовался Щукин.

Григорий низко опустил стриженую голову и судорожно перевел дух.

– А я… честно говоря, я сначала не понял, что они от меня хотят, я под утро уже совсем плохо соображал – нахреначился очень. Они на меня накинулись и сразу пинать стали… Я думал, этот урод Петрович из-за того перстня все злится, который я… ну… который я попытался приватизировать… А потом уже, когда они мне пару зубов выбили, я начал соображать, что к чему. Ну и…

Григорий потупился и снова умолк. Молчал он довольно долго, Щукин даже ждать устал. Григорий только вздыхал и тихонько постанывал.

Несколько минут прошло в тишине.

– Короче говоря, – снова заговорил Григорий, – я немного растерялся и выложил им все, что знал о Наташе… Адреса я не знал. А Петрович сказал – все равно найдем. Они решили потом, как она протрезвеет, найти ее и… По кругу пустить, – сдавленным голосом закончил Григорий.

«Ничего себе перспективка! – мысленно усмехнулся Николай. – По кругу меня пускать! Интересно, что бы они стали делать, когда в ходе процесса выяснилось, что я не женщина, а – мужчина, переодетый женщиной? Наверное, то же самое. Во-первых, подобные процессы прерывать не очень приятно, а во-вторых, по тюремным законам опущение мужчин и женщин происходит примерно одинаково. Разница, как говорится, непринципиальная. Анатомическая разница».

– Все из-за меня, – стонал Григорий, – все только из-за меня. Теперь они ее найдут, и тогда – конец. Живой они ее не выпустят.

– Ладно тебе! – Щукин снова потрепал убивающегося Григория по плечу. – Почему ты себя-то во всем винишь? Наташа такая девушка… Она постоянно во всякие нехорошие истории ввязывается.

– Так из-за меня эта история получилась! – взвыл Григорий. – Это я хотел перстень спереть у Петровича! Это все из-за дурацкой моей болезни…

– Ладно тебе, – проговорил немного подуставший от истерики Щукин.

– Да я сказал им, что она санитаркой работает! – воскликнул Григорий. – Они теперь все поликлиники в этом районе прочешут и найдут ее! Или адрес ее узнают. Для них это – дело чести!

«Дело чести… – подумал Щукин. – И это после того, как Петрович позорно свалил из бара».

– Зачем я им сказал, что она санитаркой работает?! – продолжал убиваться Григорий.

«Ладно, – подумал еще Николай, – пора с этими задушевными разговорами завязывать. Если уж так все получилось, придется мне немного посотрудничать с товарищем Григорием Шнейдером. Одну ночь он переночует у меня, а потом… А потом посмотрим».

– Мне нужно найти Наташу, – твердо объявил Григорий, – мне нужно сказать ей, что я ни в чем не виноват. А если в чем и виноват, то готов искупить это… чем придется… Пусть она меня испытает. Я на все готов ради нее… Не веришь?

– Верю, – охотно согласился Николай.

– Я! Да я!.. – Григорий снова начал кричать. – Да я за нее!..

– Послушай теперь меня, Григорий, – заговорщицки понизив голос, начал Щукин.

Григорий тотчас умолк.

– Тебе знаком такой человек… по кличке Студент? – спросил Николай.

– Д-да… – несколько озадаченно ответил Григорий, – знаком.

– Я так и думал, – многозначительно усмехнулся Щукин, в голове которого только что созрела удачная мысль, – так я и предполагал…

– А в чем дело-то? – растерялся Григорий. – Я про этого Студента уже не один раз слышал за то время, пока на воле гуляю. Прямо свет клином сошелся на этом Студенте…

– А от кого ты слышал еще о Студенте? – быстро спросил Щукин.

– Потом, – махнул рукой Григорий, – говори, что хотел сказать.

Щукин пожал плечами. Ладно. Никуда он не денется. Потом расскажет.

– Ладно, – сказал он вслух, – потом расскажешь. Так вот… – он снова понизил голос до шепота, – вспомни – Наташа с тобой разговаривала о Студенте?

– Разговаривала… Ну, не то чтобы выспрашивала что-то… Просто разговор зашел случайно о нем, я ей и рассказал все, что про него знал. Хочешь, и тебе расскажу. Я знаю-то немного о нем. Просто в одном бараке были какое-то время…

– Потом расскажешь, – проговорил Щукин, – неважно сейчас. Важно вот что…

Григорий подвинулся поближе и наклонился к Щукину.

– Дело в том, – начал Щукин, лихорадочно соображая, как бы поскладнее соврать, – дело в том, что у Студента… находится одна вещь… которая очень нужна Наташе…

– Что за вещь-то? – спросил Григорий. – Студент у нее спер что-нибудь?

– Ага, – не стал Щукин спорить, – Студент у нее эту вещь украл.

– Да какую вещь-то?

– Это я тебе пока не могу сказать, – таинственно нахмурясь, сообщил Николай ему – ничего не придумывалось, – пока не могу сказать…

– Но я слышал… – начал было Григорий.

– Эту вещь, – быстро перебил его Щукин, – ищут, кроме того, и те бандиты, которые гоняются сейчас за Наташей. Но вещь им не принадлежит. Она Наташе принадлежит. Бандиты – Петрович и остальные… Те, кто стоит за Петровичем.

– Петя Злой, – прошептал Григорий, становясь вдруг очень серьезным.

– Да, Петя Злой, – кивнув, продолжал Щукин. – Они узнали, что вещь эта очень ценна, и теперь хотят заполучить ее…

«Рискую, – подумал вдруг Щукин, – мало того что не особенно складно все получается, так еще этот Григорий может испугаться таких серьезных ребят, как Петя Злой. Говорю ему грубо и простовато, но ведь этот Григорий – именно такой человек, как я понял – грубоватый и простоватый. А я в людях разбираюсь. Если излишне мудрить буду – как раз могут возникнуть осложнения. Жизнь глупее и проще».

Григорий покрутил головой, как лошадь, отгоняющая слепней.

Щукин посмотрел на него и всезнающе усмехнулся.

– Теперь ты понимаешь, Григорий, – проговорил он, – что Петрович не за твой дурацкий поступок на Наташу наехал. И она не просто так в драку полезла.

– Понимаю, – тихо проговорил Григорий, – у них старые счеты… Свои счеты.

– Вот именно, – подтвердил Щукин.

Григорий задумался. Вот этого ему как раз не стоило сейчас делать. Ту не совсем удобоваримую информацию, какую Щукин с разгону и по вдохновению ему нагородил, можно проглотить лишь не обдумывая. И поэтому, чтобы не дать ему времени понять, что что-то тут не так, Николай быстро заговорил снова.

– Если ты хочешь помочь Наташе… – торжественно начал он, – а ты ведь хочешь ей помочь?

– Да! – выпалил Григорий. – Я должен искупить свою вину…

– Очень хорошо, – кивнул Щукин, – что ты это осознал…

Григорий гордо выпрямился, насколько это ему позволили сломанные ребра.

– Итак, – продолжал Щукин, – если ты хочешь помочь Наташе, ты должен помочь мне найти Студента и отнять у него ту самую вещь.

– Я согласен, – почти не раздумывая, ответил Григорий.

– Отлично, – очень натурально обрадовался Щукин, – я так и знал, что ты настоящий мужик…

Григорий пожал плечами с видом: «А кто в этом сомневался?»

– Только я должен знать, – сказал он, – что это за вещь, которую мы ищем. А то как же я ее искать буду, если не знаю даже, что она из себя представляет?..

«Вполне резонное заявление, – мелькнуло в голове у Щукина. – Только вот что-то не придумывается у меня, какую вещь спер у мифической Наташи коварный Студент. Может, драгоценность? Вполне возможно… Ладно, потом придумаю и скажу ему».

– Потом, – твердо сказал Щукин, – потом… Сейчас не могу… Я обещал Наташе никому не говорить. Ни одному человеку! Понятно?

Григорий кивнул.

– Скажу, когда можно будет. А сейчас самое главное – найти Студента.

Григорий вдруг замялся.

– Мне только, – неуверенно сказал он, – Наташу бы сейчас увидеть…

Он робко посмотрел на Щукина.

– Вот этого никак нельзя, – строго сказал Николай, – я сам даже не знаю, где она. Она звонила мне… недавно… Скоро мы с ней должны встретиться, но… не сейчас.

– А мне можно будет присутствовать при вашей встрече? – все так же робко спросил Григорий.

– Может быть, – уклончиво ответил Щукин.

«Кстати, не исключен такой вариант, что Григорий не по своей воле пришел ко мне… – подумал вдруг Щукин. – То есть к Наташе. Вполне возможно, что он засланный казачок. Хотя его синяки и ссадины… Его и вправду здорово избили… Впрочем, его могли и пытать, чтобы он согласился сюда прийти… Да нет, ерунда это все. Я неплохо разбираюсь в людской психологии и могу различить, когда человек играет роль и когда он искренен».

– Кстати, – вспомнил Щукин, – ты мне что-то хотел сообщить?

– Хотел! – встрепенулся Григорий. – Я случайно подслушал… одну вещь. Сперва я не обратил на нее внимания, но когда ты мне все это рассказал…

– Слушаю.

– Значит, так, – прокашлявшись, начал Григорий, – били они меня не в самом помещении бара, а на заднем дворе, где мусорные контейнеры стоят и все такое прочее. Там, наверное, и сейчас на стенах и на асфальте моя кровь осталась…

Сочувственным кивком Щукин принес Григорию свои соболезнования.

– Били долго, орали, – продолжал Григорий, – что мне говорили, я тогда не совсем понимал, я еще пьяный был сильно. Я немного протрезвел, когда они на меня ведро воды догадались вылить…

– Молодцы, – отреагировал Николай.

– Они, что ли? – удивился Григорий. – Почему?

– Догадливые…

Григорий проворчал что-то и сплюнул в сторону.

– Был такой момент, – сообщил он, – когда они бить меня устали, тем более что я и говорить толком не мог. Они меня того…

Григорий вдруг потупился.

– Чего – того? – спросил Щукин.

– В мусорный бак засунули. Вниз головой, – сказал Григорий. – С-сволочи…

– Нормально…

– А сами стояли рядом и курили, – Григорий заскрипел зубами, – типа отдыхали. Я хоть тогда и мало что соображал, но воспринимать окружающую действительность кое-как мог… Я подслушал их разговор, – торжественно объявил Григорий.

«Вот это здорово! Только больно все гладко складывается, – подумал Щукин. – И окликнул он меня, и разговор подслушал. Как бы мне не проколоться… Заманит меня в ловушку и…»

– И о чем они говорили? – поинтересовался Щукин. – Во-первых, кто с кем говорил?

– Говорили пацан какой-то и Петрович, – сказал Григорий. – Как ты мне рассказывал, они и вправду ищут этого Студента. Они уже довольно долго за ним гоняются.

– Это я знаю, – усмехнулся Щукин.

– А о том, что Петрович или его боссы со Студентом по телефону связались, тоже знаешь? – спросил Григорий. – Это я слышал.

– Н-не знаю, – ответил Щукин и почувствовал вдруг, как у него перехватило дыхание.

«Не врет? Кажется, не врет…»

– Самое главное, – продолжал Григорий, – что они договорились. Студент назначил встречу Петровичу. С непременным условием, чтобы Петрович пришел один.

– Как же! – усмехнулся Щукин. – Не думаю, что Петрович это условие будет соблюдать. Пообещать-то он, конечно, пообещает…

Григорий покачал головой.

– Слушай дальше, – сказал он, – мне удалось подслушать место и время встречи. Я не думал, что это мне пригодится, но вот…

– Когда? – быстро спросил Щукин. – И где?

– На Алтынной горе, – сказал Григорий, – в четыре часа ночи. Ты знаешь, где Алтынная гора? Вот то-то… С ее верхушки на несколько километров дорогу видно. Так что если Петрович приедет не один, то Студент это заметит и успеет свалить оттуда.

«Сходится! – мелькнула мысль у Щукина. – Все сходится! Алтынная гора – как и говорил этот пьяный придурок Миша. А это значит еще и то, что вероятность предательства Шнейдера резко уменьшается».

– Умно придумано, – вслух сказал он, – в четыре часа ночи… Ночью – для таинственности?

– Вряд ли, – пожал плечами Григорий, – просто днем там народа полно – там тепло, солнышко и все такое. Море видно хорошо. Пейзаж, короче… Любят выезжающие на природу горожане там пикники устраивать… А хотя не знаю – от Студента всего можно ожидать. Кстати, – проговорил он вдруг, – тебя как зовут? Мы ведь так и не познакомились.

– Николай, – представился Николай, – Корощукин по фамилии.

– Корощукин, – вздохнул Григорий. – Какая хорошая фамилия – у Наташи такая. И лицом вы очень похожи…

– Это точно, – вздохнул Щукин. – Теперь интересно узнать, произошла ли встреча? И еще – о чем они там говорили и до чего договорились.

– Как это можно узнать? – вылупился на него Григорий. – Встреча же еще…

– В четыре часа ночи какого дня? – прервал его Щукин.

– Сегодня вроде бы… – как-то даже удивленно проговорил Григорий. – Точно – сегодня…

* * *

Щукин посмотрел на часы – два часа ночи. Времени достаточно. Григорий – как только они пришли в домик Щукина – умылся и немного привел себя в порядок. Кажется, он стал немного бодрее.

– Два часа ночи, – сказал Щукин, – до встречи два часа. До Алтынной горы добираться минут сорок… Ну, час. Это если на автомобиле – дороги сейчас пустые, пробок никаких, конечно, нет.

– Ты что это? – спросил его Григорий. – Собираешься туда ехать?

– Да, – ответил Щукин, поднимаясь со своей кровати.

– С ума сошел? – застонал Григорий. – Сказал тебе на свою голову… Где ты там укроешься? А где машину спрячешь?..

– Найду, такой шанс упускать нельзя. Все равно – ночь, темно… Какие-то кустики там есть…

– Вообще-то так, – неуверенно проговорил Григорий, – но машину-то там спрятать негде.

– Это не беда, – заметил Николай.

– Почему?

– Потому что у меня машины нет.

– Как это – нет? – удивился Григорий. – А вон там что?

Он имел в виду машины, стоящие во дворе.

– Это не мои, – сказал Щукин, начиная понимать, к чему клонит Григорий, – это соседей… Местных… У меня-то своего жилья нет, приходится в этом домике торчать, где фраера-отдыхающие живут посезонно. А местные тут машины свои ставят, чтобы на стоянку не тратиться – тут же кругом домики, люди ходят. Угнать трудно.

Григорий ухмыльнулся.

– Тем более они все на сигнализации, – добавил Щукин.

Григорий снова ухмыльнулся.

– Постой-ка! – вдруг проговорил Николай. – Уж не собираешься ли и ты, браток, со мной ехать на Алтынную гору?

Григорий неопределенно повел плечами. Потом поскреб заскорузлой рабочей рукой затылок и сказал:

– Вообще-то да.

– Исключено, – твердо сказал Щукин, – как ты в таком виде поедешь?

– А что? – хмыкнул тот. – Там же не светский прием будет… Опять же – темно.

– Да ты ходить без посторонней помощи не можешь! – напомнил еще Щукин.

Григорий не без труда встал, прошелся по комнате и присел на кровать рядом с Щукиным.

– Могу, – удовлетворенно произнес он.

– А сломанные ребра?

Григорий скромно потупился.

– Ну… Это я того… прихвастнул. Они у меня вовсе не сломаны. Разве только одно… Короче говоря, не такая уж я развалина, какой хочу казаться. Обещал я тебе в этом деле помочь, значит, помогу. Я твоей сеструхе задолжал, а долги я привык отдавать.

– Ладно, – сказал Щукин, соглашаясь, словно бы с явной неохотой, – поедем. Только в дороге не ныть и ни на что не жаловаться.

– Я тебе на что-нибудь жаловался? – оскорбленным тоном спросил Григорий.

– Если ехать, то сейчас, – продолжал Щукин, – за час доберемся – даже быстрее. Тогда у нас будет время спрятать тачку и укрыться самим.

– Если братки раньше нас до этой мысли не додумались, – проворчал Григорий, – или Студент. От них всего можно ожидать. С одной стороны – бандит, с другой… псих…

– Хотелось бы верить, что это не так, – сказал Щукин. – Пойдем.

Они вышли из домика и подошли к стоящим на площадке машинам. Действительно – Григорий шел довольно ровно. Все в порядке у него с ребрами.

– Какую сможешь вскрыть? – шепотом спросил Щукин у Григория.

– А какая тебе больше нравится? – ухмыляясь, поинтересовался тот.

Николай задумался.

– Вот эта, наверное… – он указал на небольшой приземистый черный джип. – Во-первых, проходимость хорошая, во-вторых, черного цвета – не заметен в темноте будет, в-третьих, просто нравится. Только он наверняка на сигнализации. Причем на какой-нибудь навороченной. Это Вовки с пятого этажа джип… Вовка у нас единственный во дворе бизнесмен. Палатки держит на Колхозном рынке.

Вовка целиком и полностью был плодом фантазии Щукина, однако уверенный его тон вполне убедил Григория.

Григорий обошел машину кругом. Оглянулся.

– Постой на шухере! – шепнул он Щукину. – Смотри по сторонам, чтобы не было никого.

– Да кто в такое время появится?..

– И по окнам смотри!

– Ладно.

Только Щукин отвернулся, джип тоненько коротко пиликнул и смолк.

– Порядок, – прошептал Григорий, – не потерял я еще навык…

– Ты же говорил, что тебя из-за твоей болезни посадили, – напомнил ему Щукин, оборачиваясь, – из-за клептомании… А про то, что ты еще и автоугонщик классный, ты мне не говорил…

– Мало ли что в жизни бывает, – туманно ответил Григорий, ковыряясь с замком в дверце автомобиля, – пришлось овладеть и этой профессией… Прошу! – Он распахнул перед Щукиным дверцу автомобиля.

Николай уселся за руль. Через несколько секунд Григорий сидел рядом с ним.

– Правильно, ты поведешь, – прошептал он, – а то я… Все-таки раненый.

– Поведу, – кивнул Николай. – Прав у меня вообще-то нет, но водить я умею.

– А чего тут уметь, – пожал плечами Григорий, – это же фирма! Сплошная автоматика. Машина сама за тебя все делает, ты только руль крути. Фары, кстати, пока зажигать необязательно…

Щукин завел мотор и выехал со двора.

– Быстрее давай! – зашипел на него Григорий. – А то вдруг твой Вовка проснется, в окно выглянет, а его тачки и след простыл…

– Вряд ли он проснется, – проговорил Щукин, внимательно следя за дорогой, – я его сегодня видел. Он еле-еле из этого джипа выполз. Пьяный был в зюзю. А жена у него уехала отдыхать. На Карибы, по-моему.

Набирая скорость, джип катился по пустынным ночным улицам города.

– Классная тачана! – Григорий потрогал кожаную накидку на сиденьях и осторожно провел ладонью по сверкающей приборной доске. – Недавно один знакомый мне рассказал, как он на такой же сбил старушку.

– Насмерть? – без интереса спросил Щукин.

– Ага, – кивнул Григорий, – насмерть. Мусора его тут же поластали, а он еще и бухой был. Суд, то-се… Знакомый такого адвоката себе купил, что тот с ходу доказал, что в этой аварии виновата старушка… По нему выходило, что она чуть ли не специально о бампер головой ударилась… – Григорий коротко хохотнул.

– Да, – буркнул Щукин себе под нос, – бывает. Как бы и нас сейчас гаишники не тормознули. Документов-то у меня никаких нет.

– Да не ссы! – Григорий хлопнул его по колену. – Какие документы?.. У тебя деньги есть?

– Есть немного…

– Если остановят, стекло чуть опусти, пару-тройку сотен менту сунь и кати себе… Кому твои документы нужны? А мусора тоже кушать хотят.

– Это уж точно! – рассмеялся Щукин.

«Может, прекратить притворяться лохом огородным? – подумал он. – Кажется, этот Григорий – свой пацан. Хотя доверять никому нельзя».

Григорий тоже развеселился. Он отыскал на приборной панели магнитофон и ткнул в него первую попавшуюся кассету из бардачка.

– Однажды два ежа, бля! Упали с дирижабля!! – взревели динамики.

– Вот это песня! – рассмеялся Григорий. – Вот это я понимаю, русское народное творчество. Интересно, кто это поет?

Он поднес к глазам подкассетник и довольно долго изучал его.

– Ни хрена не написано тут, – пожаловался он наконец, – а жаль. Мне песня понравилась, я бы себе тоже такую кассету купил.

Из динамиков доносилось что-то уже совсем неудобоваримое.

– Вот это да! – растрогался Григорий. – Вот как надо петь! Понятно?

– Понятно, – усмехнулся Щукин. – Сейчас у того вон ларька тормознем.

– Зачем это? – встревожился Григорий.

– Сигарет у меня не осталось, – объяснил Щукин. – Нужно купить.

– А-а… Это можно. А если еще и пивка пару баночек взять?..

Глава 9

Машину они оставили в овраге, неподалеку от Алтынной горы. Времени было – ровно три часа ночи, до Алтынной горы оставалось еще примерно два километра.

– Ночь нам в помощь, – сказал Щукин Григорию, – самая воровская ночь. За полметра ничего не видно. Можно вообще не прятаться. Если будем вести себя тихо, то никто нас и не заметит.

– Не заметит, – проворчал Григорий, – я сам себя не замечаю уже. Ни пса не видно… Сейчас как навернусь в яму какую-нибудь…

– Смотри под ноги, – посоветовал Щукин.

– Тебе хорошо говорить, – огрызнулся Григорий, – а мне падать нельзя.

– Почему это?

– Потому что мое тело сейчас представляет из себя один большой синяк, – сообщил Григорий. – Если я упаду, то уже не встану.

Николай хотел сказать, что коль уж он так плохо себя чувствует, то и нечего было навязываться ехать, но не сказал. Все-таки Григорий не ради удовольствия здесь находится. А если у него дурной характер, то тут уж ничего не поделаешь.

Впрочем, Григорий злится еще, наверное, и потому, что Щукин не купил ему пиво. Ну, это уже был бы совершенный маразм – какое пиво в таком серьезном деле? Этот Григорий теперь казался Щукину совсем уж бесшабашным.

«Вполне возможно, – подумал Николай, – что нам придется сложить на этой Алтынной горе свои буйные головы. Уж мне-то точно абзац наступит, если ребята меня тут обнаружат. И узнают. Как я понял, поисками Студента занимаются люди Петровича, но, может быть, их контролирует кто-то из старой гвардии».

– Надеюсь, хоть с пути не собъемся, – пробурчал еще пыхтящий рядом со Щукиным Григорий.

* * *

Наконец, впереди на фоне темного неба замаячил огромный угольно-черный силуэт, словно великан, внезапно поднявшись, заслонил спиной небо.

– Вот она, – прошептал Григорий, – Алтынная гора… Большая какая…

– Большая… Потише говори, – посоветовал ему Щукин, – вдруг здесь уже есть кто-нибудь. Может, Петрович со своими товарищами решил тут засаду Студенту устроить…

– Да где они тут засаду-то устроят? – заозирался Григорий. – Поле вокруг, даже кустиков нет.

– Если человек ляжет на землю, его за два шага видно не будет, – проговорил Щукин, – такая темнота. Так что устроить засаду сейчас – проблема небольшая.

– Наверное, так, – согласился Григорий. – Вот помню, когда я сидел, у нас с зоны пятеро урок на рывок с лесобиржи пошли. Ночь тогда такая же была – темная, ни луны, ни звезд, ни хрена вообще… Так они к тому же и пробки вырубили по всей зоне… И пошли не таясь – типа, четверо конвой, а пятый на этап конвоируется… И никто в потемках ничего не заметил, их так и выпустили за ворота. Только потом спохватились. Но поздно, конечно, было… А что самое главное…

– Заткнись, – прервал Николай внезапно разговорившегося Григория, – гора совсем близко. Если кто тут есть… Короче, нас не должно быть слышно совсем. И не топай – ступай потише.

– Что же мне – на крыльях лететь? – обиженным голосом протянул Григорий. – Я не мотылек. Это я одного парня знал, который…

– И дыхалку тебе лучше поберечь, – зашипел на него Щукин, – нам еще на гору взбираться, а ты уже пыхтишь, как самовар…

Григорий некоторое время молчал. Старался переводить дух потише.

– Ладно тебе, – совсем тихо проговорил он, обращаясь к Щукину, когда они уже подошли к подножию горы, – то не делай, это не делай… А с дыхалкой у меня все в порядке. Просто после той… драки еще последствия… дают о себе знать… Дай мне закурить лучше…

– Нельзя, – сказал Щукин. Ему тоже жутко хотелось курить. – Нельзя нам курить. Табачный дым нас выдать может. Потерпи. Вдруг тут и в самом деле кто-нибудь есть?

– Да нет тут никого, – вздохнул Григорий. – Слышишь, совсем тихо вокруг…

«Слышу… – подумал Щукин. – Да, тихо… Непохоже, чтобы тут была засада. Знаю я этих Петиных братков: устроить засаду для них – значит расположиться на самой верхушке горы, развести костер, вызвонить из города проституток и два ящика водки и жарить шашлыки. Да и боевики Петровича, надо думать, такие же. А тут – даже малейшего шороха не слышно. Но… В любом случае надо быть осторожным. Так что от курения придется пока воздержаться».

– Ты просто сигарету в зубы возьми, – посоветовал Щукин Григорию. – И держи ее так – легче будет. Будто куришь. Я всегда так делаю, когда… когда мне моя толстая жена курить в комнате на разрешает… – нашелся Щукин, с легкой руки Григория приобретший в одночасье сестру и жену.

* * *

Григорий и Щукин взобрались на самую верхушку Алтынной горы.

– Посмотри! – шепнул Григорий. – Ни кустика, ничего… Где тут засаду устроить?

– Негде, – согласился Щукин. – Это хорошо, что голое пространство.

– Ага…

– Хотя, с другой стороны, и очень плохо, – продолжал Николай.

– Почему? – глупо спросил Григорий.

– А где мы сами прятаться будем?

– Сам же говорил – на землю ляжем. Раз ничего не видно.

На темном небосклоне вдруг показалась круглая, как шар кегельбана, луна. Белая, словно молоко.

– Вот так дело, – огорчился Григорий, – как назло прямо…

Щукин огляделся по сторонам – нет, никого тут не нет.

«А нам куда же? Времени-то немного осталось».

Луна зашла так же неожиданно, как и появилась. Потом показалась снова – не вся, краешек.

Щукин двинулся к правому склону горы.

– Ты куда? – спросил его Григорий.

– Там деревца вроде, – сказал Николай. – Видишь? Может, там где спрячемся…

Григорий кивнул и пошел впереди него к высившимся в темноте деревьям.

Его силуэт пару раз мелькнул в едва брезжущем лунном свете, а потом беззвучно исчез.

Щукин остановился.

– Григорий! – негромко позвал он.

Ничего в ответ он не услышал. Потом осторожно двинулся в ту сторону, где последний раз видел Григория.

– Григорий! – снова позвал он. – Ты куда исчез? Григо…

Сухая земля под его ногами вдруг осыпалась. Он взмахнул руками, чтобы не упасть, и внезапно оказался в совершенном вакууме и только спустя секунду понял, что куда-то летит.

Вернее – падает. Причем, кажется, вниз головой.

«Ничего себе! – мелькнула у него мысль. – Вот так поворот событий!..»

Он раскрыл рот, чтобы крикнуть, но не успел – что-то мокро хлюпнуло у него под руками, и Щукин вдруг с головой погрузился в какую-то лужу, больно ударившись о скользкое, видимо, глинистое дно локтями и коленями.

Примерно минуту он соображал, жив он или мертв. После того как пришел к выводу, что если чувствует пронизывающий холод от промокшей насквозь одежды и боль в ушибленных конечностях, то, наверное, пока еще не умер окончательно, Щукин стал прикидывать, где он может находиться.

– Мать твою! – раздалось у него над ухом. – Вот сука потная, попали…

– Кто тут? – вскрикнул Щукин и, прежде чем успел закрыть рот, догадался, что это внезапно пропавший невесть куда Григорий подал голос.

– Григорий, – отозвался Григорий.

– А я – Колян, – сказал Николай, с трудом поднимаясь на ноги.

– Очень приятно, – вежливо ответил Григорий, – так и знал, что ты тоже сюда угодишь. Здравствуй.

– Доброй ночи, дорогой товарищ, – сказал Щукин. – Что ж ты, падла, не крикнул мне, что здесь?..

– Не успел, – ответил Григорий. – Я так спиной приложился, что у меня дыхание отбило. Дышать не мог, не то что говорить. И ты сам ведь приказывал – не шуметь. Даже не топать.

– Где мы? – спросил Щукин, решив последнюю реплику Григория проигнорировать.

– В яме, наверное, – проговорил тот, – или в канаве какой. Провалились.

– Для канавы она слишком глубокая, – заметил Щукин.

– И широкая, – добавил Григорий. – Вот луна, сука. Когда не надо, светит, когда надо – не светит.

Николай вытащил из кармана зажигалку и, чиркнув, добыл желтовато-красный лоскуток пламени и осмотрелся.

– Покурим! – обрадовался Григорий.

– Да подожди ты…

Яма, куда они попали, представляла из себя типичный зиндан – метра три в диаметре и метра четыре в высоту. Примерно – из-за темноты Николай с трудом мог определить, где начинается небо, где кончаются сырые, гладко обкатанные земляные стены.

– Вот мы и спрятались, – ухмыльнувшись, заявил Григорий, – здесь нас точно никто не найдет.

– Спрятались… А как мы отсюда выбираться будем, ты подумал? Как бы не пришлось нам сидеть тут всю ночь, а утром кричать случайным любителям загородных пикников, звать на помощь…

– Да за ночь тут околеть можно, – добавил Григорий, – в яме почти по щиколотку какой-то вонючей воды.

Щукин потушил зажигалку.

– Слушай, – проговорил вдруг Григорий, – сколько сейчас времени?

– Половина четвертого, – ответил Николай.

– Ну вот видишь, – сказал Григорий, – еще полчаса ждать. А убедиться, что тут никого нет, мы уже успели…

– Ну и что? – мрачно осведомился Николай.

– Давай пока вылезем, погреемся немного, – предложил Григорий, – а то я весь промок. А в четыре часа снова залезем.

«Так вот в чем причина его веселья! – подумал Щукин. – Он не понял еще, что мы тут надолго застряли».

– Милый Григорий, – сдавленно проговорил Николай, – как ты собираешься выбираться отсюда?

– А что? – насторожился Григорий.

Он поднялся на ноги и, вытянув руки, пошлепал ладонями по земляным стенам.

– Ой, – испуганно проговорил он, – ничего себе… И высоко тут?

– Не знаю, – ответил Щукин, – темно очень. Видно плохо. А когда падал, я не успел определить.

– Я тоже, – растерянно ответил Григорий. – А примерно?

– Метра четыре.

– Сколько?!

– Четыре метра, – повторил Щукин, – если не больше.

Григорий тяжело вздохнул и замолчал.

– Да… – проговорил он наконец, – вот уж попали так попали…

Щукин ничего не ответил. Он был занят тем, что, опершись о стену ямы, стоял на одной ноге и пытался вытряхнуть из ботинка попавшую туда воду и грязь.

Рука вдруг соскользнула – и он лицом вниз полетел в лужу.

– Ну хоть покурить теперь можно? – снова горько вздохнув, спросил Григорий.

– Теперь – можно, – ответил Щукин, сплевывая вонючую жижу изо рта.

Он сунул руку в карман и вытащил оттуда расползшуюся пачку. Открыл ее и вылил оттуда воду с остро пахнущим серовато-коричневым месивом, которое раньше называлось сигаретами.

– Сейчас сразу две выкурю, – мечтал Григорий, – или три.

Щукин попытался припомнить, нет ли у него в кармане какого-нибудь окурка. Нет вроде…

– Ну, давай мне сигарету! – толкнул его локтем Григорий. – Скорее!

– На! – Щукин шлепнул в его протянутую ладонь то, что осталось от сигаретной пачки.

* * *

– Тише! – вдруг шепнул ему на ухо Григорий. – Кажется, кто-то… Слышишь?

Щукин вот уже полчаса не слышал ничего, кроме лязганья собственных зубов и зубов Григория. Ночь выдалась на редкость холодной, и грязная вода на дне ямы обволакивала ноги, словно куча больших змей. Крепко сжав окаменевшие от холода челюсти, Щукин прислушался.

– Да, – тихо ответил он Григорию, – чьи-то шаги…

Тот закивал головой.

– Что я говорил? Я же говорил, что они появятся не раньше чем в четыре.

Знаком Щукин велел ему замолчать.

– Ладно… – шепнул еще Григорий.

Человек, находящийся на вершине Алтынной горы, остановился – шаги прекратились.

«Это скорее всего Студент, – подумал Щукин, – пешком пришел. Он что – из самого города шел пешком? Петрович – тот на машине бы подъехал. А звука автомобильного двигателя вроде не было…»

Где-то вдали загудела машина. Звук приближался довольно быстро.

«А вот и второй участник сегодняшней встречи, – проговорил Щукин про себя. – Петрович, судя по всему. Через несколько минут начнется…»

Человек на вершине горы минуту стоял неподвижно. Потом он направился, судя по приближающимся звукам шагов, в сторону ямы.

Григорий встревоженно поднял голову. Потом, едва заметно усмехнувшись, посмотрел на Николая.

– Вот будет номер, если он к нам на головы свалится, – шепнул он.

Щукин оскалил зубы и погрозил ему пальцем.

– Молчу, молчу…

Человек остановился у самого края ямы. Значит, он знал о ней. Видимо, бывал тут раньше.

«Ну да, точно, – подумал Щукин. – Если человек наверху – это Студент, а скорее всего это так, то, естественно, он назначил встречу на том месте, которое хорошо знает».

Человек на краю ямы проделывал какие-то странные манипуляции. Потом он облегченно вздохнул, и в рукав Щукина вдруг ударилась тоненькая теплая струйка. Первым желанием Щукина было отодвинуться подальше от зловонной струйки, но он вовремя сообразил, что шевельнуться сейчас – это выдать себя с головой. Еще до начала встречи, не успев ничего узнать.

Николай крепко сжал зубы и старался не дышать. Думать о чем-нибудь другом. О чем-нибудь другом думать никак не получалось.

«Не мог прямо на месте помочиться, – клокотало у него в голове, – обязательно нужно было к яме отходить. Культурный какой, сука. Нет, это не Петрович. Это Студент. Очень приятно. Первая встреча после зоны состоялась. Хорошо еще, что все это мне на одежду попало, которую я потом, конечно, выброшу, а не в лицо. Если бы в лицо, то я скорее всего пошевелился бы и выдал себя… Как же он долго, однако. Специально, что ли, терпел до ямы? Или это у него ритуал такой – как только оказался на Алтынной горе, обязательно нужно помочиться в яму. Кидают же люди монетку в море – примета, говорят, такая…»

Струйка, наконец, иссякла. Человек повторил свои манипуляции – застегнулся – и отошел от ямы.

Григорию все это, видимо, показалось жутко смешным – когда Щукин повернулся к нему, он неслышно хихикал, закрыв ладонью рот. Увидев, что Николай на него смотрит, он тут же замолчал и отвернулся к стене. И начал издавать какие-то странные звуки, похожие на рыдания.

Мотор автомобиля смолк.

– Это Петрович подъехал, – прошептал Григорий. – Оставил машину у подножия горы. Сейчас он заберется на вершину. Осталось минуту ждать.

– Ну, здорово, Студент, – грянуло ровно через минуту.

Щукин узнал этот голос – это Петрович. Один, как и обещал.

– Здравствуй, – ответил ему Студент ровным и как будто очень усталым голосом.

Так Николай первый раз за долгое время услышал голос Студента. И вспомнил, что этот голос не изменяется ни по шкале интонации, ни по шкале громкости. Всегда остается таким – голосом смертельно усталого человека.

* * *

– Искали тебя, искали, – проговорил Петрович. – Такой шухер подняли… Извиняемся. Приказ сразу не так поняли. Нам-то и надо было – просто поговорить. Да и тебе, видно. Что хотел сказать?

Студент бесцветно усмехнулся.

– Чего вы от меня хотите? – спросил он.

– А то ты не знаешь, – ответил Петрович. – Ты с лекарствами умеешь обращаться? Умеешь, – подтвердил он, хотя Студент не сказал ни слова. – Вот и поможешь нам немного. Хорошие бабки иметь будешь… Тем более что нам стало известно про ту самую бумажку.

– Какую бумажку?

– На которой журналист все наглядно изобразил – как «йогурт» варить, – пояснил Петрович, – которую твоя телка с собой увезла, когда ее мужа мусора поластали. Телка-то теперь у тебя?

– Откуда вам это известно? – спросил Студент.

– От верблюда, – коротко ответил Петрович, – об этом только глухой не слышал… Ладно, Студент, соглашайся. Мы с тобой таких бабок нагребем, каких ты никогда в жизни не видел. Даже по телевизору. Понял?

– Знаю я ваши бабки, – отозвался Студент, – я же вас отлично знаю. Как только технология этого дерьма наладится, от меня одно воспоминание останется. Если есть возможность деньги не платить, вы их никогда не заплатите…

– Боишься меня, значит? – коротко хохотнул Петрович. – Одного сюда вызвал. На работу ко мне идти не хочешь… Соглашайся, Студент, а то хуже будет.

Студент усмехнулся.

– Смеешься?! – повысил голос Петрович. – Да ты пойми, такой шанс тебе раз в жизни выпал! Ведь на тебе уже можно крест ставить! Ты же ни на что больше не способен, кроме как на то, чтобы с братвой дружить! Ты и срок отмотал, и изо всех больниц тебя повыгоняли. Ты думаешь, тебе власти дадут заниматься медициной? Хрена лысого!! – Петрович уже кричал. – У тебя, Студент, одна дорога – к нам! Ты понял?!

Студент не произнес в ответ ни слова.

– Ты же за две недели так обогатишься, что на Канары сможешь переехать!! – продолжал орать Петрович. – Или купить себе этот сраный город!

– Я не хочу, – негромко проговорил Студент.

– Что?

– Покупать этот город, – пояснил Студент, – он мне не нравится.

Петрович немного помолчал.

– Псих, – проговорил он наконец, – псих ты, и все. Эти, как их… памятники лепишь… Как их… скульптуры. Уже тысячу их сделал, а они все одинаковые. Псих ты, понял?! И телка эта твоя! Жена журналиста, которого поластали!! Думаешь, никто не знает, что ты хочешь с ней сделать? Ты псих!

– Заткнись, – сказал Студент, и в его голосе прозвучало столько силы, что Петрович неожиданно замолчал.

– Ладно, – снова заговорил Петрович, – это все меня не волнует, телка твоя и скульптуры твои… Если не хочешь на нас работать, тогда отдай нам ту записку. В смысле – продай.

– Нет, – коротко сказал Студент.

Петрович опешил.

– Почему? – спросил он.

Студент молчал.

– Я тебе такую кучу бабок за записку отвалю, что ты завтра в Штаты свалишь и будешь там, как король, жить, – заговорил Петрович. – Ты прямо, в натуре, как ненормальный… От счастья своего отказываешься.

– Из города меня не выпустят, – проговорил Студент, и Щукину показалось, что разговаривает он с самим собой, а не с Петровичем, – мною теперь ФСБ заинтересовалась… И следят за мной – выслеживают. Я чувствую.

– Продай бумажку, – предложил Петрович, – и я тебя из города вывезу.

– Нет, – сказал Студент, – как только я тебе бумажку продам, ты меня сразу же убьешь. У тебя же нет гарантии, что я копии с записки не снял.

Петрович проворчал что-то невнятное. Потом прокашлялся и чиркнул зажигалкой. В яму долетел ароматный дымок дорогих сигарет.

Григорий шумно сглотнул слюну.

– Тихо ты! – шепнул ему Щукин.

– А вот если… – начал было Петрович, но был тут же прерван Студентом:

– Подожди!

– Что такое?

– Я слышал, кто-то разговаривает, – растягивая слова, произнес Студент.

– Да? – удивился Петрович. – А я ничего не слышал. Тихо все.

Григорий замер. У Щукина даже прекратилась дрожь – на секунду он и забыл, что сильно замерз.

– Ты не выполнил условия, Петрович, – медленно проговорил Студент. – Я же поставил условие – чтобы ты один приехал.

– Я и приехал один, – сказал Петрович, как показалось Щукину, не очень уверенно.

– Помолчи, – тихо попросил его Студент.

Довольно долго стояла полная тишина. Было слышно, как где-то далеко-далеко, может быть, у моря, прокричала ночная птица.

– Ну что? – раздался наконец насмешливый голос Петровича. – Услышал что-нибудь?

Студент ничего не ответил.

– Послышалось тебе, – констатировал Петрович, – спокойнее надо быть.

– Послышалось, – повторил Студент.

И хотя в его голосе совсем не чувствовалось уверенности в том, что он сказал, Щукин едва смог удержаться от вздоха облегчения. Повернулся к Григорию – тот радостно и глупо улыбнулся, как бы говоря: «Вот видишь, а ты боялся»!

– Что-то я не пойму, – снова раздался голос Петровича, – если ты и работать на меня не хочешь, и записку журналиста мне не хочешь продать, зачем в таком случае назначил мне встречу?

– А ты не догадываешься? – спросил Студент.

– Гы, – отреагировал Петрович, – я догадываюсь, что боишься меня. Что – не так?

Студент молчал.

– То-то ты все по сторонам оглядываешься, – продолжал Петрович, – и от каждого шороха вздрагиваешь. Хочешь знать, не привез ли я с собой своих людей?

Студент молчал.

– А зачем они мне? – хохотнул Петрович. – Я тебя и сам задушу… Давай, говори, где записка находится…

«Сейчас Петрович держит себя уже не так, как в самом начале встречи, – подумал вдруг Щукин. – Теперь, когда он убедился, что Студент не собирается с ним сотрудничать, Петрович открыто вызывает его… не могу пока понять, на что вызывает его Петрович. Он так и не получил ответа на свой вопрос – зачем же Студент назначил ему встречу? А я, кажется, начал догадываться…»

– Скажешь или нет? – продолжал разоряться Петрович. – Здесь никого нет, я тебя сейчас скручу и до утра пластать буду, покуда не скажешь… А утром, если ты живой, конечно, останешься… Эй! – голос Петровича вдруг сорвался на крик. – Ты чего!! Ты чего?! Студент, я пошутил! Шуток, что ли, не… Убери ствол, говорю!

И Щукин невольно вздрогнул, когда в темное небо взвился пронзительный вопль Петровича:

– Братва! Убивают!!

* * *

Ночной воздух почти сразу же наполнился выстрелами и криками.

– Братки, – ошарашенно прошептал Григорий, – Васек и Лысый… Я их по голосам узнал. Откуда они, интересно, взялись? Они, наверное, в машине приехали – с Петровичем, – предположил он. – Ну, точно – Петрович же не такой дурак, чтобы на встречу со Студентом одному ехать. Они следом за Петровичем из машины вышли и незаметно к вершине горы подкрались… А то, что Петрович тут плел, будто Студента не боится, так это он врал. Петрович всех боится – потому и отмороженный такой…

«Что ж, неплохой психологический анализ, – неожиданно спокойно подумал Щукин. – И предположение Григория довольно правдоподобно. Не могли же братки находиться тут еще до того, как приехал Петрович. Они бы услышали, конечно, как мы здесь с Григорием кувыркались… А впрочем, неважно, как эти бандиты – Васек и Лысый – сюда попали. Важно то, что теперь происходит на поверхности горы. Вот посмотреть бы. А ну как пристрелят сейчас Студента? И единственная ниточка, ведущая меня к разгадке того странного положения, в которое я попал, оборвется».

– Вон он! Вон он! – прорвался сквозь шквал грохочущих выстрелов голос Петровича, – Стреляй, а то уйдет!! А ну, дай я сам!

Загремела автоматная очередь. Потом – еще одна.

– Ого-го… – испуганно пробормотал Григорий, инстинктивно втягивая голову в плечи. – Они бы еще сюда базуку приволокли…

К яме приближался топот бегущих ног. Спустя мгновение через нее перелетело чье-то сухопарое тело. Сразу же после этого яма вдруг наполнилась криком ужаса.

Щукин с Григорием прильнули к стенкам ямы, а между ними – в самую середину – в лужу звучно шлепнулся человек.

«Студент», – почему-то мелькнуло у Щукина в голове.

Человек какое-то время не шевелился. Потом вынырнул из лужи, и Щукин услышал наполненный радостью голос:

– Кажись, целый…

– Пока, – негромко добавил Григорий.

Человек вскочил на ноги.

– Кто тут? – прошептал он, вглядываясь в темноту. – Кто…

«Нет, это не Студент. Я бы голос Студента теперь из тысячи других голосов узнал».

– Где он?! – орали наверху. – Куда он подевался?!! Он же только сейчас?..

– Петрович! – долетело еще. – Ты живой?! Где ты?

– Я зде-есь! – услышал Щукин голос Петровича где-то далеко. – А где Студент?

«Не Петрович, – с облегчением подумал Николай, – а то что бы мы тут с ним делали?..»

– Па… Пацаны… – тихо позвал свалившийся им на головы гость. – Я тут…

– Заткнись ты! – прошипел Григорий, вдруг бросаясь на совершенно не сопротивляющегося от страха и неожиданности братка. – Закрой хлеборезку, падла!

– Гриша! – узнал вдруг браток. – Ты как тут оказал…

Договорить он не успел. Григорий схватил его за горло и, сноровисто сбив с ног, навалился на него.

– Я тебе покажу, – хрипел Григорий, тыча несчастного братка мордой в глубокую лужу. – Я тебе покажу, как своих предавать! Гнида, сучара рязанская… Кто меня ногами мудохал? Кто меня башкой в мусорный бак пихал?..

Наверху все стихло. Подозрительно тихо стало.

– Не шуми! – шепнул Щукин обезумевшему от неутолимой жажды мести Григорию. – Если они нас заметят сейчас, нам крышка! У них же стволов полно…

«А Студент-то, судя по всему, опять сбежал, – между тем подумал Щукин. – Петровича ему, правда, не удалось завалить, зато сам смылся. Кажется, невредимый. Это ведь он перепрыгнул через нашу яму. Он один знал о ее существовании и умело использовал свои знания, уходя от погони. А один из преследователей на его уловку попался и теперь у нас в гостях».

– Получай, козел! – продолжал хрипеть Григорий, взобравшись верхом на уже почти не шевелящегося братка. – Будешь, падла, знать!

– Братва! – раздался вдруг крик очень близко. Похоже, кричащий стоял на краю ямы. – Братва, тут яма какая-то!..

К краю ямы подбежал еще один человек. Щукин бросился на Григория и, одной рукой крепко обхватив его за шею, а второй – зажимая рот, оттащил его в свой угол.

Григорий размахивал руками и мычал что-то нечленораздельное сквозь ладонь Щукина – рвался в бой.

– Там шевелится кто-то, – сообщили сверху.

– Да? – Щукин узнал голос Петровича.

– Эй, кто там?!

– Студент! – заорал Петрович. – Это ты там, дорогой мой человек?

Полузадушенный, вынырнул из лужи браток. Силясь произнести хоть слово, он встал на четвереньки и фыркал, разбрызгивая вокруг воду.

– Студент? – снова спросил Петрович.

– Ма… ма… – выговорил браток.

– Мочи!! – вдруг дико заорал Петрович, и звуки выстрелов заметались между стенами ямы.

Григорий тихо охнул, судорожно схватив Щукина за плечо. Браток закричал, когда пули сшибли его с колен, и что-то простонал, умирая, когда одна из пуль разнесла ему череп. Браток скрылся под водой, пули еще некоторое время звучно шлепались на дно ямы.

Потом все стихло.

– Эй! – позвал Петрович, – Кто живой там остался? Студент?!

– Готово! – браток, стоящий рядом с Петровичем, сплюнул в яму. – Вот и нет нашего Студента.

– Погоди-ка! – проговорил вдруг Петрович. – А где Лысый-то?

– Н-не знаю, – ответил бандит, – вроде тут где-то был. Когда Студент в эту сторону побежал, он сразу за ним кинулся…

– Та-ак, – зловеще протянул Петрович, – ты уверен, что там – в яме – Студент был, а не Лысый?

– Не знаю я, – ответил бандит и, должно быть, развел руками, – темно там, как в жопе у медведя, не видно ни хрена…

– Если там Студент, – задумчиво сказал Петрович, – значит, Лысый должен быть где-то здесь. Лысы-ый! – заорал Петрович. – Отзовись!

Лысый отозваться никак не мог.

– Лысый!! – надрывался Петрович. – Ты где?!! Мы Студента завалили!

Покричав несколько минут, он смолк так же неожиданно, как и начал кричать.

– Знаешь что? – негромко проговорил он. – Это мы, кажись, Лысого завалили, а не Студента. Если бы Студента, то Лысый тут был бы. Он далеко не мог убежать, да и не надо ему убегать. А выстрелов с этой стороны я не слышал. Пристрелить его Студент не успел. Лысый, значит, в эту яму свалился, а мы его замочили…

«Здраво рассуждает, – отметил Щукин, – соображалка у него работает немного…»

– Не мы, – подал вдруг голос бандит, – а ты… Я-то здесь при чем?..

– Чего-о?.. – угрожающе протянул Петрович. – Ты на кого хвост поднимаешь, куцик? Сказал – мы замочили, значит, мы…

– Ни хрена! – злобно захрипел бандит. – Ты что, Петрович, подставить меня хочешь? Братве скажешь, что я виноват, так меня на сходке и долбанут! Что я тебя – не знаю, что ли?

– Ничего тебе не будет, – проворчал Петрович, – и не вякай вообще. Я – авторитет среди братков, а ты кто? Будешь говорить, что я велю, падла!

– Пошел ты! – закричал вдруг бандит. – Сам его замочил и на меня сваливаешь! Значит, уже не мы его убили – значит, уже я во всем виноват. Ах ты, гнида магаданская, да тебя давно пора…

Выстрел, раскатившийся эхом под начинающим уже светлеть небом, оборвал его речь.

Сверху посыпались комья мокрой земли, а спустя секунду на плавающий в воде труп свалился еще хрипящий бандит.

– Вот тебе, сука! – пыхтя, пробурчал Петрович, еще несколько раз выстрелив в яму.

Браток дернулся и затих.

Петрович какое-то время еще стоял на краю ямы. Щелкнула зажигалка, и снова ноздри Щукина и Григория защекотал ароматный сигаретный дымок.

– Что это я? – внезапно заговорил стоящий один на краю ямы Петрович. – Ваську завалил… И поспорили-то зря – можно было сказать, что Лысого Студент застрелил. Я как-то сразу не сообразил, а Васька попер на меня… А я его… Придется братве сказать, что их обоих Студент кончил. Ну и хрен с ними!

На сочащуюся кровью спину бандита, неподвижно лежащего у ног Щукина, смачно шлепнулся увесистый плевок. Вслед за ним ярко-красным огоньком промелькнула сигарета и, зашипев, погасла, скатившись со спины застреленного бандита в лужу.

– А Студент-то ушел опять, – проговорил еще Петрович, – вот блядюга… Прямо неуловимый какой-то. Ладно, найду. Знаю еще одно местечко…

– Какое? – чуть не закричал Щукин.

Но Петрович ничего больше говорить не стал. Он еще раз плюнул в яму и неторопливо направился прочь.

* * *

«ВЫХОД» – загорелась красными огненными буквами табличка над стеклянными дверями аэропорта.

«Выхода нет», – с окончательной уверенностью понял Рустам.

Теперь вопрос, который последнее время страшно мучил его, больше не горел в исколотом его мозгу. Теперь для Рустама все было предельно ясно. И вместе с тем ничего ясно не было.

«Я должен убить Щукина, – так думал он, – но я не могу убить его. Не знаю почему. Не могу. И в то же время я знаю, что не могу не убить его. Должен убить. Я привык лишать жизни других людей и ничего иного никогда не делал и делать не буду. Я не выбирал этой профессии. Это тот случай, тот злополучный день, когда я застал Гульнару в постели с ее сраным гусем. Оттуда все пошло. Смерть, которую я тогда увидел, шла за мной до этого самого дня. И невозможно оторваться от нее хотя бы на один шаг. Если ты всю жизнь был собакой, то до последних своих дней будешь огрызаться на кошек. Как мой двоюродный дядя Ахмет – так долго сидел в тюрьме, что ничего, кроме тюрьмы и тюремных понятий, не помнил. Он даже не был уверен, что его звали Ахмет. Может быть, это имя не было тем именем, что дала ему мать, но, кроме этого „Ахмет“, он не помнил другого. Когда Ахмет освободился, он не отправился домой, потому что забыл само понятие дома, а бродил по улицам, удивляясь тому, что такое множество людей ходит в разнообразных одеждах и без конвоя – и клацал чифирными зубами, замечая в толпе красные ментовские околыши…

Это мое последнее дело, – стучало в голове Рустама, когда он рассеянно шел через пеструю толпу только что прибывших отдыхающих, – дальше я ничего не вижу. Но почему-то ясно чувствую, что – конец. Одно только осталось неясным – что я буду делать, когда лицо Николая Щукина замаячит в сетке прицела? Кто хочет его убить? За что?»

Рустам вдруг подумал, что никогда он подобными вопросами не задавался. Какая разница – за что приговорен тот или иной человек, чью фотографию передавали Рустаму посредники. Главное то, что этот человек должен умереть.

Рустам вдруг вспомнил отражение собственного лица в зрачках последнего убитого им человека.

И содрогнулся.

Душевная болезнь, дремавшая в нем с самого его рождения, теперь наполняла ядовитым дурманом его тело.

«Нет, ведь не Щукин виноват в том, что я медленно умираю, потому что с каждым убитым мною человеком погибает какая-то часть меня, – думал Рустам. – Это я начал чувствовать уже давно. С того самого момента, когда первый раз в жизни провалил задание. Но и тогда это странное чувство не появилось внезапно – оно словно было разбужено. Болезнь? Да, я болен. И самой главной моей ошибкой было то, что я не умер тогда, когда сделал с Гульнарой и ее ублюдком то, что сделал. А пошел служить – туда, где меня научили искусству убивать и объяснили, что не каждое убийство может повлечь за собой возмездие. Неправда – это я только сейчас понял. Возмездие – вот оно. Пришло».

Рустам внезапно вздрогнул и, остановившись, оглянулся, точно боясь увидеть сияющего человека с большими белыми крыльями за спиной и пылающим мечом. Этого человека он видел на картинке, которую как-то в толпе на улице сунул ему в руку длинноволосый и бородатый православный священник.

– Амир? – наморщившись, вспомнил Рустам. – Да, Амир. Это он получал заказ.

И Рустам пошел дальше – к выходу из аэровокзала, припоминая, как можно в этом городе найти Амира. У него не было записной книжки с адресами, но было несколько заветных телефонных номеров, позвонив по которым Рустам мог выяснить у своих многочисленных безликих и неуловимых посредников все, что угодно. Почти все.

Он дошел до ближайшего таксофона и снял трубку.

«Посредники не будут задавать лишних вопросов, – подумал Рустам, – мне доверяют. И если я спрашиваю адрес Амира, значит, так нужно для дела».

Он набрал номер, дождался сигнала соединения и бездумно проговорил несколько слов пароля.

Все равно ему нужно было звонить по этому телефону, чтобы узнать местонахождение тайника, в котором было спрятано оружие. Такие тайники располагались почти в каждом городе страны, и, уж конечно, один из тайников находился в этом городе – одном из крупнейших отечественных курортных центров.

* * *

Амир видел Рустама всего один раз – мельком и давным-давно. Поэтому ничего удивительного не было в том, что он не узнал человека, который стоял на пороге его квартиры. Амир только удивился немного тому, что этот совершенно незнакомый ему человек со скрипичным футляром в руке постучал условным стуком.

– Ты кто? – спросил Амир по-казахски, потому что все-таки признал в пришельце своего соплеменника.

Рустам назвал свое имя.

На лице Амира не отразилось ничего. Тем не менее до крайности взволнованный, он отступил на шаг, пропуская гостя к себе.

Они прошли на кухню, и Амир плотно закрыл за собой и гостем кухонную дверь. Рустам с Амиром разговаривали недолго. И ничего никому из тех, кто находился в квартире, не было слышно. За все это время из-за закрытой двери долетело только восклицание Амира на казахском языке:

– Зачем тебе координаты заказчиков?! Так не полагается! – и едва слышный глухой и бубнящий говор Рустама.

Через десять минут Рустам покинул квартиру Амира, получив информацию, за которой приходил.

Он вышел во двор, оглянулся и, поудобнее перехватив футляр, пошел – но не к выходу из двора, а к подъезду дома, располагавшегося напротив того дома, где жил Амир. Стараясь, чтобы никто не обратил на него внимания, Рустам вошел в подъезд, поднялся на последний этаж и открыл незапертый люк, ведущий на чердак.

Аккуратно закрыл за собой люк, вышел на крышу и цепким взглядом оглядел впереди стоящий дом. Определил окно в той комнате, где он был еще несколько минут назад, кивнул самому себе, опустился на колени и открыл скрипичный футляр, в котором, конечно, никакой скрипки не было.

Рустам достал разобранную на составные части снайперскую винтовку и принялся за дело. Через минуту в его руках уже строго и грозно поблескивало оружие, полностью готовое к использованию.

* * *

Амир, как уже говорилось выше, был неглупым человеком. Он понимал, что не дать координаты Пети Злого и Филина такому человеку, как Рустам, значило обречь себя на мгновенную смерть. Поэтому Амир выложил все, что знал о людях, заказавших Щукина. Только спросил Рустама, не справившись с приступом естественного изумления:

– Зачем тебе это нужно?

Рустам ничего не ответил. Потому что он и сам точно не знал, что будет делать дальше. Его желанием – не вполне определившимся и не вполне осознанным – было разобраться во всем происходящем. Это не значило, что он поехал бы к Пете именно за тем, чтобы расспросить того.

Рассудок Рустама все сильнее затягивало паутиной безумия. Он совершенно уверился в том, что это задание для него будет последним, поэтому старался действовать так, чтобы у него осталось еще немного времени.

Для того чтобы дать Щукину лишний шанс спастись?

Или для того чтобы убедить себя, что его дорога смерти, по которой он идет вот уже несколько долгих лет, неправильна?

Амир вздохнул и поднялся со своего кресла. Он понимал: все, что он может сделать, это либо немедленно уехать из города, либо сейчас же позвонить Пете Злому и рассказать ему о визите Рустама.

Первый вариант Амиру не подходил: сниматься с насиженного места, где он постепенно обрастал многочисленными родичами, и ехать неизвестно куда, причем не имея гарантии, что там его не разыщут люди алчущего мести за предательство Пети, – это Амиру совсем не нравилось. Второй вариант, по мнению Амира, был более приемлем.

Однако и в этом случае следовало соблюдать осторожность. Амир прекрасно знал Рустама и понимал, что и тот может принять меры к тому, чтобы Амир не смог разглашать информацию.

Поэтому Амир оглянулся на запертую входную дверь и подошел к окну. Он взялся обеими руками за створки штор, чтобы задернуть их, но вдруг похолодел, заметив блеснувший с крыши противоположного дома под случайным солнечным лучиком стеклянный сегмент оптического прицела снайперской винтовки.

Широко раскрыв рот, Амир застыл на месте.

А через мгновение невидимая человеческому глазу пуля почти бесшумно прошила двойную раму окна в комнате Амира и расплющилась в стене, в миллионную долю секунды пронизав пространство комнаты и голову ее хозяина.

Амир, не издав ни звука, рухнул на колени и неловко повалился на пол, заливая его своей кровью.

На крыше противоположного дома Рустам деловито сложил винтовку, убрал ее в футляр и спустился во двор тем же путем, каким поднялся.

* * *

Когда стих вдалеке рев двигателя автомобиля Петровича, молчавший до этого Григорий сказал задумчиво:

– О чем они вели речь – Студент и Петрович, – ни хрена я не понял… Ты что-то говорил о какой-то вещи, которую Студент у Наташи спер и которую бандиты хотят себе забрать… Это записка какая-то?

– Ну да, – невнятно ответил Щукин.

– А почему Петрович говорил, что эта записка раньше журналисту принадлежала?

– Я и сам удивляюсь, – пожал плечами Щукин, – так запутано все. Должно быть, братки ошибаются. Я-то точно знаю, что записка принадлежит Наташе. И именно Наташе ее нужно вернуть.

Григорий почесал в затылке.

– А что за записка-то? – спросил он. – Что в ней написано? Петрович говорил о технологии…

– Потом все объясню, – пообещал Щукин, – долго рассказывать, а у нас времени нет. Уже светает. Тебе очень приятно в яме с двумя трупами сидеть?

– Не очень, – признался Григорий, – да дело-то не в этом. Представляешь, что будет, если мы выбраться отсюда не сможем, а утром нас тут заметят… и эти трупы тоже заметят. Вызовут мусоров, а те… Пришьют двойное убийство, потом объясняй, что ты не верблюд…

Щукин усмехнулся.

– Отвернись-ка на минутку, – велел он.

– Зачем? – удивился Григорий. – Ты поссать, что ли? Давай, не стесняйся, чего я там не видел…

– Отвернись, говорю, – повторил Щукин.

– Раскомандовался, – проворчал Григорий, но приказание исполнил.

Щукин достал из кармана острейший нож, с которым почти никогда не расставался. Нож был с виду перочинный – никакая экспертиза не доказала бы принадлежность его к холодному оружию, но бритвенной остроты лезвие и удивительная прочность стали делали этот нож довольно опасным предметом.

Щукин оглянулся на стоящего спиной к нему Григория, нагнулся и в несколько движений отмахнул кисть руки у ближайшего к себе трупа.

Выпрямился.

– Все, что ли? – проговорил Григорий, нетерпеливо посвистывая.

– Погоди…

Николай несколько раз встряхнул отрезанную кисть, чтобы стекла основная часть крови, потом, снова наклонившись, отрезал полу куртки трупа и аккуратно замотал в нее кусок плоти.

И положил в карман.

Только теперь он позволил себе брезгливо сморщиться и сплюнуть.

– Не люблю расчлененки, – пробормотал он почти неслышно, – и в мясные лавки с детства ходить не могу.

– Чего? – переспросил Григорий, поворачиваясь.

– Ничего, – ответил Щукин, пряча нож в карман.

Григорий подозрительно покосился на него.

– Странно ты как-то… – начал было он, но Щукин тотчас прервал его.

– Давай сделаем так, – предложил Николай, – я встану около стены, упрусь в нее руками, а ногами в противоположную стену, чтобы не соскользнуть, а ты заберешься мне на плечи и постараешься достать руками до края ямы. А потом мне поможешь выбраться.

– Давай, – согласился Григорий.

Щукин утвердился возле стены. Григорий, кряхтя и постанывая, вскарабкался ему на плечи, едва не отдавив грязной подошвой башмака правое ухо Николая.

– Ну, как? – спросил Щукин. – Давай быстрее, а то мне тяжело…

– Не достаю я, – сдавленным голосом ответил Григорий, – немного не достаю…

– Попробуй еще, – посоветовал Щукин и накрепко стиснул зубы – ботинок Григория шваркнул его на этот раз по левому уху.

– Не… не получается…

– Тогда слезай!

Григорий спрыгнул с него и, не удержавшись на ногах, упал, ткнувшись носом в быстро остывающие трупы.

– Тьфу, черт! – гадливо поморщился он, выпрямляясь. – С мертвецом поцеловался… Что же нам делать-то? Яма глубже, чем я думал. Если мы, даже встав один на другого, не достаем до ее края, то…

– То надо найти какую-нибудь подставку! – сказал Щукин.

– Подставку? – удивился Григорий. – Где – здесь? Здесь ничего такого…

Тут он осекся и посмотрел на Николая. Щукин, в свою очередь, посмотрел на него, вздохнул и перевел взгляд себе под ноги.

– Этих… что ли? – почему-то шепотом спросил Григорий.

– Другого выхода нет, – проговорил Щукин, – придется использовать мертвецов в качестве подставки. Неприятно, а что делать?..

* * *

Через полчаса они выбрались из ямы, а через полтора часа уже находились в центре города. Джип, на котором они доехали до Алтынной горы, оставили неподалеку от города, а в город вошли пешком.

Давно уже рассвело. Появившиеся на улицах первые пешеходы неодобрительно косились на Григория и Щукина, а некоторые даже переходили на другую сторону улицы.

– Чего это они? – удивлялся Григорий. – Смотрят на нас… как на мамонтов.

Щукин пожал плечами. Желания объяснять своему приятелю, почему два дрожащих от утреннего холода, промокших насквозь человека в одеждах, густо облепленных грязью, всеобщего восторга вызывать не могут, у него не было. У него вообще не было никаких желаний, кроме одного – залезть в горячую ванну, а потом в теплую постель. Однако в ближайшее время это Щукину явно не светило.

Возле какой-то забегаловки, вроде той, куда Щукина приводил бородатый художник Миша, Григорий неожиданно притормозил.

– Погоди, – сказал он, – у тебя деньги какие-нибудь остались?

– Какие-нибудь остались, – устало ответил Щукин и подумал, что голос у него теперь, должно быть, похож на голос Студента.

– Пойдем, выпьем по сто граммов, – предложил Григорий. – Хоть погреемся, а то так можно и воспаление легких схватить.

«И правда, – подумал Щукин, – сто граммов сейчас не помешают. Шутка ли – всю ночь провести по щиколотку в воде. Я так замерз, что, если бы нам подали водку горячую, я думаю, выпил бы ее без отвращения».

Забегаловка в такой ранний час оказалась открыта, и мало того – полна похмеляющегося народа, на фоне которого Щукин с Григорием смотрелись не так диковинно, как на фоне спешащих на работу людей.

Николай занял длинноногий столик, пить за которым можно было только стоя, и в ожидании ушедшего за выпивкой Григория уставился в окно.

– А вот и я! – появился изрядно повеселевший Григорий.

«Тяпнул, что ли, прямо у стойки, не дожидаясь меня? – устало подумал Щукин. – А, плевать… Вон – улыбается. Странно выглядит улыбка на покрытом синяками и ссадинами лице».

Они выпили.

– У меня тут одна мысль появилась, – закуривая, сообщил Григорий.

– Знаю я твою мысль, – усмехнулся Щукин, – еще взять. Два по двести.

– И это можно, – согласно кивнул головой Григорий, – но у меня более конструктивное предложение.

– Ну-ка?..

– Я тут вспомнил, – начал Григорий, – когда мы в яме были и разговор Студента с Петровичем слушали… Вспомнил одного мужика, у которого Студент как-то жил. То есть я на зоне раз со Студентом разговорился, мы общих знакомых обсуждали. Так вот, этот мужик оказался нашим общим знакомым. Можно к нему съездить и поговорить с ним. Может, он знает, где Студента найти. Насколько я помню, у него со Студентом довольно хорошие отношения. Как ни странно…

– Отлично!

Усталость Щукина после этого сообщения мигом прошла. Хотя вполне возможно, что это водка так подействовала…

– А что это за мужик такой? – осведомился он.

– Хороший мужик, – ответил Григорий, – Паганини зовут.

– Как? – удивился Щукин.

– Паганини, – повторил Григорий.

– Это что – его настоящее имя?

– Да нет! – рассмеялся Григорий. – Кликуха. Он старый уже дед. Воняет от него погано, вот и зовут так – Паганини.

– Понятно, – усмехнулся и Николай. – И когда мы к нему пойдем?

– Да прямо сейчас, – сказал бодрый и свежий после стопки водки Григорий. – Вот только…

– Что?

– Мужики! – закричал багровый расплывшийся пивной бочонок, занимавший в этом заведении должность бармена. – Вы допили? Если допили, то освобождайте место! Местов и так не хватает, а они тут треплются стоят…

– Ты говорил что-то о… два по двести, – напомнил Григорий, не обращая внимания на крики пивного бочонка. – Может, мы это самое… шарахнем? И сразу пойдем к Паганини?

– Ладно, – сказал Щукин, опуская руку в карман, – беги за водкой.

Григорий широко распялил в улыбке свои изуродованные губы и, приняв от Щукина деньги, резво поскакал в сторону прилавка.

Оставшись один, Щукин снова принялся обдумывать мысль, которая в последнее время не давала ему покоя.

«Если люди, заказавшие меня, знают о том, что Рустам, являвшийся к ним – то бишь я, – уже начал охоту на Щукина – то бишь опять же на меня, – то не грех будет снова связаться с ними и отрапортовать, что заказ выполнен. Тем самым я отведу опасность от себя. Правда, ненадолго, но… Да черт бы с этим – решение я давно принял, а когда отрезал руку у трупа, не сомневался ни в чем. Дело в другом, как в таком случае придется Рустаму? В смысле, что он будет делать, если узнает, что заказ выполнять не надо. Формально заказ уже закрыт. Правда, деньги нужно все же будет получить, чтобы отвести от себя подозрения, да и лишние бабки не помешают».

Он нащупал у себя в кармане страшный предмет, холодный и тяжелый.

«Целлофановый пакет, – подумал еще Щукин, – два слоя целлофана и плотная бумага. И срочная служба доставки».

Глава 10

Филин нашел Петю Злого в просторной светлой комнате особняка, которая служила браткам кухней и столовой одновременно. При жизни Седого в этой комнате заправлял самый настоящий повар-китаец, носивший почему-то совершенно русскую фамилию Лисицын, произносившуюся, впрочем, как Ли-си-цын. Но несколько дней назад распоясавшиеся без твердой руки Седого братки по пьянке здорово накостыляли Ли-си-цыну за то, что тот, пообещав приготовить традиционное китайское блюдо суши, смастрячил обыкновенные рисовые котлетки с рыбным филе, – и на следующее же утро китаец сбежал. Это событие как трагическое никто не расценивал, тем более что и раньше услугами китайца пользовался в основном Седой, а остальные ограничивались фаст-фудом, который закупали в немыслимых количествах в городских супермаркетах.

Вот и сейчас Петя Злой занимался тем, что сооружал себе громадный трехэтажный бутерброд с копченой лососиной, американской колбасой и корейской капустой.

– Привет, – сказал Филин, присаживаясь прямо на стол.

Петя покосился на нечистые джинсы, обтягивающие сплющенную о поверхность стола задницу Филина, но ничего не сказал.

– А тебе, между прочим, посылка, – сказал Филин.

– Мне? – удивился Петя и отставил в сторону готовый уже бутерброд.

– Ага, – подтвердил Филин и шмякнул рядом с бутербродом небольшой бумажный пакет, затянутый в серую оберточную бумагу.

Петя поднял пакет и уже взялся за лежащий рядом столовый нож, чтобы распороть бумагу, но вдруг остановился.

– А от кого она, интересно? – подозрительно спросил он.

Филин пожал плечами.

– Там адрес, наверное, должен быть, – предположил он.

– Адреса нет, – повертев в руках пакет, проговорил Петя. – Кто принес?

– Посыльный, – сказал Филин, – Серый дежурил. В ворота позвонили, посыльный ему пакет передал.

– А от кого, не сказал?

– Нет.

– А квитанция?

– Да какая квитанция? – усмехнулся Филин. – Ты прямо как пенсионер. Все тебе квитанции и расписки подавай.

Петя положил пакет на стол и внимательно посмотрел на него.

– Странно, – проговорил он, – мне сроду никто посылок не слал. И писем тоже. Только передачки на зоне получал. От того же Седого. Ну, не Седой же мне это прислал… Странно. И обратного адреса нет. Интересно, что там?

– Да не знаю я, – опять пожал плечами Филин.

Петя снова взялся за пакет и снова отложил его в сторону.

– Чего ты? – удивился Филин. – Давай, распечатывай. Интересно все-таки посмотреть, что там такое.

Петя Злой не шевельнулся.

– Ты помнишь Рабиндина Сергея? – спросил он.

– Помню, – кивнул Филин, – у него еще погоняло было – Рабиндранат Тагор. А что?

– А то… Ему вот как-то тоже прислали по почте посылку. То есть не по почте, а это: пришел какой-то мужик к нему домой, представился рассыльным и отдал коробочку такую маленькую. Рабиндин бумагу развернул, коробку стал распечатывать и… Весь подъезд в клочья разнесло, чуть дом не рухнул. От самого Рабиндина вообще ничего не осталось. Пацаны базарили, что это ему самарские так отомстили за то, что он в ихнем городе гастроли давал.

Филин медленно и осторожно сполз со стола.

– Ты что, – тихо проговорил он, – думаешь, что кто-то…

– Ничего, – сказал Петя, – я не думаю. Кто мне может посылки посылать? Да еще без обратного адреса?

Филин помолчал немного.

– Щукин? – предположил он.

– Больше некому, – мрачно подтвердил Петя. – Значит, эта падла все-таки пронюхала о решении сходняка. А Рустам не смог его вовремя поймать.

Филин почесал в затылке.

– Да нет, – не особенно уверенно проговорил он, – не похоже на Щукина. Прислать по почте какой-то пакет… И взрывчатку в него положить. Не его почерк. Он бы что-нибудь поинтереснее придумал.

– А кто мне тогда прислал эту дрянь, по-твоему? – повысил голос Петя. – Мама дорогая? Я детдомовский – своих родителей сроду не видел. Как и других родственников. Так что надо это дерьмо отвезти подальше и швырнуть в овраг какой-нибудь. Убери пакет с глаз моих.

И Петя ткнул пальцем в лежащую перед ним на столе посылку.

Филин тут же подскочил на месте и отпрыгнул в сторону.

– Ты чего? – заорал он. – Дурак?

– Не хами, – посоветовал Петя. – Бери эту штуку и вали.

– Ага, – сказал Филин, отступая еще на шаг, – конечно. Сейчас. Чтобы я на куски разлетелся? Я, Петро, давно замечаю, что ты от меня избавиться хочешь. Как только Седой кони двинул, ты стал одеяло на себя тянуть. А когда я тебе намекнул на это, ты…

– Чего? – приподнимаясь, зловеще спросил Петя.

– Того, – огрызнулся Филин.

– Надоел, в натуре, – прохрипел Петя Злой, – надоел, Филя, ты мне – во как. – Он резко чиркнул по горлу большим пальцем. – С чего ты взял, что я хочу тебя грохнуть?

– С того, – повторил Филин, – с того, что ты хочешь всю власть себе захапать. А со мной делить не хочешь. Хотя мы с тобой не один день знакомы. Нары утюжили вместе, а ты. Да, братан…

– Да-а, братан, – эхом отозвался Петя, – удивляешь ты меня. Хочешь сказать, что я сам эту посылку взрывчаткой начинил?

– Я ничего не хочу сказать, – заложив руки в карманы, нагло ухмыльнулся Филин. – Только, кажется, все так и выходит.

– Тогда какого хрена я себе самому эту посылку послал, а не на твое имя? – взревел Петя Злой и, уже не владея собой, грохнул кулаком по столу.

Пудовый кулак Пети, описав параболу, с силой опустился вниз, но поверхности стола не достиг, угодив прямиком по бумажному пакету.

– Чтобы подозрение от себя отвести! – по инерции проорал еще Филин и смолк, мгновенно побледнев до цвета только что побеленного потолка.

Петя и сам заткнулся. Несколько минут прошло в полном молчании, потом Петя шепотом проговорил:

– Не грохнуло, кажись…

– Ага, – таким же тихим шепотом подтвердил и Филин, – была бы взрывчатка там – точно бы взорвалась. Ты врезал так, что стол чуть надвое не переломился.

Петя мотнул головой, сглотнул и проговорил уже обычным своим голосом:

– Значит, никакой взрывчатки там нет. А ты шухер поднял.

– Я? – удивился Филин. – Это ты начал первый говорить – никто мне посылки не шлет, Рабиндраната вспомнил.

– Херня, – отмахнулся Петя, – теперь можно и посмотреть – что там. Кажется, что-то мягкое. По крайней мере я кулак не ушиб.

Филин хихикнул.

А Петя начал сдирать упаковочную бумагу, а когда успешно с этим делом справился, взору компаньонов открылся еще один пакет – из темного целлофана.

– Ну… – Петя взял со стола свой бутерброд и откусил порядочный кусок, – посмотрим, что там за подарок…

* * *

Петя Злой еще не успел проглотить кусок бутерброда, только по этой причине его не вывернуло наизнанку, когда он развернул пакет из темного целлофана – он просто выплюнул изо рта полупережеванную массу, упреждая закипающую уже в недрах живота тошноту.

– Что это? – откашливаясь, спросил Петя, тыча пальцем в содержимое пакета.

– Рука, – сдавленным голосом проговорил Филин, – не видишь, что ли? Отрезанная. Мужская рука, судя по всему.

– Сам вижу, что рука, – вполне уже оправившийся от неожиданности и поэтому довольно спокойный, сказал Петя. – Я хотел спросить – что это значит?

– Там бумажка какая-то, – заметил Филин.

– Бумажка?

Петя поднял клочок бумаги.

– Что-то написано? – поинтересовался Филин.

– Не, – сказал Петя, – нарисовано.

– Что нарисовано?

– Не могу понять. Кажется, какая-то рыбка.

– Дай-ка я посмотрю.

Петя протянул Филину бумажку, и Филин уставился в нее, стараясь понять, что может значить довольно условный и приблизительный, но вполне узнаваемый рисунок рыбы.

– Рыба, – констатировал и Филин. – Что за херь? Зубастая какая-то рыба, длинная, с раздвоенным хвостом.

– Зубастая, – потирая подбородок, задумчиво проговорил Петя, – с раздвоенным хвостом. Щука, что ли?

Сказав это слово, он вдруг вскинулся и просиял.

– Щука! – закричал он. – Щука, едрит твою мать! Щука!

– Щука. Да, похоже, – кивнул головой Филин. – А чего ты так радуешься-то?

Петя вскинул обе руки к потолку и несколько раз подпрыгнул на месте, будто танцевал диковинного вида джигу.

– Оба-на-а, – протянул ошарашенный Филин, глядя на Петины безумства.

– А ты не понял? – заливаясь счастливым смехом, повернулся к нему Петя. – Чья это рука? Щука нарисована! Щукина это рука! А посылку нам Рустам прислал! Понял? Нет больше на свете Коляна Щукина! Нет!

– Оба-на-а! – заревел Филин и прихлопнул в ладоши. – В натуре! Как это я сразу не допер?.. Просто у этого психа Рустама такая манера работы, что не сразу въедешь… Надо же – руку прислал отрубленную. Он бы еще голову ему отчекрыжил да в посылке отослал – как в Средние века.

Филин еще раз поглядел на мертвую кисть руки.

– Надо будет ее псам во дворе кинуть, – деловито сказал он.

– Кинь, – согласился счастливый Петя, – только вряд ли собаки будут такую гадость жрать.

– Эй, – позвал вдруг Филин, не отрывая взгляда от развороченного пакета. – А там еще какая-то записка есть.

Не переставая улыбаться, Петя ухватил мертвую руку за большой палец и швырнул ее на пол – теперь записка, кончик которой высовывался из-под руки, была видна полностью. Компаньоны склонились над нею, и Филин вслух прочитал:

– «Оговоренную сумму передать наличкой».

– Чудит Рустам, – сказал на это Петя, поднимая голову. – Где ж это видано, чтобы такие суммы наличкой платили? Всю жизнь просто на счет переводили в какой-нибудь банк. По крайней мере для киллеров такого ранга.

– А хрен с ним, – махнул рукой Филин. – Азиат и есть азиат. Кто из киллеров тебе бы отрезанную руку прислал? Он же вообще отмороженный. Но работает классно. Я, честно говоря, сомневался, что даже такой зверь, как Рустам, сможет достать Щукина. Но вот видишь…

– Да, – усмехнулся Петя, – доказательство смерти Щукина убедительное. В натуре, убедительное.

И пнул ногой мертвую руку.

В ту же секунду в его кармане запищал сотовый телефон.

* * *

– Алло? – проговорил Петя, поднося телефон к уху. – Да? Кто?

И тут же подобрался, выпрямился и вытянул левую руку по швам – правой он прижимал к уху сотовый телефон.

«Кто?» – глазами спросил у него Филин.

Петя только отмахнулся – не мешай, мол.

– Да, – сказал Петя в трубку, – получили. Очень довольны. Молодец. Хорошо сработал. И очень быстро. Нам говорили, что ты начнешь работать позже. Ну, если так получилось, то что ж… Обратно ведь не вернешь.

Петя засмеялся. Глядя на него, похихикал и Филин.

– Понятно, – говорил Петя в трубку. – Понятно, понятно… Когда? М-м… Трудно будет так быстро собрать наличку, но мы постараемся. Ради такого случая – постараемся. Куда? Понятно. Мусорный бак справа. Ага. И там оставить. Да что ты! – воскликнул он голосом, в котором вдруг стали читаться нотки незаслуженной обиды. – Никакой слежки и никаких «хвостов»! Обижаешь! Я что – понятий не знаю. Значит, договорились. Через час. Ага… Ага… Пока. И это, благодарим.

Петя отключил телефон.

– Ну что? – спросил Филин, который уже догадался, кто звонил.

– Рустам, – отдуваясь, пояснил Петя.

– Это я понял. Что он хотел?

– Бабки, конечно, – усмехнулся Петя и сунул телефон обратно в карман. – Наличкой и через час.

– Через час? – округлил глаза Филин. – Где же мы…

– Не гугни! – строго оборвал его Петя Злой. – Он нормально сработал и очень быстро, значит, нам надо так же сработать – то есть найти деньги и отвезти в назначенное место. Рустам сам их заберет.

– Хм… – проговорил Филин и неопределенно мотнул головой.

– А теперь быстро – наличку собирать! – скомандовал Петя. – И эту мясную вырезку надо собакам отнести. А потом гулять – как бабки отвезем.

– Гулять? – переспросил Филин, улыбаясь. – Где?

– В «Российском», конечно, как где, – ответил Петя. – Петровича с собой возьмем и его парней – они в курсах насчет Щукина.

– Как это – в курсах? – нахмурился Филин. – С какой стати? Никто, кроме нас, не должен знать о наших планах.

– Да ладно тебе! – Петя хлопнул Филина по плечу. – Я Петровича хотел на всякий случай подготовить. Не был уверен – как и ты, кстати, – что Рустам сработает. Щукина ты сам знаешь, он же скользкий, как змея, – его так просто не ухватишь. А запасной вариант нужно всегда оставлять. Тем более Петрович мне доверяет и предан мне. Я его все-таки из грязи вытащил. Наши братки привыкли Седого слушаться, а для Петровича – я босс. Единственный и неповторимый. Понимаешь?

– Ладно, – махнул рукой Филин, – бери своего Петровича. Хоть он и мудак полный. Опять провалил операцию со Студентом. Упустил его, когда он в руках у него был. Студент, мало того что сам ускользнул, еще и двоих братков положил.

– Херня, – сказал Петя, однако, нахмурившись. – Студент тоже парень не простой. Его не так-то просто поймать. Но ничего. Теперь, когда Щукина больше нет и нам с тобой ничего не угрожает, мы все силы кинем на то, чтобы изловить этого очкарика. А куда он денется? Из города ему хода нет. Знаешь, – Петя понизил голос, – есть мнение, что за Студентом легавые охотятся. ФСБ. Понял?

– Я тоже слышал, – кивнул Филин.

– Ладно, – подвел итог разговору Петя, – пойдем наличку собирать. Знаешь, куда надо отвезти? На окраине есть пляж заброшенный, его который год ремонтируют, все никак отремонтировать не могут. Там охрана есть, а строителей нет. Директора фирмы, которая ремонтом занимается, недавно посадили, вот ремонт и застопорился. А охрану налоговики поставили, чтобы стройматериалы не растащили. Чтоб самим потом растащить.

– Так зачем же там «стрелку» забивать, если охраняемая территория? – не понял Филин.

– Да какая там охрана! – ухмыльнулся Петя. – Два пьяных дяди Васи с берданками. Только и знают, что отдыхающих гонять. А стройматериалы оттуда чуть ли не на грузовиках вывозят, только по другой дороге, она длинная обходная – через скалы. Отдыхающие по ней не ходят – кому охота двадцать километров тащиться по жаре только для того, чтобы искупаться? А на машине проехать – запросто.

– А, – сказал Филин, – понял. Только можно было место и лучше найти.

– Можно было, – согласился и Петя, – но Рустам же не местный. Откуда он город знает.

– И правда, – сказал Филин.

* * *

– Можно было место и получше найти, – проговорил Григорий. – Там же все-таки сторожа. Да и мало ли кто по заброшенной стройке шляется. Стройматериалы опять же воруют оттуда, наверное.

«Воруют, – подумал Щукин, – но это место – пожалуй, единственное, пригодное для того дела, какое я задумал. На этой стройке работал муж моей хозяйки – той самой, у которой я дом снимаю. Этот Гена по кличке Крокодил – алкаш, каких мало – пару раз заходил ко мне пьяный в зюзю и, напрашиваясь на угощение, рассказывал о стройке. Правильно, что я его тогда не выставил, – теперь я знаю об этой стройке достаточно, чтобы назначить там место, где можно оставить бабки. Не думал, что мне пригодятся пьяные базары Крокодила».

– Неважно, – отмахнулся Щукин. – Денег у меня больше нет, а жить на что-то надо. Да и на дальнейшие поиски Студента деньги нужны. А у меня там тайник есть – всю жизнь копил для лучшей жизни. Но теперь для меня главное – это Студента найти.

– И для меня, – нахмурился Григорий.

Он качнулся за столиком и потянулся снова за портвейном, но Щукин проворно отодвинул от него бутылку.

– Ты чего? – обиделся Григорий.

– Ты только что сказал, что наше дело для тебя – самое главное, – напомнил Щукин. – Ты же, кажется, хотел помочь Наташе.

Григорий опустил протянутую уже за портвейном руку. Вздохнул и снова посмотрел на бутылку. И отвел глаза.

– Ладно, – сказал он.

– Значит, так, – проговорил Щукин, который уже подсчитал оставшиеся у него деньги. – Берем машину напрокат и едем. За руль ты сядешь.

– Главное, – сказал Григорий, – чтобы мусора не остановили – прав-то у меня нет, да и винищем разит за километр. У меня вообще никаких документов нет, кроме справки об освобождении.

У Щукина были документы – разумеется, не настоящие, а липовые. На основании этих документов вполне можно было взять машину напрокат, но вот если и вправду гаишники остановят… Впрочем, здесь дело может ограничиться обыкновенной взяткой.

– Тогда вперед, – скомандовал Щукин. – Доедем до границы города… чуть подальше. Там ты меня высадишь. А сам поедешь на стройку и возьмешь из тайника бабки.

– Я? – удивился Григорий. – А почему я, а не ты?

«А потому, – подумал Щукин, – что в Пете я отнюдь не уверен. Кто его знает, как он решит сыграть. Не думает ли он меня там кинуть? То есть Рустама. От этого придурка Пети с его дружком Филином всего можно ожидать. А этот Григорий, кажется, не способен на осмысленное предательство. В людях-то я разбираюсь. И потом – лучше лишиться денег, чем головы».

– Не понял, – не слыша ответа на свой вопрос, продолжал Григорий. – Почему я?

– Почему ты? – переспросил Щукин. – Да потому, что нельзя мне туда соваться. Меня сторожа там как-то вычислили. Думали, я стройматериалы пришел коммуниздить. А на твою рожу они и не глянут. Вот почему.

Григорий пожал плечами, но объяснение это счел исчерпывающим.

* * *

Через час с небольшим Щукин и Григорий на машине – черной «девятке», только что взятой напрокат, – уже выехали из города. Щукин приказал Григорию остановить у ближайших кустов, где он – Николай – и вышел.

– Давай, – сказал он, хлопая Григория по плечу. – Жду тебя здесь.

– Понял, – кивнул Григорий.

«Обманет? – подумал Щукин, глядя вслед удаляющейся машине. – Или нет? Нет, наверное. Не должен. А если?.. Вот и посмотрим, чего стоит моя интуиция. Которая меня ни разу в жизни еще не обманывала».

Григорий вернулся и подобрал Щукина через полтора часа.

* * *

Когда черная «девятка» выкатила на дорогу, ведущую в город, уже смеркалось.

– Черт возьми, – проворчал Григорий, – устал как собака…

Щукин кивнул.

– Далеко от города отъехали, – сказал он. – Пока доберемся, и вовсе ночь будет. А в городе-то хорошо… – Николай показушно зажмурился и погладил пакеты, туго набитые деньгами, лежащие у него на коленях. – Гостиничный номер, девушки, текила, ужин при свечах…

– Не-ет, – устало протянул Григорий, – никакой текилы. На горшок и спать. А то – девушки…

– Что-то я тебя не узнаю, – усмехнулся Щукин, – известный Казанова и кутила… Как ты в баре с моей сестрой-то…

Григорий вздохнул.

– Такие бабки, – проговорил он вдруг. – Я когда нашел их, то не поверил сразу, что столько может быть. Слушай, а откуда они у тебя?

– Сбережения, – ответил Щукин. – Я же тебе говорил.

– Кошмарные бабки, – повторил Григорий. – Слушай, мне бы с твоей сестрой повидаться, а? Я для нее столько уже сделал…

«Да, – неожиданно подумал Щукин. – Странно получилось. Этот Григорий, судя по всему, не сбежал с бабками только потому, что влюблен в мою сестру… Тьфу ты, черт, я уже и сам начал забывать, что никакой сестры нет. Есть только пьяное недоразумение и стечение обстоятельств».

– Скоро, – успокоил Щукин Григория, – скоро ты ее увидишь.

– Скорей бы, – снова вздохнул Григорий. – Может быть, я женюсь на ней. Нет, такая женщина – и дерется. Представляешь, вступилась за меня перед этими козлами. И раскидала всех, как цуциков. Вот это да! Я и не знал, что такие женщины бывают!

– Н-да… – неопределенно проговорил Щукин.

Григорий замолчал и молчал до того момента, когда перед черной «девяткой» мелькнула фосфоресцирующая полосатая палка гаишника.

– Ч-черт, – проскрипел Григорий почти в унисон со сработавшими тормозами машины. – Не было же их тут, когда мы в ту сторону ехали, – с досадой пробормотал он, – а как стемнело, так появились. Прямо как шакалы на охоту вышли… Ну, теперь надо бога молить, чтобы пронесло.

Щукин нащупал в кармане пачку денег, которую переложил туда на непредвиденные расходы.

– Хоть бы пронесло… – повторил Григорий.

– Не боись, – сквозь зубы сказал Щукин, глядя на неторопливо идущего к их машине милиционера. – Дашь ему пару сотен в зубы, он и на документы смотреть не будет… Как будто не знаешь…

Милиционер подошел к ним и облокотился на крышу машины. Позади него Щукин различил в темноте белую «шестерку», наполовину спрятанную в кустах. Возле «шестерки» маячил еще один человек в форме. Через плечо у него висел автомат.

– Старший лейтенант Шелгунов, – лениво представился подошедший милиционер. – Ваши документы.

«Надо было бабок сунуть ему сразу, – подумал Григорий, делая вид, что роется в карманах, – эх, не догадались…»

– Откуда так поздно едете? – спросил милиционер, наклонив голову к окошку и внимательно изучая салон автомобиля.

– Да так… – не сразу ответил Григорий, которого этот вопрос застал врасплох.

– У приятеля день рождения был, – ответил за него Щукин. – Вот заехали на минутку туда… и засиделись…

– Та-ак… – зловеще протянул старший лейтенант Шелгунов, – со дня рождения, значит, едете? Там выпили, конечно…

«Вот блин, – с досадой подумал Щукин, – чего я с этим дурацким днем рождения вылез? Отмазывайся теперь перед ним…»

– Не пили мы, командир, – сразу горячо стал оправдываться Григорий. – Что же мы – совсем, что ли? За руль выпивши…

– И ты не пил? – спросил старший лейтенант Шелгунов у Николая.

– И я не пил, – ответил Щукин.

– А ты-то почему? Ты же не за рулем?

– Он – за компанию… – растерянно ответил за Щукина Григорий.

– Точно, – поддакнул Щукин, мучившийся от того, что из-за отсутствия здравого оправдания ему приходится нести всякую чушь.

«Э-эх, – мысленно простонал он, – что же я так? Давно с мусорами не базарил. Отвык. Спокойно… Главное, не суетиться…»

– За компанию обычно выпивают, а не наоборот, – усмехнулся старший лейтенант Шелгунов.

Щукин заметил, что он до сих пор внимательно оглядывает салон машины. А Григорий все роется в карманах, якобы в поисках документов. Гаишник же вроде как и забыл про то, что он попросил документы. Странно…

– А там что? – поинтересовался вдруг старший лейтенант Шелгунов, кивнув на пакеты на коленях Щукина.

– Где? – глупо заозиравшись, спросил Григорий, вынув руки из карманов.

– В пакетах.

– Это…

– Это почта, – встрял наконец Щукин. – Представляете, с утра возим, а отправить не можем… Забываем все…

– Почта? – задумчиво протянул милиционер и вроде бы случайно положил руку на кобуру пистолета, прикрепленную у него на поясе.

Какая-то мысль появилась в голове у Щукина. Неясная, но беспокойная, как неуловимая ресница в глазу. Что-то не нравилось ему в этом милиционере. В старшем лейтенанте Шелгунове.

– Мы можем ехать? – нетерпеливо спросил Григорий.

– Мне нужно посмотреть, что в этих пакетах, – неожиданно заявил старший лейтенант.

Григорий не знал, что ответить. Да и Щукин тоже, признаться, не ожидал такого. Но в следующую секунду у него уже был готовый ответ.

– Это исключено, – не растерявшись, твердо сказал Щукин. – В пакетах документация нашей фирмы, а вскрывать печати нам не разрешил наш начальник. Ни под каким предлогом не разрешил.

Старший лейтенант Шелгунов нехорошо прищурился.

– Дай-ка мне пакет. – Наклонившись, он сунул руку в салон автомобиля, прямо к пакетам, лежащим на коленях у Николая.

Щукин едва успел подхватить пакет, когда цепкая рука старшего лейтенанта Шелгунова сжала в горсть плотную бумагу рядом с сургучной печатью.

– Вы что? – закричал Григорий. – А еще милиция! Отпустите!

Старший лейтенант Шелгунов, не оборачиваясь, оглушительно свистнул – совсем не по-милицейски, по-разбойничьи свистнул.

От наполовину спрятанной в кустах белой «шестерки» к ним бросился, на ходу вскидывая автомат, второй человек в форме сотрудника ГИБДД.

– А ну отдай мне пакет!! – захрипел старший лейтенант. – Отпусти руку, падла, кому говорю… Я тебе щас, сука, башку прострелю!..

– Григорий!! – дико заорал Щукин, чувствуя, как скрипит под его побелевшими пальцами плотная бумага пакета. – Чего ты сидишь-то?!

Тут, наконец, вышел из ступора Григорий. Мгновенно он завел машину и, когда взревел двигатель, сильно ударил локтем по руке милиционера.

Щукина отбросило к ближней дверце автомобиля. Пакет, треснув, расползся пополам, и по салону разлетелись радужные денежные купюры.

Старший лейтенант Шелгунов, прижав к груди ушибленную руку, раскрыл рот. В тот же самый момент автомобиль рванул с места. Автоматчик, оказавшийся в это время прямо перед капотом, не успел среагировать – бампер ударил его под колени, и лицом он изо всех сил впечатался в лобовое стекло.

Григорий крутанул руль, машина вильнула, и автоматчик слетел на дорогу, оставив на лобовом стекле красное пятно – как будто о стекло разбился гигантских размеров комар, только что насосавшийся человеческой крови.

Ожившая белая «шестерка», зарычав, выехала им наперерез. Григорий едва успел нажать на тормоза и отвести «девятку» немного в сторону – столкновение получилось не очень сильным, но путь дальше был прегражден.

Из «шестерки» показалась ухмыляющаяся харя, а потом и ее обладатель – толстый мужчина в белой футболке и белых шортах, очень похожий на обыкновенного отдыхающего, но с пистолетом в руке.

– Приехали, – констатировал он. – А ну вылезай из машины, придурки…

Пистолет был направлен на Щукина. Николай медленно поднял руки вверх и принялся толкать коленом запертую дверцу автомобиля, всем своим видом показывая, что он жутко напуган, руки опускать не собирается и вообще плохо соображает, что происходит, и поэтому из машины выйти ему крайне сложно.

– О дурак, – вздохнул толстяк с пистолетом.

– Делай же что-нибудь! – прошипел, почти не разжимая губ, Николай. – Слышишь, Григорий? Я же специально того… время тяну.

Григорий выпучил глаза и открыл рот. Толстяк посмотрел на него и широко оскалился. Потом снова перевел пистолет на Щукина, видно, решил, что Григорий совершенно оцепенел от страха и возиться с ним не стоит.

Скосив глаза, Григорий увидел в зеркале заднего вида старшего лейтенанта Шелгунова, склонившегося над неподвижно лежащим на асфальте автоматчиком.

«Надо торопиться, – подумал Щукин, – пока этот толстый кретин держит меня на мушке, а на Григория не обращает внимания. А старлей какое-то время еще отвлекается на сбитого автоматчика… Момент удачный. Такого случая нам больше не представится…»

– Что с ним? – крикнул толстяк, на мгновение отведя взгляд от Щукина.

– Жив он! – донесся сзади крик. – Только без сознания!

– Что с этими делать?

Старший лейтенант долго не раздумывал.

– Мочи! – разрешил он.

Григорий как будто ждал этого крика. Он сразу же дал задний ход.

– Пригнись! – бросил он Щукину и сам прижался лицом к рулю.

Загремели выстрелы. Несколько пуль вдребезги разнесли лобовое стекло черной «девятки». Сзади грянула автоматная очередь, и на заднее сиденье автомобиля посыпались осколки от разбитого стекла.

«Это старший лейтенант Шелгунов перехватил автомат, – догадался Щукин. – Они же нас сейчас и правда перестреляют. Не милиция, а звери какие-то…»

– Перехвати их! – дико заорал толстяк и почти вслепую выпустил остаток пуль в салон автомобиля, где, склонив головы к приборной доске, сидели компаньоны.

Грянула вторая автоматная очередь. Зеркало заднего вида со стороны Щукина разлетелось вдребезги.

Григорий отъехал назад только на несколько метров. Резко затормозив, он снова рванул вперед, одновременно уводя машину в сторону от стоящей посреди дороги «шестерки».

Григорий действовал, почти совсем не глядя на дорогу, поэтому не было ничего удивительного в том, что черная «девятка» не смогла правильно обогнуть «шестерку».

Сильный удар потряс «девятку». Григорий ощутил, как внутреннее покрытие дверцы с его стороны, вогнувшееся от удара, коснулось его колена.

– Ни хрена себе… – выдохнул Григорий и, стиснув зубы, надавил на педаль газа.

– Ни хрена себе, – повторил он, когда третья автоматная очередь заставила его втянуть голову в плечи, – вот так милиция у нас…

– Да какая это милиция?! – заорал неожиданно все понявший Щукин, заглушая рев мотора и шум ветра, врывавшегося через разбитое лобовое стекло. – Ты что? Так ничего и не понял? Это не менты!! Это бандиты, ментами переодетые… Ты о таких случаях не слышал, что ли?.. – Щукин, надсаживаясь, орал так, что казалось, будто от его криков машина едет быстрее. – Этот старший лейтенант Шелгунов вообще на мента не похож. Я его почти сразу раскусил – вел себя, как урка, на бабки мои кинулся, а там еще и водитель у них… Перестреляли бы они нас, как свиней, если бы у нас не получилось удрать оттуда…

Григорий, судорожно сглотнув, оглянулся назад. Потом бросил взгляд на левый бок своей машины.

– Как дрябнулись, – пробормотал он, – здорово я задел ихнюю тачку. Дверцу мне внутрь вогнули… Теперь замок точно заклинило… И все стекла повышибли… Машина, как решето… А того толстого я все-таки задел маленько. Пока он ствол свой перезаряжал…

– Да что машина!! – захохотал Щукин. – Самое главное – мы живые остались! И бабки при нас!

Он наклонился, зацепил с пола несколько купюр из разорванного пакета. Посмотрел на них и швырнул обратно – себе под ноги.

– Чудо, что мы живы остались, – негромко произнес он. – От таких сволочей, которые под ГИБДД косят, редко кто уходит. Ну, какой водитель не остановится, когда ему мусор полосатой палкой машет?

Искалеченная черная «девятка», быстро набрав скорость, понеслась по пустынной дороге и скрылась в темноте.

«А вот интересно, – подумал Щукин, – случайность это была, или Петя решил оттяпать свои бабки обратно, а?»

* * *

Человек, который называл себя старшим лейтенантом Шелгуновым, медленно подошел к белой «шестерке» со смятым капотом.

Автомат он устало волочил за собой на ремне по асфальту.

– Толстый! – позвал он. – Ты живой?

Толстяк, белая футболка которого была запачкана кровью, кряхтя вылез из-под машины.

– Жив… – глухо проговорил он. – Вишь, как он меня толканул… Аж под нашу тачку втиснуло.

Толстяк с трудом поднялся и провел ладонью по коротко стриженной голове, будто хотел пригладить волосы. Ладонь его оказалась в крови.

– Что это за гады были? – вытерев рукав о шорты, спросил он.

– А хрен их знает… – пожал плечами человек с автоматом и оглянулся. – А Муха все еще в отключке валяется. Как бы не подох…

– Надо браткам в городе сказать про этих козлов, – проговорил толстяк, – они же в город поехали?

– В город. Ты номера запомнил?

– А на хрена? – Толстяк сплюнул на асфальт. – Тачка у них и так приметная. Только вряд ли они на ней ездить будут, кинут где-нибудь, и все. Я их хари запомнил поганые. А с братвой побазарить надо – это по-любому. Я сам Пете скажу. Может, они где-нибудь нарисовались уже… Гастролеры хреновы.

– Видел, сколько у них бабок было? – спросил человек с автоматом, сдирая с себя милицейскую форму, под которой обнаружилась бледная безволосая грудь с синей татуировкой, изображающей купола православного храма. – В одном пакете, наверное, миллион был. А у них три пакета… Черт, жарко как… А я номер запомнил. У меня связи есть в ГИБДД. Ну, тот крысеныш, который мне форму доставал и «корочки». Так что по этим номерам я их найду… Нет, все-таки смертельно жарко…

– Душно, а не жарко, – поправил его толстяк. – Дождь будет… Не скули, Лом, найдем мы этих козлов. Гадом буду, найдем… Надо Муху посмотреть, может, и правда вглухую они его…

Позади них раздался слабый стон.

* * *

– Как бы нам теперь на настоящих ментов не напороться, – отдышавшись, озабоченно проговорил Григорий.

– Не накаркай, – сказал Щукин. – Хотя вряд ли: братки рядом с ментами не встанут. Вообще-то, черт его знает – мусора постоянно точки меняют, чтобы водителей ловить. Менты же не службу выполняют, а деньги зарабатывают. Неужели не знаешь?

– Знаю, – сказал Григорий.

Впереди них что-то мелькнуло, будто гигантский светлячок бросился на асфальт.

– Вот черт, – воскликнул вдруг Щукин.

– А что это?

Впереди снова махнули – сверху вниз – полосатой фосфоресцирующей палкой.

– Ну вот, – растерянно проговорил Щукин, – теперь-то нам что делать?

– Не боись! – крикнул ему Григорий и нажал на газ.

Автомобиль компаньонов со свистом пролетел мимо опешившего милиционера. Несколько секунд тот стоял неподвижно, потом, на ходу доставая с пояса рацию, метнулся к своему напарнику, сидящему за рулем патрульной машины.

– Что ты сделал?! – закричал Щукин. – Ты что – совсем офонарел?

– Не мешай, я машину веду, – сквозь зубы процедил Григорий. – Темно как в… Да еще и скорость какая! А ты под руку говоришь!

– Почему ты не остановился?

– Потому что машина за нами поехала! – заявил Григорий. – Вон из кустов выруливает. Прямо как тогда…

– Придурок!!

Григорий даже отвлекся на секунду от дороги – изумленно глянул на Щукина.

– Это я офонарел? – спросил он. – Это ты, по-моему, офонарел, дорогой мой… Забыл, что совсем недавно было, когда мы по мановению палочки таких же товарищей остановились? Едва живы остались!

– По-твоему, на дорогах в форме сотрудников ГИБДД стоят одни бандиты? – поинтересовался Щукин.

Григорий ничего не ответил – он занят был дорогой.

– Боже мой! – простонал Щукин, посмотрев в зеркало заднего вида со своей стороны. – Они прямо за нами идут!..

– А я что говорю?..

– Да ты посмотри, какая машина едет за нами! – заорал Николай.

– Какая? – невозмутимо спросил Григорий, не отрывая взгляда от дороги впереди себя.

– Патрульная!

Григорий мгновенно глянул в зеркало заднего вида со своей стороны. Отвернулся и глянул снова, будто не поверил в то, что увидел.

– Ну что? – спросил Щукин. – Может у бандитов быть такая тачка?

– Ну… – неуверенно протянул Григорий, – если в прошлый раз у бандитов была милицейская форма, то почему им еще и не приобрести милицейскую тачку?

– Такая тачка слишком приметна, – возразил на это Щукин. – К тому же я видел, что мент, который махал нам палкой, достал рацию, когда мы мимо проехали…

– Может, это… мобильник?..

Щукин саркастически усмехнулся, хотя ему было совсем не до смеха.

– А станут ли бандиты гнаться за какой-то непонятной тачкой, рискуя нарваться на настоящих ментов? – спросил он еще.

Григорий молчал какое-то время, потом тяжело вздохнул, посмотрел в зеркало и проскулил:

– Догоняют… Что же нам теперь делать?

– Из-за тебя, дурака, вляпались! – прошипел Щукин. – Откуда я знаю, что теперь делать? Догнать они нас догонят по-любому… Ехать нам осталось до следующего поста, где, наверное, уже ограждение поставили… Или вызвали кого, я не знаю, что менты в таких случаях делают…

– Вот черт… – Григорий, не сбрасывая скорости, повернул, как того требовала дорога, – придумай что-нибудь! – взмолился он. – Ты же самый сообразительный у нас… А то мы – или разобьемся, или в ментуру попадем.

– Уж лучше разбиться, – рассудил Щукин, – в ментуру нам никак нельзя… Слушай, может, попробовать договориться с ментами? Объяснить им, что к чему?

Сзади них завыла сирена. Может быть, ее включили уже давно, но компаньоны в азарте гонки ее не слышали.

– Как же, – поморщился на звук сирены Григорий, – договоришься с ними…

Николай сжал губы и замычал.

– Нет, – сказал он наконец, – все-таки лучший выход для нас – это остановиться. Документы у меня хорошие… В смысле – настоящие, – быстро поправился он, глянув искоса на Григория.

Григорий продолжал гнать машину. Вой сирены становился все ближе.

– Останавливай, – скомандовал Щукин, – деньги у нас есть. И много – ментам столько за всю жизнь не заработать… Со сверхурочными…

– Сейчас, – ответил Григорий, – остановлю… – и посмотрел куда-то вправо.

Щукин кивнул ему, уверенный, что Григорий его послушается, как и бывало обычно, – в критических ситуациях решения всегда принимал Щукин.

Но Григорий, вместо того чтобы замедлить ход и остановить машину, вдруг резко крутанул руль в сторону, и машина компаньонов, вильнув задом по асфальту, скатилась с дороги и с сумасшедшей скоростью понеслась меж темных деревьев по какой-то едва заметной проселочной грунтовке.

Сзади донесся оглушительный визг тормозов.

– Ага-а! – удовлетворенно протянул Григорий. – Не ожидали, сволочи?

Внезапно кончился лес, началось широкое поле – показалась серая полоска неба.

– Теперь вправо! – закричал Щукин.

– Почему это? – удивился Григорий. – Вправо я повернул, когда сворачивал с дороги, если я еще раз того… вправо, мы в обратную сторону поедем.

– Говорю тебе – вправо! – настаивал на своем Щукин. – И держись ближе к лесу… к деревьям, так нас труднее будет заметить.

– Мы же назад поедем!! А нам в город надо!!

Григорий, однако, повернул туда, куда указывал ему Щукин, и быстро покатил по полю, держась ближе к деревьям.

– Теперь надо найти прогальчик между деревьями, – надрывался подхвативший бразды правления в свои руки Щукин. – И как можно быстрее, пока менты не успели сообразить, куда мы делись…

– Уже сообразили… Что они – совсем дураки, по-твоему?

– Ну, сообразили, а на это поле выехать не успели – я их не вижу. – Щукин оглянулся назад. – Следовательно, они нас еще не заметили тут… Вон! Вон – прогал!! Давай туда скорее!

Григорий пожал плечами и повернул туда.

– Сейчас мы опять на дорогу выедем, – сказал он, – только за спиной у ментов…

– Все правильно, – бледными губами улыбнулся Щукин. – И поедем в противоположную от города сторону.

– Да зачем это?

– Чтобы менты нас потеряли… Да какой же ты на самом деле, Григорий… Неумный, – негромко добавил Щукин.

– Пошел ты! – беззлобно отозвался повеселевший Григорий. – На себя посмотри – договориться, договориться… Договорился бы ты… До следственного изолятора. Это – в лучшем случае. Вообще, если бы не я, мы бы давно уже пропали. Как я сообразил – свернуть-то, а?

Щукин хмыкнул, но ничего не ответил.

Они выехали на дорогу. Патрульной машины нигде не было видно.

– Давай быстрее, – оглянувшись по сторонам, проговорил Щукин почему-то шепотом, – назад, назад…

– А в город как поедем? – поинтересовался Григорий.

– По другой дороге, – усмехнулся Николай, – сообразительный ты наш… Только, я думаю, тачку перед въездом в город придется оставить.

– Это точно, – согласился Григорий. – Тот хмырь с рацией наши номера всем постам уже передал. Если заметил вообще-то… Мы быстро ехали. Я как дал газу – лишь только их увидел…

– В любом случае, – сказал Щукин, – быстрее надо это дело заканчивать и сваливать отсюда… И тачку оставить. Как только доберемся до города – делов мы в этом городе наворотили…

– Да! – рассмеялся Григорий. – Это уж точно.

* * *

Браток по имени Сергей и по фамилии Сергеев, привыкший откликаться на прозвище Серый, происходил из типичной пролетарской семьи. Отец его работал сцепщиком в далеком железнодорожном городке, где у таких же сцепщиков и обходчиков не было другого развлечения, кроме как пить после смены плохую водку и в пьяном состоянии тиранить своих жен. Отец Серого исключением не был и поэтому в переломном для всякого мужчины возрасте – в тридцать три года – загремел на зону на целых пятнадцать лет за убийство собственной жены, которой в пьяном угаре нанес такие увечья, что несчастная скончалась в реанимации, не приходя в сознание. Шестнадцатилетний Серый, оставшись без присмотра, рано понял, что такое свобода. Он бросил школу, продал квартиру и ударился в продолжительный загул, в результате чего его занесло в этот вот курортный приморский город, где он и осел без копейки денег. Первое время Серый не знал, куда податься. Другой бы на его месте растерялся, но Серому состояние растерянности не было знакомо. Когда выяснилось, что денег у него нет даже на то, чтобы нормально перекусить, Серый рванул на гоп-стоп и удачно раздел в ночном парке загулявшую парочку курортников. Деньги он в ту же ночь прогулял в вокзальном ресторане, а проснувшись в зале ожидания с больной головой и пустыми карманами, решил возобновить свои операции по отъему денег у отдыхающего населения, но на этот раз прокололся. Когда он все в том же парке подошел к прилично одетому немолодому мужчине и угрожающе зашепелявил, демонстрируя тусклое лезвие столового ножа, мужчина даже не удивился. Он прямым и точным ударом сбил Серого с ног и тут же вздернул за шкирку.

Серый, мгновенно потерявший два зуба и способность ко всякому сопротивлению, ожидал уже милицейских свистков, но тут произошло что-то странное. К прилично одетому немолодому мужчине, все еще державшему Серого за шкирку, подбежали откуда-то крепкие парни и, скрутив Серому руки, поволокли и швырнули в багажник большой черной машины.

Парни привезли Серого в подвал какого-то особняка и несколько часов подряд били смертным боем. Сначала, как понял Серый, отрабатывая данный им приказ, а потом уже ради развлечения. К утру Серый потерял сознание, а когда очнулся, над ним стоял тот самый немолодой мужчина.

От невыносимого ужаса Серый застонал, ожидая новых побоев, но в подвальной комнате, где он все еще находился, никаких парней не было. Мужчина начал беседовать с Серым, вполне миролюбиво расспрашивая о жизни, и Серый, не видя никаких оснований для того, чтобы запираться, и опасаясь еще одного избиения, выложил мужчине все.

Как выяснилось позже, мужчину, на которого Серый попытался напасть в парке, звали Седой – он был вором в законе, настолько авторитетным, что давно уже держал в железном кулаке весь этот город и отчитывался перед региональным воровским сходняком за порядок и общак.

Седой предложил Серому остаться у него в особняке – и Серый согласился, наверное, еще и потому, что передвигаться ему пока было трудно. Никто его больше не трогал – более того, по прошествии некоторого времени Серый даже сдружился с парнями, которые избивали его. Он ведь и сам теперь принадлежал к банде Седого, а когда старый вор приказал долго жить, то Серый стал ходить под началом Пети Злого. На крупные дела Серый по молодости лет пока не ездил, а большую часть времени проводил в особняке, исполняя поручения типа «подай-принеси», кроме того, выполняя должность бессрочного сторожа.

В этот день, прогуливаясь по территории, Серый ощутил вдруг, что он жутко проголодался. Недолго думая, он зашел в столовую, решив перекусить, и увидел на столе большой трехслойный бутерброд, от которого откусили только один раз. Серый взял бутерброд, в два счета умял его, потом приготовил себе еще два таких и употребил их тоже, короче говоря, за короткое время укомплектовался так, что решил посетить помещение, которое по странной прихоти архитектора, строившего этот дом, располагалось за стенкой.

Серый прошел в помещение, плотно прикрыл за собой дверь и только собрался щелкнуть желтым медным замочком, как дверь неожиданно распахнулась. Серый вякнул что-то от мгновенного испуга, но многого сказать не успел. Вошедший быстро и резко припечатал сильной ладонью губы Серого и толкнул его на стульчак. Серый попытался было сопротивляться, но сделать ничего не смог – грохнулся, провалившись тощей задницей к влажному днищу унитаза, и замер в такой унизительной для каждого человека позе.

Вошедший – теперь Серый получше разглядел его – был человеком ярко выраженной азиатской внешности, невысокого роста, очень коренастым и – как уже Серый смог убедиться – удивительно сильным.

– Будешь орать – убью на месте, – тихим шепотом проговорил незнакомец, и в его глазах сверкнуло что-то такое, отчего Серый понял сразу и четко – убьет.

Незнакомец оторвал руку от губ Серого.

– Ты кто? – прохрипел Серый, пытаясь приподняться. – Ты знаешь, куда попал? Как ты сюда вообще попал?

Он сделал одно особенно резкое движение и уже почти было освободился из унитазного плена, но…

– Неважно, – сказал Рустам и вдруг, совсем не размахиваясь, ударил Серого под дых.

Удар вроде был совсем не сильным, но в глазах у парня мгновенно потемнело, а дыхание остановилось – будто кто-то жестокий вырвал из груди у Серого легкие и забил на их место шершавое сосновое полено.

Рустам спокойно стоял и ждал, пока Серый придет в себя.

– Вот так, – сказал Рустам. – Еще одно несогласованное со мной движение – и я тебе яйца оторву. И на шею намотаю. Понял?

– Я не хотел, – просипел Серый, когда к нему вернулась способность выражать мысли. – Я… пошевелился.

– Я тебе шевелиться не разрешал, – тихо, но веско проговорил Рустам.

– Тебе, – выговорил Серый, – что нужно?..

– Мне нужно узнать, где твои хозяева.

– Мои хозяева? – переспросил Серый и тут же получил такой крепкий тычок в ухо, что на несколько минут совершенно оглох.

Незнакомец стоял напротив него, шевелил губами, не меняя при этом выражения на своем азиатском лице, – Серый не слышал ни слова из того, что он говорил, но почему-то все прекрасно понимал.

– У… Уехали, – сказал Серый, – я не знаю, куда. Кажется, что-то праздновать.

– Праздновать? – Серому показалось, что незнакомец несколько встревожился. – Что праздновать?

– Не знаю, – проговорил Серый и дернулся от нового удара – в правое плечо.

На этот раз Рустам размахнулся основательно, и удар получился очень сильным и болезненным. Мышцы Серого мгновенно свело, тело скрючила боль, а правая рука потеряла всякую чувствительность.

– Подумай хорошенько, – предложил Рустам.

Серый не стал больше испытывать судьбу.

– Они, – глотая ртом воздух, выговорил он, – в ресторан поехали. В «Российский». А чего праздновать, никому не говорили. Пацанов с собой не взяли. Взяли только новую команду: Петрович там главный, в этой команде. Мне тоже странно показалось, что пацанов не взяли гулять. Они всегда всей толпой гуляли. А по какому поводу, не говорили.

Рустам снова замахнулся.

– Не говорили, – заскулил Серый.

– Эй! – раздался вдруг громовой голос за дверью туалета. – Кто там заперся-то? Час уже сидишь, падла.

Серый вздрогнул и невольно глянул в лицо Рустаму. Когда парень вновь опустил глаза, то увидел прямо перед собой узкое, холодное и опасное лезвие небольшого ножа. Серый судорожно сглотнул и проблеял, обращаясь к тому, кто стоял за дверью:

– Это я.

– Серый? Ты, чучмурик? Ну-ка, вылезай быстрее, мне отлить надо.

– Я не могу: меня понос пробил.

– Вылезай!

– Я не…

Невидимый собеседник Серого двинул по двери кулаком – тонкая дверь скрипнула.

– Выходи, сказал! – заорал он. – А то дверь вырву!

– Дверь не зуб, – пискнул Серый, – не хрена ее дергать. Я не могу, сказал же… Сходи на втором этаже.

– Эта ближе. Ты откроешь или нет, урод?

Рустам надавил на нож – узкое лезвие легко вошло под кожу щеки Серого, капля крови пробежала по лезвию и упала на пол.

– Да не могу я! – заорал Серый. – У меня понос. Кровавый! Заболел я. Кажется, чем-то заразным.

Невидимый его собеседник пнул напоследок по двери ногой и, проворчав что-то неразборчивое, но явно матерное, удалился – очевидно, на второй этаж.

Серый перевел дух. Узкое окровавленное лезвие все еще маячило у него перед глазами. Он снова посмотрел на Рустама.

– По какому поводу праздник у твоих хозяев? – ровным шепотом повторил Рустам.

– Не говорили они, – вздохнул Серый, – но я слышал, что вроде завалили кого-то, кого надо. Все. Я больше ничего не знаю. Отпустите меня, дяденька, пожалуйста. Я никому не скажу, что вас тут видел.

Он всхлипнул.

Рустам и сам понял, что пацан больше ничего не скажет ему – потому что больше ничего не знает. Тогда он повернулся вполоборота к двери – и когда в глазах Серого отразилась радость от того, что его мучения скоро закончатся, сделал легкое, почти неуловимое движение рукой, в которой сжимал нож.

Булькнув перерезанным горлом, парень обмяк, сидя в унитазе. Рустам вытер нож о его одежду, тихонько открыл дверь и покинул душное помещение туалета. Рустам чувствовал, что жизнь его катится к завершению, но не изменял своей привычке никогда не оставлять живых свидетелей.

Глава 11

– Машину жалко, – сказал Григорий, когда они остановились в самом глухом месте среди лесопосадок – за полкилометра до въезда в город, – машину-то ты напрокат брал. Теперь платить придется.

Щукин кивнул. Платить он, конечно, за машину не собирался, брал-то ее напрокат при помощи фальшивых документов, в чем признаваться Григорию не спешил, – ведь Григорий знал его как более или менее добропорядочного и законопослушного гражданина.

– Хотя с такими бабками, как у тебя, – продолжил тему Григорий, – можно сто таких машин купить.

Щукин снова кивнул.

– И все-таки не понимаю я, – говорил Григорий, когда они, оставив машину в кустах, пешком шагали в город, – это как же можно было такие деньжищи накопить? Может, ты тоже чего-нибудь этого…

– Чего? – спросил Николай.

– Ну слямзил, – застенчиво пояснил Григорий.

– Я? – возмутился Николай так натурально, что Григорий больше никаких вопросов по этому поводу не задавал.

– Кстати, – спросил он только, – ты кем работаешь? А то я тебе про себя все рассказал, а ты мне про себя…

– Да никем я не работаю, – выдал Щукин заранее заготовленный на этот случай ответ. – На заводе работал, да меня сократили давно. Видел, в какой халупе приходится жить? Вот то-то. А насчет этих денег… Понимаешь, пакеты большие потому, что в них купюры мелкие. Один только пакет – с крупными, это тот самый, который липовый старлей порвал. Не думай, что я жулик какой.

– Да я ничего, – пожал плечами Григорий, – деньги твои. Ты как будто оправдываешься. Не хочешь говорить, не говори.

– Ладно! – неожиданно рассмеялся Щукин, заметив, что Григорий обиделся на его неосторожные слова. – Ты «жулика» на свой счет не принимай. Все нормально. А бабки, правда, не очень маленькие. Но и не очень большие. В свое время пришлось подсуетиться. Понимаешь?

И Щукин подмигнул Григорию.

Тот тоже усмехнулся.

– А говоришь – не жулик, – сказал он только.

«Ага, – подумал Щукин, – надо же хоть немного подделываться под своего приятеля и компаньона. Он, кажется, уже здорово привязался ко мне, но все-таки у уголовника всегда есть причина не доверять простому смертному. А теперь мы как бы сравнялись. То есть – стали еще ближе».

– Давно хотел спросить, – вспомнил Григорий. – Так что там за история с запиской и Наташей?

– История с запиской и Наташей? – собираясь с мыслями, Щукин тряхнул пакетами, которые нес в обеих руках.

Он переложил пакеты в одну руку и вытащил сигарету.

– Дай прикурить, – попросил он Григория, хотя у него самого была зажигалка.

Григорий достал зажигалку. Щукин прикурил и медленно выпустил струю синего дыма.

– В хреновую историю попала Наташа, – сказал он. – У нее был друг…

– В каком смысле – друг? – насторожился Григорий.

– В хорошем смысле, – успокоил его Щукин. – В том смысле, что – друг. Не что-нибудь, а так – приятель. Чай вместе пили, то-се… Но, насколько я знаю, ничего такого между ними не было.

– А, – сказал Григорий, – ну-ну…

– Вот, – продолжал Щукин, – как-то в руки этому самому другу попала записка с формулами. От другого друга.

– Друга Наташи? – уточнил Григорий.

– Друга друга Наташи, – ответил Щукин. – А формулы эти оказались не простыми, а… Короче говоря, по этим формулам можно было препарат сделать – наркотический. Выходило так, что наркотик получался сильный, а средств на его изготовление тратилось – минимум. Естественно, органы заинтересовались формулами. И друга друга Наташи прищучили. Он испугался и передал другу Наташи записку…

– Ага, – наморщив лоб, проговорил Григорий, – что-то я такое слышал. А Петрович там – на Алтынной горе – базарил как-то не так вроде…

– Не знаю, что там Петрович базарил, – перебил его Щукин. – Я весь расклад знаю полностью, а у Петровича могут быть другие сведения. Так вот – органы стали гоняться за другом Наташи, и его тоже прищучили. А Наташа – по глупости – взяла на хранение записку. Органы добрались и до нее, но тут Студент записку у нее спер. А вот до Студента органы никак добраться не могли. Не могут. Стали Наташу трепать – а она ничего и не знает. Она ведь и в формулах не разбирается, и вообще – во всем раскладе не участвует. Так, случайно оказалась замешана. Ее пока отпустили под подписку о невыезде, но держат под колпаком. Вот я и решил – найти записку и вернуть. Чтобы от Наташи отстали. За ней же следят, понимаешь? Думают, что она все-таки как-то со Студентом связана…

– А она не связана? – неожиданно серьезно поинтересовался Григорий.

– Нет, – твердо ответил Щукин. – Не связана. А пока Наташа под колпаком – всякое случиться может, – она что-нибудь такое сдуру выкинет, ее и посадят. Мало ли… Она ведь девушка заводная и рисковая. Ну, сам знаешь…

– Знаю, – вздохнул Григорий, – видел.

– Так вот, – закончил Щукин, – я и стараюсь найти записку. Чтобы Наташу выручить. Понимаешь теперь?

– Да, – сказал Григорий, – понимаю.

– А я очень свою сестру люблю, – с вполне натуральной патетикой высказался Щукин.

– И я тоже, – откликнулся Григорий.

Через полчаса они вошли в город. А часа через два были уже на месте.

* * *

Как оказалось, дед Паганини содержал что-то вроде ночлежки. Точнее – нечто среднее между ночлежкой и коммунальной квартирой.

Люди, только что откинувшиеся с зоны, которым некуда было на какое-то время приткнуться, или просто лишившиеся крова, приходили к Паганини, и он почти всегда мог найти для них угол.

Платили ему постояльцы горячительными напитками – преимущественно дешевым портвейном, – картошкой, хлебом и куревом, из которого дед Паганини признавал только рабоче-крестьянские сигареты «Прима».

По дороге Григорий рассказал Щукину, что лет тридцать назад в наследство деду Паганини от какого-то богатого родственника досталась роскошная шестикомнатная квартира в престижном районе города с обстановкой настолько приличной, что дед неторопливо пропивал ее года три-четыре…

А потом решил пускать квартирантов.

– Я и сам когда-то жил у него годик, – сообщил Григорий, – нормально было. Только шумно очень – народу в квартире полно, и все урки отпетые. Вот, кажется, мы и на месте, – неожиданно закончил он.

Они остановились напротив старинного двухэтажного дома из красного кирпича.

– Второй этаж какая-то организация занимает, – сказал Григорий, – то ли склад у них там, то ли еще что. Вход туда с другой стороны дома. А вход на этаж Паганини – со двора. Эти уроды из организации уже давно к деду подкатывают, мол, продай квартиру. Хорошие бабки сулят. Их тоже можно понять – такое соседство. То зарежут кого-то у деда по пьяни, то стырят что из склада. А дед не соглашается продавать – зачем ему терять свой заработок? На что он тогда пить будет?

– На вырученные за квартиру деньги, – предположил Щукин.

– Деньги – это деньги, – философски заметил Григорий, – деньги, сколько бы их ни было, профукать можно за… за неделю. А постоянный заработок – это… Вот сюда, по лестнице… Деду-то много не надо – выпить и закусить. Сигарет еще… Доставай пузыри, вот эта дверь. Здесь наш Паганини живет.

Григорий постучал в широкую дверь в самом начале длинного темного коридора, наполненного туалетными запахами и невидимыми копошащимися обитателями, а Щукин достал купленные заранее две пол-литровые бутылки отвратительного дешевого вина «Анапа» – дед Паганини признавал выпивку именно этого качества.

Скрипнула, открываясь, дверь, и Щукин вынужден был отступить на шаг назад, спасаясь от вырвавшегося из комнаты облака чудовищного смрада, нисколько, кстати, Григория не смутившего.

– Чего надо? – показавшийся из-за двери старичок был похож на сломанную садовую скамейку.

– Как – чего? – весело отозвался Григорий. – Тебя надо, Паганини.

– Гришка, что ли? – прищурился дед Паганини. – Ты откуда?

– Оттуда, – ответил Григорий.

– Освободился?

– Ага.

– Давно?

– Не очень, – признался Григорий.

– А морду уже успели набить, – констатировал дед Паганини, – эх ты… Комнату, что ли, надо тебе?

Григорий не успел ответить, дед Паганини вдруг обратил внимание на Щукина. С минуту, брезгливо оттопырив нижнюю губу, он рассматривал его забрызганную грязью куртку, спекшиеся после ночи в яме рубашку и изжеванные брюки.

– А это кто? – спросил он, обращаясь к Григорию. – Тоже бомжара?

– Тоже, – ответил Григорий и подмигнул Щукину.

«Ну и черт с вами, – подумал Щукин. – Бомжара так бомжара. Вот ведь – не хотел перевоплощаться искусственно, так независимо от моего желания получилось».

– А что это в руках у него? – дед Паганини опять обратился к Григорию.

– Бухло, – коротко и радостно ответил Григорий. – Мне, Паганини, поговорить с тобой нужно. Вот я… Вот мы и заглянули. Купили по дороге…

– Ну, заходите, – кивнул головой дед Паганини, не сводя выцветших глазок с двух бутылок в руках Николая, – пакеты с деньгами Щукин сложил в купленную только что спортивную сумку и повесил на плечо.

Григорий хлопнул Щукина по плечу.

– Пошли!

* * *

Щукин, чтобы немного привыкнуть к удушающей и ужасающей атмосфере квартиры деда Паганини, решил остаться пока в коридоре – покурить. Выкурил он уже несколько сигарет, но зайти в комнату деда не решался – там стоял такой густой смрад, что думать о нем в сочетании с отвратительным портвейном, который придется пить, было невыносимо.

Но не вечно же стоять под дверью?

И Щукин, проведя в коридоре минут двадцать, решился. Но когда он толкнул дверь, навстречу ему из комнаты вывалился Григорий – уже довольно окосевший.

– А мы все с дедом выжрали, – сообщил Григорий. – Надо еще сходить. Пойдешь?

– Пойду, – сказал Щукин, – надо бы глотнуть свежего воздуха.

* * *

– Старик определенно что-то знает, – все повторял Григорий, когда они с Щукиным возвращались из магазина, нагруженные теми же бутылками дешевого портвейна «Анапа», – но крепкий, черт его дери… Сколько с ним бухаем – две бутылки выпили с космической скоростью, – я пытаюсь осторожненько выспросить у него про Студента, а он мне все байки какие-то травит.

– А с чего ты взял, что он что-то знает про Студента? – спросил Щукин.

– Интуиция! – Григорий произнес это слово с таким чувством, что даже остановился на мгновение посреди улицы и поднял вверх палец. – Интуиция меня еще никогда не подводила.

– Может, ты неаккуратно его… допрашивал? – предположил Щукин. – Он заподозрил что-то и теперь молчит, как партизан. Ты же пьяный…

– Я? – Григорий даже обиделся. – Какой же я пьяный? Я выпимши. Ты меня еще пьяным не видел… Вот Паганини точно – прямо как трезвый. А пьет побольше, чем я…

– Все-таки ты поосторожнее с расспросами своими, – попросил его Николай.

– Будет сделано, – заверил Григорий. – Вот… почти пришли уже.

Старинный двухэтажный дом – каменное прямоугольное строение, высота и длина которого были примерно равны – возвышался перед ними, как дурное предзнаменование.

«Как только все это закончится, – решил Щукин, – на пушечный выстрел не подойду к этому проклятому дому. Ну и вонь».

Тут он вдруг вспомнил про Рустама, и у него больно защемило сердце. Какое-то предчувствие…

– Подожди-ка, – попросил он Григория, когда они достигли лестницы, ведущей в темный коридор дедовой квартиры.

– Что случилось?

Щукин быстро откупорил зубами одну из бутылок и сделал чудовищный глоток. Портвейн сразу же мягко ударил в голову.

– Давай, давай, – подбодрил его Григорий, – тебе это нужно сейчас. Чтобы запаха не чувствовать – вонь у Паганини та еще. На то он и Паганини.

Щукин глотнул еще несколько раз. Потом бутылку у него отнял Григорий и в два длинных глотка прикончил ее.

– Хорошо, – удовлетворенно заявил он, швыряя бутылку через плечо, – бодрит…

После портвейна войти в смрадное жилище деда Паганини для Щукина было не так страшно.

* * *

Дед Паганини поднялся им навстречу из-за стола.

– Ждал вас, ждал, – обиженно проговорил он, – а вы все не идете… Вздремнул маленько…

– Поспал дед, – с досадой щелкнув языком, прошептал Григорий, – теперь свеженький. А я вот не спал совсем. Сколько – двое суток уже… Третьи пошли, кажется… Или спал? Не помню. События больно круто разворачиваются, только с зоны откинулся – и на тебе. Как бы обратно не загреметь…

Дед Паганини не показался Щукину пьяным. Движения его были точны и осмысленны. Он одним махом руки освободил стол от клочков газеты с остатками нехитрой закуски и поставил перед вошедшими два стакана. Себе же он достал с полки огромную алюминиевую кружку.

Щукин сел за стол и оглядел комнату деда Паганини.

Она была совсем крохотная. Из мебели в ней присутствовали почерневший от времени стол, несколько табуреток и маленькая полка, на которой только что стояла дедова кружка, – больше ничего на полке не было.

Незамысловатый интерьер дополняло невероятное множество пустых бутылок, которые покрывали пол так густо, что приходилось постоянно смотреть себе под ноги, чтобы не наступить на одну из них.

Казалось, дед Паганини не сдавал их не потому, что не нуждался в дополнительных средствах, а просто не успевал. Уж очень быстро они, наверное, накапливались.

Во всяком случае, Щукин с Григорием добавили к дедовой коллекции что-то около полутора десятков.

Окон в каморке деда Паганини не было вовсе. С потолка свисала голая электрическая лампочка на перекрученном шнуре.

– Тебя, парень, как зовут? – обратился Паганини к Щукину.

– Колян его зовут, – ответил за него Григорий.

– Колян, – подтвердил Щукин.

– Давай, Колян, за знакомство выпьем, – предложил дед Паганини. – Как меня зовут, этот балабол тебе сказал уже, наверное…

Желтым ногтем он легко сковырнул пластмассовую пробку с бутылки и разлил весь без остатка портвейн.

Все выпили.

– Гришка вроде говорил… – дед внимательно посмотрел на Щукина нисколько не пьяными глазами, – что ты как будто из ментуры?

– Нет, – твердо ответил Щукин, – не из ментуры.

– Не мент он, – снова вылез Григорий, – я точно знаю. И не говорил я такого. Ты, дед, на понт его не бери. Не мент. Я уверен. Да я с ним с давних пор знаком, корефан мой…

– Верю, – легко согласился дед Паганини, – отчего не верить… Давайте за это и выпьем!

– За что? – не понял Григорий.

– Какая разница? – усмехнулся дед.

«Действительно, какая разница? – подумал Щукин. – Перед глазами у меня уже основательно плывет. Что же это такое? Если в таком темпе мы продолжать будем, я скоро свалюсь. А не надо бы. Хитрый какой-то дед. Странный. Надо бы его выяснить. Да как тут выяснишь, если он пьет и не пьянеет совсем. А мои нервы после всех этих событий уже не очень-то».

Дед Паганини поставил на стол вторую бутылку портвейна. Она была уже открыта. Когда дед успел ее откупорить, Щукин и не заметил.

Дед Паганини снова разлил по стаканам весь портвейн без остатка, и они выпили. Пустую бутылку, как и предыдущую, дед, не глядя, швырнул куда-то в угол.

Григорий отставил свой опустевший стакан в сторону и крякнул. Когда Щукин повернулся к нему, он криво улыбнулся, да так и остался с перекошенным ртом.

А потом с ним произошло нечто странное – Григорий взмахнул в воздухе руками, издал протяжный печальный крик, похожий на крик смертельно раненной утки, и стал заваливаться набок.

Ножка табурета, на котором он сидел, треснула и сломалась. Григорий рухнул на пол, загреб себе под голову целую охапку пустых бутылок, вздохнул, вытянулся и оглушительно захрапел.

– Сломался, – констатировал дед Паганини.

Щукин кивнул.

– Ну что, мил человек, – проговорил дед Паганини, – допивать будем вдвоем. Сколько тут осталось?

– Шесть бутылок еще, – заглянув под стол, сообщил Щукин.

– Хорошо, – кивнул головой дед Паганини и поставил на стол очередную бутылку.

* * *

– Покойный, – дед Паганини кивнул на мирно храпящего на полу Григория, – все допытывался у меня о некоем Студенте.

– Правда? – удивился Щукин. – А кто это такой?

Дед Паганини усмехнулся.

– Не прикидывайся, – сказал он, – я же вас всех насквозь вижу. Поживи с мое среди воров да насильников, будешь всех насквозь видеть…

Щукин неопределенно пожал плечами и саркастически улыбнулся, что удалось ему с некоторым трудом, – они с дедом Паганини допивали уже четвертую бутылку.

– Я ему одну историю хотел рассказать про Студента, – дед Паганини опять кивнул на Григория, – да он вырубился быстро… Хочешь, тебе расскажу?

– Отчего же, – вежливо ответил Щукин, – можно послушать, если интересно.

– Мне плевать, кто ты такой, – сказал дед Паганини, – из ментуры или откуда еще. Я теперь никого не боюсь. Ни братвы, ни ментов. Я свое отжил. Давай-ка выпьем, и я расскажу. Только, мил человек…

И он выразительно пошевелил пальцами.

– Понял, – кивнул Щукин. – Будут тебе бабки.

Они выпили еще портвейну.

– Расскажу я про детство Студента, – начал старик, – да-да, про детство, не удивляйся. Очень часто, чтобы понять человека, нужно знать, каким он был в детстве. А откуда я про все это ведаю, тебе знать не полагается… Неважно, в общем…

Сейчас дед Паганини уже не казался Щукину просто старым алкашом, как он определил его с первой же минуты. Несмотря на то что выпил он больше Николая и Григория, вместе взятых, рассуждал он очень здраво и был, судя по своим суждениям, далеко не глупым человеком.

– Отца у Студента не было… – рассказывал дед Паганини, – то есть был, конечно, но Студент его не помнит. Мать Студента умерла, когда ему было шесть лет. Из родных у Студента остался только отчим… Кстати, как зовут Студента по-настоящему, знаешь? – спросил вдруг дед Паганини.

«Знаю», – чуть не ответил Щукин, но, сдержавшись, спокойно проговорил:

– Нет, не знаю.

Старик едва заметно усмехнулся.

– Так вот, – продолжал он, – из родных у шестилетнего Васьки остался только отчим. Не скажу, что отчим был плохим человеком, нет… Просто он был болен.

– Чем? – спросил Николай.

– Шизофренией, – четко выговорил дед Паганини, – раздвоение личности. При этом отчим понимал, что болен, но лечиться не хотел – боялся. Он как-то год пролежал еще в молодости в психушке, где ему и поставили диагноз, и больше лечиться никуда не ложился.

Дед Паганини рассказывал спокойным ровным голосом. Щукину даже показалось, что его голос похож на голос Студента. Наверное, от этого ему стало жутковато, хотя Щукин был далеко не трусливым человеком.

– Надо думать, – проговорил Щукин, – что заболевание отчима сказывалось на воспитании Студента… То есть шестилетнего Васьки.

– Сказывалось, – согласился дед Паганини.

Щукин почувствовал медь на языке и сглотнул слюну.

– Самое интересное, – сказал дед Паганини, – это то, что Васька беззаветно любил своего отчима.

Дед Паганини посмотрел на Щукина, будто хотел узнать, как он отреагирует на это заявление.

Николай пожал плечами.

– Давай-ка, еще выпьем, – предложил дед Паганини.

– Давай.

Старик разлил портвейн и продолжал, держа в руках свою кружку:

– Студент и сейчас любит своего отчима. Отчим для него остался единственным родным существом.

– А отчим жив? – спросил Щукин: ему показалось удивительным, что отчим Студента еще жив. Дед Паганини говорил об отчиме Студента, как о давно умершем.

– Разве для того, чтобы любить, обязательно нужно, чтобы объект любви был реально существующим? – проговорил дед.

Щукин не знал, что ответить. Этот дед Паганини интересовал его все больше.

– Нет, наверное… – неуверенно сказал Николай.

– Вот, – заявил старик, – когда человек любит, объект его любви не обязательно должен быть реальным и ощутимым.

– А-а! – догадался Щукин. – Сту… Васька любил не самого отчима, а образ родного ему человека – отца. Так сказать – тень отца Гамлета.

Он рассмеялся, ожидая, что и дед Паганини посмеется шутке.

Старик спокойно посмотрел на него и коротко сказал:

– Дурак.

Щукин немедленно заткнулся. Дед Паганини снова внимательно посмотрел на него. Николай вдруг поймал себя на том, что старик внушает ему какой-то безотчетный страх.

Дед Паганини о чем-то задумался, держа в руках свою кружку. Потом он тряхнул совершенно голой головой – кожа, обтягивающая черепные кости, была покрыта желто-коричневыми пятнами старческой пигментации и лоснилась под хирургическим светом электрической лампочки.

Старик медленно вытянул портвейн из кружки и продолжал свой рассказ:

– Теперь перейдем к самому интересному… Самому интересному для тебя, я имею в виду, – уточнил он. – Тебе, как я понял, хочется услышать, как отчим-псих избивал маленького мальчика ремнем, и все такое прочее?

Щукин качнул головой, что должно было означать: «не очень мне все это интересно, но если вы так желаете рассказать, то почему бы и нет».

– Слушай, – снова заговорил старик, – после смерти матери мальчик стал страдать неврастенией, – дед Паганини тщательно выговаривал медицинские термины, – что выражалось, в частности, в том, что у него каждую ночь и почти каждый день случались непроизвольные мочеиспускания и каловыделения…

Щукин хотел хихикнуть, но, посмотрев на лицо старика, отказался от этой мысли.

– Его отчим боролся с болезнью мальчика своеобразным способом… – Тут старик прервал себя и заговорил быстрее: – Я еще не сказал, какие симптомы психического заболевания были у отчима Васьки. Так вот, в отчиме жили два человека – помнишь, я говорил о раздвоении личности? Первый человек был романтик, знавший наизусть тысячи романов о вечной любви и ее рыцарях, а второй был заурядным садистом. Да… – старик нахмурился, как будто слушатель хотел ему возразить, – он был романтик.

Щукин медленно поднял свой стакан и выпил половину того, что там находилось. Дед Паганини тут же налил ему портвейна до краев.

– Обострение болезни у отчима всегда наступало по ночам, – говорил старик, – это связано было, очевидно, с застарелой бессонницей. Проще говоря, днем отчим был примерным папашей, даже, наверное, лучшим отцом в мире – внушал мальчику теории о ценностях настоящих человеческих отношений, читал вслух старинные романы, а ночью… – старик замолчал.

Николаю снова стало не по себе. Говорят, дети впитывают в себя окружающие их настроения, которые закладывают фундамент для их находящегося в стадии становления характера.

«Представляю теперь, что получилось из малолетнего Васьки», – подумал он.

– Однажды ночью, – глухо заговорил старик, – отчим, чтобы отвадить мальчика гадить в постель, зашил ему анальное отверстие.

– Как это? – не понял Щукин.

– Ниткой, – ответил старик, – и иголкой. А в другую ночь отчим сшил мальчику кожицу на члене, чтобы тот не мочился в постель.

Щукина довольно ощутимо замутило.

– Придя в себя, отчим, который о своем ночном состоянии помнил довольно смутно, разрезал нитки, но… Мальчику уже была нанесена тягчайшая психическая травма. – Дед Паганини надолго замолчал, потом продолжил: – Подобные сеансы лечения ребенка от непроизвольных испражнений и мочеиспусканий повторялись еще несколько раз. Пока…

«Пока малолетний Васька не убил своего мучителя», – мысленно закончил Николай за старика.

– Пока отчим в один прекрасный день не исчез, – договорил старик.

Он налили себе и Щукину портвейну.

– Я одного не понимаю, – сказал Щукин, чтобы хоть как-то отреагировать на все чудовищные вещи, которые он услышал, – как мог мальчик любить такого изверга.

Старик долго молчал. Очень долго молчал.

– Не знаю, – сказал он наконец. – Не знаю… почему я тебе все это рассказываю… Наверное, потому, что все близится к развязке, – загадочно высказался дед Паганини. – Ладно, – прервал он сам себя, – история закончена. Гони бабки. Только имей в виду, что мои слова дешево не ценятся.

– Интересно, – усмехнулся Щукин, к которому уже вернулось обычное его спокойное и уверенное состояние духа, – за что же мне платить?

– То есть? – нахмурился дед.

«От этого старого хрена ничего не скроешь, – подумал Щукин, прежде чем ответить, – надо идти ва-банк. Вилять тут не годится – я чувствую».

– Мне нужно найти Студента, – твердо сказал Щукин, – а выслушивать про него всякие страшилки – это лишнее. И почем я знаю – может, ты это придумал?

– А кто тебе сказал, – медленно выговорил старик, – что я не знаю, где находится Студент?

Щукин в упор посмотрел на Паганини и молча заглянул под стол, где стояла его сумка с деньгами.

Сумки под столом не было.

– Что за хренотень? – пробормотал Щукин, сполз со стула и обследовал пространство под столом – сумки не было. – Как это так? Она только что была здесь.

Внезапная мысль мелькнула у него в голове. Он обернулся на то место, где лежал Григорий, но Григория тоже не обнаружил.

В этот момент странные каркающие звуки привлекли его внимание. Щукин поднял голову и увидел деда Паганини, закатившегося от идиотского хохота.

– Гришка-то! – сквозь приступы смеха выговорил дед. – Увел у тебя сумку! А еще кореш.

«Как же так, – почти растерянно подумал Щукин. – Он не украл деньги, когда у него было время, чтобы уйти, и машина. А теперь… Как-то не совсем логично… Господи, вокруг одни психи. А! – догадался Щукин. – Клептомания! Видимо, под воздействием алкоголя у Григория снова проснулась его патологическая страсть к воровству. Но как тихо он все сделал! Я ведь ничего и не заметил. И где он теперь?»

* * *

«Ничего себе, – подумал Григорий, как только снова обрел способность соображать, – где это я? И что со мной было? Кажется, пили. Пили много… Вот я и вырубился».

Он посмотрел на сумку в своих руках и внезапно вспомнил все.

– Ч-черт, – пробормотал Григорий. – Как же это так? Опять началось. Как тогда – в баре. Перстень спер у Петровича. А теперь вот сумку у Коляна… Как мне быть?

Он стоял в коридоре дома, где жил дед Паганини. Вокруг Григория было темно, и он не имел ни малейшего понятия о том, куда ему идти, чтобы вернуться в комнату деда.

«А с другой стороны, – подумал вдруг Григорий, – это же такие бабки. Один раз в жизни бывает шанс стать богачом. Это мое подсознание само сработало. Но как же Колян? А Наташа?»

Григорий снова посмотрел на сумку и прикусил в задумчивости губу.

«Валить отсюда? – подумал он. – Или вернуться к деду? Меня уже хватились, наверное».

При воспоминании о Паганини Григория замутило. Чтобы его не вывернуло наизнанку, он закрыл глаза и постарался не дышать – вонючая атмосфера темного коридора прибавляла тошнотворный оттенок к и без того пакостному состоянию Григория.

Открыв глаза, Григорий увидел перед собой молодую женщину, приятную настолько, что обширный синяк под ее глазом и растрепанные изуродованные перекисью водорода волосы ее почти не портили.

На женщине была довольно засаленная розовая ночная рубашка, под которой волнующе угадывалось черное нижнее белье.

– Сигаретой не угостите? – улыбаясь, спросила она.

– Ты… откуда взялась? – откашлявшись, поинтересовался Григорий.

Она пожала плечами.

– А откуда ты? Все оттуда же – из мамкиной… – удачно срифмовала она.

Григорий, который готов был уже принять странную женщину за привидение, облегченно рассмеялся и протянул ей сигарету.

– Козырные сигареты куришь, – заметила женщина, углядев пачку.

– Обычные…

– Вообще-то у нас тут курить не полагается, – прищурившись на Григория, проговорила женщина. – Дай-ка зажигалку… – Прикурив, она предложила: – Пойдем ко мне, у меня в комнате и балкон есть. Там и покурим.

«Балкон! – едва не крикнул Григорий. – Небо, свежий воздух…»

– Пойдем, – сказал он вслух.

Она кивнула ему и, покачивая бедрами, отправилась вдоль по темному коридору. Григорий сглотнул слюну.

«Наташа, – мелькнуло у него в голове. – Нельзя… Я сколько времени с женщинами не общался. Но Наташа… Нельзя. А кто узнает? Нет, не пойду… Нельзя».

Но почему-то он последовал за ней.

– Вот и моя комната… – сказала она, оборачиваясь.

– А? – хрипло переспросил Григорий.

Новая мысль пришла ему в голову.

«Позвольте, – подумал он вдруг, – балкон… Какой балкон на первом этаже?..»

Но дверь уже захлопнулась за ним.

* * *

– Тебя как зовут-то? – спросила женщина, садясь за стол напротив Григория.

– Петя, – назвал он первое попавшееся имя, – а тебя?

– А меня Маша, – представилась она.

Комната Маши представляла из себя небольшое пространство, так тесно заставленное превратившейся в рухлядь мебелью, что походила на заброшенный мебельный склад. Надо ли говорить, что никакого балкона в ее комнате не было.

– Кто-то обещал балкон, – напомнил Григорий, швырнув сумку под стол.

– Балкон? – рассмеялась Маша, прикрывая ладошкой рот. – Ну, зачем тебе балкон? У меня вон и окна открытые и вентилятор стоит, – она кивнула головой на гудящий в углу вентилятор… – Никакого балкона и не надо.

– Тогда зачем же?.. – шепотом спросил Григорий и почувствовал, как у него вспотели ладони и засосало под ложечкой.

– Маленький, что ли? – снова рассмеялась Маша. – Зачем, зачем… Вижу, человек мучается… Этот Паганини такую антисанитарию развел, что непривычному человеку пять минут находиться в квартире – смертельно. А у меня в комнате все-таки почище. И не так воняет, как в коридоре…

Действительно, атмосфера в Машиной комнате благодаря открытым настежь окнам и работающему вентилятору была приемлемой. Она достала откуда-то из-под стола четыре бутылки пива.

– Ну, раз познакомились уже, – проговорила она, одну за другой открывая бутылки, – тогда можно за знакомство и выпить…

– Не откажусь, – осторожно сказал Григорий.

«А чего? – проговорил он мысленно. – Выпить – это не что-то там другое. Выпить всегда можно. Особенно пиво. Посижу здесь, отдохну немного, с красивой женщиной пообщаюсь».

– Открой ящик, – попросила Маша.

– Какой? – не понял Григорий.

Она показала.

Он открыл ящик стола, в котором обычно хранятся вилки, ложки, ножи. В ящике же Машиного стола гулко перекатывались граненые стаканы. Штук десять, наверное.

Григорий выбрал два стакана почище, поставил на стол.

– А тебя что сюда привело? – спросила Маша, разливая пиво по стаканам.

– Да так, – уклончиво ответил Григорий и ногой потрогал лежащую под столом сумку. – Шли мимо с одним знакомым – ему зачем-то надо было сюда зайти, ну и я зашел.

– А что за знакомый-то? – неожиданно насторожилась Маша.

– Случайный, – махнул Григорий рукой, – сегодня только познакомились…

– А-а… – Маша, кажется, была его ответом удовлетворена. – Ну что – поехали?

– В смысле – выпить? – уточнил Григорий. – Тогда поехали. Я, надо сказать, давно уже в пути.

Маша громко рассмеялась.

– Ты остроумный, – оценила она, – это хорошо. Люблю остроумных…

Она подняла стакан.

– Ну, – торжественно произнесла она, – тогда – за встречу!

И ловко выпила стакан до дна. Григорий тоже выпил.

То ли оттого, что он очень устал, то ли оттого, что с утра уже выпил много водки и портвейна, пиво вдруг сильно ударило ему в голову.

– Хор-рошо, – тем не менее сказал Григорий, – пиво – это хорошо…

– Ну вот, – смеясь, проговорила Маша, – я ему сказала, что он остроумный, а он испортился. Ну, что это за шутка – «пиво – это хорошо…»

– Это не шутка, – немного обескураженно сказал Григорий, – это утверждение.

Маша снова разлила пиво по стаканам. Поставив пустую бутылку под стол, она вдруг улыбнулась и внимательно посмотрела на Григория.

– Ты сними рубашку-то, – предложила она, – в комнате не так уж и холодно. Ты не смотри, что у меня все окна открыты и вентилятор работает. Если бы не это, умереть можно было бы от жары. В этом доме так топят, что задохнуться можно. Паганини, старый хрен, тепло любит. Каждый месяц собирает с нас, жильцов, деньги и уголь для кочегарки покупает. Вот они и стараются. Даже летом, в такую жару, топят.

Григорий пожал плечами и снял рубашку.

– Ого, какие у тебя наколки, – приглядевшись, сказала Маша. – Сидел?

Григорий кивнул.

– А ты женат? – спросила вдруг она.

– Женат, – неожиданно для себя ответил Григорий и почему-то подумал о Наташе.

– Жена тебя любит, – странно высказалась Маша, – хороший ты человек, наверное.

– Почему ты так решила? – поинтересовался Григорий.

– А что – плохой, что ли? Плохих людей жены обычно не любят…

– Ну, это как сказать, – проговорил Григорий, чувствуя, как у него начинает кружиться голова. – Не знаю. Не сталкивался.

– За хороших людей! – провозгласила очередной тост Маша и подняла свой стакан.

– За тебя! – отпустил Григорий незамысловатый комплимент.

– И за тебя тоже…

Они выпили.

Григорий повесил рубашку на спинку стула. Маша вновь разлила по стаканам пиво и поставила под стол еще одну пустую бутылку.

– Ох, что-то меня с пива-то… – жеманно потянулась она и вдруг быстро скинула ночную рубашку, оставшись в одном белье.

– Н-не простудишься? – оторопев от неожиданности, спросил Григорий. – Окна-то того… открыты…

– Не-а, – ответила Маша, – меня никакая простуда не берет. Я девушка здоровая.

Тут она подмигнула Григорию, да так недвусмысленно, что в голову ему полезли всякие дурацкие мысли. Маша, не отрываясь, смотрела на него. Григорию ничего не оставалось, как смотреть на нее. Не глазеть же по сторонам.

Маша была отлично сложена, и ее любовь к бурной жизни, которую он в ней не без оснований подозревал, не оставила никаких следов на ее теле.

Кроме, пожалуй, небольшой татуировки на левой груди – черной розы, стебель которой обвивала змея.

– А что она означает? – кивнув на татуировку, спросил Григорий.

– Да так, – поморщилась Маша, – ничего особенного… Ничего не означает.

– Ошибки молодости?

– Они самые.

В голове у Григория порядочно шумело. Перед ним снова оказался стакан с пивом.

«Надо притормозить немного, – подумал он. – А то свалюсь тут, как мешок. Неудобно перед девушкой-то. Мужчина называется – от двух бутылок пива упал…»

– Сколько у тебя вещей, – обводя взглядом комнату, проговорил Григорий. – А это что в углу? Кажется, картина?

– Картина, – без охоты подтвердила Маша. – Папашка мой, когда еще жив был, собирал всякую рухлядь. Давно выбросить собиралась, да…

Оставив свой стакан с пивом на столе, Григорий приблизился к картине.

Подошедшая сзади Маша положила ему руки на плечи. Ладони ее лежали на ключицах Григория, а большими пальцами она нежно поглаживала ему шею – вверх-вниз, вверх-вниз…

– Красивая… картина, – выговорил он.

– Хочу ее специалистам показать, – жарко зашептала ему в ухо Маша, словно шептала не эти слова, а совсем другие, – может быть, она кучу денег стоит. Ты не специалист по этой части случайно?

– Нет, – сказал Григорий, – не специалист…

– А по какой части ты специалист?

Тут он не нашелся, что ответить.

– Пойдем, – шепнула еще Маша, – у нас пиво стоит.

«И не только пиво, – сглотнув слюну, подумал Григорий, – неожиданный сегодня денек получился…»

Маша уже сидела за столом. Григорий и не заметил, как она отошла от него.

Он повернулся было, чтобы направиться к столу, но тут его внимание привлекло…

На подкосившихся вдруг ногах он подошел к привлекшему его внимание предмету.

– Куда ты? – удивленно и обиженно спросила Маша. – Я же тебя жду… Ну и мужчины пошли. Придут в гости к даме и по углам шарят, всякую ерунду рассматривают… Что ты там опять нашел?

– Маша, – выговорил Григорий, – скажи мне, где ты эту вещь взяла?

– Какую? – спросила Маша, поднимаясь из-за стола и подходя к нему.

– Вот, – показал Григорий пальцем, почему-то не смея дотронуться.

– Ах, это…

Перед его глазами вдруг появился стакан с пивом.

– Вот выпей, тогда скажу, – игриво произнесла Маша, – а то спрашиваешь, спрашиваешь…

Он принял от нее стакан и выпил пиво залпом, даже не почувствовав его вкуса.

– Теперь скажешь, где ты взяла эту вещь? – хотел спросить Григорий, но у него вдруг отнялся язык.

Он повернулся к Маше, но вместо нее увидел ровную белую поверхность с частыми желтыми подтеками и понял, что лежит на полу, уставясь в потолок.

Он попытался подняться, но не смог.

Голова кружилась так, будто Григория привязали за ноги к какой-то чудовищной центрифуге и раскручивали ее изо всех сил.

А потом он стал проваливаться в темную шуршащую безнадежность, как в бездонный мешок.

«Отравила, тварь, – уже не с ужасом, а с тупым безразличием подумал он, – вот ведь сука какая… Я теперь… умру…»

– Умру, – получилось у него шепнуть.

И он умер.

Глава 12

– Ночь, – констатировал Петя Злой. – Совсем темно.

Филин кивнул. Он покачнулся и едва не рухнул со ступенек ресторанного крыльца.

– Чего там Петрович возится? – спросил Петя, с хрустом потягиваясь.

– Расплачивается, – сказал Филин. – Ты ему бабок-то оставил?

– Оставил, – сказал Петя, раскуривая сигарету. – Немного.

– Немного? – скривился Филин. – Мы вообще-то погуляли неслабо. Да еще и весь зал ресторана заказали, чтобы никакие фраера не мешали. А, ладно, впрочем. Его проблемы. В случае если кто там залупаться начнет…

– Не начнет, – хмыкнул Петя, – нас в городе знают. Тем более в этом ресторане. Мы же с Седым гуляли там. Да, кстати, мне на мобилу сегодня Лом звонил.

– Какой еще Лом? – наморщил лоб Филин, вспоминая.

– Он со своей братвой на востоке стоит – на въезде в город, – напомнил Петя. – Под мусоров маскируется и тачки тормозит. А там – по обстоятельствам. Неплохо зашибает, неплохо нам платит. Короче говоря, полезный пацан.

– Ага, – кивнул Филин. – Знаю такого. И чего он? Проблемы какие-то у него?

– Наехали на Лома, – сказал Петя.

– Мусора? – удивился Филин. – С ними же все схвачено.

– Да не мусора! – отмахнулся Петя. – Какие-то гастролеры. То есть не наехали, а дали отпор. Покоцали братву немного. Они тачану остановили – Лом, Муха и Толстый, – в тачане денег до хрена было, как Лом говорил. Ну а те рванули с места – Муху сильно помяли, Толстого тоже. Два каких-то фраера.

– Круто, – оценил Филин. – Кто это такие были?

– А хер их знает, – ответил Петя. – Лом просил – если прихватим кого-нибудь случайно, не валить сразу, а ему отдать. Описание мне передал. Только я бухнул сегодня и мало что помню из описания. Ну, все равно имей в виду – если что услышишь, сразу мне говори. Лом – пацан серьезный. Он лавэ нам хорошо делает. Надо его поддержать, если что. Мы же все-таки его «крыша».

– Поддержим, – сказал Филин. – Я вот еще что думаю: нам бы сейчас того самого…

– Еще выпить? – предположил Петя.

– Ну, это само собой, – хмыкнул Филин. – Телок неплохо бы подснять. Я звякну этому придурку из фирмы «Киски Ваги-наги», пускай нам субботничек устроит.

– Хреновая фирма, – нахмурился Петя, – я вообще ее разогнать хочу. На той неделе пацаны пару телок оттуда дернули, и в итоге – у Вани Грошева сифак. С конца закапало. Давай, чтобы далеко не ходить, у халдеев ресторанных спросим, тут этого добра полно. Они и быстрее найдут.

– Давай, – согласился Филин. – Я пойду, спрошу.

Филин повернулся и направился обратно в ресторан. Петя постоял еще немного на крыльце, выплюнул докуренную до фильтра сигарету и похлопал себя по карманам. Извлек пустую пачку, чертыхнулся и пинком отбросил ее в кусты.

– В машине есть, – вспомнил он, – Филя покупал себе да так в бардачке и оставил.

Он спрыгнул с ресторанного крыльца и, слегка покачиваясь, направился к одной из стоящих неподалеку машин, на ходу доставая ключи.

* * *

В салоне машины было душно. Петя, почувствовав, как тошнотворная жара наполняет его тело, выдохнул, отравив атмосферу алкогольными испарениями. Он наклонился вперед, открыл бардачок, достал оттуда сигареты, выпрямился и вдруг замер, не до конца распрямив шею и ощутив, как к его шее прикоснулся теплый ствол пистолета.

Петя сглотнул.

– Сиди тихо, – услышал он незнакомый голос.

– Ты кто? – спросил Петя, не выпрямляя шеи и мрачно обозревая собственные коленки.

– Неважно, – ответил тот же голос, и Петя внезапно распознал в этом голосе какой-то непонятный акцент – азиатский, что ли?

– По какому поводу гуляли? – спросил голос.

– Тебе какое дело? – отозвался Петя.

– По какому поводу? – бесстрастно повторил голос.

«Если бы я успел выпрямить голову, – подумал Петя, – то увидел бы лицо этого мудака в зеркале заднего вида. А теперь сижу носом в коленки… Вот сволочь! Кто он такой вообще?! Он что – не знает меня? Да я его…»

– Я же тебя, сука, найду, – прошипел Петя. – Найду и не спущу тогда. Ты знаешь, кто я такой?

– Знаю.

– Да я тебе, говна кусок!..

Петя дернулся, но тут же услышал четкий щелчок взводимого курка. И замер в бессильной злобе.

– Мне в третий раз повторить вопрос? – спросили у Пети.

Он молчал.

– Считаю до трех, – сказал невидимый незнакомец, державший Петю на мушке. – Если не будешь говорить, прострелю башку.

– Шею больно, – сквозь зубы пробормотал Петя, – освободи немного.

Ствол пистолета, упиравшегося ему в шею, исчез. Петя распрямил плечи, готовясь уже заглянуть в зеркало заднего вида, но незнакомец, видимо, предусмотрел и это – как только Петя выпрямил шею, но не поднял еще голову, ствол пистолета снова ткнулся ему в основание черепа.

Петя заскрипел зубами, но так и остался сидеть со склоненной головой, не видя не то что незнакомца, но и вообще ничего, кроме своих рук на коленях, подрагивающих от ярости и затаенного страха.

– Раз, – проговорил незнакомец.

– Пидарас! – выкрикнул Петя, не в силах овладеть собой и оценить по-настоящему ситуацию.

– Два, – никак не отреагировав на этот выпад, проговорил невидимый.

«Тупая твоя голова!» – хотел выкрикнуть Петя, но почему-то не сделал этого.

– Три!

– Ладно, – вырвалось у Пети, – ладно, ладно… Фраера одного замочили. Который мешал. Вот и гуляли.

«Ну, где же эти уроды? – подумал Петя. – Где Филин и Петрович? Если бы они были здесь, этот придурок не посмел бы на меня напасть».

– Имя.

– Что?

– Имя фраера, которого завалили.

– Да ты кто такой? – снова вспылил Петя. – Ты понимаешь, падла, на кого наехал? Тебе же не жить после этого.

– Имя.

– Щукин, – корчась от сжигающей его ненависти, выговорил Петя, – Николай Щукин. Все? Убери ствол!

– Кто его замочил?

– Ты что? Совсем тупой? – от неудобной позы у Пети затекла шея и заплыло лицо красной щекочущей кровью. – Ты понимаешь, во что ввязываешься? Кто тебя послал? Кто ты такой? Кто?

– Кто? – повторил невидимый. – Кто завалил Щукина?

«Это какой-то кошмар, – мелькнуло вдруг в голове у Пети. – Он явно отмороженный. Какой-то дружок Щукина? Да он теперь меня завалит за смерть друга… Черт, и никого из моих нет. Что же мне делать? Все выложить, чтобы не злить его? Чтобы время потянуть? Сам Щукин – беспредельщик, да и друзья его такие же, наверное. Если есть у него друзья».

Петя похолодел вдруг.

«Неужели я сейчас умру? – подумал он. – Неужели?»

– Кто завалил Щукина? – снова услышал он.

– Рустам, – быстро проговорил Петя. – Киллер из Казахстана.

За этим последовало длинное молчание.

* * *

«Рустам? – ошарашенно подумал Рустам, все еще держа пистолет так, чтобы ствол его упирался в шею Пети, не давая тому поднять голову. – Но как? Я же – и есть Рустам. Кто-то сработал под меня? Но зачем? И как? Никогда такого не бывало. Я ведь не хотел этого делать. Не хотел убивать Щукина. Но получилось так, что убил. Но я ведь не убивал. Тогда почему он говорит, что я его убил?»

Сознание Рустама снова начало заволакивать туманом безумия. Он вспомнил вдруг, как очнулся далеко в степи на своей машине – словно бы очнулся, словно бы пришел в себя, припоминая те страшные минуты, когда он казнил свою подругу – словно бы не он это делал, а кто-то другой, живущий в его теле и постоянно требующий крови…

«И теперь точно так же? – с ужасом думал Рустам. – Все повторилось? Не может этого быть. Я всю жизнь боялся, чтобы не повторился этот кошмар, хотя и занимался исключительно убийствами. Смерть влекла меня к себе, но я и убегал от нее. И – выходит – так и не убежал? Круг замкнулся, и я… А что я хотел? Если моя жизнь – это постоянное дарение смерти, то все, кто со мной так или иначе соприкоснутся – умрут. От моей руки. Но я не хочу».

Рустам почувствовал, что действительность ускользает от него. Мрак сумасшествия пал на его глаза, он ничего не понимал – его начало трясти, прыгал палец на курке. Петя, наверное, и не понимал, насколько он был близок к смерти.

Какие-то голоса прорвались к сознанию Рустама.

«Сюда идут, – мелькнула мысль у него в голове, – надо уходить. А зачем? Я всю жизнь кормил смерть трупами, когда-нибудь она сожрет и меня. Сейчас? Или потом? Какая разница?»

Видимо, голоса достигли слуха и Пети – он вдруг дернулся и замер, ожидая, пока покинувшие ресторан Петрович, Филин и братва Петровича приблизятся к машине.

Рустам несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, успокаиваясь.

«Не сейчас, – подумал он вдруг, – мне еще надо сделать кое-что. Нужно все расставить по своим местам. Если Щукина убил другой человек, значит… Значит, я не до конца сошел еще с ума. А если нет…»

– Пе-етя! – послышался зыбкий пьяный голос Филина. – Ты где? Мы уже обо всем добазарились с этим метро… метрополите… метродотелем, бля. Щас телки будут.

Петя молчал. Он больше всего на свете хотел откликнуться на крик Филина, но боялся, что невидимый незнакомец спустит курок и пуля, раздробив Пете череп, пробьет лобовое стекло и… Впрочем, Петю больше волновал первый отрезок траектории полета пули.

– Пе-етя! Ты чего, уснул? Да где он, мать его за ногу?

Петя осторожно повернул голову на голос и вдруг ощутил, что позади него никого нет – будто бы холодком потянуло. Он выпрямил голову и заглянул-таки в зеркало заднего вида – отразилась только темная часть салона автомобиля, в котором Петя сидел, и больше ничего.

«Как это он? – шевельнулось в обалдевшей Петиной голове. – Без звука появился и без звука исчез… А был ли он? Может, мне это спьяну привиделось? Опять же – когда я открывал машину, я отключил сигнализацию. Как он мог пробраться в машину, не тронув устройство сигнализации?»

Петя обернулся. Задняя дверца в машине была открыта. На заднем сиденье никого не было.

Тряхнув головой, Петя выбрался из машины.

– О! – заорал Филин, заметив Петю. – Ты чего? И вправду закемарил? А мы уж беспокоиться начали…

– Чего там беспокоиться-то, – проворчал Петя.

– Что-то ты, шеф, бледный какой-то, – заметил стоявший неподалеку от Филина Петрович, который был, кажется, трезвее всех прочих.

– От недостатка воздуха, – слабо улыбнулся Петя. – Что-то мне от выпитого хреново стало…

«Не говорить же им про этого мудака невидимого, – подумал он. – Тогда придется выложить и то, что я обосрался и все ему рассказал. Ладно… Замнем для ясности. И без охраны больше никуда не пойду. Даже в сортир с охраной ходить буду».

– Ничего не случилось? – спросил и Филин.

– Нет, – соврал Петя.

И тут в кармане у него запищал сотовый телефон.

– Алло, – проговорил Петя Злой, поднося телефон к уху. – Алло, – повторил он и замолчал, слушая.

Минуту он только кивал головой, между тем как на лице его ясно стал читаться охотничий азарт.

– Готово! – закричал он, сложив телефон.

– Что? – поинтересовался Филин.

– Нашли Студента! – радостно крикнул Петя Злой. – Того Студента, которого Петрович упустил. Мои информаторы молодцы, везде пролезут – крысы и есть крысы. Нашли Студента в таком поганом месте, что…

– Где? – спросили в один голос Филин и Петрович, братва которого встревоженно засуетилась.

– Есть такой дед – Паганини зовут…

– Как музыканта? – показал свою эрудированность Филин.

– Не знаю никакого музыканта, – отрезал Петя. – Паганини. Есть такой старик мудацкий. Что-то вроде ночлежки содержит. Так вот – Студент в этой ночлежке и живет. Только, как мне сказали, он не в самом доме живет, а где-то прячется. Паганини его прячет. Короче говоря, делать надо так…

Теперь Петя обращался исключительно к Петровичу.

– Поедешь сейчас в эту ночлежку, найдешь Паганини и трясанешь его хорошенько. И чтобы без Студента не возвращался.

– Понял, – кивнул Петрович, – будет сделано.

– Да, – Петя вдруг помрачнел, – вот еще что. Мне сказали, что слухи насчет ФСБ подтвердились. Легавые Студента пасут. Давно и конкретно. Значит, им, шалавым, и правда Студент нужен. Никогда бы не подумал. Дело-то на всю страну раздуто, во всех желтых газетенках была эта информация, а в центральной прессе, заметьте, пацаны, ни слова. Или информация случайно просочилась, или федералы специально ее раздули – чтобы никто всерьез не принял. Хитрые они, сволочи. И если они Студента раньше нас найдут – тогда кранты. Сходняк меня зароет. Петрович, понял?

– Понял, – кивнул Петрович. – Не боись, шеф, все сделаем, как надо. Деда-то тряхнуть – невелика забота.

– Ну-ну! – строго прикрикнул на Петровича Филин. – Ты уже один раз зашухерился. Теперь оправдывай доверие.

Петрович и его люди расселись по машинам.

– Дела-а… – протянул Филин, когда машины Петровича скрылись из вида. – Не боишься, Петро? ФСБ все-таки.

– Менты, они и есть менты, – скривился Петя. – Петрович должен поспеть быстрее. А если что – так всем известно, что Петрович на себя работает. Про то, что он ко мне переметнулся, мало кто знает. Да я и сам Петровичу говорил, чтобы он зря не болтал. Дело со Студентом скользкое… Да и со Щукиным. Я специально со стороны братков взял, чтобы – если шухер какой – на меня не подумали.

– Ну, ты голова-а… – уважительно проговорил Филин.

– Ага. – Петя вдруг оглянулся – ему послышался какой-то шорох в кустах. – Поехали домой, – сказал он. – Чего тут торчать.

– Как чего? – удивился Филин. – А телки? Халдей сказал, что через десять минут подгонит. Они, наверное, уже выехали… Петровича нет, так все нам достанутся. Ох, и оттянемся.

– Какие телки, – проворчал Петя, – когда такие дела творятся. Поехали домой.

Он вспомнил бесстрастный голос своего невидимого собеседника и вздрогнул.

– Поехали, – повторил он. – Приедем – будут тебе телки.

– Да? – сказал Филин несколько разочарованно. – Ну, ладно, поехали.

Тут и у него в кармане зазвонил телефон. Петя вздрогнул. И снова оглянулся.

– Алло? – спросил в трубку Филин. – Да?.. Да?! Ни хрена себе…

– Что еще? – нервно спросил Петя, когда Филин отключил телефон.

– Дерьмо случилось, – выговорил Филин, морщась. – Серого пацаны нашли в туалете – с перерезанным горлом.

– Как? – бледнея, переспросил Петя.

– А так. – Филин пожал плечами. – Не знаю, как. Пацаны волнуются.

– Постой, он сам, что ли?

– Вроде нет. Ножа у него с собой не было.

Петю передернуло.

– Поехали, – сказал он.

Ему снова вспомнился леденящий страх и дуло, упершееся в шею, – и холодный голос за спиной.

«Дер-рьмо, – подумал он. – Что такое, черт возьми, происходит?»

* * *

Пошел третий час с тех пор, как пропал Григорий. День, начавшийся в безымянной забегаловке после бессонной ночи в яме с двумя трупами, давно подошел к концу. Окон в комнате деда Паганини не было, но Щукин по своим часам определил, что уже глубокая ночь.

– И чего ты? – подал вдруг голос дед Паганини.

– А?

– Чего на часы, говорю, глядишь? – спросил дед, ставя на стол последнюю бутылку портвейна.

– Да так, – ответил Щукин. – Время смотрю.

– Не смотри, – усмехнулся дед, – все равно Гришка не вернется. У тебя что было в сумке?

«Деньги», – хотел ответить Щукин, но сдержался. Дед ведь намекал на то, что он знает, где находится Студент, но требовал за это платы.

– Вещи всякие, – сказал Щукин. – Не бабки же, бабки я в кармане держу.

И выразительно похлопал себя по бедру.

– Давай-ка, еще выпьем, – предложил дед.

– Давай, – согласился Щукин.

Все время с того момента, как исчез Григорий, дед Паганини блуждал вокруг да около, но ни словом не обмолвился о том, где может находиться Студент. А Щукин еще не терял надежды вытянуть у старика информацию. А деньги… Вот в этом-то и была проблема. Деньги находились в сумке, а сумки не было. Ее Григорий спер. А где он сейчас? Черт его знает.

– Так ты о Студенте рассказывал, – напомнил Щукин деду.

– Ага, – охотно кивнул головой старик, опрокинув в глотку свою порцию портвейна. – Так что ты про него узнать хочешь? Про его детство, – дед Паганини похихикал, – я тебе уже рассказал.

– Интересно рассказал, – оценил Щукин. – Только мне бы о сегодняшних днях хотелось узнать.

– Много кому хотелось бы, – загадочно высказался дед.

– То есть? – насторожился Щукин.

– А то и есть, что ты не первый приходишь сюда за этим, – проговорил дед. – Я-то старик не болтливый, но мало ли кто тут что знает. Тут люди всякие живут.

«Студент здесь, – догадался Щукин. – Иначе и быть не может. Проговорился дед».

– А зачем тебе Студент нужен? – спросил еще старик.

– Поговорить мне с ним надо, – серьезно сказал Щукин и наклонился через стол к старику. – Просто поговорить. Он знает то, что я не знаю, а мне очень надо это узнать.

– Да, – ответил старик, – он знает то, чего многие не знают. Вот и ищут его поэтому.

– Я по другому вопросу, – пояснил Щукин.

Старик усмехнулся, ясно показывая, что не верит Николаю.

– Ладно, – устало проговорил Щукин. – Наливай еще по одной.

Старик налил.

«Где же этот Григорий сейчас? – снова подумал Николай. – Где он? Где этот мудак?»

* * *

Очнуться и не знать, где ты находишься, на том свете или на этом, кажется, это называется – воскреснуть.

Григорий воскрес в полной темноте, и первое, что он ощутил, был холод. Он приподнялся и обнаружил, что полностью раздет – вернее, из всей одежды на нем была только тонкая розовая ночная рубашка – явно женская.

Морщась и постанывая, Григорий сел на корточки. Минут пятнадцать у него ушло на то, чтобы вспомнить, как его зовут. О том, где он находится и как он оказался в этом непонятном месте и в таком странном виде, – Григорий не имел ни малейшего понятия.

Впрочем, когда он внимательно рассмотрел свое одеяние, какое-то неясное воспоминание забрезжило у него в мозгу, но, вот какое именно, Григорию выяснить так и не удалось.

Он поднялся, покачиваясь, и, чтобы не упасть, ухватился за что-то. Это что-то оказалось кирпичной стеной – такой же сырой и холодной, как вся окружавшая Григория действительность.

Григорий огляделся.

«Подворотня, – подумал он, – я нахожусь в подворотне. А вот куда она ведет? И, черт возьми, где моя одежда? И как я тут оказался? Башка болит ужасно… Я нажрался, что ли? А с кем?»

Тут Григорий стал припоминать события, которые следовали за тем, как он освободился из местной исправительно-трудовой колонии.

«Пьянка в баре, драка. Девушка Наташа! Да-да. А потом что было? Опять драка. Били меня. Били долго… Потом? С кем-то я искал кого-то… Нет, ни хрена не помню. Наверное, сильно надербанился я накануне. Но кто так подшутил погано? Бабская ночнушка. А я под ней голый. И где я пил? Найти бы этих шутников и так над ними подшутить…»

– Кстати, – вслух проговорил Григорий. – Что-то важное случилось до того, как я отключился. А вот что? Опять не помню… Ладно. Сначала надо выяснить, где я нахожусь.

Держась за стенку, он пошел в ту сторону, где в прогале подворотни брезжил неясный свет. Ноги Григория подкашивались, но он дошел до конца подворотни и выглянул. Потом отскочил так стремительно, что едва удержался на ногах.

«Вот черт, – подумал он. – Ментовский участок. Опорник, мать их. И кто меня сюда подбросил? Лежу, как подкидыш. И чудо еще, что меня не забрали. Если бы заметили, то тотчас бы – в психушку. В таком-то виде… А если сейчас меня кто-нибудь увидит. Стою тут, как статуя».

Григорий вдруг замер и выговорил это слово, будто пробуя его на слух:

– Статуя.

* * *

И тотчас картина всего произошедшего всплыла у него в сознании.

– Статуя!

Вот что он увидел тогда, в комнате у этой суки Маши – гипсовую статую – женское тело без рук, ног и головы. Точно такую же, о которой рассказывал ему… Колян его звали? Да, Колян. Брат Наташи – той самой Наташи. Они пили с дедом Паганини – Колян, Григорий и дед… Сумка!

Сумка!

При воспоминании о сумке Григорий застонал. Машки, наверное, и след простыл – с такими-то бабками. Вот так куш она сорвала. Несмотря на то что Григорий в этот момент ненавидел мерзкую клофелинщицу, которая сыпанула ему в пиво какую-то гадость, он в то же самое время испытывал что-то вроде зависти.

Такая незамысловатая операция – и такой куш!

«Ну нет, – подумал Григорий, пятясь в темень подворотни, – тебе это так не пройдет. Напоила, взяла сумку, одежду и… Наверное, с сообщниками подбросила меня прямо к ментовскому участку. Чтобы меня тут же забрали. Вот гнида!»

Он вышел из подворотни, покрутив головой, определил, где находится. Не так далеко от дома Паганини. И пошел по улице, шарахаясь от каждой тени.

* * *

Когда Григорий достиг комнаты Маши, то он почти полностью пришел в себя. Даже не задумываясь о том, заперта дверь или нет, он ударил ногой по непокрашенной филенке, и дверь распахнулась с треском – на косяке повис сорванный крючок.

Раздался женский визг, и Григорий перевел взгляд на кровать.

– Попались, – прошипел он, – голубки.

С кровати скатился длинноволосый парень и, мельком глянув на Григория, бросился к своей одежде, висящей на спинке стула.

– Сообщник, – догадался Григорий. – Тот мудак, который тащил меня к ментам.

Наверное, оттого, что сообщник оказался таким тщедушным, Григорий почти успокоился, он теперь даже с некоторой иронией во взгляде наблюдал за тем, как парень лихорадочно натягивает на себя одежду. Да он-то что – он всего лишь орудие, так сказать. А вот Маша…

– Это мой муж, между прочим! – верещала Маша, даже не пытаясь прикрыть свою наготу. Григорий отчетливо видел вытатуированную розочку со змеей на ее обнаженной груди. – Я сейчас мусоров вызову!! Ты кто такой вообще? Я тебя не знаю, вали отсюда, псих!

Длинноволосый парень, с ног до головы покрытый разноцветной татуировкой, которого Маша называла своим мужем, молчал и лихорадочно натягивал брюки.

Григорий снял с себя злополучную розовую ночную сорочку. Его вещи, почищенные и выглаженные, очевидно, приготовленные для продажи, лежали в двух шагах от него – на старинном стуле с высокой спинкой. Почищенные и выглаженные – сколько же времени он был в отключке? Часа четыре, не меньше. Там же стояла и сумка. Первым делом Григорий кинулся к сумке, открыл ее и, убедившись, что содержимое на месте, облегченно вздохнул. Рядом стояли и две другие сумки, а в комнате царил беспорядок – Маша явно собиралась съезжать отсюда.

– Не успели, – констатировал он. – Свалить хотели? Думали, меня мусора уже поластали, а у вас есть время потрахаться?

– Пошел ты! – взвизгнула Маша.

Григорий надел брюки и, не обращая внимания на верещавшую Машу, окинул взглядом комнату.

На кухонном столе лежал огромный столовый нож. Маша перехватила его взгляд, кинулась было к столу, но Григорий ее опередил.

Подхватив нож, который на вид был замечательно острый, он приставил острие к горлу остановившейся столбом у стола Маши.

– Я не в претензии к тебе за то, что ты заманила меня к себе, – заговорил Григорий, глядя на вздрагивающую синюю жилку на горле Маши, – опоила каким-то дерьмом, от которого я потерял память, стащила сумку и вещи и выбросила меня с чьей-то, кстати, помощью, – тут парень вздрогнул, Григорий перевел на него взгляд, – с чьей-то помощью выбросила меня черт знает куда… Мне от тебя нужно узнать только одну-единственную вещь…

Длинноволосый, полностью облачившись – вплоть до старой потрепанной куртки и грязных ботинок, – стал медленно отходить к двери.

– Я пойду, – негромко сказал он, не сводя глаз с ножа в руке Григория, – ваши проблемы, вы и разбирайтесь… Пока…

И он исчез, не потрудившись даже закрыть за собой дверь.

– Сволочь, – прошептала Маша.

Она смотрела Григорию в лицо ненавидящими глазами, так что непонятно было, к кому она относила это высказывание – к нему или к своему позорно покинувшему поле боя недавнему любовнику.

На всякий случай – если «сволочь» относилось к нему – Григорий легонько нажал на рукоятку ножа. В том месте, где острие смыкалось к кожей, показалась крохотная сверкающая ярко-алая капелька.

У Маши дрогнули губы.

«Не буду больше, – решил вдруг Григорий, – что я – изверг какой, что ли?»

– Мне от тебя, милая подруга Маша, нужно только одно, – продолжал он.

– Вам всем от меня только одно нужно, – прошептала Маша, – и тебе, и этому козлу волосатому, который свалил, и… всем…

– Не обольщайся, – улыбнулся Григорий на это, – другое мне нужно.

– Твои деньги и вещи вон там лежат, ты видел, – сказала Маша, и в глазах ее появилась глубокая тоска, не относящаяся ни к Григорию, ни к сбежавшему парню, ни вообще – ко всей сложившейся ситуации. – Ментов вызовешь? – без вопросительной интонации спросила она. – Давай. Ну, сяду я… если докажут. Ну, выйду… И что?

Казалось, она разговаривала не с Григорием, а сама с собой.

– Откуда у тебя эта скульптура? – задал Григорий, наконец, свой вопрос и кивком указал в угол, где была прислонена к стене гипсовая женщина без рук, ног и головы.

Маша какое-то время молчала.

– Нож убери, – сказала она.

Григорий положил нож в карман и отошел к двери.

– Да не убегу я, – бесцветно усмехнулась Маша.

Она сделала несколько шагов и, совершенно не обращая внимания на свою наготу, устало присела на постель.

– Так вот ты зачем сюда пришел, – проговорила она. – Я сразу почувствовала, что ты… не простой человек. И зачем я только с тобой связалась…

Григорий не мог отвести глаз от все увеличивающейся пунцовой капельки на ее горле – совсем рядом со вздрагивающей синей жилкой. Маша не вытерла кровь с ранки. Она то и дело дотрагивалась кончиками пальцев до своих губ, которые – Григорий только что заметил – были почти одного цвета с каплей на ее горле.

– Ну да – Студент притащил мне эту безголовую дуру, – проговорила Маша. – А ты из ментуры, что ли? Я знаю, что вы Студента зачем-то ищете.

– Я не из милиции, – выговорил Григорий, у которого от Машиной наготы вдруг стала кружиться голова. Он ведь не видел женщин несколько лет, а тут такое…

– Какая разница?..

– Когда Студент притащил тебе эту скульптуру? – спросил Григорий, тряхнув головой.

– Недавно… То есть давно, – быстро поправилась Маша.

Неожиданно Григорий понял, что ему решительно наплевать и на Студента, и на Коляна, и на всю окружающую действительность. Смысл земного существования сейчас заключался для него в пунцовой крапинке на тонкой женской коже, пунцовых дрожащих губах, черной татуировке на покрытой нежнейшими мурашками груди…

«Господи, что со мной? – со страхом подумал он. – Такого со мной еще… Ну уж не-ет… Я ведь мужик как-никак… Наташа…»

На подгибающихся ногах он подошел к кровати, покрытой еще мокрыми от пота – чужого пота – простынями, на которых сидела, уставя глаза в пол, Маша, женщина, отравившая его.

Туман, пропитанный невыразимым запахом женского тела, окутал Григория, он увидел свои руки на ее теле и бессильно опустившиеся вдоль туловища ее руки.

Он не хотел, чтобы она что-нибудь говорила.

– Студент здесь скрывается, – прошептала она, – в этом доме. Только не надо ментам на меня заявлять. Я не хочу больше сидеть. Тут Студент, слышишь? Только вы его не найдете… Вы не знаете, где именно… И я не знаю… Никто не знает… Только говорят, что где-то в комнате деда Паганини… Отпусти меня.

Он услышал только последние слова, которые произнесла Маша, потом до его сознания дошли и предыдущие. Тяжело дыша, Григорий отошел к столу, взял чайник, сделал несколько жадных глотков, нашарил на столе сигареты и закурил.

Потом Григорий потянулся к стоящей на столе бутылке пива.

– Не пей, – слабо проговорила Маша, – там… та самая дрянь.

Он убрал руку от бутылки.

В несколько глубоких затяжек докурив сигарету, Григорий молча направился к стулу с высокой спинкой, на котором лежали его вещи, и принялся одеваться.

Вся его одежда была вычищена с такой тщательностью, что почти и не заметно было, что еще несколько часов назад она была безобразно грязная.

Поднял с пола сумку.

– Стольника там не хватает, – услышал Машин голос, – с мелочью. Я водку покупала и сигареты. Для этого козла вонючего.

Григорий кивнул.

– Не пойдешь в мусорню? – спросила она.

Он отрицательно качнул головой и направился к приоткрытой двери.

– Подожди…

Григорий остановился. Повернулся к Маше. Она смотрела на него, а когда он к ней повернулся, снова опустила глаза в пол.

– Что? – спросил Григорий.

Она ничего не ответила. Григорий подождал еще минуту – она так и сидела на кровати, не поднимая глаз, – потом вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь.

Несколько минут он стоял темном коридоре, пытаясь разобраться в своих чувствах, пока резкий окрик:

– Вот ты где! – не заставил его вздрогнуть.

– Колян, – обернувшись, сказал Григорий.

– Он самый, – хмыкнул Щукин. – И как ты все это объяснишь? Я вот отлить вышел. А ты как тут оказался?

– Долго рассказывать, – проговорил Григорий и протянул сумку. – Вот… Сам знаешь, болезнь у меня такая: клепто…

– Клептомания, – подсказал Щукин.

– Потом все расскажу, – сказал Григорий. – Но я выяснил, где Студент прячется.

– Где? – быстро спросил Щукин.

– В комнате деда.

– Где там прятаться? Там и мебели-то нет. Голые стены.

Григорий пожал плечами.

– Такие у меня сведения, – сказал он.

– Надежные? – усмехнувшись, спросил Щукин.

– Да, – неожиданно твердо ответил Григорий.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

– Ну, пошли, – сказал Щукин.

– Куда? – спросил Григорий.

– К деду. Портвейн допивать. Он свою заначку выставил – еще две бутылки.

– Да, – вздохнул Григорий, – выпить сейчас необходимо. Столько всего. Сколько, кстати, меня не было?

– Четыре часа, – сказал Щукин. – Даже больше.

* * *

«Студент скрывается где-то здесь, – думал Щукин, – и кажется мне, должна быть какая-то связь между ним и этим стариком Паганини. Никто не знает, что Студент здесь скрывается… А почему это – никто? Может быть, Петрович и компания…»

Вдруг из-за закрытой двери до него донесся какой-то шум.

«Накаркал, – похолодело у него внутри, – неужели это…»

Григорий тоже забеспокоился – выпучил глаза и завертел головой по сторонам:

– Что там такое, а?

Дед Паганини на это их волнение не отреагировал никак. Он так и сидел, уставившись в одну точку.

– Подожди здесь, – бросил Щукин Григорию и вышел из комнаты.

В темном коридоре творилось что-то невообразимое. Мимо Николая с воплями пролетали полуодетые люди. Снизу – со стороны входной двери – послышался выстрел.

– Дверь!! Закрывайте дверь!! – пролетел по коридору дикий крик.

– Закрыли уже! – ответил чей-то перепуганный голос. – Да что толку – все равно через минуту снесут…

«Что это? Что случилось? Милицейская облава в этом гадюшнике?» – подумал Щукин.

– Что случилось? – спросил он у пробегавшего мимо оборванца с седой всклокоченной шевелюрой, будто голова у него была намылена.

Тот повернул к Щукину искаженное страхом лицо:

– Беспредельщики! Петровича бригада.

Он уже хотел бежать дальше, но Щукин схватил его за тощее плечо.

– Другой выход тут есть?

– В окно!! – закричал оборванец в лицо Щукину. – Только они под окнами стоят!! Их там с полсотни! Чего этим козлам надо от нас?..

Он вырвался из цепких рук Щукина и убежал.

«Сказал бы я тебе, что этим козлам надо… – подумал Щукин. – Но мне-то что делать? Их там, конечно, не полсотни, но никак не меньше десятка… Кого они ищут? Меня? Вряд ли? Студента? Паганини говорил, что Студентом многие уже интересовались, да и я в этом убедился. Сваливать надо подобру-поздорову».

Из-за приоткрывшейся двери показалось лицо ничего не понимающего с перепоя Григория:

– Чего там, а?

– Петрович, – ответил Щукин, – и компания. Те друзья твои, которые тебя мудохали, тоже там, наверное…

Григорий открыл рот.

Снизу раздался еще один выстрел. Щукин решил пройти до лестничной площадки, посмотреть – оценить, так сказать, обстановку.

На площадке он простоял недолго. Только он вынул сигарету – руки у него тряслись от неожиданного волнения и большого количества выпитого накануне, – как снизу раздался оглушительный хлопок, затем грохот, будто на пол свалилось что-то тяжелое и плоское.

«Дверь сломали, – догадался Николай и повернул назад. – Куда бежать? Некуда. Остается единственный выход – к старику в комнату, спрятаться там. Укрыться там, конечно, совершенно негде, но можно надеяться на то, что бандиты не посмеют сунуть нос в комнату из-за отвратительного запаха, к которому я уже немного привык…»

Додумать эту мысль он не успел – в темном коридоре нос к носу столкнулся с Григорием.

– Ты чего здесь? – шепотом спросил у него Щукин. – Бежим к Паганини в комнату.

Григорий сглотнул слюну. Глаза у него были совсем сумасшедшие.

– А его нет, – сказал он.

– Кого? – не понял Щукин.

– Да Паганини же!!

– Как так? Ты же только что с ним рядом находился!! Ты в дверях стоял! Как он мимо тебя умудрился проскочить?

Григорий пожал плечами.

По лестнице загрохотали ботинки ворвавшихся братков. Снова прогремел выстрел. Григорий вздрогнул и тоскливо посмотрел на Щукина.

– Все равно! – дернул Щукин его за рукав. – Бежим скорее в его комнату! Не стоять же нам здесь и Петровича дожидаться…

С последним утверждением Григорий был совершенно согласен. Он, опережая Щукина, рванул в комнату деда Паганини.

Николай вбежал за ним.

Старика не было. Комната была пуста.

Коридор мгновенно наполнился грохотом, звуками выстрелов и криками, яростными – нападавших и жалобными – обитателей квартиры.

– Закрывай дверь! – заорал Щукин.

Григорий захлопнул дверь и задвинул массивный металлический засов.

* * *

«Куда в самом деле подевался дед Паганини? Как ему удалось незаметно проскочить за спиной у Григория? Старый, а прыткий, сволочь…»

В дверь забарабанили кулаками и каблуками:

– Открывай, Паганини!! Открывай, дело есть, старый придурок!!

Щукину показалось, что он узнал голос Петровича.

И вдруг его осенило.

«Григорий говорил же, что Студент прячется в комнате Паганини, – мелькнуло в голове у Щукина. – Тогда казалось невероятно, но сейчас я внезапно подумал…»

Он кинулся на пол и, разгребая пустые бутылки, принялся простукивать щербатый и почерневший от времени паркет.

– Ты чего делаешь? – вылупил на него глаза Григорий. – Свихнулся от страха?

– Паганини, отвечай! – Дверь дрожала от сильных ударов, но засов пока держал. – Отвечай, падаль, а то дверь сломаем!

– Отвечай им что-нибудь, – не отрываясь от своего занятия, скомандовал Щукин Григорию.

– Что отвечать-то?

– Все равно!! – заорал Николай. – Чтобы они дверь не начали ломать. Мне нужно еще немного… времени. У них стволы и численный перевес. А у нас ничего нет!

Григорий осторожно подошел к двери, встал к ней бочком и пропищал тонким голоском:

– Что вам нужно?

Бандиты за дверью замолчали – должно быть, от неожиданности.

– Ты кто? – услышал Шукин голос Петровича.

Григорий растерянно обернулся к Николаю. Тот махнул ему рукой – мол, действуй на свое усмотрение. Григорий откашлялся и пропищал:

– Я внучка дедушки Паганини Маша…

– Ничего лучше не мог придумать, – проворчал Щукин, не отрываясь от своего дела.

Бандиты молчали еще несколько секунд. Потом Петрович вступил в переговоры:

– Ты где учишься, Машенька?

– В школе милиции, – ляпнул Григорий и зажал себе рот рукой.

После этого дурацкого заявления бандиты решили больше не церемониться. Одна из пуль, пробивших дверь, сорвала полку со стены, вторая свистнула над головой у Щукина и влепилась в стену напротив двери, отбив огромный кусок штукатурки. Николай инстинктивно втянул голову в плечи, не прерывая, впрочем, своей работы.

В это самое мгновение пол под его руками отозвался глухо и гулко.

«Здесь!» – стукнуло у него в голове. Он принялся шарить руками по паркету и среди извилистых трещин нащупал ровную – явно сделанную искусственно.

Запустив туда пальцы, Щукин сжал их на торце паркетной планки и потянул на себя.

Не поддается.

Он поднялся с колен и, упершись ногами в пол, дернул планку изо всех сил.

Тяжело поднялась и опрокинулась на сторону скрытая паркетом крышка люка.

– Как это? – ошарашенно спросил Григорий.

– Очень просто, – прокряхтел Щукин, с трудом разгибая поясницу. – Вот сюда и убежал наш Паганини.

– Здорово-о… – протянул Григорий, – подземный ход…

Пуля, пробившая дверь, врезалась в стоявшую на столе бутылку, и та разлетелась ослепительным снопом осколков и брызг.

Еще одна пуля опрокинула табуретку.

Щукин посмотрел в черное отверстие люка. Надо думать, что… Что тут думать? Прыгать туда, и все. Дверь разлетится в щепки через минуту…

Он выпрямился, сложил руки вдоль туловища и – стоя – прыгнул в люк.

Летел Щукин совсем недолго – метра, может быть, два. Приземлившись, он откатился в сторону. Через несколько секунд на земляной пол рядом с ним тяжело рухнул Григорий.

– Надо закрыть люк, – поднимаясь на ноги, шепнул ему Щукин.

Тот кивнул и, встав на цыпочки, закрыл за собой люк.

– Все равно эти бандиты догадаются, куда мы ушли, – прошептал он.

– Надеюсь, уже поздно будет, – ответил Щукин, – это подвал. Надо найти из него выход, и мы спасены.

«Студент, – тут же подумал Николай. – Он тоже где-то здесь… Черт, надо же, чтобы так все случилось. Если бы не братки за спиною, можно было бы спокойно поговорить с ним. А теперь скорее всего придется просто рвать когти».

– Ну и воняет тут, – негромко проговорил Григорий. Он принюхался и изрек: – Дерьмом воняет. Свежим.

Где-то далеко-далеко от них брезжил слабый свет.

– Пойдем туда, – предложил Щукин, – может быть, там есть выход…

Они тронулись в путь. Николай шел впереди. Через несколько шагов под ногами у него зачавкало, а вонь стала совершенно невыносимой.

Щукин наклонился и щелкнул зажигалкой.

– О черт! – пробормотал он, брезгливо потирая руки. – Тут дерьма почти по колено. Канализацию прорвало, наверное. А починить дед Паганини и не чешется. На то он и Паганини. Теперь понятно, почему у него в каморке так отвратительно пахнет.

– Что там? – спросил Григорий.

– Дерьмо.

– Ну, я же говорил! – обрадовался Григорий. – Оно самое. Свежее…

* * *

Прямо напротив коридора, из которого вышли Щукин с Григорием, была белая дверь. Над ней горел тусклый фонарь с запыленным стеклом.

– Должно быть, в эту дверь, – шепнул Григорий, – там выход…

Он уже направился к двери, когда она, скрипнув, отворилась. Щукин втянул Григория обратно в темный коридор, ухватив его за рукав.

Из комнаты, в которую вела дверь, вышел очень высокий худой человек в совершенно дикой для грязного вонючего подвала одежде – на нем был старый, но еще опрятный черный костюм и белая рубашка.

Человек был довольно молод, но почти совсем лыс. Глаза его прятались за очками с толстыми стеклами в старомодной роговой оправе.

На лице человека навсегда застыла гримаса смертельной тоски и бесконечной брезгливости по отношению к окружающему миру.

Григорий тихо ахнул.

Человек остановился на пороге комнаты, долго всматривался в скрывающую приятелей темноту и, качнув головой, исчез в боковом проходе, который ни Щукин, ни Григорий раньше не заметили.

– Ничего себе, – прошептал Григорий, – Машка, значит, не врала… Хотя я сразу понял, что не врала.

– Кто это? – спросил Щукин, хотя он уже узнал этого человека.

– Студент, – ответил Григорий, – вот он нам и попался. Только теперь нам немного не до него. Надо собственные шкуры спасать.

Щукин ничего не ответил.

Он осторожно выглянул из-за угла в проход, куда ушел Студент. Там было совсем темно, ничего не видно.

– Не пойдем туда! – бормотал у него над ухом Григорий. – Ни хрена увидеть нельзя. Кто знает, что там? Пойдем туда, где светло. Что за этой белой дверью, интересно? Надеюсь, выход…

Он открыл белую дверь и шагнул за порог. Щукин почти бездумно последовал за ним.

«Студент! Студент! – стучало у него в голове. – Студент! Студент!»

Белая дверь тихо закрылась за ними.

* * *

– Мать твою, – выговорил Григорий.

Комната была довольно большой, но казалась очень тесной из-за множества ослепительно белых гипсовых скульптур, находящихся в ней.

Не меньше полусотни безруких, безногих и безголовых женских тел стояли на подставках, были прислонены к стене или просто лежали на полу.

Посреди комнаты стоял большой стол, похожий на операционный. Щукин присмотрелся – это и вправду был операционный стол.

На столе лежала еще одна лишенная всех конечностей гипсовая скульптура, вылепленная в отличие от остальных с удивительной точностью и тщательностью.

На том месте, где у скульптуры должна быть голова, лежала белая тряпочка, под которой, как ни странно, угадывалось лицо.

Да, эта скульптура очень отличалась от остальных творений безумного ваятеля.

Скульптура на столе была обложена красными розами – впечатление получалось странное и страшное, какое создается, наверное, в том случае, когда жених открывает дверцу свадебного автомобиля и обнаруживает там труп невесты в подвенечном платье.

– Это не выход, – выдохнул ошарашенный Григорий.

Не прошло и секунды, как Щукин подумал вдруг, что мгновения, наступившего сразу после этих слов, он не забудет никогда.

Белая тряпочка на лице скульптуры шевельнулась.

– Кто здесь? – проговорила скульптура.

Григорий побелел так, что цвет его лица ничем не отличался от цвета гипсовых скульптур.

– Кто здесь? – повторила скульптура. – Уберите с моего лица эту тряпку…

Григорий вскрикнул и стал медленно оседать; когда его руки коснулись пола, он закатил глаза и рухнул на одну из лежащих на полу скульптур.

«Счастливец, – механически подумал Щукин, – взял и просто отключился. А я… Еще несколько минут, и я, кажется, сойду с ума…»

– Это ты, Вася? – снова заговорила скульптура. – Ты же только что приходил… Боже мой, оставь меня в покое! Я тебя ненавижу!! Уходи отсюда!! – голос ее сорвался на крик. – Я уже не прошу отпустить меня! После того как ты меня изуродовал под стать своему идеалу женской красоты, я прошу тебя только об одном – чтобы ты убил меня!! Как я буду жить без рук и без ног?! Господи, я даже убить себя не могу!

Щукин молчал. Он вдруг отчетливо почувствовал каждый волос на своей голове.

– Ты сумасшедший!! – надрывалась скульптура. Тряпочка приподнималась при каждом звуке, вылетавшем из невидимого ее рта. – Я проклинаю тот день, когда связалась с тобой и стала твоей любовницей!! Ты выкрал меня из дома… изуродовал меня и держишь при себе, как… как одну из этих ужасных статуй!! Моя кожа побелела, потому что не видит света, а тебя это приводит в дикий восторг, я ведь все больше становлюсь похожей на твои скульптуры! Я тебя ненавижу!! Убей меня! Убей меня!!

Крик внезапно смолк. В наступившей тишине раздавался только приглушенный плач.

Щукин сделал несколько неуверенных шагов к столу. Ни одной мысли не было в его голове.

Не скульптура, конечно, лежала на операционном столе. Там лежала женщина с ужасно бледной от недостатка солнечного света кожей, с умело ампутированными конечностями.

Николай снял белую тряпочку.

На него смотрело искаженное рыданиями лицо женщины. Щукин внезапно понял, кто она – та самая жена журналиста, которая бесследно исчезла после исчезновения самого журналиста. Это Студент ее выкрал. Или спас? Если федералы упрятали куда-то ее мужа, то и ее заодно могли погубить.

«Но уж лучше умереть, чем стать подобием тех статуй, что нагромождены в комнате», – подумал Щукин.

Поперек горла женщины шла узкая аккуратная линия, нарисованная, должно быть, ваткой, смоченной в растворе йода.

На углу стола Щукин заметил ванночку с хирургическими инструментами и резиновые перчатки.

Студент готовился к последней операции, долженствующей завершить сходство его возлюбленной со скульптурой античной богини.

* * *

Увидев Николая, она перестала плакать.

– Кто вы? – спросила она. – Боже мой, я уже столько времени не видела никаких людей, кроме Студента и этого вонючего старика. Вас как зовут? Меня Вероника Михайловна.

Когда Щукин догадался, что в голосе женщины звучит что-то вроде кокетства, ему стало совсем нехорошо.

То, что в результате экспериментов Студента осталось от женщины, странно было называть Вероникой Михайловной. Но как ему еще было ее называть?

– Вероника Михайловна, – выговорил Щукин, тщательно подыскивая слова, – я – сотрудник федеральной службы безопасности. Мое задание заключается в том, чтобы вытащить вас отсюда. И… найти записку, составленную вашим мужем. Помните? Технология разработки…

– Помню, – сказала Вероника Михайловна. – Вытрите мне слезы, пожалуйста…

Осторожно действуя той самой белой тряпочкой, которой было закрыто ее лицо, он выполнил ее просьбу.

– Как мой муж? – спросила она.

– Он ждет вас, – сказал Щукин, – он вас ищет.

– Если я скажу вам, где Василий хранит эту бумажку, вы вытащите меня отсюда? – спросила она. Голос ее сильно дрожал.

– Я в любом случае вытащу вас отсюда, – заверил ее Щукин, – не беспокойтесь об этом. Только, я думаю, нам надо спешить… Вы кричали… Сту… Василий, возможно, слышал ваши крики и сейчас придет сюда.

– В этой комнате полнейшая звукоизоляция, – горько усмехнулась Вероника Михайловна. – А как же иначе? Ведь мои крики мог услышать кто-нибудь из жильцов. Я сначала, когда этот маньяк притащил меня сюда, постоянно кричала, думала, что кто-нибудь услышит… А потом перестала… Вы боитесь Василия… – забеспокоилась Вероника Михайловна и шевельнула культями рук, – значит, вы один. Как же вы заберете меня отсюда?

– Я уже вызвал наряд, – сказал Щукин, – ребята будут с минуты на минуту.

«И вправду, – подумал он, – кто-то из жителей соседних домов наверняка уже вызвал сюда ментов. Но менты не так скоро найдут нас в этом подвале… Так что время еще есть. Где же Студент?»

– Василий… – тихо проговорила Вероника Михайловна, – сначала я увлеклась им. Он такой необычный, так не похож на других. Мы познакомились, когда я лежала в больнице, где он работал…

– Я знаю, – сказал Щукин, нетерпеливо оглядываясь по сторонам.

– Я ничего тогда и не подозревала… – Вероника Михайловна снова заплакала. – Только когда он притащил меня в эту дыру и… и сделал это со мной, я поняла, что он… психически нездоровый человек.

– Да, – сказал Щукин. – Это точно.

– Кто-то делает любимой женщине татуировку, а Василий захотел сделать из меня… Видите эти скульптуры в комнате?..

– Да, – снова сказал он, – я знаю.

Вероника Михайловна замолчала.

– Ах да! – вдруг спохватилась она. – Записка! Я видела, куда он ее прятал. Переверните вон ту скульптуру, у двери… нет, нет, справа. Записка там.

Двигаясь механически, Щукин сделал так, как она сказала. Скульптура внутри оказалась полой. Записка была приклеена к скульптуре с внутренней стороны кусочком детского пластилина.

Щукин сунул бумажку в карман.

– Скажите, – проговорила вдруг Вероника Михайловна, – если мне попробовать поставить протезы… Я могла бы тогда?..

– Да, – сказал Щукин, – я думаю, да…

Он не заметил, как отворилась дверь. Студента он увидел, лишь когда тот уже вошел в комнату. Он остановился, подняв на Щукина совершенно спокойные глаза. В руках у него была целая кипа белоснежных бинтов.

– Как вы сюда попали? – спросил он Щукина. – Вероника, он тебя не обидел?

Вероника Михайловна промолчала.

– Не узнал меня? – осведомился Щукин.

Студент пригляделся.

– Николай? – неуверенно проговорил он.

– Он самый, – кивнул Щукин. – У меня дело к тебе.

– Как ты меня нашел? – спросил Студент, не двигаясь с места.

– Долго искал, – криво усмехнулся Щукин.

Он скосил глаза на женщину и продолжал:

– Времени у меня мало, и твои дела меня не интересуют. У меня к тебе только один вопрос.

– Задавай, – спокойно сказал Студент. – Только побыстрее. Меня тоже время поджимает. Я спешу. Погоди-ка, – прервал он сам себя. – Ведь твоя фамилия – Щукин?

Щукин кивнул.

– Насколько я понимаю, тебя здесь быть не должно, – продолжал Студент.

– Это почему? – насторожился Николай.

– Базар я один слышал, – искривив тонкие губы в усмешке, проговорил Студент. – Давно – когда поднялся настолько, что среди коронованных воров вращался. Мол, слишком много дел ты наворотил в последнее время, Коля. Куш рвешь там, где по воровским понятиям и вмешиваться не надо. Удачу имеешь в делах. Короче говоря, на очередном сходняке воры договорились тебе укорот сделать. Чтобы не зарывался. Не очень-то любят таких одиночек, как ты. К тому же ты не одному авторитетному пацану поперек дороги становился. Давно воры хотели тебя достать, но не могли – скользкий ты тип. Так что я и не удивляюсь, что ты ко мне пришел. Думал так, наверное. Во-первых, мы с тобой знакомы. Во-вторых, я среди коронованных одно время вращался – дела их знаю недавние. В-третьих, я в опале сейчас. А то, что Седой не своей смертью помер, так это и овце понятно. Давно сходняк и на него зубы точил – я так и знал, что втихомолку его отравят да все на старческие недомогания свалят. Седой просто другой формации вор был. Старый, и понятия у него устаревшие. А теперь понятия другие. И по этим понятиям выходит, что Седой долго не протянул бы. В открытую его, конечно, никто не тронул бы, но так, исподтишка… Так оно и вышло. Сходняк одним выстрелом двух зайцев решил убить – и тебя, и Седого. А насчет короны его ты не обольщайся – это место сулит бабки такие, какие ни ты, ни я в глаза никогда не видели и не увидим. Сумасшедшие деньги.

– Погоди ты! – остановил его Щукин. – Ничего не понимаю… О чем ты?

– А о чем ты? – в ответ спросил его Студент. – Если ты ко мне пришел, значит, воры тебя серьезно прищучили. Хочешь предложить сотрудничество? Не выйдет. Мне ничего не надо. Хочу только, чтобы от меня отстали. И с бумажкой этой дурацкой… Слышал, наверное. Если я отдам ее, меня точно грохнут. Вот и приходится прятаться…

– А Седой? – проговорил сбитый с толку Щукин. – Как же так? Сходняк решил меня приговорить, но зачем тогда они меня на место Седого хотели поставить? Когда Седой откинулся, мне весточка пришла, что он мне свою корону завещал. И сходняк одобрил. Только этот мудак Петя нанял киллера, чтобы голову с меня снять и самому вместо Седого поцарствовать.

Студент некоторое время смотрел на Щукина, потом вдруг откинул голову назад и расхохотался.

– Вот так! – отсмеявшись, выговорил он. – Ловко они тебя! Рассудили, что силой тебя взять трудно, так хитростью решили. Не знаю, может быть, Седой и правда всю свою власть тебе отписал, но мнение сходняка знаю точно – хорошо помню, как они зубами скрежетали, когда твое имя слышали. Если бы ты – как весточку получил – сразу бы поперся на сходняк, тебя тут же и грохнули бы.

– Да за что? – выкрикнул Щукин, но тотчас осекся. Он знал – водились за ним грешки. Он ведь один работал и, чтобы удачно завершить очередное свое дело, ни перед чем не останавливался. И на воровские понятия не всегда оглядывался. Только когда ему нужно было. Видно, и вправду он стал коронованным ворам поперек горла, и его решили убрать – чтобы не портил дел их подшефным ОПГ. А тут и удачный случай – Седой, единственный друг Щукина из коронованных, кони двинул. Можно было купить его, Щукина, обещанием власти над братвой. А когда он явится за обещанным…

– А Петя? – словно не у Студента, а сам у себя спросил Щукин. – Он-то на какой хрен нанимал киллера?

– А я почем знаю? – пожал плечами Студент. – У воров из сходняка свои дела. Петю вряд ли стали бы посвящать в них. Он же не Седой. К тому же – чем меньше народа знает о плане, тем вернее план сработает. Это весь твой вопрос?

– Д-да, – сказал Щукин и хотел добавить что-то еще, но его прервал истошный женский визг.

Это кричала Вероника Михайловна, про которую Щукин успел забыть.

– Обманул! – верещала она. – Говорил, что из ФСБ, а сам из одной шайки с этим извращенцем! Помогите!

Студент вздрогнул. Ворох бинтов полетел на пол, а в его руках сверкнул невесть откуда появившийся револьвер.

– Ментам продался, сука? – прошипел Студент. – Или ворам? Я с ним тары-бары развожу, а он…

– Врет она! – выкрикнул Щукин, но, заглянув в глаза Студента, понял, что медлить больше нельзя.

Дальнейшие свои действия Щукин не обдумывал ни одной секунды. Он быстро схватил из ванночки с хирургическими инструментами скальпель и приложил его к груди Вероники Михайловны – так что кончик лезвия касался окружья соска.

Студент посмотрел на него. Его глаза были так же холодны, как и лезвие скальпеля, который Щукин держал в руке.

– И что ты будешь делать? – спросил он.

Щукин не придумал, что сказать.

Студент минуту ждал ответа, потом подался в сторону приоткрытой двери.

– Папа! – крикнул он.

Папа?

Через полминуты дверь открылась шире, и в комнату вошел дед Паганини.

– Вот, – сказал Студент ему, указывая на Щукина кивком головы.

– Ага, – проговорил дед Паганини, опираясь на плечо Студента, – вот и Коля… А я думал, вас с Гришкой уже того…

– Ты его знаешь, папа? – спросил Студент.

Дед Паганини кивнул.

– Беседовали мы с ним, – сказал он, – не так давно. Представляешь, Васька, я рассказал ему о твоем детстве… А я думал, ты догадаешься, что отчим-маньяк и дед Паганини – это одно и то же лицо, – проговорил старик, обращаясь к Щукину.

– Я и… догадался, – выдавил Щукин. Тошно ему было от всего происходящего.

Студент поморщился.

– Вечно ты кому попало рассказываешь… что попало… – сказал он.

– Не кому попало, – усмехнулся старик, – а только тем, кто потом трепаться не будет…

«На что это он намекает? – подумал Николай и внезапно похолодел. – Ох, по-моему, не выйти мне отсюда. Их двое, и каждый из них кажется смертельно опасным. А Григорий еще валяется, как мешок…»

Студент, не отрываясь, смотрел на Щукина.

– Прикрой дверь, папа, – попросил он старика.

Дед Паганини кивнул и шагнул к двери.

– Что… это… было? – слабо прозвучал в напряженной тишине больной голос очнувшегося Григория.

Дед Паганини не удостоил его взглядом. Студент вдруг усмехнулся и качнул своим стареньким ободранным револьвером. Приставил его к голове очумевшего от такого поворота событий Григория.

– Не двигайся, – приказал он ему.

– Почему? Как это?.. Ты чего с «пушкой», Студент… Мы ж с тобой…

– Заткнись! – оборвал Студент бессвязно лепетавшего Григория. – А ты, – приказал он Щукину, – отойди от нее.

– Убери ствол, Студент, – сказал Щукин, не двигаясь с места.

Студент усмехнулся и взвел курок.

– Ко-ля! – сглотнув, предостерегающе прошептал Григорий.

– Если ты, падла, хоть одну царапину оставишь на ее теле, – четко выговорил Студент, – я из тебя змею вырежу…

– Очень трогательно…

Вероника Михайловна тихо застонала. Щукин опустил глаза – из-под скальпеля показалась крохотная капелька крови.

Студент посмотрел туда, куда смотрел Николай. Увидев кровь, он посерел, стиснул зубы.

– Я тебе сказал… – глухим надтреснутым голосом произнес он.

– Давай поговорим, – сказал Щукин. – Я тебе зла не сделаю. Просто уйду.

– Он записку взял! – взвизгнула Вероника Михайловна.

– Ах ты, гад! – тихо проговорил Студент, сузив глаза. – Так и знал, что ты не за тем сюда пришел…

– Тихо всем! – вдруг довольно громко прошипел дед Паганини.

Он так и не закрыл дверь, стоял на пороге комнаты и напряженно вглядывался в темный коридор, по которому Щукин с Григорием добрались сюда.

– Там кто-то есть, – убежденно проговорил Паганини. – Кого вы за собой притащили? – спросил он, обернувшись к Григорию.

Григорий ответить не успел. Если вообще собирался отвечать. Темнота за пределами комнаты вдруг взорвалась воплями и раскатами выстрелов.

«Ну вот, – подумал Щукин, – час от часу не легче. Это братки нашли наконец крышку люка. Что-то они долго искали… Сейчас доберутся до этой комнаты – и тогда такое начнется…»

– Эх, говна-то сколько тут!! – грянул совсем рядом грубый голос.

Вслед за ним вылетел из темного коридора здоровенный детина с автоматом на груди.

Студент отнял от головы Григория револьвер и, почти не целясь, выстрелил детине в живот. Тот немедленно переломился пополам, привалился к стене и сполз по ней вниз.

– Первый, – совершенно спокойно констатировал дед Паганини.

Он подошел к умирающему бандиту и снял с него автомат. Передернул затвор и принялся полосовать очередями темноту коридора.

Студент удовлетворенно кивнул головой, услышав вопли и стоны раненых и умирающих бандитов, и снова приставил револьвер к голове Григория.

– Коля… – тоскливо позвал Григорий.

– Считаю до трех, – устало проговорил Студент, – не уберешь скальпель, прострелю ему голову. Раз…

– Да иди ты, – сказал Щукин, лихорадочно соображая, что ему делать.

– Два!

«Что мне делать? – думал Щукин. – Он сейчас Григория застрелит. А потом меня. А если я брошу скальпель? Тогда сначала меня застрелит, а потом Григория. От перемены мест слагаемых сумма не изменяется. И так, и так нам – кранты…»

– Три!

Щукин бережно убрал скальпель от груди Вероники Михайловны и швырнул его в угол.

– Отлично, – проговорил Студент, – а теперь поднимите руки.

Николай повиновался.

– Скорее, Василий! – в дверь заглянул дед Паганини с автоматом в руках. – Кончай их быстрее! Надо сматываться – братвы там видимо-невидимо… Я долго не продержусь, у меня уже патроны кончаются…

Тут вместе с предсмертными криками подстреленных бандитов из коридора вылетела невидимая пуля и раздробила затылок деду Паганини.

Старик даже не успел крикнуть. Захлебнувшись кровью, он рухнул ничком на пороге комнаты.

– Папа! – крикнул Студент, бросаясь к нему.

Щукин подмигнул Григорию, чтобы он действовал, но Григорий и сам уже не терял времени даром.

Он метнулся к ближайшей гипсовой скульптуре, схватил ее обеими руками и с силой опустил на голову Студента. Студент не успел среагировать. Его стон совпал с торжествующим вскриком Вероники Михайловны.

– Быстрее! – забормотала она. – Унесите меня отсюда… Пока он не очнулся…

– Не так быстро все, – усмехаясь, сказал Щукин, – у нас еще остались кое-какие проблемы… Потерпите немного…

Григорий подхватил с пола автомат, который, умирая, выронил из рук дед Паганини. И тут же отшатнулся в глубь комнаты.

– А ну бросай ствол! – долетел до Щукина голос, в котором он тотчас узнал голос Петровича. – Сейчас я тебе!..

На пороге комнаты показался Петрович собственной персоной. Левая рука его была окровавлена и висела плетью. В правой руке он сжимал пистолет, казавшийся игрушечным в его чудовищном кулаке.

Григорий закрыл глаза и нажал на курок.

– Вот сука… – удивленно проговорил Петрович, – попал в меня…

И рухнул с прошитой автоматной очередью грудью на труп деда Паганини.

Григорий выпустил всю обойму в проем двери.

Только потом открыл глаза.

– Все, – проговорил он, бросая на пол бесполезный уже автомат, – патроны кончились.

– Пистолет, – подсказал Щукин.

Григорий схватил пистолет Петровича и тут же, охнув, упал на корточки. Рубашка на правом его боку заплывала кровью.

– Подстрелили меня, – дрожащим голосом сообщил он, отползая в угол, откуда он почти сразу же принялся время от времени стрелять по темному, исходящему предсмертными криками коридору.

Щукин посмотрел на Веронику Михайловну. Она не шевелилась. Судя по всему, она давно была в обмороке.

– Эй, вы там! – донеслось из коридора. – Сдавайтесь! Нас много, а вас… нет. Отдайте записку, мы вас отпустим.

Ну да, как же…

Держась за окровавленную голову, приподнялся с пола Студент. Он подполз к двери и попытался закрыть ее.

Ничего не получилось – мешали трупы его отчима и Петровича, лежащие на пороге.

Студент отполз в сторону и бессильно привалился к стене.

– Вероника! – позвал он. – Вероника, ты жива? Ответь мне!

Вероника Михайловна была без чувств.

– Папа! Папа!!

Дед Паганини тоже, конечно, не мог ему ответить.

– Сволочи!! – закричал вдруг Студент рваным голосом. – Сволочи!! Гады!!! Все, что у меня было!.. Все, что я любил!..

Он увидел Щукина и завел руку за спину.

«У него еще один пистолет? – мелькнуло в голове у Щукина. – Вот урод».

Закрыв голову руками, он прыгнул в угол, где, по его мнению, пуля Студента не могла его достать.

Несколько раз грохнуло. Щукин упал на пол. На него посыпалась штукатурка.

– Эй, вы там! – снова долетел в комнату грубый голос. – Даем вам последний шанс! Сдавайтесь, а не то!.. Все равно вам не жить, пидарасы!!

Григорий несколько раз выстрелил в проем двери.

– Ах так! – снова тот же голос. – Тогда получайте!!

В комнату вкатилась граната. Она толкнулась в ножку операционного стола и осталась лежать под столом.

Единственное, что Щукин успел, – отвернуться к стене и закрыть голову руками.

За мгновение до того, как прогремел взрыв, Щукин услышал дикий крик Студента:

– Ве-ера-а!!

Глава 13

Клубы черного дыма не успели еще рассеяться, а Щукин понял, что и на этот раз по странной прихоти судьбы остался жив. Правда, нестерпимо болела правая сторона головы. Прикоснувшись к виску, Щукин неслышно чертыхнулся и стряхнул с пальцев кровь.

Но это ерунда. Легко отделался. Остальные, находящиеся в комнате, скорее всего были мертвы – Щукин успел откатиться в угол, да и всю силу взрыва с его стороны принял на себя операционный стол.

И Вероника Михайловна.

А Студент и Григорий находились на открытом пространстве – и очень недалеко от эпицентра взрыва. Следовательно…

Щукин поднялся из своего угла, сделал шаг, ничего совершенно не видя в облаке дыма, и наткнулся на изувеченные обломки взорванного операционного стола. Что-то мягкое хлюпнуло у него под ногами, но Щукин предпочел не смотреть туда. Тем более что у него были дела поважнее – надо было бежать отсюда, пока не рассеялся дым.

Двигаясь почти на ощупь, шагая осторожно, Щукин направился туда, где, по его мнению, должен был быть выход из комнаты.

Резкий звук где-то очень близко заставил его остановиться.

– Пацаны! – откашлявшись, проговорил кто-то невидимый в черных клубах гари и дыма. – Кажись, они все наповал!

– Записку ищи!

– Да где тут искать? Не видать ни хрена, дым везде и пыль. В другой комнате посмотрим!

Щукин затаил дыхание и начал дышать лишь тогда, когда услышал удаляющиеся шаги.

«Сумка, – вдруг вспомнил он. – Сумка была у Григория. Моя сумка с бабками. Жизнь, конечно, важнее, но можно попробовать взять сумку».

Теперь он изменил направление своего пути, ориентируясь по операционному столу, на который только что наткнулся. Несколько шагов – и под ногами Щукина что-то звякнуло. Он наклонился.

Это был пистолет Петровича – тот самый, из которого стрелял Григорий. Значит, сам Григорий где-то недалеко.

Дым тем временем начал понемногу рассеиваться, в спертом воздухе подвальной комнаты стало сереть – и различимы стали частицы густой белой пыли от уничтоженных гипсовых статуй.

Простреленное, пробитое в нескольких местах осколками тело Григория выплыло из клубов тумана. Щукин опустился на колени. Сумку с деньгами он нащупал сразу. Потом положил руку на горло Григория.

– Глупо, – пробормотал он. – Мертв он. Жаль. Хороший был пацан.

Николай поднялся. Сумку он закинул на плечо, а пистолет Петровича взял в руку.

И подошел к двери, ведущей в коридор. Там все еще слышались крики и ругань – очевидно, в этом подвале была не одна комната, и теперь бандиты безуспешно пытались отыскать в этом вонючем подземелье записку, которая сейчас лежала в кармане брюк Николая.

Путь к люку был свободен.

Легко перепрыгнув через трупы деда Паганини и Петровича, Щукин побежал по темному коридору. У него было немного времени на то, чтобы добежать до люка и подпрыгнуть. У люка – в комнате деда Паганини – могли оставаться еще братки, но ведь у Щукина был пистолет.

«Буду напролом пробиваться, – решил на бегу Щукин. – Прятаться и красться не буду – хватит. Мне слишком долго везло. Теперь нужно перехватить инициативу у судьбы. А то ведь она, зараза, шалавая, как баба гулящая. Гладит тебя, гладит, да вдруг как врежет!»

Не успела эта мысль отразиться в его сознании, как уже полностью реализовалась в действительность. На этот раз оплеуха судьбы заключалась в почти полностью скрытом под вонючей водой трупе одного из братков.

Налетевший с разбегу на труп Щукин не смог удержаться на ногах и с проклятиями полетел на пол.

Упал он, впрочем, только на колени и не испачкался в дерьме по уши, лишь брюки забрызгал – но вот его неосторожную ругань услышали.

Тотчас за спиной Щукина раздались крики и топот множества ног – будто проснулось в страшном гневе сказочное стоглавое чудовище.

Николай проворно вскочил на ноги.

Он оглянулся, и в глаза ему ударил ослепительный свет электрического фонаря.

– Один из них! – долетели до него крики. – Вали!

Втянув голову в плечи, Николай ринулся вперед. Теперь счет шел на секунды – и с каждой секундой шансов выжить у Щукина оставалось все меньше. На бегу он вытащил из-за пояса пистолет Петровича и, почти не целясь, несколько раз выстрелил в громоздящиеся позади силуэты.

Четырьмя выстрелами прогремел пистолет в руке Щукина – и смолк. Но погас и сверлящий спину Щукина луч электрического фонаря. Щукин отбросил ненужный уже пистолет и, с удовлетворением отметив родившийся сзади отчаянный крик боли, побежал дальше.

Выстрелы ненадолго остановили преследователей Щукина, и бежать ему оставалось совсем немного.

Вот еще шаг, затем еще…

Щукин ускорил бег, потом, задыхаясь от напряжения, подпрыгнул и повис на кромке открытого люка в комнату деда Паганини – как утопающий цепляется за краешек полыньи.

– Э-э, – раздался недоумевающий голос прямо над Щукиным. – Чего там? Ты кто, мужик?

Заслоняя свет, в желтом четырехугольнике открытого люка возникла перекошенная небритая харя.

«На шухере стоит! – грохнуло в голове у Щукина. – Из команды Петровича!»

Заскрипев зубами от страшного напряжения мышц всего тела, Щукин перенес свой вес на левую руку, а правой схватил небритую харю за нос – и дернул изо всех сил, одновременно подтягиваясь на левой руке. Не удержавшись на краю люка, браток рухнул вниз, прошелестев массивной тушей мимо Щукина – и звучно плюхнулся в грязную воду подвала.

Охнув, Щукин перевалился через кромку люка. Сил для того, чтобы перетащить в комнату Паганини ноги, уже не было.

«Сейчас меня за ноги схватят и стащат вниз, – подумал Щукин. – Еще бы немного… Ну…»

Обдирая ногти о старый паркет в дедовой комнате, Щукин пополз по направлению к двери. Двигался он крайне медленно, и его ноги болтались в провале люка, однако никто их не хватал – не было слышно даже выстрелов, только недоуменные и восторженные крики.

– В чем дело? – прошептал Щукин.

Шатаясь, он поднялся на ноги. Посмотрел на свою сумку, все еще висящую у него на плече, и все понял. Даже нашел в себе силы усмехнуться.

А после этого задвинул люк крышкой и поковылял прочь из комнаты, отбросив в угол пустую сумку, изорванную осколками, через дыры которой и высыпались все деньги, полученные Щукиным от Пети Злого.

А там, на дне подвала, за закрытой крышкой люка копались в кромешной темноте и вонючей грязи бандиты, напрочь забыв о Щукине и всем остальном, вырывая друг у друга из рук обгоревшие купюры. И не было главного над ними, чтобы их остановить, – Петрович с прошитой автоматной очередью грудью лежал в задымленной от недавнего взрыва комнате рядом с трупами Студента, деда Паганини, Вероники Михайловны и Григория.

* * *

Рустам более или менее успокоился только к утру – через несколько часов после встречи с Петей. И тогда же он решил, что самое разумное в его положении – связаться со своими посредниками и сообщить, что его заказ перехватили.

А потом… Рустам знал, что ему делать потом. Вернее, что делать Пете – Пете придется платить неустойку. Но ведь этот самый Петя Злой утверждает, что Щукина завалил Рустам…

Какой Рустам?

Конечно, тот самый, которому Щукина и заказывали. Кому и за что в таком случае платить неустойку?

Рустам поднял голову и оглядел внутренности ночного кафе, в котором закончилась его бездумная долгая прогулка, огляделся едва ли понимая, как он здесь оказался. Он посмотрел на пустой стол перед собой и снова поднял глаза вверх, на тусклый, словно грязный, свет дешевых желтых плафонов.

Истомившийся в ожидании официант тут же поспешил к нему.

– Водки, – заказал Рустам. – Сто… Двести граммов, – поколебавшись, исправился он.

Рустам давно не пил водки более ста граммов за раз. Но теперь…

– Графинчик? – предложил официант.

– Стакан, – сказал Рустам. – Нет, два.

– Два? – удивился официант и, когда Рустам никак на его удивление не отреагировал, спросил – Закусывать чем будем?

– Хлебом, – негромко выговорил Рустам, потирая подбородок, – черным. Черный есть?

– Есть, – ответил официант и направился выполнять заказ странного посетителя.

«Щукин мертв, – в который уже раз за последние несколько часов подумал Рустам. – Не знаю, что мне теперь делать: радоваться, что он умер не от моей руки, или горевать, что он мертв? У меня ум за разум заходит… Что все-таки произошло? Неужели я его завалил, а потом моя память услужливо стерла все воспоминания, что мучили бы меня? Как тогда – в Казахстане – очень давно… Или нет? Или все было не так? Ладно. В любом случае нужно позвонить посредникам…»

Рустам вытащил из кармана сотовый телефон и огляделся. К нему неторопливо ковылял официант, неся на подносе два стакана водки и тарелочку с нарезанным белым хлебом.

Рустам положил телефон на стол.

– Черного не было, – проговорил официант, приблизившись. – Уж извините…

Рустам кивнул ему, давая понять, что считает инцидент исчерпанным. Так как официант, составив принесенное с подноса на стол, не уходил, он достал из кармана первую попавшуюся купюру и сунул ее на поднос. Судя по изумленному лицу официанта, купюра было достаточно крупной.

– Сейчас сдачу принесу, – пробормотал он, отходя.

– Не трудись, – негромко сказал Рустам.

Официант запнулся, обернулся, посмотрел Рустаму в спину и скрылся в подсобном помещении.

Рустам помедлил, глядя на стаканы с водкой. Потом медленно поднял один, выпил до дна и, закрыв глаза, поднес к лицу кусочек хлеба. Замерев на несколько секунд, он пошевелился, словно оттаял, и аккуратно положил хлеб, которым занюхивал водку, на второй стакан – полный.

Только после этого он взял со стола телефон, набрал нужный ему номер, сказал несколько бессмысленных фраз, необходимых в качестве пароля, выслушал в ответ отзыв и сообщил в замолчавшую трубку:

– Щукин угорел.

Ему ответили что-то. Рустам поморщился и продолжал:

– Только не я его сделал. Кто-то другой. Заказчик говорит, что моих рук дело. Я тут ни при чем.

Сказав это, Рустам надолго замолчал, слушая. Когда говоривший умолк, Рустам кивнул ему – невидимому – головой и произнес:

– Неустойку бы надо… Сам похлопочу. Да, знаю… Но ведь этот мудак-заказчик и мне на хвост наступил. Как пощечину отвесил. Нет, это мое дело, и я сам с ним справлюсь… Что? Ну, ладно. Тогда вы договоритесь, а на «стрелку» я сам приду. Все.

Он отключил телефон. Потом долго смотрел на стакан, накрытый кусочком хлеба, словно колеблясь. Затем тряхнул головой и крикнул:

– Эй! Кто там есть? Еще сто граммов!

Несколько мыслей пробежали у него в голове, пока он ждал заказанной водки.

«Неустойку заломлю такую, что тот мудак взвоет, – думал Рустам. – А если платить откажется, то у нас разговор короткий. И все по правилам будет, все по понятиям. Если Щукина уже не вернуть, то и того урода-заказчика – тоже зароют. Вот так».

– И все-таки, – проговорил он вслух, уже слыша приближающиеся шаги официанта, – кажется мне, что это дело – мое последнее. Не знаю почему. Если бы кто спросил: почему? – ничего не смог бы ответить.

* * *

Щукину едва хватило сил, чтобы добраться до своего домика. Он отпер дверь, содрал с себя грязную вонючую одежду и рухнул на постель. Уснул он, как только его голова соприкоснулась с жесткой подушкой. Спал Николай, впрочем, не так долго, всего несколько часов – к вечеру он уже был на ногах. И картина происходящего – такая тяжелая и беспросветная – уже, кажется, начала проясняться в его голове.

«Итак, – думал он, – что мы имеем? Выходит, завалить меня – идея вовсе не Пети Злого и не Филина. Скорее всего было так: Седой, почувствовав скорую свою кончину, сделал на сходняке заявление – передать всю свою власть мне. То есть нет, нет!.. Никакого заявления он не делал! Может быть, допускал такую мысль или даже высказывал ее вслух, но идея передать власть Седого в мои руки родилась в головах коронованных воров, которым я стал поперек горла в самом, так сказать, разгаре своей карьеры. Это „заявление“ для правдоподобности было передано Пете и его браткам. А Петя начал собственную игру – нанял киллера. И мое счастье, что обратился он именно к Рустаму, а не к кому-нибудь другому. Так я выяснил первоначальное расположение сил. А потом мне стало известно, что власть Седого-покойника – просто-напросто ловушка для меня. Как только бы я клюнул на эту туфту и прикатил открыто в город, я точно получил бы пулю. В том случае, конечно, если бы Петя до меня раньше не добрался. Но случилось не так. И Петя остался с большим носом, и сходняк. Студент… Какой смысл ему врать мне? Я так и рассчитал, что единственный, кто может сказать мне правду, – это Студент. Только ему нечего от меня скрывать. У него своя игра была. И ведь я сразу почувствовал, что от этого решения сходняка – передать мне корону Седого – тухлятинкой несет. Ну, не может такого быть, чтобы на хлебное место посадить черт знает кого. А последняя воля уважаемого блатного воспринимается как закон, только если всем выгодна. В моем же случае… И теперь неважно, кто помог Седому отправиться на тот свет – Петя или кто-то из воровского сходняка, – важно, что Седой мертв. Не нужен стал вор старой формации, со старыми понятиями. И меня завалить хотели».

Щукин почувствовал, как на дне его опустошенной души закипает гнев. Он вскочил с кровати и сжал руками гудящую голову.

– Хрена лысого, – вслух сказал он. – Не будет этого. Седого сумели травануть, а меня – не получится.

Проговорив это, он, однако, надолго замолчал.

«А что я сделаю? – подумал он. – Против сходняка не попрешь. Это же воры-законники всего региона. Регион на меня встанет – тут и на танке не удержишься. А то, что Петя пока считает, будто меня убили – это ерунда. Разберутся. В деле серьезные люди замешаны, так что мера, которую я предпринял, – только временная. Скоро выяснится, чья рука была послана Пете в особняк. Да и Рустам не из тех, кто останавливается. Единственное, что он мог для меня сделать, – это предупредить, прежде чем начал свою игру. И я ему за это благодарен».

Николай медленно откинулся на кровать.

– Курить хочется, – пробормотал он.

Кряхтя, Щукин нагнулся, поднял с пола свои брюки и нашарил в одном из карманов полупустую пачку сигарет. В поисках зажигалки он сунул руку в другой карман, нащупал какую-то бумажку, вытащил ее, развернул и вдруг тихо охнул, мгновенно забыв про сигареты, которые тут же уронил на пол.

– Вот оно! – проговорил он. – Вот за что я могу зацепить воров! Записка того самого журналиста. Формулы, по которым можно изготавливать дешевый и эффективнейший наркотик. За этой бумажкой гонялись и братки, и ФСБ… ФСБ! А как еще можно нейтрализовать воров-законников со всего региона? Западло, конечно, с мусорами вязаться, но что еще можно сделать, если твоя жизнь на волоске висит?

Щукин подошел к окну. За грядой низеньких домиков, сдаваемых посезонно отдыхающим, плескалось южное море.

«Курорт, – проскользнула вдруг в голове Щукина ненужная мысль. – Солнышко… Сколько людей сюда гребут, чтобы денежки потратить. А кто-то – чтобы заработать. Вот и Григорий… Только ни за что погиб».

Щукин нахмурился, и мысли его приняли совсем другое направление.

Глава 14

– Хорошо, что трусы у меня приличные, – пробурчал себе под нос Щукин, выходя из своего домика почти нагишом. – Трусы приличные – вполне сойдут за плавки. А отдыхающий в плавках, неторопливо бредущий на пляж по вечерней жаре, для этого курортного города – персонаж вполне привычный. Так что стесняться нечего. К тому же в моей одежде теперь показаться при дневном свете нельзя – вся в грязи, крови и дерьме. Мало того что вызовет законное чувство брезгливости у окружающих, так еще некоторые бдительные граждане могут за ментами сбегать – кровь-то на рубашке вполне отчетливо видна… Итак – на пляж и первым делом раздобыть себе нормальную одежду. И, может быть, немного денег. Жрать хочется.

Так, неторопливой походкой, небрежно обмахиваясь полотенцем, которое он на ходу стащил с веревки во дворе, Щукин шел к пляжу. Стемнело уже порядочно, и поэтому, когда Николай погрузился в длинную аллейку, ведущую прямо к пляжу, он не сразу заметил компанию из пятерых подвыпивших парней, топтавшихся в тени деревьев, у самого выхода из аллейки, там, где сверкал огнями фасад летнего кафе и стояло несколько автомобилей. А заметив, не придал этому никакого значения. Ну, стоят и стоят. Пиво пьют. Никому не мешают – и он, Щукин, им мешать не собирается. Просто пройдет мимо.

Но получилось не так.

– Эй, ты! – окликнул один из парней, когда Щукин поравнялся с компанией.

– «Эй» – зовут блядей, – не останавливаясь, заметил Щукин.

– Грамотный, – усмехнулся один из парней и вдруг перегородил Щукину дорогу.

Николай остановился.

– Чего? – снова ухмыльнулся парень. – Чего толкаешься – пройти не можешь спокойно?

– И правда, – немедленно включился другой парень. – Постоять нормально людям нельзя. Пристают всякие.

– Милицию, что ли, позвать? – предложил тот, кто заговорил с Щукиным первым. – Сдать его туда – такого некультурного.

«Подраться хотят, – сразу определил Николай. – От этих просто так не отвяжешься… Черт, и угораздило меня так нарваться. Главное – очень не вовремя. Сейчас я совсем не расположен к драке».

– Вам размяться, что ли, негде, ребята? – поинтересовался Щукин. – В соседнем дворе есть хорошая детская площадка – с каруселями.

На мгновение парни опешили. Щукин тут же воспользовался этим, чтобы пройти, – он спокойно и вежливо отстранил преградившего ему путь парня и шагнул было к проезжей части возле кафе, как вдруг его схватили за плечо.

– Полегче! – прикрикнул Щукин, освобождаясь.

Он резко развернулся и, заглянув в лицо схватившего его человека, едва удержался от возгласа удивления. Это был один тех парней, которые остановили тачку его и Григория при подъезде к городу, только тогда этот парень был с автоматом и в компании с двумя другими – толстым, похожим на курортника, и тем, который представился Григорию старшим лейтенантом Шелгуновым. А сейчас голова парня была перевязана, а через всю щеку тянулась багровая ссадина.

– Тю-ю, – пьяно покачнувшись, протянул парень, – где-то я твою рожу уже видел. Только не могу вспомнить где.

«Попал, – сверкнуло в голове у Щукина. – Теперь надо – ноги в руки и сваливать. Тут уж не до амбиций. Если он вспомнит, где видел меня, эти псы меня втопчут в асфальт. Их пятеро, и все здоровые. И не такие уж пьяные, как с первого взгляда кажется».

– Мужик! – перед Щукиным возник другой парень – этого Николай никогда не видел. – Ты чего тут возникаешь, а?

Щукин огляделся. Парни уже взяли его в кольцо, и никто из них не усмехался – напротив, они заговорили все разом, накручивая себя перед дракой.

«Завалить одного и бежать, – подумал Щукин, озираясь, чтобы не пропустить первого удара. – С правой в челюсть. Или попробовать отвлечь их каким-нибудь необычным высказыванием. Либо поведением необычным. Сбить с толку…»

– Ты откуда такой борзый взялся? – толкнул Щукина в плечо один из парней.

– Дай прикурить… – неожиданно громко рявкнул ему в лицо Щукин.

Пятеро недоуменно переглянулись и замолчали. Один из них полез в карман спортивных штанов и вытащил зажигалку.

– Держи.

Второй неуверенно ухмыльнулся. Резко выбросив вперед сжатый кулак, Щукин ударил по маячившей перед ним руке, сжимавшей зажигалку.

Она звонко брякнулась о плоские каменные плиты у входа в кафе.

– Как пахану зажигалку подаешь? – заорал Щукин. – А ну, падла, извинись!

– От сука, – удивленно проговорил парень, потирая ушибленную руку, – псих, что ли?.. – Тут он осклабился, совсем не заботясь о том, что Щукин может увидеть в его глазах отразившийся там чужой силуэт.

Щукин едва успел обернуться, но это уже помочь не могло – двери кафе прыгнули и перевернулись, асфальтовая дорожка выгнулась горбом, автомашины, словно игрушечные, посыпались с нее, темнеющее небо кувырком полетело перед глазами Николая.

Резко уйдя в сторону, чтобы спастись от второго удара того, кто зашел сзади, Щукин прыжком поднялся на ноги и, прежде чем прижаться спиной к стене, кулаком размозжил ему дыхательное горло.

Утвердившись у стены кафе, Щукин почти наугад выбрасывал сжатые кулаки – первый удар по затылку здорово мешал ему, в глазах основательно плыло и в голове жарко гудело, как в топке паровоза.

Слева от Николая мелькнуло узкое лезвие ножа. Он метнулся в сторону, потом, моментально вернувшись на исходную позицию, перехватил руку, сжимавшую нож, и с силой рванул ее на себя.

Раздался звериный крик, и тут же чудовищной силы удар в живот заставил Щукина опуститься на колени. Пытаясь прикрыть голову от беспорядочных ударов, Щукин завалился на бок, подтянув колени к подбородку.

«Встать, – мелькнуло у него в голове, – вряд ли получится. Их слишком много, к тому же они, кажется, в раж вошли…»

«Надо же, – подумал он еще, когда его начали избивать ногами, – какие у них лица… Вроде бы даже не озлобленные, нет… А вроде как… Будто дрова рубят. Деловито так работают. Глупо как все получилось…»

Резкий окрик, прилетевший откуда-то сверху, толкнулся в барабанные перепонки Николая и материализовался в его затухающем сознании в едва слышный звук:

– Прекратить…

Щукин вдруг почувствовал, что его оставили в покое.

Сознание медленно возвращалось к нему. Он с трудом приподнял голову и, когда мир перестал кружиться у него перед глазами, сел на корточки, но, не удержавшись, повалился на колени.

– Что вы тут устроили? – Сейчас Щукин услышал голос гораздо явственнее, чем в прошлый раз. – А ну пошли отсюда!

Подняв глаза, Щукин увидел высокого мужчину, чье лицо показалось ему до странности знакомым. Мужчина этот стоял в нескольких шагах от Николая, налетевший ветер развевал полы его дорогого кремового пиджака, и казалось, что мягкая ткань вот-вот коснется лица Щукина.

– А ты чего встреваешь? – мрачно осведомился парень в разорванной на груди спортивной куртке. – Не твое дело, братан…

– Ты с кем базаришь! – заверещал мужчина в пиджаке. – А ну пошел отсюда, а то…

– Тихо, тихо! – встрял парень с перебинтованной головой. – Вы чего, пацаны! Это же Лом! Извини, Лом! – парень обращался уже к мужчине в пиджаке. – Пацаны зеленые еще, паханов не знают.

– А это что за труп? – осведомился тот, кого называли Ломом.

– Да так, – ухмыльнулся перебинтованный, – фраер какой-то. Мы к нему по-хорошему, а он быковать начал.

– Фраер, – проговорил Лом и наклонился к Щукину.

Николай с трудом разлепил окровавленные веки, и тут же перед его глазами возник образ бравого гаишника Шелгунова.

– Оп-па! – удивился Лом, выпрямляясь. – Какую птичку поймали. Привет, гастролер! А ты, Муха, чего – не узнал этого урода, что ли?

– Этого?

Муха – тот самый перебинтованный – тоже наклонился над Щукиным и ахнул.

– Узнал! – воскликнул он. – Теперь вот узнал! Ух, сука! Поймали мы его! Я из-за этого козла чуть не откинулся! Сейчас я его…

– Цыть! – остановил Муху Лом. – Не сейчас. Надо его к паханам отвезти. К Пете Злому. Может быть, он еще где засветился. Надо же, – снова изумился Лом. – Нашли! Я думал, эти гастролеры давно свалили из города.

«Все, – пронеслось у Щукина в одуревшей от побоев голове, прежде чем он потерял сознание. – Конец. Так я и знал – везло мне, везло, но тут судьба обернулась ко мне жопой».

Он закрыл глаза.

– В машину его! – приказал Лом. – В багажник. Муха, беги в кабак, зови Толстого. А вас, пацаны, я угощаю. Сегодня у меня праздник. Очень крупный улов.

Щукин на мгновение приоткрыл глаза, но закружившиеся вокруг разноцветные пятна ослепили его. Завыло и опрокинулось гудящее неподалеку море, а по небу полетели длинные железнодорожные составы – из окон вагонов высовывались гогочущие гусиные головы.

Впрочем, это уже был бред.

* * *

Григорий – но не окровавленный и с лицом, не покрытым копотью, а в белой рубашке и улыбающийся – склонился над Николаем и покачал головой.

– Ну, ты даешь, – проговорил Григорий, – сколько можно валяться-то? Все давно встали и ушли…

– А ты, – морщась от головной боли, которая ощущалась даже в бессознательном состоянии, сказал Щукин, – почему остался, если все ушли?

– А я не остался, – засмеялся Григорий. – Я вместе со всеми. Это тебе повезло. Хотя, как сказать…

– Это точно. – И Щукин помрачнел, вспомнив, какие слова проводили его в небытие. – И что же мне теперь делать? – спросил он у Григория.

Но никакого Григория уже не было.

Серый туман клубился перед открытыми глазами Щукина, какие-то непонятные силуэты маячили в тумане, и Николай слышал доносящиеся до него голоса.

– Ты его не слишком сильно по голове саданул, Лом?

– Это не я. Это Муха с пацанами какими-то стоял, а пацаны пьяные – подраться им захотелось, и они пристали к этому фраеру. Случайно все вышло. Потом я выхожу, смотрю – месиловка. Поближе подошел, в морду этому козлу заглянул и ахнул. Это же тот самый гастролер, который Муху покалечил и Толстого чуть на тот свет не отправил. Хотел прямо на месте его кончить, а потом в море спустить, но подумал – вдруг он где-нибудь еще успел в нашем городе отметиться. И привез его к вам.

– Да-а… – этот голос был Щукину явно знаком. – Очень хорошо сделали, что сюда привезли. Ты хоть знаешь, кто это такой?

Щукин снова закрыл глаза. В голове его гудели протянутые от виска к виску провода. Он уже узнал отзвучавший последним голос. Когда Николай опять открыл глаза, то ощутил себя лежащим на полу в какой-то большой полутемной комнате, заваленной старой сломанной мебелью. Щелкнул выключатель, и комнату залил яркий свет. Очевидно, голая электрическая лампочка располагалась прямо над лежащим на полу Щукиным – невыносимо желтый свет резко ударил Николаю по глазам и заставил его приподняться.

Опершись на локоть, Щукин огляделся. Прямо перед ним стояли Лом и Петя Злой. Лом, казалось, был несколько обескуражен, а Петя – напротив – потирал руки и выглядел очень счастливым. От созерцания Петиного лица Щукина замутило. Он прикинул шансы освободиться и только усмехнулся – за спиной Пети и Лома громоздилось не меньше десятка крутоплечих боевиков. Щукин устало опустил голову.

– Смотри-ка, – проговорил Петя, – очнулся, голубчик. Эй ты! А ну вставай!

Приказ свой Петя подкрепил основательным ударом ногой по ребрам Николая. Щукин только дернулся от удара – но подняться он был пока не в силах.

– Вставай! – снова крикнул Петя. – Кому говорят! Эй!

– Не встанет, – убежденно проговорил Лом. – Муха с пацанами его изрядно потрепали. После такого дня два отлеживаться надо, и то только для того, чтобы суметь доползти до унитаза – поссать кровью. Ха-ха…

– Как ты думаешь, – отвлекшись от Щукина, Петя повернулся к Лому. – Кто это перед тобой валяется?

Лом пожал плечами.

– Труп, – сказал он, усмехнувшись.

Петя даже заржал от удовольствия.

– Точно говоришь! – выкрикнул он. – Труп! Только пока не настоящий, как я думал, а как бы это…

– Потенциальный, – подсказал Лом.

– Точно!.. Ну что? – Петя наклонился к Щукину. – Попался, сукин сын? До сих пор не понимаю, как тебе удалось ускользнуть от этого Рустама. И чья рука мне пришла в бандероли… Ну да ладно, теперь-то ты точно мой. Я ведь тебя и не сразу узнал, когда Лом тебя привез. Морду тебе разбили основательно… Ну, теперь тебе жить осталось совсем недолго…

Петя достал из-за пояса пистолет и приставил дуло к голове Щукина.

– Чик, – дурачась, сказал он. – И нету. Может, прямо сейчас? А? Чего тянуть? Я и так слишком долго канителился. Кончать тебя надо было еще тогда – два года назад в Питере. И не было бы теперь никаких проблем.

– Погоди-ка! – остановил его Лом. – Не надо его сейчас чикать. Пусть покажет нам, где его друган. А, падла?! – заорал Лом, пнув Щукина в живот. – Где этот мудозвон?

– Какой друган? – удивился Петя. – Ты что, Щукин, в паре начал работать? Ты же всегда одиночкой был.

– Нет, он точно вместе с уродом каким-то был! – вмешался опять Лом. – Я морду того запомнил еще лучше – потому что с ним базарил. Сразу мне эти ослы не понравились… Ну, теперь все. Теперь они мне за все заплатят.

– Не-ет, Лом, – мотнул головой Петя. – Этот парень – мой. Я его столько уже вытаптываю. И мечтать не мог, что он попадет живым в мои руки. А тебе спасибо. Ну, и без грошей я тебя, конечно, не оставлю.

– Ладно, – согласился Лом, – тогда так – тебе вот этого, а мне его другана. Идет?

– Идет, – пожал плечами Петя. – Забирай. Меня друган его не интересует. Меня сам Щукин интересует. Эй ты! – снова пинок Щукину по ребрам. – Где твой кореш?

– Там же, где Петрович, – хрипло ответил Щукин.

В комнате мгновенно повисла потрескивающая тишина.

– Не понял, – тихо проговорил Петя. – Так что же – Петровича тоже ты завалил, а?

– Не я, – откашлявшись, сообщил Щукин. – Студент его грохнул. Или дед Паганини – я уж не помню. Я там случайно был. Мне одну вещицу надо было забрать.

– Какую? – округлил глаза Петя.

– Ты знаешь, какую, – нашел в себе силы усмехнуться Щукин. – Записку. Небольшую такую. С формулами.

Петино круглое лицо вытянулось. Он задумчиво почесал затылок рукояткой пистолета.

– Врешь ведь опять, – неуверенно выговорил он.

Щукин снова усмехнулся.

– Лом, до свидания, – не глядя на Лома, проговорил Петя, – я тебе звякну потом. Не до тебя сейчас…

Лом хотел было что-то возразить, но неслышно отделившиеся от стен парни взяли его под локотки и аккуратно вывели из комнаты.

– Кто-нибудь, – все еще пребывая в глубокой задумчивости, проговорил Петя Злой, – сбегайте, приведите пацана из бригады Петровича. Кого-нибудь, кто у Студента был. Из тех, кто остался в живых… Быстрее!

Сразу несколько человек ринулись исполнять приказ Пети.

– Проверять будешь? – усмехнулся Щукин. – Давай, давай…

Через несколько минут привели угрюмого небритого мужика с чудовищно распухшим носом.

– Это он, – уверенно сказал небритый и почему-то потрогал себя за нос. – Можно, шеф, я ему в контрабас пробью один раз?

Петя с сомнением посмотрел на огромные кулаки небритого и сказал:

– Не надо. Такими дрынами до смерти пришибить недолго. Свободен.

– Один раз только! – взмолился небритый. – Я несильно, но чувствительно. Чтобы помнил.

– Иди отсюда! – заревел Петя. – Ни хрена он помнить не будет. Его вообще скоро не будет на свете.

– Поори, поори, – негромко проговорил Щукин. – Только вот где записка – знаю один я. Интересно, как отреагирует сходняк, если вдруг узнает, что меня – единственного в мире обладателя формулы – какой-то Петя Злой на тот свет отправил? Готов на что угодно спорить, что ты, Петя-Петушок, пойдешь за мной. Понял?

– Не понял, – прошипел Петя, и его лицо выразило звериную ненависть к избитому полуголому человеку, лежащему на полу. – А кто узнает про эту формулу и записку? Мне важнее тебя грохнуть. Если сходняк о твоем существовании узнает, то…

«Ну, конечно! – вспомнил, наконец, Щукин. – Петя же не в курсе настроений воров. Что ж, надо ему наглядно продемонстрировать».

Петя, очевидно, только сейчас понял, что допустил ошибку, из-за бешеной своей радости не оставив в тайне прибытие Щукина в багажнике автомашины Лома в особняк. Впрочем, он и не знал тогда, кого именно привезет Лом.

– А ну, марш все отсюда! – скомандовал он. – И Филина ко мне. Быстро!

Мгновенно в комнате стало тихо. А через несколько минут появился и Филин, которому, наверное, успели доложить, какой важный гость прибыл в особняк.

– Ого! – удивился Филин. – Все то, о чем мы так долго мечтали. Это фильм такой есть.

– Заткнись, – мрачно посоветовал Петя. – Думать надо.

– Для этого ты меня и позвал?

– Заткнись! – снова взвизгнул Петя. – Не до шуток твоих. Так, что ты там про сходняк базарил? – обратился он к Щукину.

– Сигарету дайте, – потребовал Щукин, приподнимаясь на локте.

Петя покривился, однако достал из заднего кармана брюк пачку сигарет и зажигалку – швырнул все это на пол. Щукин усмехнулся и с удовольствием закурил. Уверенность в себе с каждой затяжкой возвращалась к нему.

– Уж коли я в такое незавидное положение попал, – проговорил Николай, – так придется тебе полный расклад выдать.

– Не слушай ты его, – посоветовал Филин. – Опять нагородит с три короба и сбежит. А ты в дураках останешься.

– Отвали, – огрызнулся Петя. – Не маленький я, понимаю, что к чему. Если этот урод прав и во всем этом деле сходняк круто замешан, да причем так, что я этого не знаю, – тогда надо хоть выслушать.

– Слушай, – согласился Щукин. – Тем более все, что я говорю, не так трудно и проверить.

– Давай, – разрешил Петя Злой. – Выкладывай!

– Значит, так, – заговорил Щукин. – О том, что я у тебя есть или был, сходняк по-любому узнает. Шила в мешке не утаишь. Меня ведь все твои братки видели, да и Лом этот тоже. Так ведь?

– Ну, так, – скрипнув зубами, ответил Петя.

– Едем дальше. – Щукин глубоко затянулся, выпустил синий дым к потолку и удобнее сел на полу, обхватив руками колени. – Едем дальше, – повторил он. – Ты думаешь, что сходняк помешает тебе прикончить меня. А как только воры узнают, что я в городе, мне тут же поднесут корону Седого: на блюдечке с голубой каемочкой. Так?

На это Петя ничего не сказал. Филин ответил за него:

– Получается, так.

– А вот и нет, – усмехнулся Щукин. – Я с вами, раз уж такое дело, буду предельно откровенен. На сходняке положили – меня завалить. Как только я в городе появлюсь. А власть Седого – это только приманка для меня. Понимаете?

Щукин замолчал, давая Пете и Филину время, чтобы они переварили свалившуюся на них информацию. Несколько минут Петя молчал, потом повернулся к Филину и полувопросительно проговорил:

– Врет?

– Врет, наверное, – ответил Филин. – Не может такого быть. Хотя… Вполне правдоподобно.

– Вру? – казалось, Щукин ждал этого. – Тогда можете проверить. Посадите в машину человечка и пошлите его к одному из коронованных. Желательно повлиятельней вора выбрать.

– К Сапронову? – полушепотом произнес Филин, глядя на Петю.

Тот пожал плечами.

– И предварительно позвоните. Скажите, что Щукин объявился и уже едет за своими правами на престол. Посмотрите, что будет.

Щукин старался казаться невозмутимым, но внутри у него все сжималось. А что, если воры поведут себя иначе, чем он рассчитывает? Или что будет, если выяснится, что Студент соврал? Ну, напутал что-то…

– И зачем это все? – поинтересовался Петя.

– Увидишь, – загадочно ответил Щукин.

Он сам был далеко не уверен в удачном исходе своей задумки, построенной на предположении. А что ему оставалось делать, когда он в таком отчаянном положении находился? Цепляться за первую попавшуюся соломинку.

– Ладно, – вздохнул Петя, – посмотрим. Если все, что ты говоришь, правда…

Договаривать он не стал, просто вынул телефон из кармана и отдал соответствующие распоряжения. Потом подумал, набрал другой номер и скомандовал:

– Степа? Давай, за ним следуй.

Отдав приказы по телефону, Петя прокомментировал свои действия:

– Никогда бы ничего подобного не сделал, если бы не убедился в том, что ты действительно был там – в подвале деда Паганини. Вполне вероятно, что и бумажка у тебя. Парень ты ушлый. Мог всех обогнать и бумажку унести. Ладно… Что ты там еще проквакать хотел?

– Много чего, – сказал Щукин, раздумывая, не попросить ли еще сигаретку? Или столь частое курение могут счесть признаком волнения? А, к черту!

– Дай-ка еще покурить, – попросил Щукин.

Петя снова бросил на пол пачку сигарет и уже не поднимал ее.

– Теперь следующее, – продолжал Николай, закурив. – Про то, что я у тебя, а бумажка у меня, это всем станет известно – будь уверен.

– Ты это уже говорил, – мрачно обронил Петя.

– Я это повторяю, – внушительно заметил Щукин, – чтобы ты уяснил.

– По-моему, он слишком разговорился, – встрял Филин, перебив Щукина. – Надо бы ему укорот дать. Врезать пару разиков. Позвать кого, а?

– Не надо, – сказал Петя. – Разберемся. Ну, чего там еще у тебя?

И тут Щукин понял, что с самого начала взял нужный тон. Уверенный и деловой. Ведь Петя мечтает занять место Седого. Когда он считал, что сходняк играет на руку Щукину, его очень заботила возможная расплата за предательство, если он убьет Щукина.

«И Седого завалил именно он, – неожиданно твердо решил Николай. – Он, педерастина, больше некому. Ведь и яд я нашел в его столе. В том самом столе, который когда-то принадлежал Седому. Да, Петя, как только пошли распространяемые коронованными ворами слухи о том, что корона Седого достанется мне, уговаривал Седого передумать. А Седой, ободренный лживым согласием сходняка, не поддавался. И Петя в порыве злобы убил его. Именно Петя. И все так легко сошло ему с рук, потому что смерть Седого была ворам выгодна. Ну, сволочи… А теперь, когда он понял, что может стать наследником Седого вполне законно, да еще и упрочить свое положение, найдя записку безвестно сгинувшего журналиста, – он пойдет на все. Даже на то, чтобы временно сохранить мне жизнь».

– Короче говоря, я предлагаю сделку, – снова заговорил Щукин. – Я отдаю тебе записку, а ты отпускаешь меня на свободу. Чего тут думать? – заторопился он. – У тебя сразу появятся дела, потому что ты станешь тем, кем был Седой, а мне придется уносить свою задницу. Ведь если меня сходняк приговорил – это серьезно.

– Да, – повторил Филин и посмотрел на Петю, – это очень серьезно.

– Ну, насколько это серьезно, еще неизвестно, – криво усмехнулся Петя.

И тут в его кармане зазвонил сотовый телефон.

* * *

– Да? – осторожно поднеся телефон к уху, выговорил Петя. – Ага… Позвонили Сапронову и предупредили? Вот и хорошо. Что-о?

Петя раскрыл рот. Глаза его округлились. Он помотал головой и, не слушая, что еще ему скажет звонивший, сложил телефон и сунул его в карман.

– Ни хрена себе, – пробормотал он.

У Щукина вдруг перехватило дыхание.

– Что? – поинтересовался Филин. – Что случилось? Кто звонил?

– Степа звонил, – объявил Петя, повернувшись к Филину. – Тот, которому я приказал следовать за машиной, в которой якобы едет Щукин.

– Так что? – торопил Филин. – Что он сказал?

– А то, что машина та даже до города не доехала.

– В смысле? – не понял Филин.

– В прямом! – рявкнул Петя. – Бомбанули ее из гранатомета – вот что! Ни машины теперь, ни братка моего нет. Менты уже понаехали.

Щукин облегченно вздохнул. Кажется, ни Петя Злой, ни Филин этого не заметили.

– Так это же нам на руку! – рассмеялся вдруг Филин. – Сапронов теперь уверен, что от Щукина избавился. Все шито-крыто. Он своими руками его завалил. А то, что записка была у Щукина – так это теперь их проблемы. Мы же всего расклада не знали! Короче – Щукина можно безбоязненно кончать! Вот так! Это он своими руками себе смертный приговор подписал. Вот дурак-то!

– И правда! – легко и весело улыбнулся Петя и снова достал свой пистолет.

У Николая внутри все похолодело.

«Черт возьми! – пронеслось в его голове. – Вот что значит – наобум действовать. Не имея четко разработанного плана. Теперь мне хана. Филин, сука, оказался догадливее, чем я… Но не может же быть, что нет теперь никакого выхода! Думай, Коля, думай!..»

– Молись, Коля, молись! – проговорил Петя и передернул затвор пистолета. – Ты в бога веруешь?

– Верую, – отговорился Щукин, лихорадочно размышляя.

– Тогда молись, – сказал Петя и посмотрел на свои наручные часы. – Даю тебе ровно одну минуту. Можешь вместо молитвы выкурить еще одну сигарету.

Рука Николая потянулась было к сигаретной пачке, но он вдруг замер.

«Есть выход! – осенило его. – Есть!»

– Менты, говоришь, понаехали, – сказал он, усмехаясь бледными губами, будто давно учел и этот пункт в своем плане. – Так менты рано или поздно разберутся – кто был в той машине. Неужели непонятно? Отпечатки пальцев…

– Так там же сгорело все, – не так, впрочем, уверенно проговорил Филин. – Какие уж отпечатки.

– Слепки зубов, – торжествуя, сказал Щукин.

Филин примолк. Они с Петей озадаченно переглянулись.

– А что же вы думаете? – добавил еще Щукин. – Я все учел.

– Ладно, – проговорил Петя. – Подумаем мы над твоим положением. Пошли, Филя, ко мне наверх, надо посоветоваться.

И они ушли, громыхнув тяжелым запором на металлической двери.

Оставшись один, Щукин рассеянно вытянул сигарету из пачки и снова закурил.

«Пока живой, – подумал он, – а вот как дальше будет? Эта записка, несомненно, отличный козырь. Но ведь, когда я ее использую, никаких козырей в моей колоде не останется. А без козырей я играть не привык. Кто играет без козырей – тот почти наверняка проигрывает. Если, конечно, не вмешается какой-нибудь случай. Судьба, так сказать. Но ко мне судьба уже повернулась одним местом. Так что нужно соображать, как сходняк обмануть. Петя-то что, он ничего не решает. А вот выбраться сухим из воды, когда тебя воровской сходняк приговорил к смерти – дело трудное. Почти невозможное. Почти…»

– Почти, – вслух проговорил Щукин и снова задумался.

* * *

В кабинете, который раньше принадлежал Седому, а теперь Пете, было тихо и все так же полутемно. Петя кивнул Филину на кресло, стоящее напротив стола, а сам, задернув шторы, полностью скрывшие ночной мрак за окном, зажег настольную лампу у себя на столе. И сел.

– Ну что? – со вздохом спросил он. – Что делать будем?

– Надо Щукина ворам отдать, – сказал Филин. – Это – по-любому. Щукин верно говорит: если сходняк попробуем обмануть, все равно велики шансы, что все выйдет наружу. А уж тогда нам несдобровать. Ведь смотри – Щукину теперь лишь бы ноги унести. У него в этой игре ставка – жизнь. А у нас – полная власть над этим городом. Такими вещами не шутят. Отдадим Щукина с его бумажкой ворам, и пускай они сами разбираются. Это ведь просто. Дадим знать, что Щукин у нас. И бумажка у него есть, только не при нем, конечно, а спрятал он ее где-то.

– Верно говоришь, – оценил Петя. – Я и сам так думал, просто хотел узнать твое мнение. Значит, так и поступим. Решено.

Он достал телефон и набрал номер. Глазами попросил Филина – помолчи.

Филин изобразил на своем лице понимание.

– Это я, – почтительно выговорил Петя, когда операторы соединили его с телефоном, абоненту которого он дозванивался. – У меня для вас новости. По поводу Студента и по поводу Щукина. Хорошие новости. Да… Да, я знаю, что мои ребята там немного нашумели, но в целом получилось очень неплохо. Записку с формулами вы получите. Ага… Так ведь я старался…

Петя замолчал, улыбнулся и подмигнул Филину, давая понять, что переговоры идут нормально.

– Тогда так, – снова заговорил Петя. – Мне нужны еще гарантии, чтобы это… Чтобы я вместо Седого, значит. То есть – мы с Филином, – быстро добавил он. – Ага… Так вы на сходняке замолвите слово за меня. Тут?!

Петя даже приподнялся со своего кресла.

– Конечно, конечно, – забормотал он. – Если сходняк будет в особняке, я буду очень рад. Символично? Хе-хе… Все расходы, конечно, беру на себя. Так вы словечко замолвите? Ага… А Щукина просто вам передать, а вы с ним… Угу… Чудненько… Ну, до свидания.

Петя отключил телефон и выдохнул. Потом поднял глаза на Филина.

– Вот это да! – проговорил он. – Воры Щукина себе заберут. Выдерут из него информацию насчет записки, и все. И Щукина мы больше не увидим. Понял?

Петя похихикал.

– А сходняк будет в этом особняке. Вот так. А это ведь, в натуре, большая честь. Приготовиться надо. Завтра… То есть уже сегодня к обеду воры соберутся. Ну, будет дело…

Он вытер пот со лба.

– Да, – оценил и Филин. – Круто. Надо будет пойти к Щукину. Сообщить ему радостную весть насчет нового поворота его судьбы.

– Это точно – радостная весть, – снова хихикнул Петя. – Он обосрется, когда узнает. Каюк Щукину.

Петин телефон зазвонил снова.

– Алло? – важно проговорил он, поднося телефон к уху. – Да, я.

И тут же нахмурился. Довольно долго он слушал, но потом обронил в трубку:

– Будет компенсация. Стройку в Заводском районе знаешь? Пусть приходит туда. Я тачку подгоню, ему все бабки выплатят. И извини, братан, что вышло так. Сами справились. Он в руки нам шел. Ага… Утречком давай. Часов в одиннадцать. Ну, лады. Пока.

Положив трубку, Петя задумался.

– Посредники звонили от Рустама, – сказал он. – Это все шуточки Щукина, не иначе. Конечно, Рустам его не валил и никакой руки не присылал. А теперь они компенсацию требуют.

Филин скривился.

– Заплатишь?

– Заплачу, – сказал Петя и вдруг расхохотался. – А чего? Мне теперь все можно. Я без пяти минут – король этого города. Так им заплачу, что… Ур-роды. Ни хрена работать не умеют, а бабки требуют. Я же не миллионер все-таки. Хотя и король.

– Мы – короли, – поправил его Филин.

– Конечно, братан, конечно.

Филин поднялся и раздвинул створки штор. Посмотрел в начинающее уже сереть ночное пространство.

– Рассвет скоро. Недолго Щукину жить осталось.

* * *

Ровно в одиннадцать часов утра Рустам остановился у забора, окружавшего стройку, – так называемый долгострой. Впрочем, это не забор был, а стена.

Бетонная стена была очень высокой – выше трех метров. Рустам встал в угол, который образовали бетонная стена и кирпичный дом, располагавшийся рядом. На высоте двух метров в кирпичную стену был вбит крюк.

Он подпрыгнул и повис на этом крюке. Подтянулся и, шаркая подошвами ботинок о щербатый кирпич, быстро взобрался наверх – встал обеими ногами на этот крюк, а руками оперся о бетонную стену.

Порядок.

Теперь только…

Оп! Он легко вскочил на бетонную стену и выпрямился. Все.

Стена была примерно в ладонь шириной. Раскинув руки и грамотно переставляя ноги, он сделал несколько шагов. И спрыгнул по ту сторону забора – точно на пустую бочку из-под мазута. Бочка загудела, и Рустам поморщился. Он не любил слишком громких звуков – даже когда был не на выполнении заказа. К тому же – черт его знает почему – Рустаму сегодня весь день было не по себе. Не хотелось ему идти на эту стройку, и все тут. Так бывает обычно перед каким-то опасным предприятием. Но что опасного в том, чтобы просто-напросто получить деньги?

Этот кретин Петя Злой легко согласился на выплату компенсации.

«Что-то слишком легко», – подумал в который уже раз Рустам и проверил кобуру под мышкой.

Он спрыгнул с бочки и двинулся в центр стройки.

Стройка была пуста. Заброшена несколько лет назад по неизвестной причине. Несмотря на высокий забор, все пригодные для какого-либо строительства материалы уже растащили – на территории стройки остались только грязные пустые бочки из-под мазута или еще какой-то гадости, расколотые плиты и обломки кирпичей.

Рустам вдруг остановился, услышав подозрительный шорох, и поймал себя на мысли, что неплохо бы нырнуть вон за то нагромождение кирпичей.

«Чего мне опасаться? – одернул он самого себя. – Мое дело – только получить бабки. Щукина уже не вернешь, и поэтому…»

Додумать мысль он не успел. Из-за серой громады недостроенного дома, похожего на полусгнивший труп какого-то сказочного ящера, выступил человек – невысокого роста и удивительно рыжеволосый, казалось, будто голова его охвачена застывшим навеки пламенем.

– Рустам? – осведомился он, в упор глядя на Рустама.

Рустам кивнул, вдруг резко и четко почувствовав, как нагревается рукоять его пистолета под жесткой кожей кобуры.

– Тебе передать велено, – проговорил рыжеволосый, медленно, словно лениво, ворочая языком, – кое-что. Получи.

Рыжеволосый сунул руку в карман брюк и замер, будто ожидая, что Рустам шагнет к нему. Рустам остался стоять на месте. Тогда рыжеволосый усмехнулся и, странно присвистнув, посмотрел при этом куда-то в сторону.

Первым инстинктивным стремлением Рустама было повернуть голову туда, куда посмотрел рыжеволосый. Но он не стал этого делать. Видимо, рыжеволосый рассчитывал на то, что Рустам отвернется, потому что сразу после своего непонятного свиста потянул руку из кармана – и Рустам увидел в его руке ребристую рукоятку пистолета.

Рустаму не надо было выбирать место, куда отпрыгнуть – кучу битых кирпичей он заметил уже давно. Поэтому, когда рыжеволосый полностью вытащил пистолет, на том месте, где еще секунду назад стоял Рустам, никого не было. Рыжеволосый метнулся было в сторону, что-то крикнув в том направлении, куда так призывно оглядывался, но, не пробежав и шага, дернулся, глупо улыбнулся и рухнул с простреленной головой на землю. Умер он мгновенно, и звука выстрела из пистолета Рустама, надо думать, уже не слышал.

Зато выстрел слышали его напарники. Рустам осторожно выглянул из-за кучи кирпича, держа в руках пистолет с еще дымящимся дулом. Две тени, плохо различимые из-за скорости, с какой они двигались, метнулись в его сторону.

Рустам откатился за бочку из-под мазута. Потом поднялся на ноги и короткими перебежками – совсем незаметными для постороннего глаза – добрался до стены недостроенного дома как раз в том месте, где нависали арматурные прутья от рухнувшего балкона второго этажа.

И выпрямился, уверенный, что остался незамеченным.

Тени, материализовавшиеся в двух крепких парней с большими револьверами в руках, достигли уже той кучи битого кирпича, стреляя из-за которой Рустам убил рыжеволосого. Они обошли кучу с двух сторон – осторожно, крадучись, выставив вперед свои револьверы, как если бы это были ножи, но никого, конечно, за кучей не обнаружили.

Рустам вытянул вперед свой «магнум». Он не стал окликать парней перед тем, как застрелить, он не видел в этом никакого смысла. Какая разница, как убить – в грудь или в спину. Сказки о том, что выстрел в спину всегда подлый, придумали авторы плохих приключенческих романов. Рустам, если бы это ему понадобилось, справился бы с обоими парнями даже без помощи огнестрельного оружия. Он убил бы их голыми руками.

Он прицелился и, поймав на мушку первого, вышедшего из-за кучи кирпичей, нажал на курок. Парень без звука опрокинулся навзничь – на руки тому, кто шел за ним. Второй парень, оторопевший от неожиданности, конечно, не смог удержать труп своего товарища на руках, уронил его – и тут же получил пулю в горло. Отбросив пистолет в сторону, он воздел руки вверх, словно бы в безуспешной попытке вытащить из своего горла застрявший там кусок свинца, но почти сразу же обмяк и повалился на землю.

Рустам еще некоторое время стоял, молча прислушиваясь к царившей на стройке тишине. Ничего не было слышно. Если бы хоть один человек, кроме самого Рустама, присутствовал здесь, Рустам понял бы это.

Никого не было.

Тогда Рустам вытер рукоятку своего пистолета об одежду, а сам пистолет по старой привычке швырнул в ближайшую груду мусора. Достать оружие в этом городе для него не было проблемой. Человек его профессии в любом городе достал бы себе какое угодно оружие.

Рустам больше не медлил. Он еще раз оглянулся и покинул стройку тем же путем, каким попал сюда.

Бессвязные мысли кружились у него голове, когда он шел к автобусной остановке.

«Такая у тебя неустойка? – думал он. – Ладно. Теперь меня ничто не остановит. Я тебя достану. Щукина, конечно, уже не вернешь. Но отомстить за него можно. Петя Злой умрет. Через пару часов. Жить ему осталось ровно столько, сколько мне понадобится, чтобы добраться до его особняка».

Глава 15

Хотя в этой подвальной комнате было полно мебели, вся она была сломана. Так что присесть Щукину было не на что. Он и лег на полу – в самом центре комнаты, прикрыв глаза рукой, чтобы свет голой электрической лампочки не жег глаза. В комнате было довольно холодно, и Щукин успел основательно продрогнуть.

Он давно выкурил все сигареты, которые оставил ему Петя, и теперь грыз спичку, которую нашел здесь же на полу. Филин, который заходил к нему совсем недавно, чтоб рассказать о дальнейшей щукинской судьбе, вроде бы тоже был из курящих, но унижаться и выпрашивать сигарету теперь и у него Щукину не хотелось.

Щукин не боялся смерти. Но было что-то до крайности унизительное в том, что он, лежа в одних трусах на полу в грязном подвале, ожидает своего конца. Когда скрипнет, открываясь, дверь, и войдет кто-нибудь – будет совершенно неважно, кто именно поднимет пистолет и нажмет на спусковой крючок.

«Глаз не буду открывать, – решил он. – Пусть так стреляет. Лучше не видеть. Нет, глупо как получилось. Все равно как если кирпич бы свалился на голову. Погано все-таки умирать вот так: в трусах на грязном полу».

Почему-то этот факт, что умирать ему придется полуголым, больше всего угнетал Щукина.

– Сволочи, – проговорил он, неизвестно к кому обращаясь.

* * *

В особняке «Орлиное гнездо», в подвале которого страдал смертной тоской Николай Щукин, с самого утра царило оживление. Подвыпивший Петя Злой суетился часов, наверное, с восьми, что было удивительно, потому что Петя никогда раньше полудня не просыпался. Взамен сбежавшего повара Ли-си-цына был приглашен известный в городе кулинар Гуревич, которого перехватили у самого его дома – Гуревич как раз ехал на работу в ресторан «Российский», лучший ресторан в городе.

Когда в его машину, остановившуюся на красный сигнал светофора, сели два бритоголовых парня, Гуревич принялся было возмущаться и кричать. Он пытался даже вызвать милиционера, но, получив пару крепких ударов по затылку, замолчал, подумав, что лучше один день прогулять работу и поработать на другой кухне – тем более обещали немного заплатить, – чем сопротивляться и получить еще несколько таких же ударов, а может быть, даже пулю.

Смирившись с судьбой, Гуревич вывернул руль своего автомобиля и поехал туда, куда указывали ему парни.

«И где это „Орлиное гнездо“? – сердито думал Гуревич, крутя баранку и чувствуя позади себя спокойное пыхтение крутоплечих парней. – За город уже выехали. Наверное, нам еще далеко ехать».

Однако он ошибался. Ехать ему осталось совсем немного. Как только дорога запетляла меж скал, машину Гуревича остановил какой-то странный человек, выбежавший на дорогу и размахивавший руками с такой силой, будто пытался взлететь.

Завидев этого человека, Гуревич затормозил, несмотря на протестующие вопли парней с заднего сиденья. Гуревич действовал инстинктивно – он довольно часто, несмотря на хорошие заработки, подвозил на своей машине подгулявших курортников.

Но как только машина Гуревича остановилась возле человека, ее владелец понял, что зря он не проехал мимо. Потому что странный человек, вместо того чтобы заискивающе начать объяснять, куда ему нужно ехать, достал пистолет и хладнокровно перестрелял волновавшихся на заднем сиденье братков.

После этого, не убирая дымящегося пистолета, странный человек уселся в машину рядом с Гуревичем и заговорил с ним – спокойно, будто это и не он только что убил двух человек.

Полумертвый от страха повар, запинаясь, отвечал на все вопросы этого человека, а когда беседа закончилась, тот просто поднял свой пистолет и прострелил не успевшему даже удивиться Гуревичу голову.

После этого Рустам – а этим странным человеком был, конечно, Рустам, – действуя быстро и энергично, выволок из машины все три трупа и бросил их с кромки дорожного серпантина в разбивающиеся далеко внизу волны. Затем, как мог, тщательно уничтожил следы крови в салоне автомобиля, сел за руль и поехал в том же направлении, в каком везли покойного Гуревича покойные братки.

«Повар так повар, – думал Рустам. – Не все ли равно, каким образом я попаду в особняк? Как я узнал от этого кренделя, в особняке теперь какое-то большое торжество и ожидается приезд гостей. Для этого повар и был вызван. Ну, так мне легче будет затеряться. Тем более никто и никогда не видел меня в лицо».

Очень скоро он был уже у ворот «Орлиного гнезда» и ровным голосом, не сбиваясь ни в каких деталях, объяснял, как получилось, что вместо одного человека – Гуревича – приехал другой (Гуревич болен и попросил Казбека, тоже очень известного повара, поехать вместо него), а куда подевались двое братков, после того как они с ним – с Казбеком – поговорили, он не знает.

В конце концов его впустили, конечно. Даже пошли проводить, показывая, где кухня. И как только Рустам-Казбек остался один, он тут же достал из кобуры свой пистолет и, сняв его с предохранителя, осторожно заткнул за пояс, чтобы в любой момент можно было его выхватить.

* * *

Петя Злой зашел к Щукину в подвал в первом часу дня. Был Петя уже слегка пьян, но не настолько, чтобы пошатываться, что-то с хрустом жевал и казался очень довольным.

– Скучаешь? – осведомился Петя, запирая за собой дверь. – Недолго тебе осталось. У тебя же Филин был? Он тебе полный расклад дал, наверное. Да ведь? Чего молчишь?

«Броситься бы сейчас на него и задушить, – подумал все так же лежащий на полу Щукин. – А там будь что будет. Все равно мне не жить. Так этого урода с собой утащу».

Полностью захваченный своей идеей, Щукин уже приподнялся на локтях, но Петя, уловив что-то такое в его глазах, проворно отскочил в сторону и вытащил из-за пояса пистолет.

– Что? – захохотал в лицо Щукину Петя. – Побрыкаться захотелось? Попробуй. Нет, правда, попробуй! Убивать я тебя сейчас не буду. Только руки и ноги прострелю. Чтобы лишний раз не дергался.

Щукин снова улегся на пол.

– То-то! – ухмыльнулся Петя, но пистолета не убрал. – А гости уже почти все съехались. Понимаешь, что это значит для тебя? Ага! – кивнул он, хотя Щукин ничего не сказал. – Кранты тебе, значит. Я тебя в обмен на получаемую власть передам ворам. А они уж из тебя вытащат всю информацию насчет записки. А ты думал! И не таких ломали. Устроят тебе лягушачьи лапки. Это когда острым ножом отрезают большой палец, но не до конца, а так, чтобы он на кожице болтался. И вправду очень на лягушачьи лапки похоже. Или «фанданго», это тоже очень весело. Отрубят ступни и танцевать заставят. Воры на это дело мастера.

Петя Злой икнул и продолжал:

– Жестоко, скажешь ты? Конечно, жестоко. Так весь наш мир жесток, чего же ты хотел?

Петя вдруг замолчал, оглянулся на дверь и заговорил шепотом:

– Думаешь, и Седой своей смертью подох? Дружок твой? Ничего подобного! Я, как только узнал, что он тебе всю свою власть оставить хочет, прямо как взбесился. Трое суток подряд старика уговаривал не глупить! Я же не знал, что воры на сходняке все равно тебя приговорили и ничего ты не получишь. Седому-то они дали согласие – чтобы он весточку тебе отправил от себя, этой весточке ты бы поверил. А как только ты в городе объявился бы, они бы тебя – чик. Вот, а я этого не знал. Дурак тогда был. Потому что у меня положение невысокое было. А теперь я свою эту… как ее… компетентность доказал, и они меня тут главным поставили. Да, было дело… Немного яду старику в кофе – и все дела. Потом я, конечно, бегал, суетился, вызывал врача. Врач взял кровь на анализ, да анализ провести не успел. Когда со своими пробирками дорогу переходил – шел в больницу, я его на тачке – р-раз и переехал. И все. И кто теперь разберет, где кровь врача, а где Седого? Если все пробирки разбились и башка врача тоже – напополам. Хе-хе… Н-ну, как тебе? Предприимчивый я, правда?

– Говно ты мировое, – медленно и лениво выговорил Щукин. – Мудак последний. Жалко, что я подыхаю. А то тебе бы первому каюк пришел.

Петя, который явно хотел сказать что-то еще, подавился своими словами.

– Дерзишь? – зашипел он, размахивая рукой, в которой был зажат пистолет. – А хочешь, я сюда пацанов позову? С напильничками и автогеном? Чтобы тебе последние минуты жизни медом не казались? И ори сколько хочешь, в этой комнате полнейшая звукоизоляция. Да если бы звукоизоляции и не было… Всем приятно послушать, как знаменитый Щукин орет и корчится от боли… Хочешь, я тебе такое устрою? Хочешь, сука? Чего замолчал? Обосрался? Да тебе и подтереться нечем, если и вправду обосрешься, – в одних трусах, даже без штанов. И босиком… Чего молчишь, говорю?! Чего, сука грязная, молчишь? А давай, мои пацаны тебя огуляют? Пидором сделают напоследок. А потом, когда ты подохнешь, я лично на могилке напишу – здесь лежит Щукин Коля. Пидор. Хочешь?

Петя Злой еще долго что-то шипел и размахивал руками. Щукин перестал прислушиваться к его угрозам. Ему было уже все равно.

* * *

Рустам не успел еще покинуть кухню, как туда влетел взбешенный Филин. Рустам знал его в лицо, а вот Филин знать Рустама в лицо никак не мог.

– Ты кто? – с порога заорал Филин. – Ты кто, мать твою, такой?

– Казбек меня зовут. Меня Гуревич попросил…

– Какой на хрен Казбек? Где сам Гуревич?

Рустам не стал повторять свою легенду. Он вдруг взял со стола громадный и сверкающий столовый нож и сунул его под нос Филину.

Филин замолчал, будто ему забили в рот кляп. Рустам, конечно, мог бы использовать и пистолет, но по опыту знал, что нож с острейшим и опаснейшим на вид лезвием выглядит куда страшнее тупого и тяжелого пистолета.

– Где Петя Злой? – спросил Рустам, пристально глядя в глаза Филину.

Филин что-то проквакал, не в силах выговорить ни слова. Тогда Рустам точным движением ножа распорол на нем рубашку и остановил холодное лезвие у самого пупка Филина, только немного взрезав кожу.

– Где Петя Злой? – повторил Рустам.

Филин поглядел в его глаза и понял, что если он сейчас не ответит этому странному человеку, выдающему себя за повара и знакомого Гуревича, то умрет в следующую же секунду. А умирать Филину не хотелось. Поэтому он сглотнул слюну и сдавленным шепотом ответил:

– Он в подвал пошел.

– Веди меня, – приказал Рустам.

– Я не могу, потому что, если меня увидят. Сам подумай – ты с ножом. Тебя же сразу… – заторопился Филин, не смея посмотреть на грозно посверкивающее у своего живота лезвие. Холодный отблеск ножа привлекал его, тянул его взгляд к себе, и Филин все-таки посмотрел вниз. Но никакого ножа там не увидел. Теперь в его живот упирался ствол пистолета.

Филин ужаснулся тому умению, с каким этот человек обращается с оружием. И не стал больше прекословить – повернулся к выходу.

– Иди ровным шагом, – напутствовал его Рустам. – Иди прямо в подвал и не вздумай оглядываться. Ствол у меня в кармане, если что, я выстрелю прямо через ткань.

Филин подумал о том, что теперь ствол пистолета направлен ему в спину, и почувствовал, что позвоночник его продирает смертельный холод. Он осторожно вытер пот со лба и хрипло проговорил:

– Пойдем. Только не стреляй, пожалуйста.

* * *

Через некоторое время Петя устал разоряться, но почему-то не уходил. Видимо, хотел еще немного понаслаждаться своей властью над человеком, которого столько времени боялся и ненавидел.

– Тебя же гости ждут, – мрачно сказал ему Щукин. – Вот и иди к ним. Развлекай. Меня уже развлек, спасибо.

– А ты смелый, – перейдя с тона ненавистно-презрительного на иронично-снисходительный, проговорил Петя. – Только эта смелость тебя до добра не довела почему-то. Взял и приперся в этот город. Ты же знал все, иначе не стал бы устраивать катавасию с фальшивым убийством. Кстати, кто был тот лысый киллер со шрамом?

– Я, – просто ответил Щукин.

Петя остолбенел.

– К-как это? – выговорил он.

– А так, – сказал Щукин. – Я это был. Я тебя за жопу держал. Мог в любой момент пристрелить вместе с твоим дружком Филином. Только не стал этого делать. Мне нужно было все выяснить сначала.

– Но к-как это ты? – все не мог поверить Петя. – Ведь я же разговаривал… я же видел…

– Маскировка, – сказал Щукин.

В дверь постучали.

* * *

– Какого хрена кому надо? – заорал Петя через дверь.

– Это я, – ответил ему из-за двери каким-то особенным – слабым, что ли? – голосом Филин.

– А, это ты. – Петя отпер дверь.

Он отошел на шаг назад, пропуская в комнату Филина, но, когда тот вошел, Петя увидел, что Филин не один. Вслед за Филином скользнул в дверь невысокого роста неприметный человек с азиатским лицом.

– Это что такое? – нахмурился Петя, но человек, не обращая на него никакого внимания, быстро запер дверь.

– Что такое, я спрашиваю? – заревел Петя, и вдруг неприметный человек, заперев дверь, вскинул невесть как оказавшийся в его руках пистолет и выстрелил в Филина.

Филин без звука повалился на пол, заливая его кровью.

– Он мне больше не нужен, – пояснил странный человек.

Петя оторопел. Когда он вновь обрел способность мыслить и вспомнил о том, что и у него в руках – черт возьми – пистолет и что он тоже – черт возьми – умеет с ним обращаться, было уже поздно.

Ствол пистолета упирался Пете в грудь.

– Брось оружие, – приказал Рустам Пете.

Петя повиновался, завороженный сиянием узких азиатских глаз.

– Ты кто? – спросил он только.

– Рустам, – назвал тот свое имя.

Петя задохнулся от ужаса, узнав этот голос.

– Неустойка, – проговорил еще Рустам и нажал на курок.

Петя дернулся, медленно опустился на колени и из этого положения, закрыв мгновенно потухшие глаза, рухнул ничком на пол.

Рустам опустил пистолет, огляделся и вдруг вскрикнул. Он только сейчас заметил, что в комнате находится еще один человек. Человек этот – избитый до кровавых синяков и одетый в одни трусы – поднялся с пола и двинулся к Рустаму.

– Рустам? – изумленно выговорил Щукин. – Очень вовремя. Ты и сам не знаешь, как мне помог. Надо же – ты должен был меня убить, а вместо этого спас. Спасибо, братан. Век на забуду.

Ужас отразился в глазах Рустама, и вся комната закружилась, точно в центре ее находилась гигантская центрифуга.

– Нет, – прохрипел Рустам, отмахиваясь от надвигавшегося на него то ли призрака, то ли человека. – Тебя же нет, ты же мертвый!

Рустама тянуло заглянуть в глаза того, кого он считал мертвым, но он знал, что этого делать нельзя. Истерзанный душевной болезнью мозг его воспламенился и отказывался функционировать в нормальном режиме.

– Нет, – бормотал Рустам. – Этого не может быть… Если ты живой, когда должен быть мертвым, то, значит, это я мертвый…

– Братан! – воскликнул Щукин. – Ты чего? Посмотри на меня – какой же я мертвый?

Рустам все-таки заглянул в глаза Щукину и, замерев на месте, дико вскрикнул. Остановился и Щукин, поняв наконец, что с его приятелем творится что-то не то. Он предостерегающе поднял руку, но не успел.

Не в силах вынести того, что вместо собственного отражения он увидел в радостно сверкающих глазах Николая отражение низкорослого и приземистого ангела смерти, Рустам вскинул пистолет и выстрелил себе в широко открытый рот, словно боясь, что оттуда вырывается рыдание ужаса.

* * *

Щукин долго стоял в залитой кровью комнате над тремя трупами. Впрочем, остановился он над одним трупом, два других его не интересовали вовсе. Щукин хотел сказать что-то на прощанье, но слова не шли ему на язык. Вертелась в голове Николая только одна навязчивая мысль:

«А я ведь всегда знал, что его болезнь когда-нибудь погубит его».

Щукин мотнул головой, чтобы прогнать эту мысль.

* * *

Теперь нужно было думать о том, как ему отсюда выбраться, хотя это почему-то не особенно серьезно волновало Щукина. После самоубийства Рустама он впал в какое-то подобие ступора. Чтобы отвлечься от этого и заставить голову работать, как надо, Щукин поморщился и проговорил вслух:

– Итак, пока все воры из сходняка живы или на свободе, мне покоя не будет. Надо кое-что предпринять. Стремно, конечно… Никогда мусорам не стучал, но тут другое. Тут попытка спасти свою шкуру. Вот так.

Он шагнул в сторону, наклонился над трупом Пети и достал из кармана его брюк сотовый телефон. Набрал «02» и несколько даже развязно заговорил в трубку:

– Але? Милиция? Считаю своим долгом сообщить, что в особняке, известном под названием «Орлиное гнездо», в настоящее время проходит очередная сходка воров в законе. Оружие, наркотики, то-се… Советую не соваться самим, а связаться с местным отделением ФСБ. Кто говорит? Петя по кличке Злой. Слыхали о таком? Так вот, я исправился и во всем каюсь. На снисхождение не рассчитываю, потому что, когда вы приедете, я буду уже скорее всего мертвым.

Щукин отключил телефон, тщательно протер его, чтобы не оставить своих отпечатков пальцев, и отбросил в сторону. Потом вздохнул и принялся стаскивать с трупа Пети одежду. Щукину надо было выбираться отсюда – не идти же ему голым по дому, кишащему боевиками?

А в том, что он выберется, он не сомневался – в доме суета, вряд ли кто обратит внимание на одного-единственного человека, к тому же если этот человек приложит все усилия, чтобы как можно меньше людей его заметили.

Одевшись, Щукин еще раз посмотрел на Рустама, кивнул ему, словно в благодарность, и вышел вон.

* * *

Как он и предполагал, выбраться из особняка ему удалось без особых проблем. Щукин быстрым шагом прошел во двор – в общей неразберихе никто не обратил на него никакого внимания, – потом легко перелез через высокий забор и уже через полчаса был далеко от особняка.

Как только он отошел на должное расстояние, он тотчас скинул с себя Петину одежду, связал ее в узел и брезгливо пнул ногой, отправляя в путешествие с обрыва на морское дно.

И пошел себе дальше в одних плавках, как самый обычный курортник.

Только один раз Щукин свернул с петляющей серпантином горной дороги и спрятался за придорожный камень – когда навстречу ему, завывая сиренами, полетела длинная вереница автомобилей.

Content

Михаил Серегин
Приговор воров

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15