Карл Хайасен

Клинический случай

Моим сестрам Джуди и Барб

Благодарности

За советы, квалифицированную помощь и терпение я хочу поблагодарить Кевина Клиша, Майкла Крампера из «Артемис Рекорда», бесподобного Уоррена Зевона, доктора Чарльза Уэлти из Центра судебной экспертизы округа Саффолк, доктора Джозефа Дэвиса из Центра судебной экспертизы Майами-Дейд, Джимми Баффетта, Дэйва Федера, Стива Уэлена, Роджера Макгуинна и ужасающе плодовитого Джона Кэмпа. И особенно я хочу выразить признательность моей жене Фении за то, что вдохновляла группу.

Эта книга – плод фантазии. Все имена и персонажи были либо вымышлены, либо помещены в вымышленные обстоятельства.

И тем не менее сцена с замороженным вараном отчасти основана на гибели вполне реального прожорливого капского варана по кличке Коготь, который ныне спит с батончиками «Дав».

1

Почему именно смерть Джеймса Брэдли Стомарти? Ну, во-первых, мне бросился в глаза возраст.

Тридцать девять. На семь лет моложе меня.

Слишком молодые и слишком старые – вот кто меня интересует. Да и не только меня. Люди всегда обращают внимание на некрологи тех, чья жизнь прервалась чересчур рано, и тех, кто протянул наперекор всем мыслимым ожиданиям.

Почему они? В чем их секрет? Или их роковая ошибка? Может ли такое случиться со мной?

Хотел бы я знать.

И еще кое-что насчет Джеймса Брэдли Стомарти: его имя. Я уверен, что слышал его раньше.

Но в факсе из похоронной конторы нет ни малейшей зацепки. Частная панихида состоится во вторник. Прах развеют над Атлантикой. Родственники просят скорбящих не покупать венков, а сэкономленные деньги перечислить в Фонд Кусто.[1] Круто.

Я просматриваю список осиротевших родственников и вижу там жену, сестру, дядю и мать; никаких детей – странновато для 39-летнего парня традиционной ориентации, каковым, надо полагать (ведь он был женат), являлся Джеймс Брэдли Стомарти.

Я тычу в клавиатуру и тут же попадаю на наше кладбище – я единственный в отделе новостей так его называю. «Информационный центр» – так он обозначен в служебном справочнике редакции, но мне кажется, что «кладбище» вернее отражает суть этого отдела. Там хранятся все почившие в бозе истории с 1975 года; для газеты они такие же ископаемые, как дерьмо какого-нибудь динозавра.

Я набираю в строке поиска имя умершего. Ага!

Я воздерживаюсь от смеха и даже от улыбки, потому что не хочу привлекать внимание моего неустанно бдящего редактора. Наша газета печатает только одну специальную статью-некролог в день; о прочих смертях сообщают в сжатом виде или вовсе не упоминают. Многие годы газета публиковала два подробнейших некролога, но недавно раздел Смертей уступил одну из своих полос разделу Погоды, которому, в свою очередь, пришлось потесниться в пользу Жизни знаменитостей, который вынужден был поделиться с Гороскопами. Жесткие рамки заставляют меня ответственнее выбирать персонажа. Мой редактор не из тех, у кого семь пятниц на неделе. Стоит только сказать ей, о ком я пишу, и у меня не будет пути к отступлению, даже если потом обнаружится клиент поинтересней.

Есть и еще одна причина, почему я вынужден скрывать свою радость: пусть не думают, будто я считаю, что смерть Джеймса Брэдли Стомарти – это новость; иначе мой редактор отнимет у меня материал и отдаст его кому-нибудь из наших звезд-журналистов, как кошка приносит хозяевам свежепойманную мышь. У меня из-под носа уводят все стоящие задания, лишний раз напоминая мне, что я все еще возглавляю черный список и буду возглавлять его, пока рак на горе не свистнет; иными словами, моя подпись никогда больше не осквернит собой первую полосу.

Итак, я молчу в тряпочку. Сижу за компьютером и собираю из разноцветных кусочков мозаику жизни Джеймса Брэдли Стомарти, больше известного как Джимми Стома.

Да-да. Тот самый Джимми Стома.

Из «Джимми и Блудливых Юнцов».

Где-то у меня дома валяется один из их ранних альбомов – «Рептилии и амфибии Северной Америки». Джимми был солистом и иногда играл на ритм-гитаре. А еще на губной гармошке. Помнится, мне очень нравилась песня «Клинический случай» из альбома «Плавучая богадельня». Этот диск стащила одна из моих бывших подружек. Джимми, конечно, не чета Дону Хенли,[2] но девчонкам нравился. К тому же умел петь не фальшивя.

Стому регулярно арестовывали, и в протоколах он всегда фигурировал под своим настоящим именем. Поэтому запрос «Джеймс Брэдли Стомарти» оказался столь результативным.

Вот что я откопал на кладбище:

13 декабря 1984 года. В присутствии Стивена Тайлера, Джона Энтуистла и Джоан Джетт[3] Джимми Стома сочетался браком с хористкой, которая стала профессиональной борчихой в Лас-Вегасе. Чуть позднее тем же вечером он был арестован за то, что помочился на лимузин Энгельберта Хампер-динка.[4]

14 февраля 1986 года. Миссис Стома подает на развод, обвинив мужа в половой распущенности и пристрастии к алкоголю и кокаину. «Блудливые Юнцы» открывают серию из трех концертов в «Мэдисон-сквер-гарден», и там Джимми со сцены представляет новую подружку, девушку из подтанцовки, известную как мадемуазель Шприц.

14 мая 1986 года. Стому арестовывают за непристойное поведение на концерте в Шарлотте, Северная Каролина, где он выходит на бис практически голым – на нем лишь светящийся презерватив и хэллоуинская маска, имеющая несомненное сходство с лицом преподобного Пэта Робертсона.[5]

19 января 1987 года. Несмотря на то что четвертый альбом «Блудливых Юнцов» «Болезненное жжение» имел все шансы стать трижды платиновым, Джимми Стома отменяет долгожданное турне группы. Источники, приближенные к группе, сообщают, что Стома, завязав с кокаином, стал весить 247 фунтов и теперь стесняется показываться на публике. Сам Стома утверждает, что он просто хочет отдохнуть от концертов и «всерьез поработать в студии».

5 ноября 1987 года. Стому арестовывают в Скоттсдейле, штат Аризона, за то, что ударил по лицу фотографа журнала «Пипл», который следил за ним до самых ворот «Джила Спрингз Ранч», частной спа-клиники, специализирующейся на эксклюзивных программах экспресс-похудения.

11 ноября 1987 года. Стому арестовывают второй раз за неделю. На этот раз он хотел украсть кекс и два шоколадных эклера из булочной в центре Феникса.

25 февраля 1989 года. Стома и неизвестная женщина получают травмы в результате столкновения водного мотоцикла Стомы с круизным лайнером «Норвегия» в порту Майами. Лайнеру хоть бы хны, а вот Джимми Стома, по словам хирургов, не сможет играть на гитаре несколько месяцев.

25 сентября 1991 года. Выходит первый сольный альбом Стомы «Стоматозник», раскритикованный в пух и прах и «Спин», и «Роллинг Стоун». Сразу после релиза альбом занял 22 место в хит-параде «Биллборд»[6] и в течение двух недель слетел на 97 позицию, еще до того как…

– Джек?

Это мой редактор – Эмма Невозможная.

– Что ты сделала с волосами? – интересуюсь я.

– Ничего.

– Да я же вижу.

– Джек, мне нужно знать, о чем ты пишешь, для планерки.

– Короче, – говорю я. Эмма ненавидит, когда я делаю вид, что флиртую. – Твои волосы явно стали короче.

Эмма краснеет, но дальше хмурого взгляда дело не заходит.

– Я подровняла челку. Так что у тебя?

– Пока ничего, – вру я.

Эмма придвигается ближе – хочет подглядеть, что там у меня на экране. Она подозревает, что я гуляю по порносайтам, а за это ведь вполне и уволить можно. Эмма никогда никого не выгоняла, но ради меня с удовольствием сломает целку. Она не первый младший редактор, который хочет на мне попрактиковаться.

Эмма молода и обладает всесокрушающим стремлением подняться по редакционной служебной лестнице. Она мечтает о кабинете с окном, о высокой должности и о преимущественном праве на покупку акций.

Бедняжка! Я пытался подтолкнуть ее к профессии, более для нее подходящей – продавщица обуви, например, – но она и слышать не желает.

Вытянув лебединую шею, Эмма говорит:

– Рабби Левин умер вчера в-Восточном округе.

– А в понедельник умер рабби Кляйн, – напоминаю я. – Не больше одного мертвого религиозного деятеля в неделю, Эмма. Это оговорено в моем контракте.

– Значит, потрудись найти что-нибудь получше, Джек.

– Я именно этим и занимаюсь.

– Кто такой Джеймс Стомарти? – спрашивает она, бросив взгляд на мой монитор. Нефритовые глаза делают Эмму похожей на экзотического сокола.

Я говорю:

– А ты не знаешь? Был такой музыкант.

– Наш, местный?

– У него был дом в Силвер-Бич, – отвечаю я, – и еще один – на Багамах.

– Никогда о нем не слышала, – констатирует Эмма.

– Ты слишком молода.

Эмма смотрит на меня скептически: польстить не удалось.

– Читателей скорее заинтересует рабби Левин.

– Тогда спихни его в Городские Новости, – предлагаю я.

Эмму эта идея, конечно, не впечатлила. Она на ножах с редактором этого раздела.

– Сегодня воскресенье, – напоминаю я, – по выходным в мире ничего не происходит. Пусть «Городские новости» проводят досточтимого раввина в последний путь.

– Этот твой музыкант – сколько ему было?

– Тридцать девять.

– Надо же!

Похоже, она заглотнула наживку.

– А как он умер? – равнодушно спрашивает она.

– Понятия не имею.

– Наверняка от наркотиков, – предполагает она. – Или самоубийство. А ты ведь знаешь правила, Джек.

В газетах не принято писать о самоубийствах – считается, что это может спровоцировать других депрессивных граждан с неустойчивой психикой и они тут же кинутся сводить счеты с жизнью. А в наше время газеты не могут позволить себе терять подписчиков.

Но даже из этого древнего журналистского правила есть свое исключение.

– Он был знаменит, Эмма. Так что к черту правила.

– Да уж, знаменит! Я, например, никогда о нем не слышала.

И снова она заставляет меня оскорблять ее.

– А про Сильвию Плат[7] ты слышала?

– Естественно.

– А знаешь, почему ты про нее слышала, Эмма? Потому что она засунула голову в духовку. И этим прославилась.

– Джек, это не смешно.

– А в остальном она была просто еще одной талантливой, но невразумительной и непризнанной поэтессой, – продолжаю я. – Слава придает блеск смерти, но и смерть придает блеск славе. Факт.

Эмма беззвучно открывает и закрывает рот. Ей безумно хочется послать меня ко всем чертям, но она сдерживается, потому что это будет серьезным нарушением корпоративной этики и подпортит личное дело в остальном безупречной и перспективной сотрудницы. Я ей сочувствую. Честное слово.

– Эмма, дай мне время выяснить кой-какие детали о Стомарти.

– Выясняй, – резко отвечает она. – Но я все равно придержу двенадцать дюймов для рабби Левина.

* * *

Объявление о смерти – это совсем не то что некролог. Объявление о смерти считается рекламой, его сочиняют и оплачивают родственники покойного, а затем похоронное бюро рассылает в газеты – это входит в пакет предоставляемых услуг. Объявления о смерти обычно печатают шрифтом «агат»,[8] но они могут быть сколь угодно пространными и витиеватыми – газеты только рады продать рекламное место. Объявление о смерти Джимми Стомы отличалось краткостью. И отсутствием подробностей.

СТОМАРТИ, Джеймс Брэдли, 39 лет, скончался в четверг на Берри-Айлендс. Джим проживал в Силвер-Бич с 1993 года, был успешным бизнесменом, добрым прихожанином и активным участником местной общественной жизни. Он любил играть в гольф, ходить под парусом и плавать с аквалангом. Он собрал несколько тысяч долларов на восстановление коралловых рифов у Флорида-Киз и Багамских островов. Добрый друг, преданный брат и любимый супруг, он оставил безутешными жену, Синтию Джейн, и сестру, Дженет Стомарти Траш из Беккервилля. Панихида состоится во вторник утром в церкви Св. Стефана, затем последует краткая церемония на борту корабля около маяка Рипли – именно там, согласно воле Джима, будет развеян его прах. Родственники просят скорбящих воздержаться от покупки венков и сделать пожертвования в Фонд Кусто в память о Джиме.

Странно. Ни слова о «Блудливых Юнцах», ни слова о шести миллионах проданных дисков, ни слова о наградах «Эм-ти-ви» за лучшие видеоклипы, ни слова о «Грэмми». В списке его увлечений музыка даже не упомянута.

Возможно, этого хотел сам Джимми Стома; возможно, он старался забыть о своей разгульной молодости, и ничто, даже его смерть, не должно было воскресить прошлого.

Извини, приятель. Обещаю – больно не будет.

В телефонной книге округа нет ни «Джеймса», ни «Дж. Стомарти», но я нашел Дженет Траш из Беккервилля. Она сняла трубку после третьего гудка. Я представился и объяснил, в чем дело.

– Вы сестра Джимми?

– Да. Послушайте, не могли бы вы перезвонить через пару дней?

Итак, я ступаю на скользкую почву и начинаю объяснять – весьма деликатно, – что когда речь идет о некрологах, их или печатают сейчас, или не печатают никогда. Через каких-то сорок восемь часов никто в редакции не даст и хвоста дохлой крысы за вашего не менее дохлого брата.

И ничего личного. Таков уж мир новостей.

– Статья выйдет завтра, – говорю я сестрице. – Мне очень неудобно вас беспокоить, и вы совершенно правы, я мог бы взять информацию из архива, но…

Я даю ей время, чтобы она осознала весь ужас подобной идеи. Никто не заслуживает некролога из обрывков старых газетных заметок.

– Я хотел бы побеседовать с теми, кто был ему особенно близок, – напираю я. – Его смерть станет настоящим ударом для многих людей по всей стране. У вашего брата было много поклонников…

– Поклонников? – Дженет Траш меня проверяет.

– Именно. Я был одним из них.

Моя собеседница погружается в непроницаемое молчание.

– Джимми Стома, – не сдаюсь я. – Из группы «Джимми и Блудливые Юнцы». Ведь это он, так?

Его сестра тихо отвечает:

– Это было очень давно.

– Но люди его помнят. Поверьте мне.

– Что ж, это хорошо. – Голос неуверенный.

И я говорю:

– Объявление о смерти было… э-э-э… несколько суховато.

– При чем тут я? Я его даже не читала.

– Я хочу сказать, там нет ни слова о музыке.

– Вы говорили с Клио?

– Кто это? – вырывается у меня.

– Его жена.

– Ага. В похоронном бюро сказали, что ее зовут Синтия.

– Но все зовут ее Клио, – поясняет сестра Джимми. – Клио Рио. Единственная и неповторимая.

Когда я признался, что первый раз слышу это имя, сестра Джимми усмехнулась. Я слышал, как у нее в комнате бормочет телевизор. По-моему, «Встреча с прессой».[9]

– Лучше бы вам сделать вид, что вы знаете, кто такая Клио, – советует Дженет Траш. – Тогда она точно даст вам интервью.

Сестрица и вдовушка явно недолюбливают друг друга.

– А вы? – интересуюсь я.

– Боже, даже мое имя не упоминайте.

– Я и не собирался, – спешу заверить я, – просто я надеялся поговорить с вами. Задать пару вопросов. Мне страшно неудобно вас беспокоить, но сроки поджимают…

– Перезвоните мне, – говорит она, – после того, как выжмете все из Клио.

– У вас есть ее номер?

– Разумеется. – Она диктует мне номер, а затем добавляет: – У меня еще и адрес есть. Вы могли бы подъехать к ней домой.

– Отличная мысль, – соглашаюсь я, хотя вовсе не планировал покидать редакцию. За то время, что я буду ездить в Силвер-Бич и обратно, я смог бы взять аж пять телефонных интервью.

Сестра Джимми тем временем продолжает:

– Вы обязательно должны встретиться с Клио, если хотите написать нормальную статью. – И затем после паузы: – Впрочем, я не собираюсь учить вас вашей работе.

– Спасибо за помощь. Я хотел бы задать вам всего один вопрос. От чего умер ваш брат? Он был болен?

Она прекрасно понимает, что я имею в виду.

– Джимми завязал с наркотиками девять лет назад, – говорит она.

– Тогда что же произошло?

– Наверное, несчастный случай.

– Несчастный случай?

– Спросите Клио, – советует сестра Джимми и вешает трубку.

Эмма перехватывает меня у самых дверей редакции. Она почти на целый фут ниже меня; и неизмеримо коварнее. Обычно она подкрадывается незаметно.

– Тебе известно, что рабби Левин занимался дельтапланеризмом, и это в его-то семьдесят? Это хороший материал, Джек.

– Он случайно не сыграл в ящик на своем любимом дельтаплане? А, Эмма? Может, он разбился в лепешку о стену синагоги?

– Нет, – признает она, – он умер от инсульта.

Я пожимаю плечами:

– Ты сделала что могла, но я удаляюсь – спешу к вдове Стомарти.

Но от Эммы так легко не отделаешься.

– Мне больше нравится раввин.

Черт! Придется открыть карты. Я окидываю быстрым взглядом отдел и замечаю с некоторым облегчением, что все наши молодые да ранние звезды журналистики сегодня отсутствуют. Это самый большой плюс в работе по воскресеньям – здесь тихо, как в могиле. Эмма хочет отнять у меня мой материал? Что ж, пусть сама над ним парится.

А Эмма, благослови господь ее феминистскую душу, никогда не была репортером. Если судить по натужному синтаксису ее служебных записок, она и поздравительную открытку не сумеет набросать.

Ну, делать нечего.

– Джеймс Стомарти – это Джимми Стома, – говорю я.

Эмма хмурит брови. Она чувствует, что ей следовало бы знать это имя. Но она не собирается показывать свое невежество. Она молча ждет, пока я продолжу.

– Из «Джимми и Блудливых Юнцов», – подсказываю я.

– Ты шутишь!

– Помнишь их песню «Клинический случай»?

– Естественно. – Эмма слегка разворачивается и хищно озирает офисные закутки. Я знаю, что она задумала – отдать Стому другому журналисту и свалить на меня мертвого раввина.

Облом, Эмма. Кроме нас, здесь только одно живое существо – Гриффин, полицейский репортер выходного дня. Гриффину за шестьдесят, суровый тип – голыми руками не возьмешь. Эмма не властна над репортерами криминальной хроники. Гриффин поднимает голову и смотрит сквозь нее, будто она не более чем сигаретный дым.

Эмма хмурится, затем снова поворачивается ко мне:

– Самоубийство, да?

– Не угадала. Несчастный случай.

Скрепя сердце Эмма дает мне пройти.

– Двенадцать дюймов, – резко напоминает она. – И не больше, Джек.

– Вот как мы относимся к умершим рок-звездам, – сухо замечаю я. – Неужели лауреат «Грэмми», чья жизнь трагически оборвалась в тридцать девять, только этого и заслуживает? Дорогуша, уверяю тебя, в «Нью-Йорк Таймс» ему посвятят куда больше двенадцати дюймов.

Эмма возражает:

– Не в разделе же Смертей.

Я улыбаюсь:

– Именно что не в разделе Смертей.

Эмма мрачнеет:

– Не выйдет, Джек. Я не стану выбивать для твоей статьи место на первой полосе. Ни за что!

Господи, ну и клуша. «Таймс» никогда не поместит Джимми Стому на первую полосу – ему еще повезет, если его некролог будет первым в разделе. Но Эмма вся аж вспотела при одной мысли о том, что я сумею прорваться на свет божий. Несомненно, для нее эта ситуация – прямая угроза карьере, ибо одна из ее обязанностей младшего редактора – следить, чтобы я сидел в выгребной яме, без всякой надежды на спасение. Лучше моего пребывания в забвении может стать только мое увольнение по собственному желанию – желанию избавиться от общения с ними. Но этого они не дождутся.

Слишком уж тут забавно.

И я говорю Эмме:

– Ты могла бы упомянуть Стому на планерке – так, на всякий случай.

– Двенадцать дюймов, Джек, – строго повторяет она.

– Потому что, мне кажется, один фанат «Блудливых Юнцов» в редсовете точно есть. – Я имею в виду, разумеется, Аксакала, нового главного редактора. Он мой ровесник и тоже работает по выходным.

– Больше пятнадцати дюймов даже не проси, – уступает Эмма.

Я машу ей на прощанье блокнотом и удаляюсь к лифтам. Мы еще поговорим об этом, когда я вернусь от миссис Стомарти.

– Что там был за несчастный случай? – кричит Эмма мне вслед. – Джек, как он умер?

2

«Сэр Сивусагюр Рамгулам с острова Маврикий умер в возрасте 85 лет»

Это мой любимый заголовок некролога.

И увидел я его не в книге доктора Сюса,[10] а в «Нью-Йорк Таймс». Вполне возможно, про сэра Сивусагюра Рамгулама слышали три дюжины читателей на всем Манхэттене, но тем замечательнее этот сухой заголовок: его авторы полагают само собой разумеющимся, что этого сэра должны знать даже те, кто и про Маврикий-то слышит впервые.

Заголовки некрологов подчас содержат полезную (хотя без нее нередко можно обойтись) информацию. Например: «Джо Димаджио, бывшая звезда бейсбола, умер в возрасте 84 лет». Но ни о профессии мавританского старца, ни о его заслугах перед обществом в заголовке нет ни слова. Возможно, автору не хватило места: его загнала в угол феноменальная длина имени покойного. Хотя я лично предпочитаю думать, что такая краткость была намеренной.

Сэр Сивусагюр мертв. Этим все сказано.

Я не буду сочинять заголовок для статьи про Джимми Стому, потому что, вопреки расхожему мнению, журналисты не придумывают заголовки к своим статьям. За них это делают редакторы.

Однажды, когда редактор раздела Смертей заболел, эта обязанность свалилась на Эмму. Это случилось 11 сентября 1998 года, и вот как она обозвала один из моих некрологов:

«Кейт Мёрте, изобретатель французских гренков, скончался в возрасте 96 лет после непродолжительной болезни».

На самом деле старикана звали Кеннет Мёрто, изобрел он тостер, и ему было шестьдесят девять, когда его «куп-де-вилль» врезался в пальму на бульваре Пердидо. То есть Эмма не ошиблась только в том, что он умер.

Но именно мне приходили гневные письма от его родственников, потому что мое имя стояло под статьей, получившей такой позорный заголовок. Несколько недель спустя Эмма прислала мне записку с извинениями, в которой снова неправильно написала фамилию Мёрто. Господи, если бы она хоть делала это назло мне, а не от собственной вопиющей некомпетентности…

Переезжая Пеликанью дамбу, я перебираю в голове варианты заголовка для Джимми Стомы:

«Джеймс Стомарти, бывшая поп-звезда,

умер в возрасте 39 лет в результате несчастного случая»

Или лучше вот так:

«На Багамах умер рок-музыкант, известный как Джимми Стома»

Это если статья останется в разделе некрологов: там заголовки невыразительные и строятся по одному шаблону.

Но если дежурный редактор переместит Стому в раздел Городских Новостей или даже на первую полосу, все будет иначе. Если так случится, клянусь своим правым яйцом, мы увидим слова «Блудливые Юнцы», напечатанные 40-м кеглем, что-нибудь вроде:

«Рокер Джимми Стома,

бывший участник «Блудливых Юнцов»,

погибает в возрасте 39 лет

в результате несчастного случая на Багамах»

Это беспроигрышный заголовок. В нем есть все необходимые ингредиенты: неотразимая капля гламура (рок-музыка), дурная слава (скандальные «Блудливые Юнцы»), молодость (всего 39 лет) и трагедия («погибает» – утонченный глагол, так говорят о неожиданно оборвавшейся интересной и насыщенной жизни) – и все это в экзотических декорациях тропического острова…

Вот она, неприятная правда: я зарабатываю на чужих смертях.

Некогда я был серьезным журналистом, делал то, что считается серьезной работой. Теперь я в основном пишу о мертвых – каждый вечер ложусь спать, думая о тех, про кого написал для завтрашнего выпуска, и каждое утро просыпаюсь, спрашивая себя, кто следующий. Да, у меня нездоровое любопытство, но таковы издержки профессии. Я бесстыдно рассчитываю возродить свою карьеру журналиста, примазав свою подпись к какому-нибудь знаменитому трупаку. Целыми днями я прячусь от мертвых раввинов в надежде, что кто-нибудь поизвестнее успеет отправиться на тот свет до сдачи номера в набор.

Разумеется, я не горжусь такой жизнью. Но я тешу себя мыслью, что привношу необычный стиль и нестандартное мышление в раздел некрологов, который считается тренировочной площадкой для стажеров и выпускников колледжей. Эмма, конечно, предпочла бы иметь в своей скромной конюшне автора некрологов помоложе и к тому же менее опытного, чем она сама; человечка, которого она могла бы направлять, наставлять и периодически пугать до чертиков.

Но она вынуждена мириться со мной, а я заставляю ее нервничать подобно хомяку в змеином логове. У Эммы в верхнем ящике припасен валиум – но она хочет это скрыть от своих конкурентов и переложила таблетки в пузырек из-под аспирина. При случае другие редакторы, ни минуты не колеблясь, используют эту информацию, чтобы бросить на Эмму тень и лишить ее возможности подняться по служебной лестнице.

Бедняжка! У нее чистая душа, я уверен, и невинное сердце – она не заслуживает, чтобы ее выжали как лимон и выбросили. Но именно так и случится, если Эмма останется верна сей жалкой профессии. Я намерен ее спасти; она – мой срочный персональный проект номер два.

Цель персонального проекта номер один – спастись самому.

Прежде чем отправиться в Силвер-Бич, я заскакиваю в музыкальный магазин и покупаю единственный оставшийся диск «Плавучей богадельни». А затем под аккомпанемент Джимми Стомы, орущего из динамиков моего «мустанга»: «Биполярная мама в наручниках, моя детка – клинический случай!» – еду в супермаркет, где работает просвещенная девица по имени Карла Кандилла.

Карла – дочь лучшей из моих бывших подружек. Работает в отделе фотографии. Едва завидев меня в очереди, Карла машет рукой – с ней у меня отношения куда лучше, чем с ее матерью.

Карла мне улыбается.

– Черный Джек! – Это прозвище она придумала, вдохновленная моей специализацией.

Я перегибаюсь через стойку, чтобы по-отцовски обнять Карлу.

– Мне снова нужна твоя помощь, – признаюсь я.

– Давай спрашивай, старичок.

– Клио Рио. На кладбище я о ней почти ничего не нашел.

– Да, она новенькая, – говорит Карла. – Тебе для статьи или это личное?

– Именно так, крошка. Мы с Клио – горячая парочка. Вечером идем на танцульки, а затем снимем номер у «Моргана». Обязательно передай это матери. Карла, я даже готов тебе за это заплатить.

Когда Карла смеется, она точная копия Анны, своей матери. А смеющаяся Анна – одно из самых дорогих мне воспоминаний.

Карла интересуется, не отошла ли Клио Рио в мир иной.

– Нет, – отвечаю я, – туда отправился ее супруг.

– А, точно. Она вышла замуж, – кивает Карла. – В «Оушен-Драйв» писали.

Карла знает все о местных и заезжих знаменитостях. В свои семнадцать она уже ветеран клубной жизни и частая гостья на Саут-Бич – там она и черпает новости о музыке, фильмах, современных диетах и моде. Карла – незаменимый источник информации, единственная ниточка, связывающая меня с нынешней молодежной культурой.

– Так чем же Клио так широко прославила себя в узких кругах? Кто она? – вопрошаю я.

– Что именно ты хочешь знать? Ее сексуальную ориентацию? Национальность? Или личностные характеристики?

– Карла, – говорю я, – минут через двадцать я предстану перед этой женщиной с намерением разговорить ее на три более-менее приличные цитаты. Мне придется блефовать по-крупному.

– Она певица.

– Уже лучше. Что за певица?

– Злая, – уточняет Карла, – побитая жизнью.

– Клон Аланис?[11]

Карла мотает головой:

– Клио явно рассчитывает на эффект посильнее. Ну, ты знаешь такой тип женщин – бывшая фотомодель, неожиданно ставшая светской блядью.

Карла не хочет меня шокировать – она так изъясняется лет с двенадцати.

– Известные песни у нее есть? – спрашиваю я.

– У нее только один хит, Джек.

– То есть все, что ты мне порассказала, – это твои впечатления от одной-единственной песни?

– И еще от клипа, – поправляет меня Карла.

– Ну разумеется.

– Режиссер – Оливер Стоун.[12]

– Нуда, кто же еще.

– В клипе вроде как видна растительность на лобке. Поэтому про нее и написал «Спин», – продолжала доклад Карла. – Лично я думаю, что в клипе снималась даже не сама Клио. Наверняка дублерша.

– Что, сама отрастить не смогла?

– Это же шоу-бизнес, Джек. Проснись! – Поймав на себе подозрительный взгляд менеджера, Карла делает вид, что показывает мне какие-то цветные слайды.

– А как называется эта единственная и неповторимая песня Клио Рио? – спрашиваю я.

– «Я», – отвечает Карла. – И все. Просто «Я».

– Она попала в хит-парады?

– Только из-за обнаженки.

– Ясненько. Спасибо, милая.

– И где вы встречаетесь?

– У нее дома.

– Жду полного отчета.

– Разумеется. Слушай, а ты хоть раз слышала про «Джимми и Блудливых Юнцов»?

Карла выгибает рыжеватую бровь:

– Что-то новое? – Она боится, как бы чего не упустить.

– Не-а. Древние, как холмы.

– Извини, Джек.

Уходя, я все-таки спрашиваю:

– Как поживает твоя мать?

– Хорошо, – отвечает Карла.

– Правда?

– Правда хорошо.

– Черт, – говорю я.

Карла нежно смеется в ответ. То, что я все еще скучаю по Анне, поднимает меня в ее глазах.

– Передай ей от меня привет.

– Размечтался, Джек.

Квартира Джимми оказалась на девятнадцатом этаже небоскреба на самом юге Силвер-Бич. Целых двадцать минут она промариновала меня в вестибюле, эта вдовушка Джимми, но, если честно, я удивился, что она вообще согласилась со мной встретиться. Слишком уж кратким было объявление о смерти – наводило на мысль, что семья покойного не хочет привлекать внимания.

Дверь квартиры 19-Г мне открывает коренастый лысый тип без шеи с платиновыми кольцами в ушах. Типичный вышибала, одетый исключительно ради того, чтобы скрыть нагрудную кобуру, – громила из комиксов. Он молча ведет меня по тускло освещенной квартире в гостиную, где миссис Стомарти уже заняла позицию в эркере перед панорамным окном.

Определенно я уже видел это лицо – на обложках бульварных изданий. Я подписан на парочку – из профессиональных соображений. Вырезаю самые смачные истории и складываю в папочки на случай, если знаменитость вздумает испустить дух в зоне распространения нашей газеты.

– Я Клио, – говорит миссис Стомарти. – Вдова Джимми.

Ей года двадцать два; ну самое большее – двадцать три. Она среднего роста, стройная, но не костлявая, дочерна загорелая. Волосы вытравлены до снежной белизны и подстрижены под пажа. На губах вишневая помада, а скулы нарумянены так, что их можно принять за синяки. На ней длинная бежевая блузка без рукавов и узкие белые брюки. Ногти на ногах тоже белые и напоминают осыпавшуюся штукатурку.

Не удивительно, что она предпочла больше не называться Синтией.

– Я Джек Таггер, – представляюсь я. – Рад познакомиться. И мне жаль, что меня к вам привели столь печальные обстоятельства. – Я вроде как хотел ей намекнуть, что мне известно о ее растущей славе и, если бы не смерть ее мужа, я был бы счастлив взять у нее интервью для «Музыкальной странички».

Мы садимся. Вдова – на край длинной кремовой софы, я – на деревянный диванчик рядом. Не теряя времени, я сообщаю Клио Рио, что я в полном восторге от ее хита.

Она тут же расцветает:

– А клип вы видели?

– Вы еще спрашиваете!

– И что вы думаете, он не слишком?…

– А Джимми клип понравился?

– Он был от него без ума, – отвечает Клио.

– Присоединяюсь к его мнению. – Я кладу на колени блокнот, открываю его и снимаю колпачок с ручки.

– Вы первый позвонили, – говорит миссис Стомарти.

– Я был его поклонником.

Она отвечает мне слабой улыбкой:

– Теперь наверняка будут звонить желающие заработать на его смерти.

– Да, это неприятно, – говорю я. – Я знаю, что вы не хотели раздувать шумиху.

– Джимми не хотел.

– Обещаю, что не отниму у вас много времени.

Бритоголовый приносит Клио высокий запотевший бокал. Похоже на «отвертку». На меня бугай даже не глядит – и слава богу.

– Хотите что-нибудь выпить? – спрашивает Клио.

Тут я обращаю внимание на ее глаза: красные, будто она плакала или не выспалась. Она носит голубые контактные линзы.

– Кока-колы? Пива? – допытывается она.

– Нет, спасибо.

Чтобы сдвинуться с мертвой точки, я задаю несколько простеньких вопросов. Как вы познакомились? На вечеринке «Ви-эйч-1». Как долго вы прожили в браке? Меньше года. Где проходила церемония бракосочетания? В Сэг-Харбор, на яхте приятеля Джимми. В самом деле? И как его зовут? Я не помню. Вроде бы саксофонист. Сессионный.

Я записываю ее ответ, но не тороплюсь задавать следующий вопрос. Даю миссис Стомарти время подготовиться. Это самый неприятный момент в моей работе – когда приходится бесцеремонно вторгаться в чью-то скорбь. Хотя я знаю, что люди охотно рассказывают посторонним о близких, которых потеряли. Наверное, легче так, чем говорить о покойнике с родными, которые знали его как облупленного. Журналист, пишущий некролог, дает им шанс начать с белого листа и представить умершего таким, каким он, по их мнению, должен остаться в людской памяти. Некролог – это последний ярлык, который навешивают на человека.

Скорбным тоном я спрашиваю:

– Миссис Стомарти, расскажите мне о поездке на Багамы.

Она ставит бокал на тиковый журнальный столик:

– Джимми там нравилось. У нас был дом, на Эксуме.

Я смотрю вниз и вижу, что она сжимает и разжимает пальцы ног. Либо это ее способ заниматься йогой, либо Клио Рио нервничает. Я спрашиваю, случилось ли это во время их отпуска.

Она фыркает:

– Для Джимми каждая поездка на острова была как отпуск. Он плавал с аквалангом как одержимый. Говорил, это круче любой дури. «Чем глубже я ныряю, тем дальше моя крыша» – это его слова.

Я записываю каждое слово, а сам думаю о том, как быстро миссис Стомарти привыкла говорить о Джимми в прошедшем времени. Обычно свежеиспеченные вдовы разглагольствуют о мужьях так, словно те еще живы.

Например: «Для Джимми каждая поездка на острова как отпуск». Или: «Он любит плавать с аквалангом». И так далее.

Но Клио ни разу не оговорилась. Никакого подсознательного отрицания. Джимми Стома мертв.

– Не могли бы вы рассказать мне, что произошло в тот день, когда он умер? – прошу я.

Она поджимает губы и берет бокал. Я жду. Она кладет в рот кубик льда и говорит:

– Это был несчастный случай.

Я молчу.

– Он нырял взглянуть на обломки самолета. На глубину пятьдесят, шестьдесят футов. – Миссис Стомарти перекатывает кусочек льда то за одну щеку, то за другую.

– Где?? – уточняю я.

– Недалеко от Чаб-Кэй. Там повсюду затонувшие самолеты, – добавляет она. – Напоминания о прежних веселеньких временах.

– А что за самолет?

Клио пожимает плечами:

– ДС-что-то. Не помню, – отвечает она. – Я была на яхте, когда это случилось. – Она разгрызает несчастную ледышку.

– Вы не ныряете?

– Вообще ныряю. Но в тот день решила позагорать.

Я киваю и многозначительно вглядываюсь в свои записи. Потом корябаю пару слов. Поднимаю голову и снова киваю. Хуже нет, когда во время такого деликатного интервью журналист проявляет нетерпение. Клио достает очередной кубик льда из бокала. Затем сутулится и замирает, как будто хочет согнуть позвоночник колесом.

– Джимми погрузился как обычно, – говорит она. – Но назад не поднялся.

– Он был один? – уточняю я.

– Нет, он никогда не нырял один.

Снова прошедшее время, думаю я.

– С ним вместе нырял Джей, – продолжает вдова Джимми. – Только он погружался к хвосту самолета. А Джимми – к носу. Понимаете, самолет распался на две части, там, на дне.

Джей Берне? Из «Блудливых Юнцов»?

Она кивает:

Они с Джимми были, типа, лучшие друзья. Джей поднялся, стал залезать на яхту и вдруг спросил: «А Джимми еще нет?» А я ему: «Нет, он еще внизу». Понимаете, я читала журнал. И за временем не следила.

Клио поднимает пустой бокал и поворачивается к двери на кухню. Через секунду громила подлетает с новой порцией «отвертки». Телохранитель, умеющий смешивать коктейли, – каждой поп-звезде необходимо заиметь себе хотя бы одного такого.

Вдова отпивает и рассказывает дальше:

– Так вот, Джей схватил новый баллон и снова прыгнул в воду, но… Джимми не нашел. Его не было у обломков самолета. – Клио откидывается на спинку софы. Она больше не смотрит на меня; она смотрит в окно на океан. Ее взгляд прикован к чему-то далекому, что не дано увидеть мне.

Она говорит:

– Джимми был для меня всем, понимаете? Мужем, лучшим другом, любовником, менеджером…

Я строчу как сумасшедший. Чтобы немного замедлить словоизлияние Клио, я прерываю ее вопросом:

– У вас есть телефон Джея?

– Он еще на островах. Завтра пригонит сюда яхту Джимми.

– Здорово, что они остались друзьями, после того как группа распалась.

– Только с Джеем, – говорит Клио. – Он был единственным человеком из шоу-бизнеса, с которым Джимми разговаривал. Пока не встретил меня.

Она умолкает, а я записываю. Это явно не первое ее интервью.

– Мы послали за помощью, – продолжает она. – Его нашли три часа спустя, примерно в полумиле от того места, где он нырял. Он был мертв. В его баллоне не осталось кислорода.

Я интересуюсь у миссис Стомарти, проводилось ли вскрытие там же, на Багамах.

– Да. Мне сказали, он утонул. Я думаю, он просто выбился из сил, пока искал яхту. Там течения довольно сильные, а он столько лет курил траву… в общем, легкие у него были совсем не как у подростка.

– Но он же довольно давно завязал, нет? – Я стараюсь, чтобы вопрос звучал ровно.

Клио подтверждает:

– Был в полной завязке.

Это я не записываю: не хочу, чтобы она подумала, будто я слишком интересуюсь бурной молодостью Джимми.

– Как вы думаете, что же все-таки произошло во время его последнего погружения? – спрашиваю я.

– Думаю… – Вдова Джимми медлит, потом вытаскивает пачку «Мальборо» из ящика тикового столика. – Думаю, что мой любимый муж уплыл слишком далеко и заблудился…

Я снова начинаю марать бумагу.

– …только и всего, – заканчивает свою мысль Клио Рио и закуривает. – Это так похоже на Джимми: небось увидел там какую-нибудь интересную живность, погнался за ней – рыбу-молот или там большую мурену, мало ли что – и уплыл не в ту сторону. На глубине легко потеряться. – Она грустно улыбается. – Когда он погружался – вел себя как сущий ребенок. Ни о чем больше не думал.

– А какая была погода?

– Когда мы только пришли на место, море было спокойным. Но накануне ночью дул ветер, и Джей сказал, что видимость на глубине была дерьмовая.

– И когда все это случилось?

– В четверг днем. Полицейский катер отвез тело Джимми в Нассау. Нам его выдали только вчера.

Она глубоко затягивается и медленно выпускает дым – я вижу, что ей надоел наш разговор.

– Я понимаю, что уже отнял у вас много времени, – говорю я. – Осталась всего пара вопросов.

– Давайте.

– Вы сказали, что Джимми не любил шумиху. По этой причине в объявлении о смерти нет ни слова ни о «Блудливых Юнцах», ни даже о «Грэмми»?

– Да.

– Но он написал несколько отличных песен. Люди его помнят.

– Это вы мне рассказываете? Я была его фанаткой numéro ипо,[13]– Клио тушит сигарету. – Но Джимми всегда говорил, что это было в другой жизни и ему еще повезло, что он пережил то время. Он хотел обо всем забыть.

– Даже о музыке?

– Особенно о музыке, – говорит она. – Если он ехал в машине и по радио передавали его песню, он тут же переключал на другую станцию. Не злился, ничего такого, просто переключал. – Клио неопределенно машет рукой. – Обыщите здесь все – не найдете ни одной записи. Ни одной! Так уж он решил.

Уголком глаза я вижу бритого типа: он стоит привалившись к стене; видимо, ждет момента, когда сможет выпроводить меня восвояси.

Я говорю вдове Джимми:

– Он был хорош.

– Нет, он был супер.

Я бесстыдно записываю эту ее сентенцию, хотя не сомневаюсь, что Клио использует сие определение по сто раз на дню для описания чего угодно, от джакузи до замороженного йогурта.

Она говорит:

– Вот почему мне было так важно, чтобы именно он продюсировал мой альбом.

– Джимми продюсировал? Наверное, это было здорово – работать вместе с ним в студии?

– А то. У нас почти все готово, – кивает она.

Наконец-то я дождался фразы в настоящем времени. Хотя, возможно, «мы» не включает в себя ее мужа.

– Название уже есть? Мне бы хотелось упомянуть его в статье.

Клио Рио оживляется и наклоняется вперед.

– «Сердце на мели». Но мы еще не смикшировали, альбом выйдет через месяц-другой.

Я записываю: «Сердце на мели». Чересчур слащаво, но подпустит иронии в статью. Кто знает, может, даже Эмму проймет.

Я встаю, захлопываю блокнот и надеваю колпачок на ручку.

– Спасибо, – говорю я вдове Джимми. – Я знаю, вам сейчас нелегко.

Мы пожимаем друг другу руки. У нее ладонь влажная, а костяшки ободраны.

– Когда это появится в газете? – спрашивает Клио.

– Завтра.

– Там будет фото Джимми?

– Наверняка, – говорю я.

Бритоголовый материализуется у меня с фланга.

– Что ж, надеюсь, они выберут хорошую фотографию, – роняет миссис Стомарти.

– Не беспокойтесь. Я поговорю с художественным редактором.

Ага, так он меня и послушает.

Не успевает дверь номер 19-Г захлопнуться за моей спиной, как мне в голову тут же приходит еще добрый десяток вопросов. Как всегда. Но, сказать по правде, материала на некролог у меня и так больше чем достаточно. Кроме того, остается еще разговор с сестрой Джимми, Дженет, плюс пара звонков на Багамы.

В ожидании лифта, который едет целую вечность, я просматриваю свои записи. Наконец лифт дважды бибикает, Двери открываются, и я чуть не впечатываюсь в высокого типа, который из лифта выходит. Лица его мне не разглядеть, потому что он несет огромные пакеты из закусочной. Мы оба бормочем извинения и расходимся. Он сворачивает за угол – я едва успеваю разглядеть гриву рыжих волос, спадающих ему на лопатки, – и вот я один в лифте, задыхаюсь от его одеколона.

Двери лифта долго не закрываются. Я злюсь. Я в цейтноте. Любая задержка будет меня бесить, пока в некрологе Джимми Стомы не будет поставлена последняя точка.

В нетерпении я несколько раз жму на кнопку лифта. Безрезультатно. Из коридора доносится стук в дверь. Я слышу, как щелкает замок. Слышу голос Клио Рио, и, хотя слов не разобрать, ее тон кажется мне вполне дружелюбным, как будто она со старым приятелем говорит.

На основании этого я делаю блестящий вывод, что пышноволосый тип, которого я встретил у лифта, – не разносчик из закусочной, а друг вдовицы.

И когда двери лифта наконец закрываются перед самым моим носом, я задаюсь вопросом: «Зачем выливать на себя столько одеколона, когда идешь навестить вдову?»

3

Куда подевалась эта Дженет Траш?

Я все звоню и звоню – она не отвечает. Я оставляю два сообщения на ее автоответчике.

А тем временем Эмма стоит у меня над душой. И хотя она полагает, что я уже должен был бы закончить некролог Джимми Стомы, она на горьком опыте убедилась, что пилить меня не стоит. Эмма не любит, когда я напоминаю, что сдаю статьи в срок еще с тех времен, когда она ходила в «Хаггисах».

Давай же, Дженет, сними трубку!

От сестры Джимми мне нужно две вещи. Во-первых, милое, теплое высказывание о брате (не хотелось бы строить некролог на одной только Клио Рио). Во-вторых, я хочу проверить на Дженет версию жизни Джимми, услышанную от Клио, – убедиться, что вдовушка не сбила меня с панталыку. Общеизвестно, что вдовы неумеренно лгут, когда речь идет об их почивших мужьях.

Дженет Траш сможет мне сообщить, действительно ли ее брат продюсировал «Сердце на мели» и в самом ли деле альбом был почти закончен. Даже если вдова Джимми немного преувеличивает, чтобы набить себе цену, надеюсь, насчет названия она не врет. Я должен быть уверен, чтобы написать последнее предложение, которое мы обычно называем «пинком под зад».

Я жду, пока объявится Дженет, а тем временем названиваю в полицию Багамских островов. Еще один пример бега по кругу. Из управления в Нассау меня отсылают во Фри-порт. Из Фрипорта – в Чаб-Кэй, а оттуда обратно во Фри-порт. Воскресенье, сдается мне, не лучший день, чтобы отыскать следователя на островах.

Наконец я попадаю на некую даму, которая представляется как капрал Смит. Она в курсе, что какой-то американец, «к несчастью», умер во время погружения у островов Берри, но больше она ничего не знает. Она советует мне позвонить завтра в Нассау и спросить сержанта Уимса.

Настаивать на большем бесполезно, но я все равно пытаюсь. Как я и предполагал, капрал Смит интересуется, почему я не могу подождать с некрологом еще один день. Вполне логичный вопрос. Джимми Стома, ясное дело, уже никуда не торопится.

– Это же новости, – героически пытаюсь я втолковать капралу. – У нас тут жесткая конкуренция.

– Другие репортеры мне не звонили.

– Еще позвонят.

– А я им скажу, чтобы перезвонили завтра, – не сдается она, – как только что сказала вам.

Я вешаю трубку. Эмма стоит у меня за спиной, от нее веет холодом.

– Ну, как продвигается дело?

– Прекрасно, – отзываюсь я.

– Когда я увижу статью?

– Когда я ее напишу.

Она рассеивается как туман.

Мне позарез нужно еще одно мнение, поэтому я нахожу в справочнике домашний номер нашего музыкального критика. Его зовут Тим Бакминстер, хотя в последнее время он подписывается инициалами «Т.О.», потому что ему нравится, как это звучит: Т.О. Бакминстер! Он даже разослал всем электронные письма с просьбой впредь называть его только «Т.О.» и навсегда забыть о «Тиме».

Я не могу себя заставить. Тиму Бакминстеру всего двадцать пять – он слишком молод, чтобы сочинять себя заново. Поэтому я зову его Тимми, точь-в-точь как его матушка. К сожалению, оказывается, что он абсолютно незнаком с творчеством «Блудливых Юнцов», равно как и с сольными работами Джимми Стомы.

– Но ты ведь знаешь, кто это? – спрашиваю я.

– Разумеется. Это ведь он женился на Клио Рио?

Я делаю еще одну попытку: звоню в Сан-Франциско парню, который пишет о рок-музыке. Он весьма любезно на лету стряпает для меня фразочку про альбом «Рептилии и амфибии Северной Америки», который (как он полагает) оказал влияние на творчество таких групп, как «Ред Хот Чили Пепперз» и «Фу Файтерс».[14]

Сойдет.

Я бросаю взгляд на настенные часы. Возможно, Дженет Траш перезвонит мне до сдачи статьи в набор, у нее еще есть девяносто четыре минуты. Я раскладываю на столе свой жалкий улов и кладбищенские статьи и начинаю писать:

Джеймс Стомарти, певец и композитор, основавший популярную рок-группу «Джимми и Блудливые Юнцы», прожил трудную жизнь и умер в результате несчастного случая на Багамах, где занимался дайвингом. Ему было 39 лет.

Известный миллионам молодых фанатов как Джимми Стома, Стомарти, по словам его жены, певицы Клио Рио, пропал днем 6 августа во время погружения к затонувшим обломкам самолета контрабандистов неподалеку от Чаб-Кэй.

Мисс Рио сказала, что ее муж погрузился на глубину 50–60 футов в компании бывшего участника группы, клавишника Джея Бёрнса, в то время как она сама оставалась на яхте. Бёрнс вернулся на яхту через час, а Джимми они так и не дождались.

Его тело было найдено позже полицией Багамских островов примерно в миле от места погружения. Море в тот день было спокойным.

«Думаю, что мой любимый муж уплыл слишком далеко и заблудился, – сказала она нашему корреспонденту в воскресенье днем, все еще потрясенная трагедией. – Когда он погружался – вел себя как сущий ребенок. Ни о чем больше не думал».

Мисс Рио сказала, что ее муж, вероятно, потерялся на глубине и выбился из сил. По ее словам, вскрытие подтвердило, что он утонул. Капрал полиции Багамских островов Силия Смит подтвердила факт гибели американского дайвера в четверг в районе островов Берри, но отказалась сообщить нам, действительно ли это был Стомарти, а также не дала никакой информации относительно выводов, сделанных следствием.

Тело Стомарти было доставлено в США в субботу. Панихида состоится во вторник днем в церкви Св. Стефана в Силвер-Бич. После церемонии, согласно воле певца, его прах будет развеян над Атлантикой.

Тихий конец до недавнего бурной и неспокойной жизни.

«Джимми и Блудливые Юнцы» ворвались на рок-сцену в 1983 году со своим откровенным синглом «Рабочий ротик», который стал хитом. В последующие семь лет, по сведениям журнала «Биллборд», группа продала более шести миллионов дисков.

Стомарти, фронтмен группы, выступал под псевдонимом Джимми Стома. Он был вокалистом, а также играл на ритм-гитаре и губной гармошке. Именно Джимми был автором нашумевших хитов группы, «Клинический случай» и «Тролль в штанах», – последний вошел в заключительный альбом «Блудливых Юнцов» «Болезненное жжение», награжденный премией «Грэмми».

«"Джимми и Блудливые Юнцы" умели зажигать публику, – заявил Гэвин Сиско, музыковед, – и искру всегда вышибал Джимми Стома. Он был не только сильным вокалистом, но еще и писал отличные тексты».

Сиско также добавил, что «не вызывает сомнений» влияние альбома «Рептилии и амфибии Северной Америки» на творчество «Ред Хот Чили Пепперз» и многих других современных рок-групп.

Джеймс Брэдли Стомарти родился и вырос в Чикаго под звуки заводного рок-н-ролльного мейнстрима. Ему нравились яркие, неоднозначные тексты, его кумирами в то время были Тодд Рандгрен и Джексон Брауни.[15]

Стомарти было шестнадцать, когда он основал свою первую «гаражную» группу «Гниль джунглей». Несколько лет спустя вместе с лучшим другом Джеем Бёрнсом создал «Блудливых Юнцов», и так начался их творческий путь.

«Мы ввязались в это, в основном чтобы кадрить девчонок, – признался Стомарти в своем интервью „Роллинг Стоун“ в 1986 году. – Надо сказать, сработало на все сто».

Стомарти всегда появлялся на сцене с обнаженным торсом, в неизменных черных штанах и армейских ботинках. О его замысловатых татуировках, непристойных шутках и энергичных кульбитах на выступлениях ходили легенды.

Вне сцены Джимми Стома с неуемной энергией поддерживал имидж хулигана, что иногда приводило к печальным последствиям. У Стомарти не раз возникали проблемы с законом: чего стоит хотя бы арест за появление в непристойном виде на концерте в Северной Каролине. Джимми Стома вышел на сцену практически голым – на нем был лишь презерватив и маска, имевшая несомненное сходство с лицом преподобного Пэта Робертсона, известного телепроповедника.

В другой раз мощный гидроцикл певца врезался в корму роскошного круизного лайнера «Норвегия», стоявшего на якоре в порту Майами. В результате этой аварии Джимми получил перелом девяти пальцев рук; пострадала и его пассажирка, чье имя осталось неизвестным. Позже Стомарти признался, что перед этим инцидентом он изрядно «вштырился».

Годы его славы и успеха были омрачены злоупотреблением наркотиками и алкоголем, именно это стало причиной разрывов с многочисленными любовницами и развода с первой женой.

Стомарти распустил группу ив 1991 году выпустил свой первый сольный альбом «Стоматозник», который получил неоднозначные отзывы в прессе и не имел коммерческого успеха. Вскоре он оставил музыкальный мир Лос-Анджелеса и перебрался во Флориду.

По словам жены Стомарти, он завязал с наркотиками и алкоголем и стал заядлым приверженцем активного отдыха на природе, фанатом фитнеса и защитником окружающей среды. Он купил второй дом на Багамах и полностью отдался своим хобби – прогулкам на яхте и подводному плаванию.

В прошлом году на вечеринке, устроенной каналом «Ви-эйч-1» в честь Эдди Ван Халена,[16] Стомарти познакомился с мисс Рио, урожденной Синтией Джейн Циглер. Три недели спустя они поженились в Сэг-Харбор, штат Нью-Йорк.

«Джимми был для меня всем, понимаете? – сказала нашему корреспонденту мисс Рио. – Мужем, лучшим другом, любовником, менеджером…»

В последние месяцы жизни Стомарти занимался продюсированием альбома своей жены, который называется «Сердце на мели».

Я перечитываю свой шедевр и решаю, что он не так уж плох для сорока пяти минут работы. И даже «пинок» сойдет, несмотря на всю сентиментальность.

В некрологе Джимми Стомы 789 слов, что равняется примерно двадцати четырем дюймам текста в колонке. Привередливая Эмма будет кипеть от злости. Она сказала, что мой максимум – пятнадцать дюймов. Все, что длиннее, не ляжет на полосу раздела Смертей, а это означает, что статью надо обкорнать или перенести в другой раздел.

Эмма скорее поцелуется взасос с игуаной, чем попытается урезать мою статью, потому что ей прекрасно известно, что я буду дышать ей в затылок и биться за каждую жалкую запятую, которую она решится вычеркнуть.

Нельзя сказать, что у Эммы получается гладкая редактура даже в том случае, когда ей никто не мешает работать. А уж если ей приходится выдерживать осаду, она и вовсе теряется; даже знаки препинания (ее сильная сторона при обычных обстоятельствах) начинают прихрамывать на обе ноги. Отчекрыжить два или три дюйма от моей статьи – все равно что резать по живому. А уж оттяпать девять – настоящая пытка, и Эмма прекрасно это знает.

Есть у нее, правда, еще один вариант: некролог Джимми Стомы можно передвинуть в начало раздела. В этом случае бразды редакторского правления перейдут к одному из соперников Эммы. И что особенно неприятно – возможно, мою фамилию поместят на видное место, а это само по себе событие такое же редкое и мистическое, как солнечное затмение.

Бедная девушка. Из чего ей приходится выбирать!

Перед тем как нажать на «отправить», чтобы переслать ей некролог Джимми Стомы, я перечитываю его еще раз и подчищаю концы.

Я убираю определение «несомненное» перед словом «сходство».

Я морщусь, дойдя до упоминания о «Чили Пепперз», сильно подозревая, что на эту конкретную группу «Блудливые Юнцы» оказали минимум влияния.

Меня бесит фраза «злоупотребление наркотиками и алкоголем», но все, что мне приходит в голову вместо нее, тоже давно затаскано.

Я вставляю «широко освещавшегося в прессе» перед «развода»…

Я занимаюсь этой фигней, чтобы протянуть время, а время я тяну в надежде, что Дженет Траш все-таки позвонит мне и скажет пару слов о своем брате. За исключением парочки цитат из давних статей, весь некролог написан со слов Клио Рио. Мне как-то неуютно опираться только на один источник информации, а многие факты в этом деле мне известны только от Клио. В том числе и причина смерти Джимми Стомы.

И еще у меня из головы не выходит рыжеволосый тип с пакетами, которого я встретил у лифта. Черт, да найдется тысяча невинных объяснений! Возможно, это старший брат Клио или какой-нибудь дайвер, приятель Джимми. Хотя с одеколоном в стиле «бык-производитель» он явно переборщил.

Я скептически уставился на слова «все еще потрясенная трагедией» – так я описал вдову Джимми. Наверное, стоило бы вычеркнуть, но я не буду. Это создает более трепетную атмосферу, чем фраза «глушит „отвертки“ и тупо пялится в окно», хотя, как ни грустно, именно так оно и было на самом деле.

Тут я замечаю еще одну деталь в тексте, и меня снова охватывают сомнения. Я имею в виду абзац, где говорится о том, что Клио и Джимми познакомились на вечеринке «Ви-эйч-1». Об этом мне тоже сообщила Клио.

И она же сказала мне, что ее муж окончательно и бесповоротно порвал со своим прошлым и слышать ничего не хотел о мире музыки, пока не встретил ее. Так почему же он пришел на гулянку в честь Ван Халена?

Одна из тех загадок, которые мне, наверное, никогда не разрешить.

Я смотрю на часы. Затем щелкаю мышкой на «отправить» – Джимми Стома летит к Эмме на всех парусах. Потом я спускаюсь вниз по лестнице, чтобы взять себе содовой. Я возвращаюсь и вижу, что Эмма успела мне ответить: «Нам надо поговорить, как только закончится летучка!»

Наверное, она даже не читала некролог – просто увидела объем и психанула. Через несколько минут она идет ко мне через отдел новостей, и я, как росомаха, готовлюсь отразить удар.

– Его забрали Городские Новости, – сообщает она таким тоном, как будто ей все равно.

– Да? На первую страницу раздела?

Эмма не отвечает. Она знает, куда попадет некролог Джимми Стомы, но не хочет дать мне повод для злорадства.

– Все вопросы к Городским Новостям, – отрезает она, делая вид, что редактирует статью молодого Эвана Ричардса, нашего стажера.

Когда я подхожу к ней, Эван почитает за лучшее убраться от ее стола: он знает, во что выливаются наши с ней перебранки.

– А как у тебя обстоят дела? – спрашиваю я Эмму. – Есть чем заполнить место?

– Найду пару сообщений от агентств.

Она старается не смотреть на меня; ее изящные руки, кажется, прилипли к клавиатуре, а носом она почти что водит по экрану монитора. Ситуацию ухудшает то, что на мониторе ничего нет. Я вижу отражение небесно-голубого экрана в ее очках для чтения.

Неожиданно мне становится жаль ее.

– Вряд ли телеграфные агентства сообщат что-то про рабби Левина. Эмма, позволь мне сделать пару звонков.

Она моргает. Я замечаю, что она белыми зубками слегка прикусывает губу.

– Нет, Джек. У нас нет времени.

Вернувшись на свое место, я делаю три звонка: вдове раввина, его брату и в синагогу. За двадцать оставшихся минут я стряпаю двенадцать дюймов, которые затем переправляю Эмме со словами: «Ты была права. Дельтапланеризм – это вещь!»

Я уже собираюсь свалить из редакции, но тут она зовет меня. Я подхожу к ее столу и вижу на мониторе некролог раввина. Нетрудно предположить, что сейчас последует.

– Джек, мне больше нравятся слова брата, чем слова жены.

– Что ж, поменяй их местами, – легко соглашаюсь я. Для Эммы этот некролог важнее, чем для меня. – И прощай до завтра.

И вдруг ни с того ни с сего она говорит:

– Мне понравился! твой «пинок» для Джимми Стомы. – Нельзя сказать, что она полна искренности, но по крайней мере не отводит взгляд.

– Спасибо. Это Аксакал передал некролог в Городские Новости?

Эмма кивает:

– Как ты и говорил. Наш новый босс – фанат «Блудливых Юнцов».

– Не-а, – возражаю я. – Настоящий фанат поместил бы некролог на первую полосу.

Она почти улыбнулась.

Ужин для меня – это короткая остановка в забегаловке, где можно разжиться бургерами. А затем я иду домой, открываю пиво и рыскаю по квартире в поисках «Рептилий и амфибий Северной Америки». Наконец я выуживаю запись из-под шаткой груды дисков «Пинк Флойд» и Дилана.[17] Я нажимаю на кнопку, и Джимми Стома, живой и здоровый, сотрясает мое жилище своим творчеством. Я плюхаюсь на диван. Конечно, не Роджер Уотерс,[18] но, скажу я вам, Джеймс Брэдли Стомарти тоже не лишен таланта.

Маленькая поправка: был нелишен.

Я закрываю глаза и слушаю.

В душе дыра – это ход в пустоту.

Ты пошла за мной, ты пошла за мной,

Первый луч зари разрубил черноту,

А ты шла, но тебя уничтожил прибой…

Я потягиваю пиво и улыбаюсь. Как забавно получается! Бедный Джимми.

Я снова закрываю глаза.

Когда я просыпаюсь, уже светает. Телефон звонит, и я с досадой вспоминаю, что забыл отключить переадресацию звонков из редакции. Это может звонить только читатель, а разговор с читателем в такую рань не сулит ничего хорошего. Однако неожиданное раннее пробуждение – это такая мерзость, что я хватаю трубку так, будто это заряженный револьвер.

– Да! Что? – рявкаю я, чтобы вынудить звонящего оправдываться.

Женский голос спрашивает:

– Это мистер Таггер?

– Да.

– Это Дженет. Дженет Траш. Я видела, что вы там написали в газете про моего брата.

Идиотизм, конечно, но я жду комплиментов. Вместо этого я слышу, как она презрительно фыркает.

– Черт побери, – говорит сестра Джимми Стомы, – снимите лапшу с ушей!

4

Когда я начал работать в этой газете, мне исполнилось сорок – ровно столько же было Джеку Лондону, когда он умер. Сейчас мне сорок шесть. Президент Кеннеди умер в сорок шесть. И Джордж Оруэлл тоже.

Профессиональная привычка авторов некрологов – запоминать возраст, в котором сыграли в ящик знаменитости, и непроизвольно отмечать эти вехи на собственном жизненном пути. Не могу отучиться.

Я не жирный наркоман с плохим пищеварением, поэтому мне не светит загнуться на унитазе, как, например, случилось с Элвисом. Мои шансы стать жертвой политического заказного убийства тоже весьма невелики – я слишком мелкая сошка, чтобы ради меня тратиться на профессионального снайпера. И тем не менее мой сорок шестой день рождения принес целый букет иррациональных волнений, отголоски которых не стихают вот уже одиннадцать месяцев. Если уж смерти удалось подкосить таких колоссов, как Элвис и Джон Ф. Кеннеди, то раздавить такую козявку, как я, ей раз плюнуть.

Подразумевается, что я дрожу при мысли о безвременной кончине потому, что так ничего и не добился в жизни. В моем возрасте Элвис был Королем, Кеннеди – лидером свободного мира. А я – я сижу в закусочной в Беккервилле, читаю в газете некролог почившего музыканта, некролог, который я, видимо, состряпал из рук вон плохо. Хотя место ему отвели хорошее: первая страница раздела Городские Новости, верхняя часть полосы. К статье прилагается совсем свежий снимок покойного, сделанный «Рейтер»: загорелый Джимми улыбается в камеру на благотворительном барбекю в пользу фонда «Спасите рифы». Даже заголовок не подкачал: «Экс-рокер умирает в результате несчастного случая на Багамах». (Кстати, Джеймс Брэдли Стомарти отошел в мир иной в том же возрасте, что Деннис Уилсон[19] и Джон Кеннеди-младший.)

Дженет Траш – кто же еще? – садится напротив меня и говорит:

– Прежде всего, я никому не позволяю звать меня Джен.

– Договорились.

– Согласна на Дженет. Мой бывший муж однажды назвал меня Джен, и я воткнула ему вилку в бедренную артерию.

Я осторожничаю: не начинаю выспрашивать подробности ее замужества.

– Итак, Дженет, какую конкретно лапшу вы имели в виду?

– Клио соврала насчет своего альбома – «Треснувшее сердце» или как его там. Джимми его не продюсировал.

На носу у Дженет веснушки и солнечные очки «Вэйфарер»; у нее непослушные пепельные волосы, а в ушах огромные зеленые серьги, напоминающие рождественские украшения. Одета она в светлый топ без бретелек и узкие джинсы. Она выглядит лет на пять моложе своего брата.

– Откуда вы знаете, что он не продюсировал альбом? – интересуюсь я.

– Во-первых, Джимми сказал бы мне, а во-вторых, он был слишком занят работой над своим собственным новым альбомом.

– Погодите-погодите. – Я вытаскиваю ручку и блокнот.

– Да я даже не знала, что Клио работает над альбомом. Брат ни слова об этом не говорил.

– Когда вы беседовали с ним последний раз?

– В день его смерти. – Дженет дует на свой кофе, и ее очки запотевают.

– Он звонил вам с островов? Она кивает:

– Я сама не могу ему звонить. Если она рядом. Клио мои звонки бесят.

В отличие от вдовы, Дженет говорит о покойном брате в настоящем времени, поэтому я начинаю ей верить. Я записываю все, что она говорит, хотя понимаю, что информация мне уже вряд ли когда-нибудь пригодится. Некролог – скоропортящийся товар.

Кроме того, это всего лишь ее слова против слов Клио.

– Она даже не упомянула его новый альбом? – недоумевает Дженет.

– Ни единого намека.

– Вот мразь. – Ее голос дрогнул. Она замирает, так и не поднеся чашку с кофе ко рту.

– Она сказала, что Джимми не собирался возвращаться в музыкальный бизнес, пока не встретил ее, – говорю я.

– И вы ей поверили?

– А почему нет? Он не выпустил ни единого альбома со времен «Стоматозника». Если бы вы мне перезвонили вчера, статья получилась бы совсем иной.

Как это низко – сваливать вину за искажение фактов на скорбящую родственницу. Но Дженет, кажется, не обиделась.

– К вашему сведению, – говорит она, – мой брат работал над этим альбомом четыре года. Может, даже пять.

Меня слегка мутит. Какой-нибудь музыкальный журналист наверняка знает о незаконченном альбоме Джимми Стомы, и эту новость он красиво преподаст в другой газете. Я мог бы написать об этом свою статью, если бы вдова Джимми потрудилась поставить меня в известность.

– Вы что-то переменились в лице, мистер Таггер. Пончик несвежий?

– Зовите меня Джек. Почему Клио недолюбливает вас?

– Потому что я вижу ее насквозь, – слабо улыбается Дженет. – Теперь и вы тоже увидели.

Я провожаю сестру Джимми до ее машины; это старая черная «миата». Скорее уж крысиное дерьмо поедет, чем эта колымага. На мой немой вопрос Дженет отвечает:

– Я врезалась в «скорую». – И затем добавляет: – Не бойтесь. Не нарочно.

Я говорю ей, что у меня есть еще один вопрос, самый тяжелый:

– Вы уверены, что ваш брат действительно мертв? Некоторое время она смотрит на меня.

– Хорошо, что вы спросили, – наконец говорит она. – Давайте-ка прокатимся.

Морг всего в двух кварталах от автомагистрали. Здание как две капли воды похоже на все остальные похоронные заведения Америки: колонны, кирпичный фасад и аккуратная живая изгородь.

Я ненавижу морги. Я пишу о смерти – и с меня этого достаточно, но если уж выбирать, я скорее отправлюсь на место убийства бензопилой, чем в похоронную контору.

– Когда вы мне звонили вчера, – говорит Дженет, – я была здесь.

Нам приходится вылезать из ее машины через крышу, потому что смятые двери заклинило.

– Значит, вы уже видели тело? – спрашиваю я.

– Ага.

– Что ж, придется поверить вам на слово, что Джимми мертв.

Дженет снимает солнечные очки, и я вижу, что она много плакала.

– Этому вас учат на факультете журналистики? – спрашивает она. – Верить любому бреду, который услышите? А что, если я вру?

– Вы не врете, – возражаю я, старый матерый журналюга.

Я вхожу за ней внутрь. Какой-то тип, источающий аромат тухлых гардений и похожий на торговца подержанной мебелью, бесшумно скользит по коридору, но, увидев Дженет, резко отскакивает в сторону – очевидно, они уже успели пообщаться.

– Ну что, уже поджарили моего братца?

– Простите? – Тип выдавливает такую улыбку, как будто у него несварение желудка.

– Кремация, Эллис. Припоминаете?

– Еще целый час.

– Отлично, – кивает Дженет. – Я хочу еще раз взглянуть на него.

Эллис, управляющий похоронным бюро, украдкой смотрит на меня. Я знаю этот взгляд – он думает, что я из полиции. Возможно, все дело в моем галстуке: ему самое место в коллекции Джека Уэбба.[20]

Эллис спрашивает:

– Что-то случилось?

Дженет, не дрогнув, отвечает:

– Это барабанщик из первой группы Джимми. Он специально прилетел с Гавайев.

Эллис облегченно вздыхает. Мы следуем за ним по коридору до двери с табличкой «Посторонним вход воспрещен». Слава богу, это не крематорий.

В комнате рядочком стоят четыре деревянных гроба на каталках. Во Флориде каждый труп бальзамируют и кладут в гроб, даже если ему ничего не светит, кроме кремации. Просто у нас есть такой закон – вероятно, его придумали специально для владельцев похоронных бюро. Дженет показывает на светлый ореховый гроб с оранжевой биркой, прицепленной на одну из ручек.

– Билет в печку, – поясняет она.

Эллис угодливо открывает верхнюю половину крышки… и мы лицезреем Джимми Стому.

Учитывая его состояние, выглядит он сногсшибательно. Даже лучше, признаюсь вам, чем на обложках некоторых своих альбомов. Он такой худой и подтянутый – ни за что не догадаться, что в свое время он был потяжелее «Мясного Рулета».[21]

Джеймс Брэдли Стомарти возлежит перед нами в дорогущем прикиде: черном как смоль пиджаке от Армани поверх белой шелковой рубашки, застегнутой на все пуговицы. В ухе сверкает бриллиант. Его стриженые каштановые волосы, подернутые серебром, блестят от мусса. С него должен брать пример каждый покойный рок-музыкант.

Его сестра подходит поближе к гробу, и я ловлю себя на мысли: нам всем повезло, что его тело выловили так быстро. Эллис, похоронный тип, несомненно, со мной согласен: еще один день в компании акул под жарким багамским солнцем – и Джимми понадобился бы закрытый гроб.

Очень плотно закрытый.

– Вы неплохо над ним поработали, – говорю я Эллису, потому что именно это сказал бы придурковатый барабанщик, дружок Джимми.

– Спасибо, – кивает Эллис. А затем добавляет для Дженет: – Он был очень красивый мужчина.

– Да. Джек? – Она манит меня пальцем.

Я прошу Эллиса оставить нас наедине, и он с хорошо отрепетированным достоинством пятится вон из комнаты. Я знаю, он вернется позже – проверить, не испортили ли мы его Рождество, сперев раньше его серьгу у Джимми из уха.

– Бриллианты ведь не горят, – шепчу я на ухо Дженет.

– Пусть Клио об этом думает. Она выбирала гардероб, – отмахивается Дженет, и от этого нравится мне еще больше.

– Что ж, выглядит неплохо. Он, я имею в виду.

– Да, – отзывается она.

Мы стоим рядышком у гроба. Теперь, когда я лично убедился, что Джимми Стома мертв, мне становится не по себе. Я борюсь с желанием немедленно удрать из морга. От трупа пахнет дорогим одеколоном; точно так же пахло от парня, с которым я столкнулся у лифта, когда выходил от вдовы Джимми. Я уверен, это любимый запах Клио. Бедняга, наверное, вспыхнет как факел, когда его сунут в печку.

– Что вы знаете о вскрытиях, Джек? – говорит Дженет.

– Перестаньте. Давай уйдем отсюда.

– Вы когда-нибудь присутствовали при вскрытии?

– Да, – отвечаю я. Несколько раз.

– Они потрошат тело, да? – продолжает Дженет. – Я видела передачу по «Дискавери» – они вынимают все органы и взвешивают. Даже мозг.

Теперь она склоняется над гробом, ее лицо в паре дюймов от лица ее покойного брата. Я стараюсь дышать глубоко, чтобы не грохнуться в обморок.

– Удивительно, – замечает она, – как им удалось его снова собрать. По виду и не скажешь. Правда, Джек?

– Да, не скажешь.

– Что ж, возможно, на островах это делают как-то иначе.

– Скорее всего, – говорю я.

– Хммм, – бормочет Дженет, что-то пристально разглядывая.

Примерно через три минуты кислорода в комнате не остается – я его весь высосал. Пора уходить. Я не хочу задохнуться в парах одеколона покойника.

– Давайте это сделаем, – говорю я.

– Что?

– Вы прекрасно меня поняли.

Дженет отходит от гроба:

– Хорошо, приступайте.

Дрожащими руками я вожусь с пуговицами, расстегиваю сверху вниз. Глупо, но я пытаюсь расстегнуть его шелковую рубашку так, чтобы она не помялась, – как будто в крематории кто-то обратит на это внимание.

Готово. На загорелой груди музыканта под выгоревшими до золотистого цвета волосами я вижу скандально известную татуировку Джимми, она занимает все пространство от груди до пупа: обнаженная пышнотелая блондинка, а вокруг нее кольцами обвилась анаконда с фаллосом вместо головы. Смерть не повредила это произведение искусства.

Но мое внимание привлекает кое-что другое.

– Странно, – бубню я себе под нос.

Сестра музыканта трогает меня за рукав.

– Джек, – шепчет она, – где швы от вскрытия?

Интересный вопрос.

5

Я никогда не попал бы на работу в «Юнион-Реджистер», если бы не олух с поросячьими глазками и немытой шеей по имени Оррин Ван Гелдер.

Он был выборным председателем городской комиссии в округе Гэдсден, Флорида, где занимался тем, что сплавлял мультимиллионные правительственные контракты своим приятелям в обмен на звонкую монету.

К счастью для меня, Ван Гелдер был крайне тупоголовым мошенником.

В то время как он беззаботно проворачивал свои темные делишки, я писал о событиях в округе Гэдсден для одной местной газетенки. Не буду скромничать, именно мое смелое расследование позволило припереть к стенке коррумпированного председателя – так и написал мой редактор, выставляя мою кандидатуру на получение крупной журналистской премии.

Но, по правде говоря, я вывел Оррина Ван Гелдера на чистую воду, просто вовремя сняв телефонную трубку и услышав: «Тут один политик гребаный требует откат».

Голос принадлежал Уолтеру Даббу, который продавал автобусы для инвалидов. Округ Гэдсден как раз собирался закупить штук пятнадцать таких машин; все признавали, что это будет дорогостоящее приобретение. Поступили заявки от четырех конкурирующих фирм.

Вскоре после этого Уолтер Дабб, который продал больше автобусов для инвалидов, чем кто-либо на всем Юге, получил от миссис Оррин Ван Гелдер приглашение на обед. За те тридцать лет с гаком, что мистер Дабб продавал транспортные средства муниципальным властям, он не раз становился мишенью чиновников, но Оррин Ван Гелдер стал первым, кто использовал в качестве парламентера свою жену.

– Послушай, Уолт, – сказала Памела Ван Гелдер, когда подали запеченных крабов, – даже если твоя заявка не будет самой выгодной, Оррин позаботится о том, чтобы округ купил твои автобусы, именно твои. Его доля – пять процентов.

– Доля?

Миссис Ван Гелдер улыбнулась:

– Называй как хочешь.

– Я называю это «ободрать как липку», – сказал Уолтер Дабб.

Жена председателя даже не моргнула.

– Мой муж разумный человек. Он согласится на сотню кусков плюс один мини-вэнчик «додж» с электроподъемником.

– Черта с два!

– Это для матери Оррина, – пояснила Памела Ван Гелдер.

– Она инвалид? – сочувственно спросил Уолтер Дабб.

– Нет, она просто жирная корова. Не может затащить свою огромную задницу на лестницу.

Автобусный контракт тянул на три миллиона с мелочью, поэтому Даббу нашлось о чем подумать. Дабб не возражал против разумных поборов, но жадность Ван Гелдера его возмутила. В субботу утром Уолтер позвонил в газету, чтобы заложить председателя. Редактор, занятый своими делами, оборвал его на полуслове и перевел звонок на меня. Я взял трубку только потому, что думал, будто звонит моя подружка – объяснить, почему она так долго торчит в Ванкувере (сколько, в конце концов, времени нужно, чтобы сняться в рекламе колготок?). Кстати, она так и не вернулась.

Выслушав историю Уолтера Дабба, я сделал пару звонков. В следующую среду вечером председатель Гелдер и его сообщница и по совместительству жена ужинали с Уолтером Даббом и человеком по имени Джордж Паннини, которого Дабб весьма убедительно представил как вице-президента отдела по переоборудованию автобусов. На самом деле мистер Паннини работал федеральным агентом и был укомплектован пистолетом и диктофоном.

Я сидел за соседним столиком в компании фотографа, который незаметно делал снимки через мое левое плечо. Оррин Ван Гелдер, у которого аппетит был как у глиста, заказал мясо на кости, крабов, дюжину устриц, большую тарелку картофельного супа и жареную луковицу размером с мяч для софтбола. На следующий день я подробно описал это чревоугодие в своей статье, не забыв и о преступлении. Из-за шума в ресторане подслушивать было трудно, но пробелы в разговоре были успешно заполнены записью, сделанной ФБР.

Арест был произведен в мужском туалете, где агент Паннини соблазнил Ван Гелдера авансом в размере $ 25 000. Правосудие свершилось над писсуаром: с наличными в одной руке и членом в другой Ван Гелдер был арестован за взяточничество.

Это был грандиозный скандал. Моя подпись не сходила с первой полосы целую неделю – этот рекорд мне по сей день не удалось побить. Более того, интенсивное муссирование в прессе вывело на свет божий еще трех бизнесменов, к которым председатель тоже пытался найти подход. Все они были, мягко говоря, расстроены, и каждый согласился дать интервью, в том числе и тот парень, что продал аэропорту округа самоочищающиеся туалеты за 1,7 миллиона долларов. Оказалось, что Ван Гелдер настоял на том, чтобы в дополнение к его обычной таксе в его личной ванной установили сортир последней модели. Позже последнее слово техники дало сбой в работе как раз в тот момент, когда на нем заседал сам председатель, – гейзер дезинфицирующих средств ударил из сантехнических глубин и отбелил мошонку и обе половины чиновничьей задницы.

Ясное дело, эта история стала золотой жилой. Оррин Ван Гелдер, опасаясь, как бы полиция не разнюхала про него чего похуже, признал себя виновным и отправился на девятнадцать месяцев в тюрьму Талладега. А я получил ту самую журналистскую премию, переехал в город покрупнее и устроился в газету поприличней, где неплохо работал, пока не начались мои черные деньки.

Так-то вот.

Дженет высаживает меня у закусочной.

Я говорю ей, что сделаю пару звонков и разузнаю насчет так называемого «вскрытия» ее брата. Она не слушает.

– Черт, чуть не забыла! – восклицает она.

– Эй, куда вы?

Она жмет на тормоза:

– Обратно в похоронное бюро. У меня есть кое-что для Джимми. Вещица, которую он мне подарил.

– Могу я поинтересоваться, что за вещица?

Она тянется на заднее сиденье и достает белый бумажный пакет. Открывает его, и я вижу настоящее сокровище – долгоиграющую грампластинку на 33 оборота. Обложка выцвела, и с одного края ее явно пожевал щенок. Я улыбаюсь, потому что узнаю пластинку – «Тихий парад».[22]

– 1969 год, – говорю я.

– Джимми обожал «Дорз». Это его любимая – он подарил ее мне на день рождения. – Дженет смотрит на фотографию группы на обратной стороне и спрашивает: – Сколько было Моррисону, когда он умер?

Можете спорить на свою бессмертную душу, что я знаю ответ:

– Двадцать семь.

– Джимми говорил мне, где это случилось, но я забыла.

– В ванной. Дженет смеется:

– Нет, я имела в виду – где, то есть в каком городе? Теперь смеемся мы оба.

– В Париже, – говорю я. Дженет обрывает смех:

– Теперь вспомнила. Брат ездил на могилу. Послушайте, мне надо ехать, хочу успеть, пока они не разожгли погребальный костер или как его там.

– Вы положите пластинку в гроб?

– Ага. – Она аккуратно убирает ее обратно в пакет. – Просто я чувствую, что должна что-то сделать. Клио не узнает.

– Дженет, вы не думаете, что нам надо сообщить кому-нибудь о том, что мы обнаружили? Возможно, еще не поздно…

– Не знаю. – Она мрачно пожимает плечами. – Я ничего не знаю, кроме того, что Джимми мертв.

И она уносится прочь, визжа покрышками.

А через пару секунд я уже в телефонной будке и разговариваю со своим приятелем Питом, экспертом из Окружного центра судебной экспертизы. Когда я сообщаю ему, что на Джеймсе Брэдли Стомарти отсутствуют швы от вскрытия, он невесело усмехается:

– Вечно сложности, когда человек умирает за границей. От всех этих международных соглашений можно с ума сойти. Кроме того, все просто из кожи вон лезут, чтобы шовчики вышли поаккуратней.

– И что мне делать?

– Постарайся отложить кремацию, – предлагает он. – Можешь получить распоряжение суда, только для этого тебе нужно найти родственников покойного.

– Сестра подойдет?

– Идеально. Пусть звонит в офис прокурора штата, чтобы там ей нашли судью. Судья быстренько пошлет своего представителя в похоронную контору, потому что если парня запихнут в печь…

– Adios.[23]

– Именно, Джек. Пиши пропало.

Затем я звоню Рику Таркингтону, государственному прокурору, который когда-то помог мне со статьей о мафиозных разборках в обмен на билеты на концерт Спрингстина.[24] Он любит рок, а значит, должен помнить «Джимми и Блудливых Юнцов».

Не повезло. Угрюмая и неприветливая секретарша Рика говорит, что он берет показания и его нельзя прерывать.

– Но это срочно, – умоляю я. – Не могли бы вы передать ему кое-что?

– Не сегодня, сэр. Сегодня я рано ухожу – иду к врачу.

– Да? Надеюсь, что-то серьезное?

Дженет Траш – мой последний шанс. Покалеченная «миата» все еще стоит на парковке, когда я возвращаюсь в похоронное бюро. Я быстро нахожу Дженет – она в числе других скорбящих у открытого гроба в пропахшей лавандой часовне. Согласно поминальным карточкам, которые выдают у входа, усопшего зовут Юджин Марвин Брандт, он 1918 года рождения.

Дженет стоит рядом с гладиолусами и тюльпанами, в своем топе она здесь белая ворона. Она беседует с энергичной пожилой дамой в черных вдовьих одеждах.

– Герти, познакомьтесь, это Джек, – говорит Дженет. – Джек, это миссис Герти Брандт. Вдова Джина.

Джина?

– Спасибо, что пришли. – Герти пожимает мне руку. Глаза ее сухи, и она прекрасно владеет собой, из чего я заключаю, что ее муж долго болел и смерть стала для них обоих избавлением. Или он был жалким придурком, и она рада наконец от него избавиться.

Герти интересуется:

– Откуда вы знали моего Джина?

– По работе, – вру я. – Это было много лет назад, но он произвел на меня неизгладимое впечатление.

– Да, он такой, – гордо улыбается Герти. Она указывает на гроб: – Видели его? Над ним хорошо потрудились.

– Он выглядит таким спокойным, – встревает Дженет. – И красивым, – прибавляет она и подмигивает.

Герти расцветает от удовольствия:

– Подойдите, Джек, взгляните.

И вот я, как полный идиот, с восхищением таращусь на труп абсолютно незнакомого человека. Похоже, Юджин Марвин Брандт предстанет пред вратами рая в любимом наряде для гольфа, включая спортивные тапочки. Дженет встает со мной рядом и сжимает мою руку.

– А вам палец в рот не клади, – шепчет она.

– А у вас, сестра покойного, весьма извращенный ум.

– Я не хотела быть одна.

– Поэтому нашли себе зрелище?

– Здесь все такие милые, – оправдывается она. – И старичок очень симпатичный, не согласны?

Дженет кивает в сторону почившего навеки мистера Брандта:

– Угадайте, чем он зарабатывал себе на жизнь.

– Нам надо поговорить.

– Катетерами. Он ими торговал.

– Я бы сам догадался, со второй попытки.

– И еще кучей разных медицинских принадлежностей, – добавляет Дженет.

В этой комнате тоже быстро заканчивается кислород. Я шумно втягиваю воздух и хватаюсь за край гроба.

– Рак, – говорит Дженет Траш. – Если вам интересно.

– Теперь мы можем идти?

– Рак приставательной железы.

– Предстательной. – Мой голос сух и трескуч. Интересно, возможно ли с медицинской точки зрения задохнуться от запаха увядших цветов.

Дженет говорит:

– Однажды у меня под мышкой нашли жиряк.

– Вы хотите сказать – желвак.

– Все одно. Главное, он оказался доброкачественным. Но все равно я испугалась до чертиков – что-то там выросло у меня под мышкой!

Ее слова доносятся до меня как из бочки. Я в любую минуту могу потерять сознание. Без шуток, сейчас я рухну лицом вниз прямо на бездыханного продавца катетеров, облаченного в костюм и тапочки для гольфа.

– Джек, вы как-то побледнели.

Дженет решительно берет меня за руку и ведет к двери – на свежий воздух. Мы сидим на траве под большим оливковым деревом рядом с заболоченным прудиком. Я медленно ложусь на спину и закрываю глаза. Два трупа за день, Иисусе сладчайший!

Под легкое дуновение ветерка я прихожу в себя еще примерно целый час, а может, и дольше. Сознание возвращается, когда в моей правой руке оказывается холодная банка колы. Я рывком сажусь и пью, от пузырьков щиплет глаза. Дженет сидит рядом по-турецки. Возле нее лежит белый бумажный пакет – пустой.

– Вы это сделали, – говорю я, показывая на пакет.

– Что?

– «Тихий парад».

Уверен, что где-то на небесах Джимми сейчас улыбается.

Дженет двумя пальцами касается моего лба:

– Господи, да вы в холодном поту.

– Да уж, такая я тряпка, – признаю я. – Вид старого доброго, но мертвого Джина меня доконал. Старина Джин принарядился в преддверии вечного блаженства.

– Пейте. Вам станет лучше.

И действительно, мне полегчало. Я беру ее за руку и веду обратно в похоронное бюро.

– Послушайте, я все выяснил. Как сестра Джимми вы вправе отложить кремацию. Надо получить судебный ордер, – говорю я ей. – Вы ближайшая родственница, вы можете потребовать нормального вскрытия.

– Нет, Джек… – Дженет высвобождает свою руку, когда мы входим внутрь.

– А пока нам надо пригрозить молодому Эллису карой небесной. Убедить его, что вы подадите в суд, если он проведет кремацию сегодня…

– Нет, – упорствует Дженет. Она грустная и усталая, прижимает к груди пустой бумажный пакет. – Джек, уже слишком поздно.

– О чем вы говорите?

– Я туда вернулась, пока вы спали. В ту комнату, – поясняет она. – И его не было. Уже слишком поздно.

– Ч-черт.

– Именно.

Я приваливаюсь к кадке с премиленьким пластмассовым рододендроном.

– Но как же альбом? Я думал, вы положите его внутрь…

– Я опоздала. Поэтому выкинула его в пруд… Все равно это была глупая затея, – говорит Дженет. – Я хочу сказать, ведь пластинка была виниловая. Она бы растеклась к чертовой матери прямо по его костям.

Думаю, Джимми не стал бы возражать.

– Ладно, – произносит она, шмыгнув носом. – Пошли отсюда.

– Минутку.

Я вижу, как Эллис сидит один в своем закутке, жадными ручонками настукивая циферки на калькуляторе. Оставив Дженет, я заглядываю в его дверь.

Эллис быстро отворачивается и одновременно откатывается на стуле к стене.

– Чем могу служить? – бросает он через плечо.

– Красивая сережка, говнюк. Но на мистере Стомарти она смотрелась лучше.

Эллис закрывает рукой правое ухо в тщетной попытке сокрыть украденный бриллиант.

– Я не понимаю, о чем вы, – пищит он. – Вас что, не учили стучаться перед тем, как войти?

6

По понедельникам у Эммы выходной, но мое дело не терпит отлагательств.

Я названиваю ей битый час, но у нее все время занято, поэтому я совершаю немыслимое и еду к ней домой. У нее двухэтажная квартира в западном районе. Как-то у нее украли машину с редакционной парковки – двухдверную серебристую «акуру», подарок отца, – и я подбросил Эмму до дома. Тот кретин, что угнал тачку Эммы, попытался ограбить банк, подъехав к окошечку, где клиенты обслуживаются, не выходя из машины. Охранник всадил в него пулю, и грабитель истек кровью на серой кожаной обивке «акуры». Машину изъяли как вещественное доказательство.

Так что я согласился подвезти Эмму, что было само по себе чревато. Я опасался, что мне придется ее утешать, а на это я пойти не мог. Проявить сочувствие – значит допустить слабину в отношениях, которые должны быть натянуты, как удавка. Если я хочу избавить Эмму от мира прессы, я ни в коем случае не могу становиться доверенным лицом или (боже упаси) ее приятелем.

Но все обошлось без происшествий. Эмма философски отнеслась к трупу в своей «акуре»; и мне не потребовалось ее обнимать или даже похлопывать по руке. Она сказала, что уже пообщалась с отцом и тот предложил купить ей новую машину, как только получит страховку за старую. Она его поблагодарила, но сказала, что она уже взрослая девочка и может сама себе купить тачку. Тем лучше, мягко согласился я. Я высадил ее рядом с домом и вдруг ни с того ни с сего спросил, не надо ли заехать за ней завтра, чтобы отвезти на работу. Что на меня нашло, сам не понимаю. К счастью, Эмма уже успела взять машину напрокат.

Ее дом в квартале от шоссе, но пока выедешь на нужную улицу – запаришься. У дома припаркована новенькая машина Эммы – «камри» цвета шампанского; на заднем стекле еще висит бумажка с регистрационным номером. А на вязкой обочине дороги стоит знакомый джип «чероки». Он принадлежит Хуану Родригесу, нашему спортивному обозревателю. Кстати, Хуан мой лучший друг.

Недавно он начал встречаться с Эммой, что несколько выбило меня из колеи. Было время, когда мы с Хуаном могли выпить по бутылочке пивка и пожаловаться друг другу, в каком клоповнике приходится работать. Теперь это в прошлом. Что бы я ни сказал про плачевное состояние журналистики – это будет расценено как выпад против Эммы, а я не хочу обижать Хуана. И все же его интерес к этой женщине действует мне на нервы – два года он слушал, как я ее поношу, и все равно пригласил на свидание.

Она кардинально отличается от трех других женщин, с которыми встречается Хуан: одна – профессиональная фигуристка, вторая – хирург-ортопед, а третья – танцовщица из группы поддержки баскетбольной команды «Жар Майами». Хуан полон решимости найти себе подругу жизни, что бы там ни казалось на первый взгляд. Возможно, ею станет Эмма, но я эгоистично надеюсь, что все-таки нет. Да мне останется только удавиться, если мой лучший друг влюбится в моего редактора.

Вопрос дня: Хуан и Эмма уже перешли к стадии пестиков и тычинок? Очень бы не хотелось явиться в самый неподходящий момент. Шторы на окнах Эммы открыты, но движения в квартире не видно, только тощая пятнистая кошка умывается на подоконнике.

В нерешительности я бросаю взгляд на часы – половина пятого. Эмма и Хуан скорее уж трахаются, чем смотрят шоу Опры.

Но черт побери, у меня важное дело. И хотя Джеймс Брэдли Стомарти уже, наверное, обратился в прах, работы завались. Настоящая история его жизни и смерти еще не рассказана, и я должен поставить Эмму в известность, что наш долг – поведать людям правду. Я подхожу к двери и звоню. Ноль эмоций. Ржавый кондиционер на стене рычит, как бульдозер на дне котлована. Я пробую стучать – сначала костяшками пальцев, затем ребром ладони. Даже кошка не обращает на меня внимания.

– Черт, – бормочу я себе под нос.

Я успеваю пройти полдороги обратно к машине, когда слышу, как дверь квартиры открывается, – это Эмма. Я вздыхаю с облегчением: она не растрепана и не кажется излишне возбужденной. На ней старые джинсы, короткая белая футболка и очки для чтения. Ее недавно подстриженная челка уложена на прямой пробор, а остальные волосы забраны в хвост голубой резинкой.

– Джек?

– Я не вовремя?

Она стремительно спускается по ступенькам:

– Мне показалось, что кто-то стучит…

– Я тебе звонил, но было занято.

– Извини. В Интернете сидела, – говорит Эмма. Пожалуй, я ей верю.

– Что случилось? – интересуется она.

– Некролог Стомарти.

Эмма удивлена. Даже когда некрологи кишат ошибками, это редко доставляет проблемы редакторам. С юридической точки зрения оклеветать покойника невозможно.

Я торопливо рассказываю Эмме про звонок Дженет Траш, про визит в похоронное бюро и про отсутствие швов от вскрытия на теле Джимми Стомы. Эмма слушает с нетерпением, которое меня раздражает. Я жду, что в любой момент дружище Хуан вальяжно выплывет из дверей, на ходу застегивая штаны.

Когда я заканчиваю свой монолог, Эмма поджимает губы и говорит:

– Думаешь, мы должны написать опровержение?

Господи Иисусе, она это серьезно. Я подавляю желание рассмеяться ей в лицо. Вместо этого я опускаю глаза – и мой взгляд упирается в голые ступни Эммы, которые я раньше никогда не видел. Ногти у нее на ногах покрашены через один в вишневый и оранжевый цвета, и это решительно не вяжется с ее образом.

– Джек?

– Там нечего опровергать, – спокойно объясняю я. – В статье не было ошибок. Просто не вся правда.

– Как ты думаешь, что с ним случилось?

– Думаю, мне хочется взглянуть на отчет следователя с Багамских островов.

– И как ты собираешься это сделать? – Эмма как-то мнется. Оглядывается через плечо, но в остальном не признает наличие Хуана в ее квартире.

– Запросто, – говорю я. – Всего-то и нужно – слетать в Нассау и поговорить с врачом, который делал вскрытие Джимми Стомы.

Эмма с трудом скрывает раздражение, как будто это я в неловком положении. Оказывается, так и есть.

Она говорит:

– Нет, то есть… Джек, ты не можешь этого сделать. Тебе надо закончить со Стариной Полком. Говорят, он угасает прямо на глазах…

– Что?

Макартур Полк когда-то был владельцем «Юнион-Реджистер». Если мои газетные вырезки не врут, он уже семнадцать лет при смерти. И я последний из длинной череды журналистов, которому поручили написать его некролог.

– Эмма, ты серьезно? – Мое отвращение неподдельно, а удивление притворно.

Она достает из заднего кармана зеленый шелковый шарф и нервно накручивает его на свое изящное запястье.

– Послушай, Джек, если ты правда думаешь, будто там что-то не так…

– Думаю. Более того, я в этом уверен.

– Хорошо. Значит, завтра соберешь все свои записи, и мы пойдем к Райнмену. Может, он выделит кого-то, кто сделает пару звонков.

Райнмен – редактор раздела Городские Новости, ни одно событие не попадет в газету без его разрешения. Мой желудок завязывается узлом.

– Эмма, я сам в состоянии сделать пару звонков. Я прекрасно умею обращаться с телефоном.

Но она отступает к своему дому:

– Джек, мы не копаемся в темных историях. Мы не расследуем убийства. Мы пишем некрологи.

– Пожалуйста. Я прошу всего пару дней.

Поверить не могу, я действительно произнес «пожалуйста».

Продолжая отступать, Эмма качает головой:

– Извини… давай поговорим в офисе, ладно? Завтра утром. – Она доходит до двери и стремительно исчезает за ней, как хорек в норе.

Несколько минут я сижу на ступеньках, чтобы унять ярость. Мне наконец удается обуздать желание схватить монтировку и разделать ее новенькую «камри» под орех. Почему меня удивляет то, что здесь случилось? На что, черт побери, я надеялся?

По дороге домой я включаю «Блудливых Юнцов»: громкость – на полную, басы – на максимум. У меня из головы не идет похабная картинка: Хуан Родригес привязан шелковыми шарфами к столбикам кровати, а на нем скачет неистовая Эмма, расставив ноги с треклятыми разноцветными, словно леденцы, ногтями.

Я живу один в приличной квартирке на четвертом этаже неподалеку от пляжа. Здесь в разное время успели пожить три женщины. Последней – и самой терпеливой – была Анна. Ее фото в желтом купальнике все еще прицеплено магнитом к двери холодильника. Внутри я нахожу пачку куриных крыльев, упаковку пива и треугольный кусок заплесневелого чеддера. Сегодня меня интересует только пиво, и я успеваю приступить к третьей бутылке, когда слышу стук в дверь.

– Эй, некроман? Ты дома?

Хуан открывает дверь, и я приветственно машу ему с дивана. Он берет себе пиво и садится в потертое кресло.

– Сегодня «Марлины» играют, – говорит он.

– Это как посмотреть.

– А где телик? – Хуан кивает на пустое пространство в стенке. – Только не говори, что ты опять вышвырнул его с балкона.

Такое иногда случается, когда я пытаюсь смотреть музыкальные клипы.

– Жалкое зрелище, – говорю я. – И да, мне стыдно за свой поступок.

– Кто был на этот раз?

– Какая-то мальчиковая группа. Название не помню. – Я провожу холодной влажной бутылкой по лбу.

Хуан как-то напряжен.

– Тебе сейчас сколько… тридцать четыре? – спрашиваю я.

– Только не сегодня, Джек.

Но меня уже понесло:

– Ты должен радоваться, приятель. Ты уже протянул дольше, чем Кит Мун или Джон Белуши.[25]

– Зачем ты это делаешь?

Я включаю «Роллингов»[26] – с ними никогда не прогадаешь. Хуан знает почти все песни, даже самые ранние. Ему было шестнадцать, когда в 1981 году он со своей двенадцатилетней сестрой приплыл в Ки-Уэст на старом рыбацком суденышке из кубинского порта Мариэль, и с тех пор он тут полностью освоился. На суденышке было тридцать семь беженцев, и в их числе несколько отпетых преступников, которых Кастро шутки ради выпустил из тюрьмы и отправил в Майами.

Все в газете знают, что Хуан приплыл с Кубы. Но они не знают, что случилось темной ночью в открытом море во время путешествия – эту историю Хуан как-то поведал мне, перебрав мартини. Один из уголовников решил развлечься с сестрой Хуана, а его подельник согласился постоять на стреме. Оба они не обратили внимания на тощего брата девочки, который умудрился где-то раздобыть пятидюймовую отвертку. Много часов спустя, когда суденышко пришвартовалось в Ки-Уэст, иммиграционные чиновники насчитали только тридцать пять пассажиров, в том числе Хуана и его сестру в разорванном платье. Остальные беженцы ни словом не обмолвились о происшествии.

Хуан отхлебывает пива и говорит мне:

– А статью ты сегодня реальную отгрохал.

– Да ладно. Перестань.

– Чем ты недоволен?

– Да это же некролог.

– Эй, мне было интересно. Я помню, слышал «Блудливых Юнцов» по радио, – говорит он. – «Тролль в штанах» ничего была песенка.

– Да, ничего. – Мне не терпится рассказать Хуану про загадочную гибель Джимми Стомы, но я спрашиваю себя: может, ему уже все известно? Если так, значит, они с Эммой ближе, чем мне казалось. – Она тебе рассказала? – спрашиваю я.

– Кто? А, Эмма?

– Нет, Мадлен, блядь, Олбрайт. – Я ставлю пустую бутылку на пол. – Послушай, я надеюсь, что не помешал вам сегодня. При обычных обстоятельствах я бы никогда…

– Не помешал, – ухмыльнулся Хуан. – Я помогал ей с компьютером. Браузер новый поставил.

– Не сомневаюсь.

– Нет, честно. Только и всего.

– Тогда почему ты не выглянул и не поздоровался?

– Она меня попросила.

Как это похоже на Эмму! Она подумала, что присутствие Хуана, моего друга и ее потенциального секс-партнера, подорвет ее превосходство в отношениях журналиста и редактора.

– Иди ты, – комментирую я. – А я уж было подумал, что она привязала тебя к кровати.

– Если бы, – снова улыбается Хуан. Иногда он слишком очарователен.

– Так она рассказала тебе или нет?

– Зачем ты заходил? Естественно, рассказала.

– А она рассказала, что мне ответила?

Хуан сочувственно кивает:

– Да уж, вломила тебе по самое не балуйся.

– Вот поэтому я и решил нажраться.

– Три бутылки пива – это не нажраться, Джек. – Он посчитал пустую тару на полу. – Три бутылки пива – это смыть плохое настроение.

– Как же мне быть с Эммой? – Я расправляю плечи. – Постой-ка, почему я спрашиваю это у тебя?

– Потому, что я мудр не по годам?

– Сделай мне одолжение, – прошу я. – Если ты с ней спишь, не говори мне. Просто смени тему – и я все пойму.

– Договорились, – решительно кивает Хуан. – Кстати, говорят, что Марино собирается вернуться из отставки.

– Очень гладко сменил тему, придурок.

– Джек, я не сплю с Эммой.

– Прекрасно, – говорю я, – значит, ты с полным правом можешь дать мне совет. Эта женщина хочет сбагрить Джимми Стому в Городские Новости. Моя история, Хуан, а эта бесчувственная сучка хочет ее у меня отобрать!

– А я-то думал, что Спорт – это гадючник.

И тут я его спрашиваю:

– Ну что ты в ней нашел?

Хуан колеблется. Я знаю, это вовсе не оттого, что он подбирает слова – он отличный журналист, куда лучше, чем я, хоть и пишет на неродном языке.

– Эмма не такая, как другие, Джек.

– Как и двухголовый скорпион.

– Если хочешь, я с ней поговорю.

– Нет!

– Я просто пытаюсь помочь.

– Ты не понимаешь, – говорю я. – У нас с Эммой отношения развиваются по особому сценарию.

Правой ногой Хуан пристукивает в такт музыке; Джаггер поет про уличных бойцов.[27]

– Это мой материал, – продолжаю ворчать я. – А она хочет его у меня забрать.

– Мне жаль, старик. – Хуан знает, что со мной случилось, все это тошнотворное дело. Он знает, в каком я положении в газете. Он зовет меня «некроман», чтобы сгладить углы, но ему действительно не нравится эта ситуация. И с этим ничего не поделаешь. Он – звезда, а я – шакалье дерьмо.

– Увольняйся, – советует он мне от чистого сердца.

– Это все, что ты можешь сказать?

Хуан советует мне уволиться с тех самых пор, как меня перевели в раздел Смертей.

– Именно этого Эмме и надо – она тебе не говорила? Именно этого все они добиваются. Поэтому я не уволюсь, Хуан, по крайней мере до тех пор, пока они не начнут умолять меня остаться.

Он не в настроении для моих проникновенных речей. Не знаю почему.

– Расскажи мне про Джимми Стому, – просит он.

И я рассказываю.

– О'кей, – произносит он после минутного размышления, – давай предположим, что вскрытия не было. Но что это доказывает? Это же Багамы, Джек. Думаю, они повидали немало утонувших дайверов на своем веку.

– Но что, если…

– В любом случае кому понадобится убивать бывшую рок-звезду? – беззлобно спрашивает Хуан.

– Может, и никому, – признаю я. – Но я так и не узнаю наверняка, если Эмма не освободит меня на пару дней.

Хуан подается вперед и трет подбородок. Я доверяю его мнению. Из него вышел бы отличный обозреватель, если бы он так сильно не любил бейсбол.

– Хочу кое-что тебе показать, – говорит он и встает, – но я оставил это в машине.

Хуан уходит и через пару минут возвращается. Он протягивает мне распечатку некролога Джимми Стомы, который появится в завтрашней «Нью-Йорк Таймс». Заголовок гласит: «Джеймс Стомарти, 39, неугомонный рокер».

И хотя некролог вполовину короче моего, я отказываюсь читать. Некрологи в «Таймс» – это произведения искусства, а я сейчас не готов к новому унижению.

– Да прочитай ты эту чертову статью! – настаивает Хуан.

– Попозже.

– Твоя лучше.

– Нуда.

– На тебя жалко смотреть, – укоряет Хуан. – Ведешь себя как дитя малое.

Я проглядываю первый абзац:

Джеймс Брэдли Стомарти, некогда скандально известный солист рок-группы 80-х «Джимми и Блудливые Юнцы», умер на прошлой неделе во время отдыха на своей яхте на Багамах.

Я бормочу:

– Недурное начало.

– Зацени, что сказала вдовушка музыканта. Вот здесь, про предчувствие.

– Что за предчувствие?

Шесть абзацев вниз – и вот оно:

Вдова мистера Стомарти, певица Клио Рио, поделилась с нами, что у нее было нехорошее предчувствие, когда муж, опытный дайвер, сказал ей о своем намерении погрузиться к затонувшему самолету.

«У меня что-то странно дрогнуло в душе, когда он сказал про это погружение, – сказала Клио Рио. – Я просила Джимми не нырять. Он отравился рыбной похлебкой и неважно себя чувствовал. Ему было так плохо, что он едва сумел надеть акваланг. Боже, если бы я только смогла его остановить».

Я отказываюсь верить своим глазам.

Хуан говорит:

– Похоже, очаровательная мисс Рио накормила тебя совсем другой историей. Ты бы не упустил шанс вставить фразу «отравился рыбной похлебкой».

– Не говоря уж о «что-то странно дрогнуло в душе», – соглашаюсь я, возмущенно взмахнув листками. – Девчонка ни словом не обмолвилась. Заявила, что торчала на яхте, читала журналы и загорала. И не проявляла ни малейшего беспокойства о том, что ее муженек поплыл к этому самолету.

– Что-то здесь нечисто, – соглашается Хуан.

– Есть идеи?

– Ты уже все для себя решил, да?

Я снова бросаю взгляд на некролог в «Таймс». Мне отрадно видеть, что мой коллега тоже не смог поговорить с багамским следователем. И еще: в статье нет ни малейшего упоминания о «Сердце на мели». Представляю, как Клио взбесится.

– Джек, что ты собираешься делать? – гнет свое Хуан.

– Рыть материал, что же еще. Это моя статья, и я ее напишу.

– Но как? Эмма не отступится…

Он прав. Она не отступится – она сломается. Таков мой план. Хуан волнуется, но я не уверен, за меня или за нее. Может, за нас обоих.

– Что будешь делать? – снова спрашивает он.

– Ну, завтра позвоню в редакцию и скажусь больным, – отвечаю я.

– Ох.

– Так я смогу попасть на похороны.

– Черт, так я и знал.

– Ты снова улыбаешься, стервец.

– Ага, – соглашается Хуан, – похоже на то.

7

Разумеется, было бы круто, если бы меня взяли в какую-нибудь серьезную ежедневную газету в Майами, Санкт-Петербурге, штат Флорида, или даже (почему бы не помечтать?) в Вашингтоне или Нью-Йорке. Но, видно, не судьба. Это моя пятая газета и наверняка последняя. Я все менее пригоден для этого ремесла.

«Юнион-Реджистер» была основана в 1931 году отцом Макартура Полка; уйдя на пенсию, он завещал ее единственному сыну, при котором она оставалась рентабельной и уважаемой вплоть до того момента, когда три года назад Макартур Полк-младший неожиданно продал ее издательской группе «Мэггад-Фист» за 47 миллионов долларов, выплаченных наличными, акциями и опционами. То был худший день в истории газеты.

«Мэггад-Фист» – это акционерная компания, владеющая двадцатью семью ежедневными газетами по всей стране. Ее президентом и председателем совета директоров является молодой Рэйс Мэггад III, который полагает, что газета может процветать и при этом заниматься низкопробной журналистикой, потому что журналистика высокого полета приносит одни убытки. Рэйс Мэггад III также полагает, что самый простой способ повысить прибыль от издания – сократить расходы на сбор информации. По понятным причинам он не был любим в остальных двадцати шести газетах, которыми владела «Мэггад-Фист». Не полюбили его и в нашей, хотя только один журналист осмелился встать и высказать это ему в лицо – на собрании акционеров в присутствии внештатного корреспондента «Уолл-стрит Джорнал». Вот так – ни больше ни меньше. Замечания были краткими, но злыми, и молодой Рэйс Мэггад III, заядлый игрок в поло, потерял самообладание в присутствии пяти сотен раздраженных инвесторов. Журналиста не могли уволить за наглость (так сказали адвокаты компании). Однако его турнули из престижного отдела журналистских расследований и посадили писать некрологи в надежде, что он не вынесет унижения и подаст в отставку.

Но он в отставку не подал.

Так что нет ничего удивительного в том, что именно на него взвалили это задание – увековечить говнюка, который и явился причиной всех несчастий, обрушившихся на газету. Ибо прошел слух, что Макартур Полк снова при смерти.

Я пишу некрологи о живых знаменитостях. Заранее. А когда человек отходит в мир иной, я разбавляю свой полуфабрикат парой новых абзацев и – в номер. Я начинаю добавлять новые детали, как только сообщают, что клиент «захворал» – на языке газетчиков это означает «на пороге смерти».

Макартур Полк хворает с 1983 года; именно по этой причине я не заготовил для него предварительного некролога. Старый ублюдок на самом деле вовсе не умирает – ему просто нравится, как в больнице все вокруг него бегают. Сейчас его примерно в одиннадцатый раз положили в отделение интенсивной терапии в госпитале «Милосердие», из-за чего Эмма и задергалась. И хотя Полк больше не является владельцем «Юнион-Реджистер», он – столп общества и, что гораздо важнее, у него крупный пакет акций «Мэггад-Фист». Когда его некролог наконец увидит свет, его внимательно прочтут все высоколобые говнюки из руководства нашей газеты, люди, от которых зависит будущее Эммы. Вот почему она считает, что должна приложить руку к его проводам. Она хочет, чтобы некролог был блестящим, трогательным, незабываемым. Ей нужен шедевр, и она требует, чтобы я его создал.

Поэтому я нарочно показываю, насколько мне плевать. Лично мне от смерти Макартура Полка ни горячо, ни холодно, nada.[28]Я мог бы часок поколдовать над своими вырезками и состряпать некролог, который был бы и остроумным, и красочным, и пикантным – жемчужиной в своем роде. И он бы хранился у меня в компьютере вплоть до того момента, когда старикан наконец протянет ноги; в этот день я бы торжественно отправил его по электронной почте тому журналисту, которому поручат его освежить. Именно его подпись появится под некрологом, опубликованным на первой полосе. А в самом низу, курсивом и в скобках, меня, возможно, укажут в числе тех, кто оказался «при участии» в создании статьи.

Так уж у нас тут заведено. Как только появляется шанс, что статья пойдет на первую полосу, материал у меня отбирают. И все равно я ни разу не счел за труд напечатать свою собственную подпись жирным шрифтом:

Джек Таггер,

штатный журналист

Чтобы стереть мое имя из статьи, Эмме сначала придется выделить его в тексте. Мне нравится думать, что эта рутинная операция наполняет ее душу стыдом, но кто знает.

Ей даны четкие указания. Она знает про мой конфликт с Рэйсом Мэггадом III; все в газете знают.

То, что я все никак не увольняюсь, должно быть, раздражает Эмму – за исключением, конечно, тех редких дней, когда ей требуется первоклассный автор некрологов, как в случае с Макартуром Полком. Одна жалкая ошибка, одна опечатка, одна корявая фраза – и прощай Эммина карьера; так, по крайней мере, она думает. Она как-то поделилась со мной, что Старина Полк – это что-то вроде бога. Он и есть газета.

И все равно в приступе жадности продал ее язычникам с Уолл-стрит, напомнил я Эмме. Она поежилась и приложила палец к губам.

Каждое утро она спрашивает меня, как там некролог старикана, и каждое утро я отвечаю, что еще не начинал – и она, естественно, бесится. Сегодня я еще даже не успел вылезти из кровати, а телефон уже трезвонит.

– Джек, это Эмма.

– Доброе утро, солнце мое.

– Мистеру Полку стало хуже, – информирует она.

– Мне тоже. Надо же, какое совпадение.

– Я не шучу.

– Я тоже. Я подхватил какой-то желудочный вирус, – говорю я, – и боюсь, не смогу сегодня прийти.

Долгая пауза – Эмма пытается совладать с охватившими ее противоречивыми чувствами. Она, конечно, рада насладиться мирным – вследствие моего отсутствия – утром, но я ей нужен.

– Ты вызывал врача? – спрашивает она.

– Вызову, как только выну голову из унитаза. Обещаю.

Отвратительная картина заставляет Эмму замолчать еще на некоторое время.

– Я тебе перезвоню, – говорю я.

– Джек, подожди.

Тут я издаю стон, достойный жертвы дизентерии в запущенной форме.

– Они там в «Милосердии» подключили Старину Полка к аппарату, – лепечет Эмма. – Они говорят, сердце и легкие могут отказать в любой момент.

– К какому аппарату?

– Господи боже мой, откуда я-то знаю?

– Эмма, сколько ему уже? Девяносто пять, девяносто шесть? – Я представляю, как она кипит от негодования: думает, я даже не в курсе, сколько лет старику.

Она сухо роняет:

– Восемьдесят восемь.

Столько же было Орвиллу Реденбахеру,[29] когда он умер!

– А сколько очередной миссис Полк? – спрашиваю я. – Тридцать шесть, если не ошибаюсь?

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что старик не помрет в «Милосердии» с трубкой в члене. Он умрет дома, в постели, с блаженной ухмылкой на лице и банкой «виагры» на тумбочке. Поверь мне.

На это Эмма холодно заявляет:

– Похоже, ты не так уж и болен, Джек.

– Да если бы ты только знала, как мне паршиво! Но лучше я избавлю тебя от ужасных подробностей.

– Ты появишься на работе завтра?

– Не рассчитывай на это, – советую я. – Все, меня ждет фаянсовый друг!

Церковь Св. Стефана – это ультрамодное здание на берегу океана. Я приезжаю заранее, вхожу внутрь и сажусь на скамью у двери. В первом ряду я замечаю белокурую голову – либо это Клио Рио, либо Джонни Уинтер[30] в женском платье. А в центре помоста на покрытом бархатом столе возвышается красный «стратокастер» и небольшая бронзовая урна.

Я насчитываю пять телеканалов, в том числе «Ви-эйч-1»; телевизионщики бесцельно слоняются меж исповедален. Это самое разношерстное сборище скорбящих, которое мне доводилось видеть: обожженные солнцем портовые крысы и матерые морские волки; бледные, утыканные пирсингом любители ночной жизни, слишком молодые, чтобы быть фанатами «Блудливых Юнцов»; лохматые седеющие рокеры, осколки доисторических групп, таких как «Стикс» или «Супертрэмп»;[31] никому не известные, слегка обдолбанные студийные музыканты в черных джинсах и с дрянными татуировками; и то тут, то там красивые одинокие девушки в темных очках – очевидно, поклонницы и бывшие любовницы Джимми Стомы. Но я не вижу Дженет Траш: может, Клио просила ее не приходить, а может, Дженет сочла, что ей будет неуютно среди всей этой толпы. А еще здесь нет высокого парня с огненной шевелюрой – ну, того, что я встретил у лифта. Странно: если он их общий приятель, почему не пришел на похороны?

Церковь уже почти полна, когда начинают съезжаться знаменитости: братья Ван Хален, бешеный ударник Рэй Купер, Джоан Джетт, Кортни Лав, Тина Мари, Зигги Марли, Майкл Пени и рыжеволосая красотка то ли из «Бэнглз», то ли из «Гоу-Гоуз»,[32] так сразу и не вспомню. Зрелище, скажу я вам, колоритное; телевизионщики носятся туда-сюда, как мартышки под спидами.

Последними в церкви Св. Стефана появляются дожившие до сегодня бывшие «Блудливые Юнцы»: басисты Дэн-ни Гитт и Тито Неграпонте, а также клавишник и приятель Джимми по дайвингу Джей Берне (в последнее время он стал похож на Ньюта Гингрича[33] с «конским хвостом»). Не хватает только известного угрюмца, ведущего гитариста группы Питера П. Пруста – три года назад он был смертельно ранен в заварушке с Санта– Клаусом на Лексингтон-авеню на Манхэттене. Что же касается барабанщика, то у «Блудливых Юнцов» их сменилось не меньше дюжины и, как писали в музыкальных журналах, ни один не ушел без скандала.

Джей Берне и оба басиста бредут вдоль скамей вперед, где их поджидает Клио Рио. Я оглядываю толпу и вдруг понимаю, что церемония и не пахнет похоронами человека, который порвал с шоу-бизнесом. Церковь забита музыкантами до отказа и насквозь пропиталась запахом марихуаны.

В тот момент, когда священник просит нас встать, еще две девушки проскальзывают внутрь через заднюю дверь. Они садятся рядом со мной – негритянка и латиноамериканка, обеим не больше двадцати. Наверняка подружки Клио. Негритянка замечает блокнот у меня в руках и слегка улыбается.

– Я из газеты, – шепчу я. Она кивает и передает это своей подруге, которая вместе со всеми шепчет «Отче наш». После этого священник, мрачный отец Риордан, начинает рассуждать о короткой, но насыщенной жизни Джеймса Брэдли Стомарти. Собравшимся до боли очевидно, что отец Риордан не знал покойного, но из кожи вон лезет, чтобы с честью выйти из ситуации.

Я наклоняюсь к девушкам и спрашиваю:

– Вы подруги или просто поклонницы? – Не слишком-то вежливо.

– И то и другое, – отвечает латиноамериканка, подняв одну бровь.

– Можно узнать, как вас зовут?

Мария Бонилла и Аякс без фамилии.

– Мы певицы, – говорит Аякс.

– Бэк-вокалистки, – добавляет Мария. – Мы работали с Джимми.

Я смотрю на них с сомнением: когда вышел его последний диск, им было не больше четырнадцати.

– Серьезно? А какой альбом?

Девушки хмуро переглядываются, и Аякс говорит:

– Тот, который никто никогда не услышит.

А тем временем на маленькой сцене бывший ловец талантов из «Эм-си-эй», он рассказывает забавный случай про то, как Джимми расстрелял микшерный пульт из «Узи» во время работы над «Болезненным жжением». В другой ситуации я бы записывал каждое слово, но сегодня мой блокнот – просто реквизит.

И я говорю бэк-вокалисткам:

– Да, я слышал, что он работает над чем-то новеньким.

– Только не от нас, – фыркает Мария.

И снова дверь открывается, и входит Тимми «Т.О.» Бак-минстер, наш так называемый музыкальный критик. Я сползаю вниз по скамейке и опускаю голову в надежде, что он меня не заметит. Очевидно, этот льстивый подонок приперся сюда, чтобы потом написать о похоронах – или, вернее, о вдовушке. На самого Джимми Стому ему плевать.

Бакминстер нагло продвигается впереди втискивается во второй ряд, сразу за Клио Рио и бывшими «Блудливыми Юнцами». Дэнни Гитт встает и прокладывает себе путь на сцену. Он рассказывает несмешную шутку про то, почему у группы было два басиста – типа, они по очереди лечились в реабилитационной клинике. Аудитория вежливо смеется. Дэнни Гитт продолжает выступление и рассказывает несколько историй про Джимми Стому: про его необычное чувство юмора, невоспетую щедрость и любовь к живым выступлениям. Я записываю пару цитат – исключительно ради Аякс и Марии, которые время от времени на меня поглядывают. Я жду перерыва, чтобы расспросить их о последнем проекте Джимми – это, несомненно, тот самый секретный незаконченный альбом, про который говорила его сестра…

По толпе прокатывается рокот, я поднимаю глаза и вижу Клио Рио: прямая как струна, она стоит перед алтарем. На ней прозрачное черное платье до щиколоток и микрофон на голове, как у Мадонны.[34] Бритый головорез, которого я видел у нее в квартире, перепрыгивает через ограждение и подает ей акустическую гитару. Клио ждет, пока телевизионщики перестанут толкаться.

– Господи боже, – говорит Аякс Марии.

А вдова Джимми бренчит и поет:

Кто тебя встречает вечером с работы?

Кто с тебя любовью снимает все заботы?

Я, у тебя есть я.

К кому ты бежишь, когда на сердце тоска?

Кто тебя обнимет, чтоб жизнь казалась легка?

Я, тебе нужна я.

Голос у Клио слабый и бесцветный; в конце каждой строчки он дребезжит, словно ржавая пила. По-моему, она играет всего на трех аккордах: ля минор, фа с баррэ и соль мажор – но и они даются ей с трудом. В припеве аккорды те же, только в обратном порядке, а Клио теперь выкрикивает почти злобно:

Я, это я, а как же я?

Ты свое получил, а как же я?

Гляну в зеркало – меня больше нет,

Остался лишь бледный след.

Я слышу, как Мария говорит:

– Ты только посмотри, какая херня.

Да, это на удивление вульгарно – вдова Джимми Стомы превращает похороны в рекламную акцию. Парни из звукозаписывающих компаний наверняка на ушах стоят.

– Сука, – бормочет Аякс.

– Шлюха, – соглашается Мария.

Вдовья манера исполнения раздражает – хвала господу, у нее всего один хит. Когда она издает наконец последний вопль из «Себя», в церкви воцаряется тревожное молчание. Потом Тито Неграпонте начинает хлопать, а к нему нерешительно присоединяются остальные «Блудливые Юнцы». Вскоре аплодирует вся церковь. Полагаю, все рады, что сольное выступление Клио закончено.

Правда, она все еще держит гитару.

Она прочищает горло и отпивает воды из стакана, который вложил в ее ухоженную ручку шкафоподобный телохранитель. Она говорит:

– Есть песня…

– Господи, помоги нам! – стонет вполголоса Аякс.

– Есть песня, – говорит тем временем Клио, – которую мы с Джимми написали всего пару месяцев назад. Она стала заглавной в моем новом альбоме, но я, типа, очень расстроена, потому что песня просто супер, а он не услышит, как я ее пою.

– Повезло ему, – шепчет Мария своей подружке. – Надо сваливать.

Аякс качает головой:

– Подождем еще минутку.

Я и сам подумываю выйти на воздух, но какое-то извращенное любопытство заставляет меня остаться и послушать «Сердце на мели». Вдова Стомарти начинает петь:

Ты накатил штормом, и вот теперь отлив,

Я села на мель, а ты умчался, позабыв

Мое сердце на мели, сердце на мели.

Мелодия приятная и ласкает слух; я бы, наверное, смог ее полюбить, если бы услышал целиком, но, очевидно, сегодня этого не случится. Клио Рио повторяет один и тот же куплет снова и снова, а это означает, что либо она забыла остальные слова, либо их не существует – то есть песня не закончена.

Аякс толкает меня в бок:

– Вы все это записываете? Это же, блядь, абсурд.

– Может, она просто нервничает, – предполагаю я.

– Ха!

Я жду своей очереди, чтобы принести соболезнования вдове Джимми, стоя между Зигги Марли и гитаристом Майком Кэмпбеллом из первоначального состава «Хартбрейкерз».[35] Видимо, Зигги заметил блокнот, торчащий у меня из заднего кармана, – так или иначе, люди вокруг в основном помалкивают.

Пожимая пухлую руку Джея Бёрнса, я называю себя и говорю, что мне хотелось бы встретиться с ним и поговорить, потому что я пишу про Джимми. Он что-то бормочет в знак согласия – странно. И тут я понимаю, что он под кайфом: глаза полузакрыты, из уголка рта сочится слюна. Завтра он и не вспомнит, что согласился на интервью; ему еще повезет, если он вспомнит свое имя.

Когда наконец подходит моя очередь, я замечаю, что Клио вставила черные контактные линзы – очевидно, в знак скорби. Она здоровается так, будто впервые меня видит.

– Джек Таггер, – напоминаю я, – из «Юнион-Реджистер».

– Ах да.

Я обнимаю ее и говорю:

– Нам надо поговорить еще раз.

Клио вырывается.

– Нет-нет, не сейчас, – успокаиваю я. – Не сегодня.

– Я, типа, завтра улетаю в Лос-Анджелес, – говорит Клио. – А о чем вы хотели поговорить?

– О рыбной похлебке. О халтурном вскрытии, – улыбаюсь я. – Всего пара вопросов. Я не отниму у вас много времени.

Клио как будто в живот хоккейной шайбой заехали.

– Вы… н-н-нет, уб-убирайтесь отсюда, на хер, – заикаясь, бормочет она.

– Вы расстроены. Мне жаль…

Клио оборачивается, ища бритоголового типа:

– Джерри? Джерри, пусть эт-этот ч-человек уйдет…

Но я уже направляюсь к двери. Кажется, бесполезно спрашивать, нельзя ли мне прокатиться на яхте вместе со всеми, чтобы развеять прах Джеймса Стомарти.

На парковке я нагоняю Аякс и Марию, они садятся в арендованный «сатурн» с откидным верхом. Они говорят, что им официально запрещено распространяться о том, над чем они и Джимми Стома работали в студии.

– Мы подписали – как там его? – обязательство о неразглашении. Я бы рада помочь, но не хочу, чтобы меня за-несли в черный список. Мне еще там работать, – говорит Мария.

– Та же фигня. Мне дочь надо кормить, – соглашается Аякс.

– Тогда забудьте об этой записи. Расскажите мне о Джимми. Что он был за человек?

Церковь Св. Стефана быстро пустеет, водители лимузинов покидают тень старого баньяна, швыряют на землю окурки и спешат к своим машинам.

– Джимми был крут. Приятный мужик, – делится Аякс.

– А Клио? Мария едко смеется:

– Без комментариев, chico.[36]

– Я тоже промолчу, – с отвращением добавляет Аякс. – О чем тут спрашивать? Вы видели эту сучку своими глазами. Она здесь ради «Себя».

– Как думаете, он ее любил?

Аякс фыркает и заводит машину. Мария машет мне рукой.

– Вас немного заносит, – беззлобно говорит она. – Мы просто бэк-вокалистки. Ага?

Я смотрю, как они отъезжают. Затем иду к своему «мустангу», швыряю блокнот на переднее сиденье и врубаю кондиционер. Меня будто пропустили через мясорубку – после похорон мне всегда паршиво. Но сцена, которую я наблюдаю через ветровое стекло, заставляет меня довольно ухмыльнуться: вдова Стомарти, сжимая в руках бронзовую урну, дает интервью Тимми Бакминстеру.

Я опускаю все стекла, врубаю «Блудливых Юнцов» на полную и с легким сердцем выезжаю с парковки.

Запевай, Джимми.

8

Дженет Траш открывает дверь:

– А. Это вы.

– Можно войти?

– Послушайте, дайте мне объяснить…

– Вы не обязаны.

– Мой наряд, – робко продолжает она, – я хочу объяснить…

На Дженет хэллоуинский костюм полицейского: начищенные до блеска черные сапоги, темно-синие брюки с серыми лампасами, накрахмаленная белая рубашка с дешевым оловянным значком на груди и кобура с игрушечным пистолетом. За ворот рубашки заткнуты пластиковые зеркальные очки с голубыми стеклами. Из заднего кармана торчит пачка квитанций. Не хватает только наручников.

– Извините, – говорю я. – Не знал, что вы не одна.

– Я одна. То есть не совсем.

Она машет мне рукой, чтобы я заходил, и знаками просит говорить потише.

Маленькая гостиная освещена ярко, как телестудия, каковой она, очевидно, и является. Дженет показывает куда-то в угол и шепчет:

– Всего пару секунд.

Она надевает очки и проводит рукой по волосам. Затем встает под лампы, подбоченивается и смело поворачивается лицом к видеокамере размером не больше точилки для карандашей. Камера установлена на журнальном столике рядом с компьютером. На экране то и дело появляются новые строчки, но я сижу далеко и не могу прочитать.

Дженет склоняется над клавиатурой и печатает сообщение своему виртуальному приятелю. Затем выпрямляется и объявляет:

– Ларри, ты все еще под арестом, так что не вздумай делать глупости. Перезвони мне через двадцать минут.

Она снова что-то набирает на клавиатуре, и экран гаснет. Она подходит к алюминиевым штативам и выдергивает из розетки осветительные лампы. Снимает очки и швыряет их на журнальный столик.

– «Будвайзера» хочешь? – спрашивает она.

– Хочу.

– Или что покрепче?

– Без разницы. Что сама будешь.

Мы перемещаемся на кухню – здесь значительно прохладнее. Дженет протягивает мне последнюю бутылку пива и открывает банку колы для себя.

– «Королева парковки». Стрип-шоу в Интернете, – говорит она. – Слышал про такие? У тебя ведь есть Интернет? Как я в это ввязалась? Ну, я искала работу, и одна моя подружка – мы с ней ровесницы – сказала, что можно заработать хорошие бабки просто… Ну, она раздевается до костюма Евы, понимаешь? А я только до белья. В общем, подружка помогла мне все тут установить, завести мой собственный веб-сайт и номер, начинающийся с 900, ну и все такое. Ее шоу называется «Монастырь»: она и еще три девчонки одеваются доминиканскими монахинями. Про них даже написали в «Салоне». – Дженет присасывается к банке и жадно пьет.

– Королева парковки – это интересно, – говорю я, чтобы ее поддержать.

Дженет кивает:

– Это была моя идея. Почти всем мужикам нравятся женщины в форме. Согласен?

– Я стараюсь не спать с представителями власти.

– Могу поспорить, ты бы запросто мог, – бесстрастно говорит Дженет, без тени намека. – В любом случае ты наверняка думаешь, что все это мерзко и недостойно.

– Я думаю, это не мое дело.

– Четыре бакса в минуту, Джек, – вот сколько эти идиоты платят мне, чтобы я выписала им штраф за неправильную парковку.

– В лифчике и трусиках.

– Да, но все равно…

– Неплохие бабки, – соглашаюсь я.

– Этот парень, Ларри, – Дженет бросает взгляд в сторону гостиной, – ему нравится, когда я выписываю ему квитанцию за то, что его лесовоз закрывает выезд с парковки массажного салона. Такие у него фантазии. Звонит аж с Аляски. Думаешь, меня волнует, что какой-то парень дрочит там у себя в Фэйрбэнксе, штат Аляска, когда видит меня в нижнем белье на экране монитора? Нет, Джек, не волнует. Пусть он хоть завязывает свой агрегат узлом или трахается с лосем – меня это не колышет, до тех пор пока он платит мне четыре бакса в минуту.

– Я б на твоем месте не стал ему это советовать.

Дженет смеется:

– Я стараюсь не думать о том, что у них там происходит, но половина этих парней времени даром не теряет. Они, наверное, учатся печатать одной рукой или типа того. Эй, ты чего пиво не пьешь?

– Я был на похоронах твоего брата, – говорю я.

– А. – Дженет поправляет игрушечную кобуру и садится на табурет у барной стойки. – Я не смогла себя заставить. Нарядилась во все черное, села в машину, но не смогла заставить проклятую колымагу поехать к церкви.

– Я понимаю, поверь мне. Хочешь расскажу, что там было?

– Надеюсь, Клио не стала петь?

– Мне жаль тебя разочаровывать.

Дженет стонет и прикладывает ладони к щекам:

– Только не эту песню, «Я»!

– Наверное, оно и к лучшему, что тебя там не было.

– Джимми бы стошнило. Больше ничего не рассказывай, ладно? – Дженет смотрит на настенные часы.

Я говорю:

– Я пришел к тебе насчет… – Пан или пропал. Без сестры Джимми мне ничего не светит. Я никогда не добьюсь того, чтобы газета этим занялась. – Насчет вскрытия, – продолжаю я. – Ты не хочешь подать в суд? Дать делу ход?

– Как? С чем мне идти в полицию? – качает головой Дженет. – Я не знаю, с какого конца подступиться.

– Я знаю.

Она улыбается благодарно, однако грустно.

– Знаешь, я не спала ни одной ночи с тех пор, как он умер. Не могу поверить, что все случилось так, как они говорят. Я не верю ни единому слову этой жадной бездарной твари.

– Думаешь, это она его убила?

– Что-то там не так, – тихо говорит Дженет. – Я не знаю, если честно. Ты же у нас журналист, что ты думаешь?

– У твоего брата были деньги?

– Ты хочешь сказать, оставил ли он наследство? Естественно. Джимми был не дурак. Даже в старые недобрые времена сколько бы он ни тратил на наркоту – всегда посылал столько же в «Смит Барни».[37] Для наркомана мой брат был очень дисциплинированным. Поэтому он и смог купить дом на островах.

– Кстати о доме – не хочешь туда съездить?

– Хорошая шутка, – саркастически фыркает Дженет.

В гостиной компьютер пробуждается к жизни и приветственно пикает.

– Черт! – бормочет Дженет. – Мой одинокий лесоруб.

– На Багамы. Вместе со мной, – не сдаюсь я. – Поговорим с копами, которые занимались несчастным случаем с Джимми.

– Ты серьезно?

Компьютер продолжает умоляюще попискивать.

– Джек, я не могу себе позволить поездку на острова.

– Я тоже, – легко соглашаюсь я. – Но для Рэйса Мэггада-младшего это пара пустяков.

– Это еще кто? – интересуется Дженет.

– Пожалуйста, поехали со мной. Это не будет стоить тебе ни цента. За все заплатит газета. – Я не стараюсь выпендриться, я пытаюсь убедить самого себя, что у меня получится. По объективным причинам вахта на ниве некрологов не предусматривает расходов. – Ну так как? – спрашиваю я.

– Черт, а ты по ходу не шутишь.

После пятого гудка она встает, чтобы ответить на звонок.

– Пожалуйста, – говорю я. – Если я поеду один, они пошлют меня куда подальше. Там, в Нассау, никогда и не слыхали про мою газету. Но ты его сестра, они обязаны с тобой поговорить.

– Это не значит, что они скажут мне правду.

– Иногда можно многое извлечь из вранья. Подумай об этом и позвони мне.

– Работы полно. После Ларри у меня еще доктор Дэннис из Энн-Арбор и семинарист Пол из Солт-Лейк. Мой первый мормон.

– Я поздно ложусь, – заверяю я.

Я задним ходом выезжаю со стоянки и вижу, что в гостиной Дженет зажигаются осветительные приборы. Шторы задернуты, лишь по краям занавески пробивается яркий свет. Из дома доносится музыка – сегодня королевы парковок танцуют под джаз.

Моя мать знает, когда умер мой отец, но отказывается сказать мне.

– Какая разница? Умер и умер, – говорит она.

Но я хочу знать, когда он опочил, чтобы самому не умереть в том же возрасте – боюсь до чертиков. Матери не нравится эта моя навязчивая идея, и поэтому она отказывается сообщать мне информацию о Джеке Таггере-старшем, который вышел из дома, когда мне было три года, и больше уже не возвращался.

– Отчего он умер? – Этот вопрос я задавал матери не один раз.

– Умер и умер, – обычно отвечает она. – И перестань трястись по этому поводу – это просто смешно.

Мать сохранила только одну фотографию, на которой есть мой отец. Он высокий, у него песочного цвета волосы; на фото он без рубашки и, на мой взгляд, светится здоровьем. Он обнимает мою мать загорелой рукой. Они щурятся от полуденного солнца на пляже в Клируотер – там они жили в то время. Я тоже есть на снимке – крепко сплю в коляске справа от отца.

Однажды я спросил мать, как отец зарабатывал на жизнь, и она ответила: «Плохо. В этом и была проблема». На фото ему лет двадцать пять – тридцать. Это значит, будь он жив по сей день, ему исполнилось бы по меньшей мере шестьдесят восемь, а может, даже семьдесят три. Но он умер – мать не стала бы лгать.

После того как Джек-старший слинял, жизнь для нас не остановилась. Мать как каторжная работала секретарем в суде, но у нее всегда оставалось время для меня и для общения. И хотя она серьезно встречалась с несколькими мужчинами, замуж вышла только после того, как я окончил школу. Я поступил в колледж, потом стал работать в газете и редко думал об отце, пока много лет спустя меня не перевели в раздел Смертей «Юнион-Реджистер». Вот тогда-то у меня и появился нездоровый интерес к смерти; к своей собственной, в частности. Поэтому я позвонил матери в Неаполь, штат Флорида (куда они с моим отчимом переехали, потому что для гольфиста там рай земной), и спросил, жив ли еще мой отец.

– Нет, – спокойно ответила она.

– Когда он умер?

– Почему тебя это интересует?

– Просто так, – сказал я.

– Я точно не уверена, когда это случилось, Джек.

– Мам, пожалуйста. Вспомни.

– Это не важно. Умер и умер.

– Как это случилось? Что-то наследственное?

– Ради бога, неужели ты думаешь, что я бы тебе не сказала! – воскликнула она. – А теперь давай, пожалуйста, сменим тему. Это случилось много лет назад.

– Но, мам…

– Джек!

Много лет назад. Это меня подкосило. Когда мать говорит «много лет назад», она имеет в виду по крайней мере лет двадцать – из чего, согласно моим расчетам, следует, что, когда отец умер, ему было не больше пятидесяти трех, а может, даже всего… Вот это был вопрос, от которого сводило кишки и яйца.

Тридцать пять? Сорок? Сорок шесть?

Однажды я раскрыл карты и спросил у матери:

– Он был старше или младше меня, когда умер?

– Оставь это свое нездоровое любопытство, – попеняла она.

– Да ладно, мам. Старше или моложе?

Как же мне хотелось, чтобы она сказала «моложе», потому что это означало бы, что я счастливо перескочил через рубеж. Пронесло!

– Какая разница, Джек? Когда Господь призывает нас, мы идем к Нему. Очевидно, твоего отца Он призвал.

– Ему было за сорок? Да или нет? Или ему было столько, сколько сейчас мне, и ты боишься в этом признаться?

– Джек, эта работа плохо на тебя влияет. Может, тебе писать о чем-нибудь пожизнерадостнее? Делать обзор ресторанов, например?

Иногда я ночей не сплю из-за того, что не знаю, как и когда умер мой отец. Разговаривая с матерью, я все время пытаюсь выудить у нее подробности – потому она так редко мне и звонит.

– Просто скажи мне, – попросил я ее недавно, – он умер от естественных причин?

– Разумеется, – утешила она. – Смерть всегда наступает от естественных причин.

Это я уже слышал.

– Если человек падает с двадцатого этажа, – продолжила мать, – абсолютно естественно, что он умирает. То же самое, если человек ляжет на рельсы перед поездом. Или если молния ударит в него на тринадцатом грине…

– Ладно-ладно, я понял.

– Сердце не бьется, легкие не дышат, мозг отключается. Конец.

– Настоящая поэзия, мам. Можно я вставлю это в твой некролог?

И вот сегодня, пока я жду звонка Дженет Траш, я решаюсь попробовать еще раз. Мать снимает трубку на первом гудке.

– Привет, – говорит она. – Я думала, это Дэйв. Дэйв – это мой отчим. Иногда он допоздна играет в покер.

– Знаешь, я у тебя кое-что хотел спросить, – начинаю я.

– О господи, ты опять за свое.

– Послушай, ты можешь не говорить, что именно случилось и когда и была ли это авария, или сердечный приступ, или эмболия…

– Джек, ты меня беспокоишь.

– …я просто хочу узнать, – не сдаюсь я, – как ты об этом узнала. Ну то есть он же все эти годы отсутствовал. Вы что, общались?

– Нет!

– Может, он звонил или писал?

– Ни разу, – заявляет она. – Впрочем, я на это и не рассчитывала.

– Так как же ты узнала, что он умер? От его родных? От полиции? Кто тебе позвонил?

– Тебе завтра лететь на самолете? Да? – спрашивает мать.

– И что с того?

– Ты всегда сам не свой, когда тебе нужно куда-нибудь ехать.

– Это неправда. – Я кривлю душой, и мама это знает.

– Если это тебе поможет, то успокойся, твой отец погиб не в авиакатастрофе. Куда, кстати, тебя посылают на этот раз?

– На Багамы.

– Бедный ребенок, – говорит мама. – Меня бы кто-нибудь послал на Багамы.

– Я собираюсь взглянуть на отчет о вскрытии. Хочешь присоединиться?

– Фу!

– Полечу на гидроплане. Сядем прямо в гавани Нассау.

– Самолет, гидроплан – не переживай. Твой отец сыграл в ящик не от этого.

– Разве я не имею права знать?

Мать смеется:

– Возможно, нам с тобой стоит сходить на «Салли Джесси».[38] Посмотрим, кто больше понравится публике.

– Я тебе говорил, что каждый месяц прохожу медосмотр? С головы до пят?

– Это немного слишком, Джек. Каждый месяц?

– И я имею в виду полный медосмотр.

– Теперь я понимаю, почему Анна тебя бросила, – говорит мать. – Ты сходишь с ума.

Как будто я нуждаюсь в напоминании.

– Кто был в тот раз? Стивен Крейн?[39]

Я бормочу:

– Скотт Фицджеральд.

– Точно! – восклицает мать.

Когда меня только перевели в раздел Смертей, мне было сорок четыре – столько же, сколько Фицджеральду, когда он умер. И я не мог выкинуть эту мысль из головы, не мог спать, не мог об этом не говорить – а ведь я даже не поклонник «Великого Гэтсби».

Анна пыталась помочь, но скоро поняла, что это бесполезно. И тогда она ушла. Едва мне стукнуло сорок пять, наваждение покинуло меня – но Анна так и не вернулась. Сначала Фицджеральд, сказала она, потом еще какая-нибудь мертвая знаменитость – каждый год одно и то же. Мне часто хочется позвонить ей и сказать, что я чувствую себя намного лучше в свои сорок шесть, несмотря на богатый урожай дохлых знаменитостей.

– Анна не похожа на Зельду,[40] – продолжает мать. – Анна была взрослой. Мне она нравилась. Дочь ее, конечно, не подарок, но Анна мне нравилась.

– Мне тоже, мам.

– Это все твоя богомерзкая работа – каждый день писать об умерших. Как тут не свихнуться?

– Но мне уже лучше. Правда.

– Тогда зачем ты звонишь с этими вопросами, Джек?

– Извини.

– Ты мог бы перейти в спортивную рубрику. Писать про Ассоциацию профессиональных гольфистов. Или даже про Женскую ассоциацию профессиональных гольфистов – познакомился бы с хорошей девушкой на турнире.

– Я только хочу спросить, – спокойно говорю я, – откуда ты узнала про смерть отца? Просто это странно, раз ты говоришь, что не видела его и не общалась с ним все эти годы… Откуда ты узнала, мам?

Мать испускает свой фирменный вздох:

– Ты правда хочешь знать?

– Да.

– Предупреждаю: здесь есть доля иронии.

– Давай, не тяни уж. Я сижу.

– Я узнала об этом из газеты, Джек, – говорит она. – Они напечатали некролог.

9

В брюхе гидроплана жарко. Пахнет бензином, машинным маслом и потом, мы обмахиваемся журналами.

Я нервничаю меньше обычного: мне нравится идея самолета, который может плавать. Это разумно.

– Я никогда не летала на таких штуковинах, – сквозь шум двигателей доносятся слова Дженет Траш.

Она сидит от меня через проход; на ней желтый пуловер без рукавов, обрезанные джинсы, сандалии и развесистая панамка. Она будто уже на островах.

Я смотрю в иллюминатор на синюю ленту Гольфстрима за нами. Впереди прозрачные воды искрятся сапфирами. Дженет наклоняется ближе:

– Мне здесь нравится. Я часто приезжала к Джимми – пока он не подцепил Клио.

– Она себе оставит дом на Эксуме? – Я практически кричу.

– Кто знает, – пожимает плечами Дженет. Она надевает те же самые дешевые очки, что были на ней вчера, когда она изображала Риту, «королеву парковки».[41]

– Эй, Джек, – говорит она, – а мой брат оставил завещание?

– Ты меня спрашиваешь?

– Ты же пишешь статью.

Гидроплан весело скачет по волнам и пристраивается в кильватер лайнера, заходящего в гавань Нассау. Мы беспрепятственно проходим таможню, прыгаем в такси и едем через большой мост к полицейскому управлению в центре города. Я уже позвонил туда и удостоверился, что сержант Уимс сегодня на службе – но это не означает, что он будет торчать там целый день, дабы поприветствовать нас на землях Содружества. Я предупреждаю Дженет, что нам, возможно, придется ждать, но она решительна и спокойна. Я понимаю, что она волнуется, лишь по тому, как она запихивает в рот пластинки жвачки, одну за другой.

– Либо жвачка, либо «Кэмел», – говорит она.

Невероятно, но сержант Картрайт Уимс на месте. Молодой парень, вежливый, и выправка отличная. На столе безупречный порядок. Я называюсь сам, затем представляю Дженет как «сестру покойного».

Ему жаль, говорит Уимс, что с ее братом случилось такое несчастье. На что Дженет просит:

– Джек, расскажи ему, зачем мы здесь.

– Разумеется. Мы по поводу вскрытия.

Уимс скрещивает руки на груди и изображает вежливый интерес.

– На самом деле, – говорю я, – у нас есть основания полагать, что вскрытие не проводилось.

– Почему вы так думаете? – спрашивает сержант.

– Потому что на теле не было швов.

– Ах вот оно что. – Уимс подается вперед и открывает папку, лежащую перед ним на столе. Внутри – полицейский отчет об утоплении Джеймса Брэдли Стомарти. – Когда вы говорите о вскрытии, – говорит Уимс, бегло просматривая документы в папке, – вы, конечно, имеете в виду то, как проводят его в Штатах. Судебно-медицинская экспертиза, так сказать. – Он улыбается, а затем поднимает глаза. – А здесь, на Багамах, у нас нет ни средств, ни людей, чтобы проводить каждое вскрытие по всем правилам. К сожалению.

Британский акценту него куда сильнее, чем у большинства местных жителей, – судя по всему, учился в Лондоне.

– Могу я поинтересоваться: вы пользуетесь услугами патологоанатомов?

– Когда это возможно, мистер Таггер, – отвечает Уимс. – Но, как вы знаете, у нас в Содружестве более семи сотен островов, раскиданных на достаточно большой территории. Иногда нам удается быстро привлечь квалифицированного патологоанатома, но иногда – нет.

Он поворачивается к Дженет и тихо произносит:

– Видите ли, у нас жаркий климат и часто возникают проблемы – я бы не хотел вдаваться в подробности, мисс Траш, – но у нас часто возникают трудности с хранением останков жертв несчастных случаев, подобных этому. На некоторых отдаленных островах кондиционеры – это предметы роскоши. Поставки льда весьма ограниченны – и я опять-таки хотел бы обойтись без подробностей, но нам нередко приходится хранить тела в холодильниках для рыбы.

Блокнота я не достаю: сержант Уимс ни слова больше не вымолвит, если увидит, что я записываю. Копы везде одинаковы.

– А как же мой брат? – спрашивает Дженет сквозь ком жвачки. – Вот дерьмо, только не говорите мне, что вы засунули его в ящик с рыбой. – Она сняла очки и панамку, но обрезанные джинсы игнорировать трудно, хотя Уимс старается. Он переводит взгляд на папку.

– В случае с мистером Стомарти нам удалось довольно быстро достать тело и перевезти сюда, в Нассау. Но дело в том, – говорит он, – что мы были стеснены в средствах. В тот день, когда с вашим братом произошло несчастье, во Фрипорте произошла ужасная авария. Водный мотоцикл врезался в лодку – два туриста погибли. И наш ведущий патологоанатом немедленно был направлен туда.

– Так кто же работал над моим братом? – спрашивает Дженет.

– Доктор Сойер. Уинстон Сойер. Очень образованный человек.

– Можно нам с ним поговорить? – встреваю я.

– Разумеется. Если он согласится. – Тон сержанта призван напомнить мне, что иностранные журналисты в Нассау не пользуются ни малейшим влиянием. И доктор Сойер вправе послать меня ко всем чертям.

Тут Дженет подает голос:

– Можно мне получить копию полицейского рапорта?

Она все-таки вспомнила, слава богу.

И вот тут сержант Уимс занервничал. Он начинает ерзать на стуле, как будто у него еж в заднице.

– Ну, мне сначала надо…

– Это же мой брат, в конце концов, – обрывает его Дженет. – В посольстве сказали, что я имею право.

Прекрасно. Не зря мы репетировали. Разумеется, ни в каком посольстве мы не были.

– Конечно, конечно. – Уимс в спешке начинает перечитывать отчет, как будто собирается вычеркнуть половину по пути к ксероксу. Он медленно встает из-за стола (все еще читая) и говорит: – Сейчас вернусь, мисс Траш. Одну минуту.

Как только он уходит, я победно подмигиваю Дженет.

Молодой сержант возвращается, она забирает у него отчет и пробегает глазами. Мы с Уимсом храним неловкое молчание. Затем Дженет складывает документ и сует в сумку. Вся в слезах, она встает и просит ее извинить. Это не притворство.

Я жду пару секунд, потом говорю Уимсу:

– Ей нелегко с этим смириться.

– Да, понимаю.

– Вы уверены, что это был несчастный случай?

Он убежденно кивает:

– У нас есть показания обоих свидетелей, миссис Стомарти и мистера Бёрнса, если я правильно запомнил имена. Детали сошлись, – говорит Уимс. – Боюсь, ее брат потерял ориентацию на глубине и не смог вернуться на яхту. Такое случается даже с опытными дайверами, поверьте мне. Если бы вы знали, как часто это происходит…

– А вам не показалось странным, что мистер Стомарти не бросил свой акваланг и не попытался всплыть на поверхность?

Уимс откидывается на спинку стула и цедит сквозь зубы:

– Признаться, нет, мистер Таггер. Некоторые люди ждут до последнего. Другие впадают в панику. Такие трагедии происходят из-за помутнения рассудка.

Неожиданно резкий тон сержанта говорит о том, что он от меня уже устал.

Я встаю и благодарю его за то, что он любезно уделил нам время.

– Кстати, а кто допрашивал миссис Стомарти?

– Я.

– На яхте?

– Да, но позже. Когда они уже пришвартовались в Чаб-Кэй.

– А она не говорила ничего такого про свое дурное предчувствие в то утро? Или про то, что она умоляла мужа не нырять к обломкам самолета?

Уимс скептически качает головой:

– Нет, не говорила. Я бы наверняка запомнил.

– А она не упоминала, что мистер Стомарти неважно себя чувствовал?

Уимс заинтригован:

– В каком смысле неважно?

– Пищевое отравление, – поясняю я. – Отравился рыбной похлебкой.

Уимс фыркает от смеха и встает:

– Нет, мистер Таггер. Откуда вы это взяли?

– Почему вы смеетесь?

– Именно это ела миссис Стомарти, когда я задавал ей вопросы на яхте, – говорит он. – Рыбную похлебку. Она даже мне предложила тарелочку.

Доктор Сойер согласился принять нас через два часа, и чтобы убить время, мы с Дженет заказываем коктейли с ромом и рыбные сэндвичи в уличном кафе в квартале от Бэй-стрит. Как-то само собой разговор переходит на тему смерти, и оказывается, что на сей счет у нас абсолютно разные философии. Дженет говорит, что верит в реинкарнацию и именно это помогло ей не сломаться после смерти Джимми. Если в двух словах, она считает, что ее брат вернется в этот мир в обличье дельфина или, возможно, Лабрадора.

Я же, в свою очередь, верю, что смерть – это конец пути. Никуда от нее не деться, она едет с тобой в одном поезде.

– А жизнь после смерти? – вопрошает Дженет.

– Не жди от меня откровений! – говорю я. – Хотя…

– Ты веришь в рай?

– Если судить по тому, что я о нем читал, скука там просто смертная. Честно говоря, твоя идея с реинкарнацией мне куда больше нравится. Только один минус – с моим везением я в следующей жизни буду Ширли Маклейн.[42]

– Не смейся.

– Или кефалью.

– Это еще что? – спрашивает она.

– Рыбка, чей смысл жизни заключается в том, чтобы стать кормом более крупной и голодной рыбины.

– Джек, ты не понимаешь. Как мне объяснили, не важно, что с тобой произойдет на земле, главное – твоя душа остается целой и невредимой. Будь ты хоть рыбой, хоть бабочкой.

Я возмущенно хрумкаю огурцом.

– Вот, скажем, я превращусь в омара…

– Давай не будем больше говорить об этом.

– И в день открытия сезона охоты на омаров какой-нибудь ныряльщик, пуская пузыри, наколет меня на гарпун. Ты хочешь сказать, я ничего не почувствую? Даже если мою вкусную красную задницу положат в кипящую кастрюлю, моя душа будет в полном порядке? Ты по-честному так считаешь?

– Принесите счет, пожалуйста.

Доктору Уинстону Сойеру восемьдесят семь лет – столько же было Жаку-Иву Кусто, когда он умер.

– Я пгинял больше новогожденных, чем любой дгугой вгач на Багамах, – заявляет он нам с порога.

Мы с Дженет были готовы к этой новости: приемная ломилась от беременных женщин.

– Мы здесь по поводу моего брата, – говорит Дженет.

– А, – кивает доктор Сойер. И продолжает кивать: – Ну да, ну да.

Дженет беспомощно смотрит на меня. Я стараюсь запомнить каждую деталь этой сцены на тот случай, если мне придется об этом писать.

– Американец, который умер во время погружения, – напоминаю я доктору Сойеру, – на прошлой неделе в Чаб-Кэй.

– А, – приветливо улыбается доктор. У него потрясающие зубы – ровные и ослепительно белые.

– Возможно, нам нужен другой доктор Сойер, – говорю я.

– Понимаю ваше замешательство, – говорит он, – но я завегяю вас, что я весьма компетентный вгач, весьма компетентный. Иногда полиция пгосит меня им помочь, я ведь уже говорил, что у меня за плечами годы, годы пгактики.

Я спрашиваю, почему на теле брата Дженет не было швов.

– Швов? – сонно моргает доктор.

– Ну да, швов, которые обычно остаются после вскрытия, – подсказываю я. – Которыми зашивают грудную клетку.

Дженет вздыхает. Краска сходит с ее лица. Она достает изо рта жвачку и кидает ее в мусорное ведро.

Доктор Уинстон Сойер поднимает вверх костлявый палец цвета тикового дерева:

– Вы говогите «вскгытие», что ж, должен вам сказать, сэг, – и вам, мадам, – что во вскгытии не было надобности. Поэтому нет и швов! Полицейские попгосили меня, как они иногда пгосят в подобных случаях, ведь у меня за плечами годы, годы пгактики…

Голос доктора затихает; он сгибает и разгибает поднятый палец.

– Продолжайте, – прошу я. – Вас попросила полиция…

Доктор Сойер вздергивает подбородок:

– Да-да. Меня попгосили осмотгеть тело, я осмотгел и констатиговал смегть в гезультате несчастного случая. На основании, как я уже сказал, посмегтного осмотга тела.

– То есть вы просто осмотрели тело? – Я достаю свой блокнот и снимаю колпачок с ручки. Слава богу, доктор Сойер этого не замечает.

– Понимаете, я не газ и не два видел утопленников за все эти годы, годы пгактики… Это была пгосто фогмальность, – говорит он, обращаясь к Дженет. – Хотя, газумеется, такая тгагедия – это не пгосто фогмальность, мадам. Но с медицинской точки згения, вы понимаете, это был пгостой случай. Здесь, на Багамах, мы пгивыкли к утопленникам, пгивыкли. К сожалению.

Дженет робко спрашивает:

– А как выглядел Джимми?

Доктор Сойер беспомощно покашливает. Он опускает палец, которым до этого потрясал, словно проповедник с кафедры.

– Я хочу сказать, вы видели синяки? Какие-нибудь… вы понимаете… Джек, как это называется?

– Следы насилия?

– Ага. Какие-нибудь следы насилия?

– Нет, – отвечает доктор. – Ни цагапины, мадам, уж повегьте моему слову. Ваш бгат утонул. Не было смысла его гезать – бог ты мой, не было никакой надобности во вскгытии.

– И вы не заметили ничего необычного? – переспрашиваю я. – Вы хотя бы водолазный костюм с него сняли?

Доктор Сойер щурится, чтобы собраться с мыслями, и шевелит пятнистыми губами, как корова. А затем радостно восклицает:

– О да! Тепегь я знаю, к чему вы клоните! Татуиговка! Татуиговка со змеей! О боже-боже, я никогда ганьше такой не видел! За все восемьдесят семь лет! О, мой бог!

Доктор смеется так, что начинает хрипеть. Дженет не выдерживает и тоже принимается хохотать. Аза ней и я. Просто чудесный старик.

– Эта татуиговка, боже мой! Это пгосто пгоизведение искусства, – говорит доктор Сойер. – И скажу вам пгавду, я гад, что ее не испогтил. Не хотел ее тгогать. Если позволите, кто была та кгасивая леди со змеей?

– Какая-то стриптизерша, подружка Джимми, – отвечает Дженет, хихикнув при воспоминании. – На самом деле у нее был кошмарный прикус.

– Это не стгашно. То же самое говогят о Моне Лизе.

Доктор сердечно провожает нас до двери, и тут я вспоминаю, что у меня есть к нему еще один вопрос.

– Спгашивайте, сэг.

– Я просто хотел узнать: вы когда-нибудь занимались судебной медициной?

– Газумеется, сэг. – Он склоняет старую голову и смотрит на меня, как древняя черепаха. – Я габотал патологоанатомом пгямо здесь, в Нью-Пговиденс. В Нассау. Годы, годы пгактики…

– Когда это было?

– В тысяча девятьсот… э-э-э, дайте-ка подумать. Согок втогом, кажется.

– 1942?

– И еще некотогое вгемя в 43-м. До того, как я стал габотать гинекологом. – Доктор Сойер сияет. – Я пгинял больше новогожденных, чем любой дгугой вгач в Содгужестве!

Гидроплан опаздывает. Мы с Дженет ждем на потрескавшейся деревянной скамейке в ломаной тени кокосовой пальмы. Дженет дает мне просмотреть полицейский отчет – я надеялся отыскать в нем какие-то слова Клио Рио, которые могут ее выдать, но безуспешно. Багамская полиция не стала усложнять.

Вдруг мне приспичивает спросить Дженет, когда умер ее отец.

– Девять лет назад, – говорит она.

– Сколько ему было?

– Пятьдесят два.

– Надо же! – восклицаю я. Как и Гарри Нильссону.[43]

– Он был еще слишком молод, – добавляет Дженет.

– Это тебя беспокоит?

Она странно смотрит на меня:

– Нет, Джек. Мне просто грустно. Я любила отца.

– Разумеется. Я имел в виду, не заставляет ли это тебя размышлять о твоем… сроке?

Мой вопрос непростительно бестактен, и я понимаю это, едва он срывается с губ. Эта моя навязчивая идея ранит не только мою мать, но и друзей.

Но Дженет, кажется, меня понимает.

– А, это, – говорит она. – Естественно. Умереть молодой и все такое.

– Не просто молодой, – не унимаюсь я, – но в том же самом возрасте, что умер твой отец, или друг, или известная личность, которой ты восхищаешься.

– Типа, судьба, что ли? Только не говори мне, что веришь в судьбу!

– Не в судьбу. В черный юмор. Вот во что я верю.

Дженет присвистывает:

– Ты никогда не думал сменить работу?

– Могу я спросить, что случилось с твоим отцом?

– Он трахался с одной своей студенткой, и неожиданно пришел ее дружок. Это был ее девятнадцатый день рождения. Мой отец выпрыгнул из окна общежития, чтобы смыться, но комната была на шестом этаже. Жаль, что он преподавал английскую литературу, а не физику, – грустно улыбается Дженет. – Вот почему я не очень боюсь испустить дух в пятьдесят два.

– Ясно, – говорю я.

– Я хочу сказать, Джек, судьба – это одно, а человеческая глупость – совсем другое.

10

Полночь.

В старые добрые времена в редакции в это время пахло кофе, сигаретами и несвежей пиццей. Стучали телеграфы, бормотали полицейские рации, и парни, отвечающие за оригинал-макет, рассказывали друг другу пошлые анекдоты.

Но, как и большинство газет, «Юнион-Реджистер» урезала сроки, чтобы сократить расходы, поэтому теперь в редакции редко кого встретишь в этот час. Если разобьется самолет или у мэра обнаружат еще один коронарный тромбоз, пусть сначала наступит день – а мы уж слижем эту информацию у телевизионщиков, с заднего, так сказать, хода.

Сегодня мы заманиваем читателей раздачей призов и купонами на скидку, а вовсе не содержанием. Поэтому мы можем позволить себе расслабиться и перестать суетиться, а наша редакция выглядит не менее шикарно, чем офис страховой компании в центре города, у нас даже ковры земляного цвета. У каждого редактора и журналиста – свой собственный закуток с перегородками из гипсокартона, компьютером и ящиком с картотекой, а еще телефон с наушником. Иногда мне кажется, что мы все торгуем страховыми полисами.

Никто больше не ругается и не кричит – все общаются по электронной почте. В старые добрые времена телефоны в редакции не смолкали, даже после того как номер был сдан в печать. Сегодня же ночью, как, впрочем, и во все остальные ночи в последнее время, здесь стоит давящая тишина, нарушаемая только вялым попискиванием компьютеров (большинство редакторов установили заставку с тропическим аквариумом, журналисты же в массе своей отдали предпочтение межгалактическим войнам).

И все же эти затишья в работе редакции могут быть очень полезны. Эммы нет, значит, никто не будет коршуном кружить надо мной; нет и молодого стажера Эвана, то есть некому изводить меня бесконечными вопросами. Иными словами, могу спокойно заняться сбором фактов. Вызывающие привыкание новые технологии позволяют человеку, сидя за столом, просматривать налоговые ведомости, отслеживать сделки с недвижимостью, наблюдать за ходом судебных процессов, проверять наличие судимостей и сверять данные о выданных водительских правах, свидетельствах о браке и разводе, а также читать свежие газеты, медицинские журналы, биржевые сводки, отчеты корпораций… – бездонная утроба Интернета.

Кроме того, можно получить доступ к архивам других газет, крупных и совсем маленьких, – это бесценная коллекция. Единственная проблема в том, что многие газеты обзавелись электронным вариантом только в последние десять лет и не всегда заносят в компьютерную базу данных свои старые кладбищенские статьи. Следовательно, у меня не так много шансов найти информацию про человека, умершего, допустим, по крайней мере двадцать лет назад.

Но мать сказала, что о смерти отца прочитала в газете – там был его некролог. И мне ничего не остается, как начать охоту.

На клавиатуре я набираю: Т-А-Г-Г-Е-Р Д-Ж-Е-К.

Вот потеха. Через считанные мгновения на экране высвечивается список из тридцати шести статей – все они хорошо мне знакомы. Поисковая система прицепилась к моей подписи и мгновенно выдала ненужную подборку из моих собственных историй. Просматривая вехи былой славы – статьи, написанные до моей ссылки к некрологам, – я натыкаюсь на Оррина Ван Гелдера (привет из округа Гэдсден). То был пик моей журналистской карьеры – по крайней мере, так считает электронная база данных. Возможно, некролог Джимми Стомы изменит ситуацию.

Однако сейчас меня занимает другой Джек Таггер, и я продолжаю насиловать современные технологии. Но моего отца нигде нет – наверное, он умер еще до эпохи Интернета. Значит, запись об этом событии должна существовать на пожелтевших листках заплесневелой подшивки в архиве какой-нибудь газеты. Может статься, один экземпляр завалялся у матери, хотя сомневаюсь, что она сознается. В гнилую игру она играет.

Я закрываю окно браузера, запираю свой стол и отчаливаю домой. Проезжая мимо дома Карлы Кандиллы, я замечаю свет в ее окнах и круто разворачиваюсь. Я звоню ей из автомата, и она приглашает меня зайти; она одна дома – красит волосы.

– Оранжевый! – восклицаю я, едва переступив порог.

– Нет, «лава», – возражает она. – Потому что я этого достойна. Давай двигай сюда, а то у меня с волос капает.

На ней длинный банный халат из отеля «Делано». Я иду за ней на кухню, где она начинает возиться со своими мокрыми кудряшками над раковиной. Я сжато, но сочно пересказываю ей свое интервью с Клио Рио в ее пентхаузе и перечисляю знаменитостей, засветившихся на похоронах Джимми.

Карла набрасывается на меня с вопросами:

– Как она выглядела?

– Загорелая девица с остекленевшим взглядом.

– Дело о загорелой вдовушке? А там был Рассел Кроу?[44]

– Что-то не припоминаю.

– Да ладно тебе, Черный Джек. Говорят, он трахает Клио.

– Да там вроде никто не трахался.

– Ну а Энрике? – интересуется Карла.

– Какой Энрике?

Она вскрикивает из-под копны своих замаринованных волос:

– Как ты можешь быть настолько… не в теме?

– Клио и с этим Энрике трахается, да?

– Тебе надо было взять с собой меня, Джек. Ты бросил меня, – дразнится Карла. – Ты бросил меня. Ушел ты один, а я осталась одна.

Я определенно должен спросить про это безумство с волосами:

– В честь чего это?

– Субботний вечер, – отвечает она. – Каждый субботний вечер – это особый повод.

– Новый приятель?

– Не-а, новое настроение.

Она завершила какую-то решающую стадию процесса окраски. Теперь мы переходим в гостиную, где она лопаткой наносит на лицо зеленую массу. Остаются только глаза, губы и ноздри.

– Итак, Черный Джек.

– Да.

– Думаешь, Клио прикончила муженька?

– Честно говоря, не знаю. Вскрытия не было, а теперь тело уже кремировали, и мы можем никогда не узнать правду. Возможно, Джимми и сам утонул, а возможно, ему помогли. В любом случае вдова кует железо, пока горячо.

Карла замечает:

– Охренеть, поверить не могу, что она пела на похоронах.

– Продвигала свой новый альбом.

– Опупеть! Что ты напишешь в своей статье?

Хороший вопрос, черт побери.

– Ну, думаю, я напишу, что сестра Джимми требует тщательного расследования обстоятельств его смерти. И еще, что есть расхождения в показаниях свидетелей.

– А кто у нас свидетели? – интересуется Карла сквозь свою лягушачью маску.

– Клио, естественно, и Джей Берне, – докладываю я, – тот, что из «Блудливых Юнцов». Он нырял вместе с Джимми.

– А что, если он подтвердит рассказ Клио?

– Тогда я вусмерть напьюсь и уползу писать про дохлых раввинов.

Карла показывает на свое лицо:

– Не могу говорить. Маска застывает.

Звонит телефон. Она знаками велит мне ответить.

– Дом Карлы Кандиллы, – произношу я в трубку с акцентом британского дворецкого.

– Кто это?

– А, привет Анна. – У меня срывается голос. Сердце подпрыгивает. Язык превращается в кусок мела.

– Джек?

– На Карле грязевая маска. Она не может шевелить губами.

На другом конце провода я слышу знакомый вздох. Затем Анна говорит:

– Что ты там делаешь?

Трясусь, как последний наркоман во время ломки, так и подмывает меня сказать.

– Мы сплетничаем о моде, музыке и моделях. Карла говорит, что я «не в теме», и это еще мягко сказано. Кстати, хотел тебя спросить: зачем ты досаждаешь звонками своему дитятку в столь поздний час?

Она вроде даже рассмеялась:

– Я только что вернулась, Джек.

– Ага.

– Я уезжала из города, – продолжает она.

Какой я умный, что спросил. Я плавно меняю тему:

– Ясно. У тебя все хорошо?

– Да, – говорит она. – А у тебя?

– Еще лучше, – вру я. – Мой сорок шестой год подходит к концу, и я, похоже, счастливо его переживу. Без навязчивых идей. Это был тяжелый год для плохой кармы – Кеннеди и Оруэлл.

– И не забудь Оскара Уайльда, – роняет Анна.

– Уайльд? Я думал, ему было сорок пять.

– Нет, сорок шесть, – поправляет она. – Я не знала, но только что посмотрела одну его пьесу в Лондоне. В программке была его биография. А как у тебя на работе?

Известие об Оскаре Уайльде выбивает меня из колеи, равно как и мысль о том, что Анна ездила в Англию без меня.

То есть с другим.

– Джек?

– В газете все отлично, – говорю я. – Готовлю крупную статью – кстати, потому и заехал к Карле. Она знает исполнителей главных ролей.

– Пусть только она не станет одним из них, – напутствует Анна. – Я рада, что у тебя все хорошо, Джек.

И тут я выпаливаю:

– У меня все стало бы еще лучше, если бы ты согласилась со мной пообедать завтра.

– Не могу, Джек. Боюсь, я занята. – После этого следует пауза, во время которой я, как дурак, убеждаю себя, что Анна раздумывает над моим предложением. Но она говорит: – Скажи Карле, я ей звякну утром.

– Скажу.

– Пока.

Я очень аккуратно кладу трубку на место – как будто она хрустальная.

– Хочешь выпить? – Красивые темные глаза смотрят на меня с покрытого грязью лица Карлы; они полны сочувствия. Хуже того, это глаза Анны. – У меня есть пиво, – произносит Карла сквозь стиснутые губы.

Я благодарю ее, но отказываюсь. Встаю и говорю:

– Что ж, кажется, у твоей матери все отлично.

– Прости, – бормочет Карла, чтобы не повредить застывшую маску. Стоит ей улыбнуться или нахмуриться и – прощай достигнутое. Она хватает с кухонного стола блокнот и царапает на листке: «По крайней мере, она знает о твоих чувствах».

– Это хорошо?

Карла ободряюще кивает. Эти глаза просто убивают меня. Я поспешно ее обнимаю и направляюсь к выходу.

Наутро мне звонит Эмма и требует появиться в редакции.

– Но я все еще болен! Мне плохо! Я неработоспособен!

– Неправда. Бакминстер сказал, что видел тебя на похоронах.

– Вот пиздобол, – не удерживаюсь я.

– Что, прости?

Я изображаю приступ кашля, достойный хора палаты больных плевритом, и вешаю трубку.

Через сорок минут слышу решительный стук в дверь – Эмма! Нигде от нее покоя нет! Я встречаю ее в засаленной футболке с «Джексонвилльскими ягуарами» и давно потерявших форму клетчатых семейных трусах – не буду же я ради нее переодеваться, в конце-то концов! Ее мой вид почему-то не шокирует. Жаль, жаль.

– Теперь ты следишь за прогульщиками?

– Хватит, Джек! – Эмма проходит мимо меня, выбирает из двух кресел менее замызганное и потертое и садится. На ней строгая блузка, черные брюки и туфли на практичных низких каблуках. Ногти на ногах скрыты от моего взгляда, но готов поспорить на свою бессмертную душу, что с понедельника она уже успела их перекрасить; в охру, наверное, – чтобы соответствовало настроению. Я еще никогда не видел ее такой взвинченной.

– Мистер Полк умирает. Врачи говорят, это может случиться в любой день, – с ходу начинает она. – То есть в любую минуту.

Я растягиваюсь на полу и закрываю один глаз.

– Эмма, я напал на возможное убийство знаменитости. Ко мне обратилась безутешная сестра, она подозревает, со смертью ее брата что-то нечисто. Говорит, только я могу ей помочь. И что мне прикажешь делать? Захлопнуть дверь перед ее носом? Сказать, что газете нет дела до ее брата, даже если его грохнули?

Несмотря на то что я так лихо приукрасил решимость Дженет Траш, Эмму моя речь нисколько не трогает:

– Я уже говорила, Джек. Это статья для Городских Новостей. Если они захотят, конечно. Ты сделал свое дело – написал некролог. Тебя это больше не касается. – Она свирепо уставилась на меня, сейчас дыру проделает.

– Чего ты так боишься? – Как будто я сам не знаю.

– Какой же ты говнюк, – говорит она.

Я вскакиваю, мои глаза распахнуты, я весь свечусь от радости и прыгаю с ноги на ногу, как полинезийские ходоки по углям. Вот это прорыв!

– Ты назвала меня ругательным словом? Да, да, я уверен, что назвала. Ты сделала это!

– Мы не на работе. – Эмма краснеет, затем говорит: – Послушай, извини. Это было непрофессионально.

– Нет, я рад. Это значит, у нас наметился прогресс. Стены рушатся и все такое. Хочешь свежевыжатого апельсинового сока? Или кофейку без кофеина?

Эмма отвечает:

– Старина Полк требует тебя к себе, Джек.

Я замираю на месте и делаю резкий вдох:

– Что? Ты же вроде говорила, что он умирает.

– Он хочет, чтобы ты взял у него предсмертное интервью, хочешь верь, хочешь нет. Чтобы вдохнуть жизнь в его некролог.

– Боже милосердный!

– Это была не моя идея, клянусь.

– Это не последнее желание – это извращение.

– Полностью с тобой согласна, – кивает Эмма, – но Аксакал уже дал добро.

– Еблан полудохлый!

– Я тебя умоляю, Джек.

– Почему я? – тупо вопрошаю я.

– Очевидно, старику нравится, как ты пишешь.

Транквилизаторов обожрался, не иначе. Я стягиваю футболку, бросаю ее на абажур и начинаю бездумно теребить резинку трусов. Эмма поглядывает на меня с опаской. Ей совсем не улыбается перспектива разбираться с голым сотрудником.

– Не увлекайся, – советует она.

– Не льсти себе. – И я отбываю в душ. Через двадцать минут я возвращаюсь в комнату – Эмма так и сидит в кресле. Не ожидал, честно признаться. Она нацепила очки для чтения и читает некролог, который я недавно вырезал из «Таймс». Обвернутый полотенцем, я стою посреди комнаты, с меня капает вода, я похож на страдающего недержанием городского сумасшедшего.

Эмма поднимает на меня глаза и взмахивает газетной вырезкой:

– Потрясающий заголовок.

– Потому я и оставил его себе на память.

Однострочный заголовок некролога гласит:

«Рональд Локли, 96 лет, друг кроликов».

Эмма говорит:

– Невозможно пройти мимо.

– Именно.

– Даже если ты, как, например, и я, не дружишь с кроликами, – говорит она и добавляет, словно читая мои мысли: – Господи, ну почему у меня не получаются такие заголовки?

Я не могу сдержаться:

– Вот тебе пример: «Макартур Полк, 88, преуспевающий симулянт».

– Джек, прошу тебя. Умоляю.

Я аккуратно опускаюсь в кресло напротив Эммы. Волосы у меня еще мокрые, и я чувствую, как капли воды стекают по левой мочке. Я молю бога, чтобы Эмма не отвлекалась на такие пустяки.

– Не волнуйся. Я поговорю с Аксакалом, – отважно заявляю я.

– Дело не только в нем, – возражает Эмма. – Мистер Мэггад тоже проявил интерес. Он ходил к старику в больницу и думает, что тот бредит, а не просто помирает.

Я с жаром начинаю доказывать Эмме, что произошло недоразумение. Рэйс Мэггад III презирает меня, он никогда бы не допустил, чтобы мне поручили такое ответственное задание, как некролог Старины Полка.

Эмма барабанит пальцами по коленке.

– Аксакал в недоумении. Я в недоумении. Ты в недоумении. Но так уж обстоят дела.

Я беру тайм-аут и собираюсь с мыслями.

– Я понял. Мэггад, этот гребаный двуличный яппи, хочет меня подставить.

– Каким образом, Джек? И зачем?

В голосе Эммы слышится сочувствие: она, очевидно, полагает, что руководство уже так надо мной поиздевалось, что дальше ехать некуда. У меня даже челюсть отвисает. Я принимаюсь разглядывать ведущую вниз дорожку редких волос у себя на животе – ну вот, уже седые появились.

Эмма прерывает молчание:

– Мне жаль, Джек. А теперь иди одевайся.

Я поднимаю глаза и смотрю на нее:

– Джимми Стома в обмен на Старину Полка.

– Не пойдет. – Она яростно мотает головой.

– Эмма, а ты знаешь, сколько я могу просидеть на бюллетене по болезни?

– Не смей мне угрожать.

– Завтра ты получишь письмо от известного дипломированного сотрудника службы здравоохранения, – не унимаюсь я, – подтверждающее всю серьезность моего состояния и мой диагноз – хронический колоректальный дивертикулез. Милая моя, к тому моменту, как я закончу свое лечение и моя трудоспособность восстановится, мистер Макартур Полк уже станет другом червей.

Эмма вскакивает – сейчас лопнет от злости:

– Поверить не могу, Джек, ты хочешь заставить врача лгать!

Я мрачно подтверждаю, что у меня есть связи в мире гастроэнтерологов.

– Но, – продолжаю я, – дай мне десять дней на Джимми Стому – и я тотчас отправлюсь к Старине Полку.

– Неделю. Больше не получишь, – сдается Эмма. – И этого разговора не было, ясно? Я вообще к тебе не приходила.

– Ясно. И ты вообще не любовалась моими обнаженными белоснежными икрами. Слушай, я собираюсь раздавить пару апельсинов – оставайся на сок.

– Как-нибудь в другой раз, – отрезает Эмма.

У двери я вдруг благодарю ее сам не знаю за что. Она убирает очки в карман и надевает шикарные «рэй-баны» с синими стеклами – новая мода среди водителей.

– Послушай, – решается она. – Я правда сожалею, что назвала тебя этим словом на букву «г».

– Брось. Мы теперь партнеры. У нас есть незавершенное дело.

– Хуан говорит, у тебя в холодильнике ящерица. Это что, правда?

– Весьма большая ящерица, да. Хочешь посмотреть?

– Ну уж нет, Джек, – сдержанно улыбается Эмма. – Хотя я не прочь услышать твою версию этой истории.

– Как-нибудь, – обещаю я, – когда не буду чувствовать себя таким ничтожеством.

11

Когда от меня ушла Анна, Карла подарила мне детеныша капского варана. Сказала, что я слишком безответствен и не смогу заботиться о щенке, или котенке, или даже о попугае. Варанам не нужно общение, только личинки жуков, вода и солнечный свет.

– С этим даже ты справишься, – уверила меня Карла.

Я назвал его Полковник Том, потому что он появился у меня в доме 21 января, в годовщину смерти «Полковника» Тома Паркера,[45] человека, который сделал Элвиса Арона Пресли королем рок-н-ролла. Карла принесла с собой террариум и коробку хрущака мучного – на первое время. Полковник Том расправился с запасами за три дня. Вскоре он перешел на сверчков, тараканов – и его уже было не остановить. Он стал воплощением существа, неудовлетворенного желудочно, машиной для поглощения пищи. Очень скоро он перерос террариум, и тогда я переселил его в пятидесятигаллонный контейнер. Все условия: блюдце с водой, опилки и даже бонсаи.

Вараны – это вам не кокер-спаниели, они не любят проявлять эмоции. Настроение Полковника Тома почти не менялось: в удачные дни он переходил от рассеянности к полному безразличию. Только во время кормежки он как-то реагировал на присутствие человека – моргал холодными глазами и кивал шишковатой головой. В остальное время он отлеживался в искусственной пещере, которую ему подарила Карла.

Однажды вечером, после нескольких бутылочек пива, я вынул его, чтобы показать Хуану, который по такому случаю предусмотрительно вооружился палкой от швабры. Мы смотрели бейсбол по телику, Полковник Том пять иннингов пролежал у меня на коленях и даже хвостом ни разу не взмахнул.

– Какой-то он высушенный, – заметил Хуан. – Дай ему попить, Джек, ahora![46]

Я налил теплого «Сэма Адамса» в пепельницу, поднес ее к чешуйчатой пасти варана, и, к моему крайнему удивлению, он робко высунул язык, нежный и розовый, как карибская улитка. Оказалось, что мой варан любит пиво. Воодушевленный, я предложил ему остатки лаймового пирога, которые Полковник Том жадно поглотил. Кусок меренги свисал у него из пасти, как щегольская белая эспаньолка. Мы с Хуаном уже порядком набрались и, естественно, пришли в полный восторг.

С тех самых пор я всегда приглашал варана на вечеринки «телек-пиво-тортик». Иногда по дороге домой забегал Хуан; бывало, он даже приводил подружек – показывал варана. Молодой варан рос быстро и вскоре стал уже больше трех футов в длину. Новый рацион вывел его из доисторического спокойствия, а его некогда плоские бока раздулись и стали напоминать бочонки. Оглядываясь назад, я думаю, что сразу должен был понять: это нездоровая перемена, хотя Полковник Том никогда раньше не пребывал в столь радужном настроении. Хуан клялся, что варан стал настоящим болельщиком бейсбола; возможно, Полковник Том не понял всех тонкостей игры, но вполне уразумел ее основные принципы. Варан лежал у меня на коленях перед телевизором, и глаза его просто сияли, но я всегда подозревал, что его вдохновляют не подвиги игроков, а пирожные и дистиллированный хмель.

Однажды поздно ночью в субботу, когда «Марлины» играли с «Доджерами», у Полковника Тома случился тяжелый приступ того, что я диагностировал как варанью икоту. Симптомы проявились вскоре после того, как он проглотил холодный «Хайнекен» и кусок сдобного немецкого штруделя, который Хуан купил в прославленной кондитерской в Ибор-Сити.

По наручным часам я замерил интервалы между судорожными отрыжками Полковника Тома: восемь секунд. От недомогания он впал в подобие летаргии, его щеки покрылись пятнами и потемнели. Хуан уже ушел домой, и мне пришлось одному оказывать помощь дрожащей рептилии. Когда я попытался погладить его морщинистую спину, Полковник Том завертелся на месте и громко защелкал челюстями. А затем как ударит меня задней лапой по щеке! До крови, между прочим.

– Ах ты, маленький неблагодарный засранец! – пробормотал я с излишней резкостью.

В ответ варан злобно поднял свою башку размером с кирпич, открыл пасть и продемонстрировал острые, как иголки, зубы. Я, как завороженный, смотрел на мутную слюну у него во рту, но тут Полковник снова зашелся в икоте, забрызгивая все вокруг. Из телевизора послышался одобрительный гул болельщиков: Гэри Шеффилд красивой петлей запустил мяч на левую трибуну, и «Марлины» проиграли девятую подачу. Полковник Том успел моргнуть одним глазом – и замертво свалился мне на колени.

Минут пятнадцать я не двигался, отчасти из-за шока, отчасти из-за того, что сверкающие челюсти варана замерли всего в каких-то миллиметрах от гульфика на моих трусах. Предсмертный укус этих клыков мог запросто отправить меня в операционную (а в больнице, подозревал я, не найдется невинного объяснения, как задохнувшийся варан оказался в такой опасной близости от моей мошонки).

Убедившись, что Полковник Том испустил дух, я принялся ломать голову, что же мне с ним делать. Прямо под балконом стоит мусорный контейнер – но такое решение показалось мне жестоким и бестактным. В конце концов, это же подарок дочери Анны. Поэтому я решил достойно проводить варана в последний путь. Но церемония требует приготовлений, а пока требовалось сохранить бренные останки, что, принимая во внимание размеры Полковника, было не так-то просто. Чтобы запихнуть зверюгу в морозилку, мне пришлось свернуть его в скрипичный ключ.

С того дня там он и спит, Полковник Том, – замороженное колечко, погребенное под формочками для льда и шоколадными батончиками «Дав». Всякий раз, когда я думаю, что надо бы похоронить беднягу, у меня начинается депрессия.

Я мучился совестью и наврал Карле – сказал, что варан выбрался из террариума и убежал. Только Хуан знает правду. Странно, что он проболтался Эмме. Наверняка она специально выведывала у него информацию, чтобы потом использовать против меня на ежегодной аттестации сотрудников. И хотя Хуан мой лучший друг, он расскажет Эмме что угодно, если только это поможет ему затащить ее в постель. Я лично всегда именно так и поступал на ранней стадии отношений с девушками.

Пожалуй, это даже хорошо, что она знает про дохлую ящерицу в моей морозилке. Возможно, это перевернет ее представления обо мне и заставит гадать, какие же еще страшные тайны я скрываю.

* * *

Макартур Полк – вылитая Смерть. Только косы не хватает.

– Он не может говорить, – сообщает мне медсестра.

– Тогда зачем я сюда пришел? – резонно спрашиваю я.

– Я хочу сказать, он не может говорить обычным способом. Из-за трахеотомии.

Старик мрачно показывает на хирургический разрез в горле; к разрезу прикреплен пластиковый клапан, похожий на кофейную чашку. Прозрачная трубка ведет от клапана к кислородному баллону у кровати.

Для интервью Макартура Полка перевели из отделения интенсивной терапии в палату. Он показывает бескровным пальцем на дверь, веля медсестре исчезнуть.

– Не утомляйте его и не сердите, – шепчет мне медсестра. – Он плохо себя чувствует. – Она успевает загородиться локтем как раз вовремя, чтобы пластмассовая утка не зарядила ей по лбу. – Иногда он вредничает. Сами увидите, – говорит она.

Как только мы остаемся одни, Макартур Полк начинает какие-то манипуляции с клапаном, и воздух проходит через голосовые связки.

– Эта маленькая штуковина в Интернете стоит пятьдесят два бакса, – хрипит старик. – А прикинь, сколько за нее дерут в больнице – три сотни! Грабители чертовы!

Его голосу не хватает силы, но сарказма в нем с избытком. Я шагаю ближе, чтобы лучше слышать.

– Садись, – командует Полк. – Где твой сраный блокнот?

Я послушно вынимаю блокнот из кармана.

– Открывай, – продолжает он. – Теперь пиши, что я был боец. Пиши, что я был смел и вынослив. Никогда не сдавался, что бы ни говорили все эти безмозглые шарлатаны. – Он шумно вдыхает воздух. – Немедленно пиши. Записывай все это в блокноте, мистер Автор Некрологов!

Пока я строчу, он успевает передумать.

– Подожди. Зачеркни «безмозглые шарлатаны». С моим везением один из этих уродов подаст в суд на мою газету за клевету. Видишь, до чего мы докатились? Они могут подать в суд на мертвеца с трубкой в горле, клянусь богом!

Макартур Полк какой-то высушенный, на голове у него немного старческого пуха, нос подернут красными прожилками, шея тонкая, а кожа как пергамент. Он напоминает новорожденного кондора, какими похваляются работники зоопарков по каналу «Дискавери».

Получив очередную дозу кислорода, он каркает:

– Мистер Рэйс Мэггад не хотел, чтобы эту статью писал ты. Как думаешь, почему?

– Думаю, я ему не нравлюсь.

В старых водянистых глазах появляется озорной медикаментозный блеск.

– Я слышал, ты обозвал его нехорошими словами на собрании акционеров. Говорят, ты задал им перцу, мистер Таггер.

– Почему вы об этом вспомнили?

– Потому что… – Старина Полк свистит, как туберкулезник. – Я настоял на том, чтобы ты писал эту статью именно потому, что Мэггад не хотел тебя и близко подпускать. Как там ты его назвал? Мне просто любопытно.

– Самозванцем, – отвечаю я.

Полк смеется под стук зубных протезов.

– Что он, что его отец – оба были хороши. А еще?

– Я, кажется, упомянул его трастовый фонд. И то, что он ни одного дня в жизни честно не отработал. И что он понимает гораздо больше в том, как подковать лошадь для поло, чем в том, как управлять хорошей газетой.

Старик шумно вздыхает:

– Бог мой, как жаль, что я при этом не присутствовал. Наверное, в тот день я был в больнице.

– Вы умирали, – напоминаю я. – Так сказал акционерам мистер Мэггад.

– Черт, в тот раз я вовсе не «умирал», как и в другие разы. Я просто отдыхал. Вешал всем лапшу.

– А сейчас умираете?

Полк униженно кивает:

– К сожалению, на этот раз все по-настоящему, мистер Таггер. Иначе я бы не стал отнимать твое время.

Я ему почти верю – выглядит он неважно. Почему-то я вспоминаю о его тридцатишестилетней жене и гадаю, о чем она может говорить в коридоре с Рэйсом Мэггадом. Старина Полк предполагает, что она стоит насмерть, не впуская его. Принимая во внимание ее будущий капитал, я в этом не сомневаюсь.

– Мистер Рэйс Мэггад собственной персоной пришел проведать меня в больнице. Интересно, зачем? – спрашивает Полк, слабо покашливая. – Посмотреть, как тут я? Почитать мне книжку? Или, может, извиниться за то, что погубил газету, принадлежавшую моей семье?

От меня он версий не дождется. Вместо этого я спрашиваю:

– Так зачем же вы продали газету «Мэггад-Фист»? Почему именно им?

Старик фыркает и отворачивается:

– Вернемся к этому вопросу попозже.

– Многие люди в редакции почувствовали себя так, будто их… предали.

Голова Полка мотается из стороны в сторону, глаза горят:

– Вот как? Предали?

– Была славная маленькая газета, мистер Полк, и мы ею гордились. А эти чужаки надругались над ней.

– Где же твоя чуткость, парень? Я же тебе сказал, что умираю?

Я слышу отчаяние в его голосе. И чувствую себя последней скотиной.

– Я не думал, что можно чувствовать себя еще хуже, – выдыхает Полк, – пока не появился ты. Черт, я бы повесился на этой треклятой кислородной трубке, если б смог дотянуться до карниза.

– Простите. Честное слово, мне очень жаль.

– А, к черту! Ты прав. Но об этом позже. Теперь, мистер Автор Некрологов, – энергично продолжает старик, – запиши, что я превратил «Юнион-Реджистер» в первоклассную газету. И не забудь перечислить награды. Давай-давай, пиши! Где-то у меня был список премий…

Вот таким образом мы общаемся около часа. Меня поражает выносливость Макартура Полка – и его тщеславие. К счастью, он не сможет прочесть мою статью, потому что у меня нет ни малейшего желания захламлять ее сентиментальным бредом умирающего. Хватит и пары-тройки предсмертных цитат.

И все же нельзя сказать, что мне неприятно или скучно. Он сварлив, резок и чересчур прямолинеен – как и положено умирающему. Не могу сказать, что день для меня пропадает зря: я провожу его в компании человека, прожившего весьма насыщенную жизнь. Восемьдесят восемь лет – есть к чему стремиться.

– Я всегда считал, что газета должна быть совестью общества, – в третий раз повторяет он. – Новости – не только прокладка между рекламой. Это основа нашего ремесла. Ты записываешь?

– Каждое слово, – уверяю я.

– Как думаешь, уже хватит на статью?

– Более чем.

– Хорошо, – хрипит Полк. – Теперь мне остается только отдать концы – и можешь приниматься за некролог.

– Не стоит торопиться из-за меня.

– Закрой свой чертов блокнот, мистер Таггер. Нам надо обсудить кое-что важное, тебе и мне. Не для печати.

Понятия не имею, о чем это он.

– Отложи блокнот, – пытается рявкнуть старик, но из горла вырывается лишь шипение и свист. Он хватается за клапан на горле и тянется к кнопке вызова. Появляется та же невозмутимая медсестра и прочищает клапан, чтобы Макартур Полк смог говорить.

– Спасибо, дорогая. – Он сжимает ее руки. Она наклоняется и нежно целует его в испещренную синими венами лысину. – Я люблю тебя, – говорит старик.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает медсестра.

Теперь до меня доходит.

– Мистер Таггер, поздоровайся с моей женой, – сипит Полк. – Эллен, это автор некрологов из газеты.

– Приятно познакомиться, – говорит Эллен Полк, пожимая мне руку. – Больше он не кидал утку? Мак, ты хорошо себя вел?

– Присядь, дорогая, – говорит он.

Они оба замечают, как изумленно я на них пялюсь.

– Вы меня не такой представляли, да? – спрашивает миссис Полк.

Именно. Я ожидал увидеть хищницу на высоких каблучках; наглую блондинку с силиконовыми сиськами и сворой прожженных адвокатов. Эллен Полк не охотница за наследством – она медсестра, которая ухаживает за стариком.

– Мы познакомились в кардиологии, – говорит Старина Полк.

– Он частенько к нам заглядывал, – добавляет Эллен.

– Она позволяла хватать себя за попку, – гордо продолжает старик.

– Только в твоих мечтах. Мак.

– Скажи правду, дорогая. Ты меня хотела.

– Да, – подтверждает она. – Не могу устоять перед парнями на искусственном дыхании. Этот сосущий звук так меня возбуждает.

Полк радостно агукает. Эллен поднимается и целует его на прощанье.

– Не уходи, останься, – просит он. – Это и тебя касается.

А затем, обращаясь ко мне, он говорит:

– Мистер Таггер, меня пришел навестить мистер Рэйс Мэггад III. Как думаешь, почему?

Я подыгрываю:

– Возможно, вы для него – фигура отца?

– Нет, он меня терпеть не может.

– Не надо так, Мак… – встревает Эллен.

– Но это правда. – Когда старик сглатывает, клапан на его горле приглушенно пищит. – Мэггад ненавидит меня, мистер Таггер, но он лижет мне задницу, потому что у меня есть кое-что, оно ему очень нужно, и он хочет заполучить это любой ценой – желательно до того, как я умру.

– И что же это такое? – интересуюсь я.

Макартур Полк смотрит на жену, та – на меня. Оба они улыбаются. Наверное, мне тоже стоит улыбнуться.

Старик говорит:

– Тебе понравится, мистер Таггер.

Знакомство с очаровательной миссис Макартур Полк напомнило мне другую молодую жену – миссис Джеймс Стомарти, которая, вполне возможно, отнюдь не была так же предана мужу. Выйдя из больницы, я внезапно решаю проверить, действительно ли вдова Джимми улетела в Калифорнию, как сказала мне на похоронах.

Все те немногие сведения, что у меня есть про Клио Рио, почерпнуты из старого номера «Спин», который я отрыл благодаря приятелю из гитарного магазина. В статье, которая появилась вскоре после выхода в свет клипа на песню «Я», говорилось, что бывшая Синтия Джейн Зиглер родилась и выросла в Хаммонде, штат Индиана. В пятнадцать лет бросила школу и вместе с двумя парнями сбежала в Стокгольм. Там заняла третье место на конкурсе талантов – вышла на сцену с обнаженной грудью и спела несколько песен «АББЫ».[47] В статье также говорилось, что она вернулась в Штаты и какое-то время была на подпевках у Шерил Кроу и Стиви Никс,[48] а потом прибилась к мелкой звукозаписывающей компании. Выскочив на волну успеха с синглом «Я», Клио Рио в одночасье уволила своего агента, менеджера, продюсера и тренера по вокалу. Причиной, как обычно, послужили «творческие разногласия». «Мне пора было осваивать новые просторы», – сказала она журналу в свои дремучие двадцать три. Ее прежний менеджер, заявивший, что однажды Клио попыталась переехать его на грузовике, сказал: «Она жадная, жестокая сука мирового уровня, но я желаю ей всего самого наилучшего».

Я приезжаю в Силвер-Бич и ставлю машину на муниципальную парковку в тени высоченного жилого здания, где я встречался с Клио. Мне удается найти место с восточной стороны дома. Прищурив один глаз, я считаю этажи до девятнадцатого. На балконе никого нет, и жалюзи закрыты.

Я достаю диск со «Стоматозником», сольником Джимми из музыкального секонд-хэнда. На обложке фотография Джеймса Брэдли Стомарти с золотистыми кудрями до плеч – в то время он косил под Роджера Долтри.[49] Джимми лежит на больничной койке, веки залеплены скотчем, из ушей, ноздрей, рта – и даже из пупка – торчат трубки.

Стоматозник – коматозник. Никто не упрекнет компанию звукозаписи в излишней утонченности.

К моему удивлению, первая песня в альбоме – акустическая. Она называется «Отступившее море», и у Джимми потрясающий вокал – на самом деле изумительный. Следующий трек – «Морская мразь в маринаде» – это нестройный металлический визг, терзающий уши двенадцать минут, долгие, как погребальная песнь. Это так отвратительно, что могло бы сойти за пародию – как будто «АС/ДС» играют «День из жизни».[50] Альбом неровный до ужаса, автор явно себе потакал – возможно, из-за избытка кокаина в студии. После пятой песни я понимаю, что больше не вынесу. Я переключаюсь на радио и невинно дремлю, убаюканный Бонни Рэйтт.[51]

Когда сирены – на юг проносятся пожарная машина и «скорая» – будят меня, уже смеркается. Я вспоминаю Макартура Полка и спрашиваю себя, не приснилось ли мне это интервью; такое со мной случалось. Тут я замечаю на пассажирском сиденье блокнот. Открываю на первой странице и вижу начертанные моей собственной рукой слова: «Теперь пиши, что я был боец…»

Выходит, это было на самом деле. Выходит, старый маразматик и впрямь попросил меня сделать то, что попросил. А это свидетельствует о том, что он, скорее всего, психически нездоров.

Мне нужна информация.

Я смотрю вверх: в квартире вдовы Стомарти горит свет. Две фигуры стоят рядышком на балконе и любуются на Атлантику.

Я достаю из бардачка полевой бинокль «Лейка» – подарок бывшей подружки. (Пожизненный член Общества Одюбона[52] надеялась поймать меня в сети, пока я изучаю жизнь птиц в естественных условиях.) Я настраиваю бинокль и две фигуры постепенно становятся резче – это Клио Рио и мед-новолосый, пропахший одеколоном молодец, которого я встретил у лифта. Похоже, пьют коктейли.

Клио в ярко-розовой бейсболке гладит феноменальную шевелюру гостя и тупо большезубо улыбается. Они поворачиваются друг к другу лицом и ставят выпивку на перила. Затем следует предсказуемый поцелуй и медленные объятия, после чего миссис Стомарти неизбежно опускается на колени, и начинаются возвратно-поступательные движения.

Джимми был для меня всем, понимаете?

Так сказала мне Клио. И так я написал в своей статье.

Я никогда не встречался с Джеймсом Брэдли Стомарти, но раз уж его, бедняги, здесь нет, я оскорблен от его имени. Я убираю оптику в бардачок и завожу мотор.

Грязно, подло, низко, мерзко, недостойно – я могу подобрать и более емкое определение для картины, которую только что наблюдал.

Как насчет «неподобающее»?

Да, пожалуй, подходит.

12

Мечта любого рыболова, яхта Джимми Стомы, пришвартована в бухте Силвер-Бич. Это тридцатипятифутовый «Кон-тендер» под названием «Рио-Рио». Буквы на корме совсем свежие – похоже, Джимми переименовал судно в честь молодой супруги.

В каюте горит свет и орет «Лед Зеппелин».[53] Я поднимаюсь на борт и барабаню по крышке люка. Музыка смолкает, и появляется Джей Берне, заполняя собою сходной трап. На нем черная майка, задубелые от морской воды шорты цвета хаки и замызганные шлепки. На вид нетрезв, по запаху – обкурен. Его обвисшие Гингричевы щеки покрыты красными пятнами, зрачки сужены до пикселя. Свой несчастный «конский хвост» он явно не расчесывал со дня похорон.

– Ты кто? – Берне моргает как жаба, только что вылезшая из болота.

– Джек Таггер из «Юнион-Реджистер». Мы встречались в церкви, припоминаете?

– Не-а.

Джей Берне широкоплеч и массивен, хотя и ниже меня ростом. Наверняка был полузащитником в колледже, пока мышцы жиром не заплыли.

– Я пишу статью про Джимми. Вы сказали, мы сможем побеседовать.

– Сомневаюсь, – бормочет он. – Как, черт возьми, ты меня нашел?

– Отчет полиции Нассау. Вы указали эту пристань как свой домашний адрес.

– Это ненадолго, – заявляет Берне.

– Чертовски хорошая яхта, – роняю я.

– Назови цену, друг. Клио ее продает.

– Можно войти?

– Да ради бога, – вяло соглашается он. Он и так еле на ногах стоит, а наш диалог, похоже, лишил его последних сил.

В каюте жуткий бардак, но хотя бы кондиционер работает. Пустой бутылкой из-под «Дьюара» я расчищаю себе место среди порножурналов и коробок из-под пиццы. Джей Берне располагается на полу, вытягивает загорелые ноги и приваливается спиной к дверце холодильника. Он заново раскуривает косяк, и я абсолютно не обижаюсь, что он не предлагает мне затянуться.

Чтобы растопить лед, я в своей обычной дружелюбной манере говорю:

– Знаете, я по дороге сюда слушал «Стоматозника». Вы ведь играли там в некоторых песнях, так?

Берне отвечает вздохом человека, страдающего запором:

– Джимми попросил.

– На обложке написано, вы были соавтором песни «Заезженный трактор».

– Так и есть, – усмехается он. – Откладываю авторские, чтобы купить «Маунтин Дью».

Я решаю, что дальше льстить бессмысленно, и меняю стратегию:

– Сколько лет яхте?

– Четыре года. Может, пять, не знаю. – Джей Берне на меня почти не смотрит. В каюте не продохнуть от пепперони и марихуаны.

– Клио сказала, что вы сами пригнали ее с Багам.

– Большое дело, – бурчит он.

– Где вы научились ходить по морям?

– На Гаттерасе. Я там вырос.

– Раньше попадали в такую переделку? – нажимаю я.

– Какую переделку?

– Вы же понимаете, о чем я. Несчастный случай при погружении. Потеря лучшего друга…

Бёрнс выпускает голубой дымок, поднимается на ноги и делает пару нетвердых шагов.

– Срать охота, – поясняет он, теряя по дороге шлепки.

Я пользуюсь антрактом и хватаю с крышки плиты последние номера «Спин» и «Роллинг Стоун» – оба журнала открыты на некрологах Джимми Стомы. Статьи очень нейтральны и в том, что касается деталей утопления, почти слово в слово повторяют друг друга. Даже цитаты Клио Рио практически одинаковые. «Джимми умер, занимаясь своим любимым делом» – в «Спин». И «Джимми умер, занимаясь тем, что делало его счастливым» – в «Роллинг Стоун».

Любопытно, что нет ни единого упоминания о том, что у нее «странно дрогнуло в душе» перед погружением мужа. Возможно, именно из-за моих вопросов на похоронах вдова Стомарти не стала пересказывать свою басню о тухлой рыбной похлебке. А вот про свое «Сердце на мели» натрепала. Я бы до крайности изумился, если бы она этого не сделала. О незаконченном сольном проекте Джимми ни в одном из журналов ни слова – небось Клио сказала им, что это неправда.

Когда наконец появляется Джей Берне с расстегнутой ширинкой и босой, я спрашиваю его, было ли у Клио предчувствие в день, когда умер Джимми Стома. Берне щурится и вперяет в меня мутный взор:

– Чего-то я тебя не понимаю, приятель.

– Она сказала ребятам из «Нью-Йорк Таймс», что умоляла его не нырять. Что у него было пищевое отравление, мол, ему было так больно, что он едва смог надеть акваланг.

Хотя мозг Бернса и затуманен, он чувствует подвох.

– Если уж кто и знал, – бормочет он, – то Клио.

– А Джимми ничего вам не говорил перед тем, как вы пошли в воду?

– Он не был нытиком. Мог сломать себе шею и ваше не пикнуть. Таким был Джимми.

Бернс задергался. Он выплевывает косяк и тянется поверх моей головы за пачкой «Мальборо», которая валяется рядом с магнитолой. Он выкуривает полсигареты, прежде чем снова открывает рот:

– Блядь, как же я устал.

– Выпить есть? – спрашиваю я.

Бернс смотрит на меня тяжелым взглядом.

– Не напрягайтесь, Джей. Я сам возьму.

Грязь в каюте просто несусветная, и воняет ужасно. Я проталкиваюсь мимо Джея к холодильнику. Холодное пиво избавляет меня от кислого привкуса во рту.

– Говорю тебе, лучше уж ты Клио спроси. Она тебе поможет.

– Эти обломки, к которым вы ныряли, – что это был за самолет? Клио точно не знала.

Чтобы показать свое недовольство, Бернс звучно выпускает газы.

– «ДС-6», – говорит он.

Сигарета болтается в углу рта.

– Она сказала, что это был самолет с наркотой.

– Двадцать лет назад, приятель. Теперь там Диснейленд для омаров.

Бернс заставляет себя встать и приваливается к трапу – он решил не садиться, пока я не уйду. Полагает, что, если простоит достаточно долго, я пойму намек.

– Вы видели, как Джимми плавает вокруг самолета?

– Самолет развалился на части, приятель.

– Да, Клио говорила. Но вы видели Джимми?

– Мы нырнули с яхты вместе. Он поплыл в одну сторону, я – в другую.

– А как была видимость?

– Отстой. Всю ночь дул ветер в двадцать узлов, все дно взболтало. – Бернс выуживает пиво из холодильника. Судя по его движениям, он потерял терпение и, возможно, самообладание.

Чтобы немного его утихомирить, я достаю блокнот. На лице Бернса смесь тревоги и отвращения.

– Странно, – замечаю я будто про себя.

– Что?

Бернс пытается подсмотреть, что это я пишу.

– Чтобы ветер в двадцать узлов дул всю ночь в августе, – поясняю я. – Как-то нетипично для Багам.

Джей Бернс присасывается к своему пиву и пожимает плечами.

– А когда вы погружались на следующий день, – продолжаю я, – стоял мертвый штиль.

– Это же острова.

– Значит, последний раз вы видели Джимми живым, когда прыгали с яхты?

– Хвост самолета ярдах в пятидесяти от носовой части. Время от времени я видел пузырьки, и все. На дне была муть жуткая, я же говорю.

– Джей, как вы думаете, что там случилось?

– Я?

Фонтан его красноречия иссяк. Бернс из последних сил пытается растрясти свой мозг. Он не хочет сболтнуть лишнего – того, что разойдется с его показаниями властям или с тем, что мне наговорила Клио. Взгляд его напряжен, лоб наморщен. Он похож на пьяного водителя, который проходит тест на алкоголь.

Я его подталкиваю:

– Джей, я никак не могу понять. Джимми был опытным дайвером…

– Что ты хочешь сказать? Любой может далеко заплыть и заблудиться. Такое случается, – говорит он. – Копы из Нассау говорили, они такое видели сотни раз. Может, у него кончился кислород, а может, случился сердечный приступ, когда он поднимался. Кто знает?

– Наверное. Но все равно странно.

Бернс хмурится:

– Все вы, говнюки, одинаковы. Любите копаться в дерьме. Господи, Джимми умер. Мой лучший друг! Муж Клио! Он умер, а ты тут пытаешься высрать из этого тайну, чтобы твою газету лучше покупали.

Я мог бы возразить мистеру Бернсу, объяснить, что дни, когда заголовки влияли на продажи, уже давно прошли; что серьезные деньги газеты получают от подписчиков, а не от розничной торговли. Я мог бы сказать ему, что большинство изданий желтой прессы, кормящихся сенсациями, давно вымерли и что основной тон современной американской журналистики – умеренность и почтительность.

Но, к сожалению, он не дает мне шанса. Он внезапно бросается на меня, и мы начинаем мотаться по каюте из стороны в сторону, раскачивая лодку. Он тяжелее меня по крайней мере фунтов на пятьдесят, но, к счастью, набрался по самые жабры, так что быстро выдохнется, да и реакция у него не ахти какая. Я еще помню пару приемчиков со школьных времен и двумя быстрыми движениями высвобождаюсь и усаживаю Джея Бернса на его толстую задницу. Он бьет меня ногами по голеням, я падаю на спину и ударяюсь головой об дверь.

Бернс пытается встать, даже успевает подняться на одно колено, но тут я прыгаю на него. На этот раз я двигаю ему локтем по носу, и он уже не поднимается. Кровь из него хлещет, как из раненого кабана. Я сажусь ему на грудь, упираюсь коленом ему в пах и завожу обе его руки ему за голову.

Наклоняюсь к нему и говорю:

– Джей?

– Хухггн.

– Ты меня слышишь?

Злость его прошла. У него остается только одно желание – дышать, не глотая собственную кровь.

– Сколько тебе лет, Джей?

– Чта-о?

– Простой вопрос, Джей. Сколько?

Бернс фыркает, чтобы прочистить нос.

– Сорок, – бормочет он.

– Ты еще очень молод. Джей, я с тобой разговариваю.

– Да, что?

Я сообщаю ему, что Кафка не дожил до своего сорок первого дня рождения. Бернс вопросительно моргает:

– Это кто?

– Франц Кафка, очень известный писатель. Прославился только после смерти.

– Что он писал, песни?

– Нет, Джей. Книги и рассказы. Он был экзистенциалистом.

– По ходу, ты мне нос сломал.

– Угадай, кто еще откинулся в сороковник? Эдгар Аллан По.

– Про этого я слышал, – говорит Бернс.

– Он совсем свихнулся. Никто точно не знает, что с ним случилось. Когда у тебя день рождения?

– В октябре.

– Мне больно сознавать, Джей, что тебе отмерено больше времени на этой планете, чем Джону Леннону.[54] Разве это правильно?

– Леннону? – Бернс наконец-то забеспокоился. – Ему было сорок, когда тот придурок его застрелил?

– Ага, – подтверждаю я. – Столько же, сколько тебе.

– Ты откуда все это знаешь?

– Как бы я хотел этого не знать, Джей. Клянусь богом. Как бы мне хотелось выкинуть эти мысли из головы. Это ты убил Джимми Стому?

– Нет! – Он приподнимает голову, и его воспаленные глаза широко распахиваются.

– Это сделала Клио?

– Быть такого не может, – выдыхает Бернс, но теперь не так горячо. Он смотрит на меня взглядом, который я уже видел сотни раз. Точно так же на меня смотрел Оррин Ван Гелдер во время нашего первого интервью: он пытался выяснить, как глубоко я успел раскопать.

Обдолбанный клавишник Джей Бернс задается сейчас тем же вопросом.

– Дай мне встать, – просит он. Скоро ему не понадобится мое разрешение. Он быстро восстанавливает силы и вот-вот стряхнет меня с себя.

– Как называлась яхта, – спрашиваю я, – до того, как Джимми женился на Клио?

Бернс извивается в моих объятиях, но все равно хихикает:

– «Плавучая богадельня».

– Ого. Странно.

– Почему странно? – гневно вопрошает он. – Дай мне встать, черт тебя дери.

– Странно, что человек, который хотел забыть о музыке, назвал яхту в честь своего альбома.

– Приятель, ты сам не знаешь, что за чушь порешь. Кто сказал, что Джимми решил завязать с музыкой?

– Его жена.

– Да ладно?

– Она-то должна знать. Ты сам говорил.

До того как Джей успевает стряхнуть меня с себя, я встаю. С моей помощью он встает на ноги и в ответном жесте доброй воли поднимает с замусоренного пола мой блокнот. Хвост растрепался, сальные волосы свисают жидкими сосульками. Я протягиваю ему визитку, где указан мой прямой телефонный номер в «Юнион-Реджистер».

– Это еще зачем?

– На случай, если захочешь рассказать мне что-нибудь еще про Джимми.

– Это вряд ли, – говорит Бернс, но карточку сует в карман. – Извини, что на тебя набросился, приятель. Неделя была паршивая.

– Ничего страшного. Извини за нос.

– Что за дерьмовый способ попасть в «Роллинг Стоун» – «бывший „Блудливый Юнец“, который был с Джимми Стомой во время последнего погружения»! – Бернс сплевывает в раковину. – Они десять лет не упоминали мое имя.

Мы поднимаемся из каюты на долгожданный свежий воздух. На палубе снежно-белая цапля расправляет шею в предчувствии кормежки.

– Это Стив. Джимми назвал его в честь Тайлера. Говорил, у него ноги такие же тощие.

– Расскажи мне про сольный проект Джимми.

– Откуда ты?… – И быстро поправляется: – А, про альбом? Да он даже примерно не закончен – Джимми уж сколько лет с ним возится на Эксуме. Оборудовал студию в домике на пляже, но никогда не проводит в ней больше двух часов. Невозможно работать, когда кругом такая красивая голубая agua.[55]Джимми, можно сказать, живет на этой яхте.

Я спрашиваю Бернса, сколько песен закончено.

– Ни одной, – отвечает он. – Джимми просто валял дурака со своим «гибсоном».

– Без музыкантов? Без подпевок?

– Ага. Только Джимми, говорю же.

Я всегда поражаюсь, как болваны вроде Джея Бернса, потрепанные и обдолбанные, могут каким-то непостижимым образом найти в себе силы для того, чтобы солгать. Как будто у них в башке есть специальный отсек для хранения брехни.

– У альбома было рабочее название? – спрашиваю я.

– Угу, штук пятьдесят. Каждую неделю менялось.

– И в то же время он продюсировал новый альбом Клио?

Бернс хочет ответить, но передумывает.

– И что ты будешь теперь делать, Джей?

– Не знаю. Ей для «Сердца на мели» нужен клавишник. Я сказал, что могу помочь.

– Я не об этом.

– Значит, я опять не въехал, – говорит он.

– Тебе надо отдохнуть, приятель.

Я спрыгиваю с «Рио-Рио». Стив вскрикивает и улетает с палубы. Бернс кричит мне вслед:

– Подожди, приятель, хочу кой-чего у тебя спросить…

Он перегнулся вперед, вцепившись в планшир. Понизив голос, спрашивает:

– Мне просто интересно. Билли Престон[56] – слыхал про такого?

– Конечно. Он играл с «Битлз».

– Это мой герой, приятель. Он не… ну ты понимаешь… он пережил сороковник?

– Да, Билли жив-здоров.

– Иди ты! А Грегг Оллмен?[57]

– Держится, – отвечаю я. – Ему уже почти пятьдесят пять.

Джею Бернсу явно полегчало.

– Спасибо, – говорит он. – Я не шибко слежу за новостями.

13

Рано утром я отправляюсь в редакцию, где собираюсь ненавязчиво украсть статью у Эвана, нашего стажера.

Я слышал по радио, что бывший мэр Беккервилля скончался «после продолжительной болезни». Бывший мэр Беккервилля – не кто иной, как тупой мешок с дерьмом по имени Дин Райалл Жульворт, погоревший на коррупции и аморальном поведении. Он организовал поблажки для заведений, оказывающих взрослым мужчинам услуги определенного рода. Однажды он получил взятку в виде секса по-быстрому (две минуты!) за разрешение открыть «массажный салон» рядом с детским садом. Он провел бы в тюрьме гораздо дольше трех недель, но у него нашли рак в последней стадии и выпустили условно-досрочно.

Я уверен, что в некрологе Дина Жульворта следует указать без преуменьшения – чем грешит «Юнион-Реджистер» – все его проступки. Эмма же считает, что публиковать подробный отчет о жизни мерзавца жестоко. Она говорит, что это неуважение к скорбящим родственникам. Я уверен, дай Эмме волю, в некрологе Никсона Уотергейт был бы упомянут лишь вскользь, а то и вовсе забыт.

Эван особо не расстраивается, когда я забираю у него материал.

– Хорошо, Джек, – дружелюбно говорит он, – но за тобой должок.

Эван долговязый и какой-то бледный, волосы растрепаны, как это сейчас модно. У него нет намерения становиться профессиональным журналистом после колледжа, но он мне все равно нравится.

– Мистер Жульворт – один из тех вороватых шмуков,[58] которые заслуживают, чтобы их спровадили в могилу пинком под зад. – Я считаю, надо Эвану объяснить. – Лучше этим займусь я, а не ты. Эмма наверняка поднимет скандал.

– Да уж, ты и Эмма! – кивает Эван.

Однажды за пивом он, основываясь на наших «горячих» перепалках в редакции, предсказал, что мы с ней станем любовниками. Я даже не смог заставить себя отбрить мальчишку – настолько это смехотворно.

Сегодня ему такое с рук не сойдет.

– А ну-ка убери с лица эту самодовольную ухмылку, – рявкаю я, – если не хочешь остаток лета писать про свадьбы.

Эван ошеломленно бормочет извинения и смывается. Я залезаю на кладбище, откапываю и распечатываю самые наиподробнейшие и беспощадные статьи про некогда большую политическую шишку Беккервилля.

Сделав пару звонков, я начинаю писать:

Дин Р. Жульворт, долгое время бывший мэром Беккервилля и снятый с поста после сексуального скандала и предъявленных ему обвинений в коррупции и получении взяток, скончался в четверг после двух лет борьбы с раком на 62-м году жизни.

«Мне наплевать, что говорят. Он сделал много хорошего для города, – сказала Миллисент Бухгольц, служившая исполнительным секретарем у Жульворта почти все четырнадцать лет его пребывания в мэрии. – Дин совершил несколько промашек, но расплатился за них сполна. Мы не должны забывать все те полезные и благопристойные дела, что он свершил для города».

Жульворт занимал пост мэра с 1984-го по 1998-й, основными его достижениями за эти без малого пятнадцать лет стали: ресторанный дворик в торговом центре Беккервилля и увеличение протяженности велосипедных дорожек в городе почти на три мили.

Два года назад Жульворта признали виновным в том, что он, будучи членом комиссии по зонированию, продал свой голос в обмен на услуги проституток, нанятых владельцем массажных салонов из Майами, магнатом Виктором Рубеллой. Рубелла и три нанятые им для дачи взятки девушки признали себя виновными и на суде выступили против Жульворта.

Чтобы вынести решение, присяжным потребовалось всего девятнадцать минут. Мэр был отстранен от должности и приговорен к шести годам тюремного заключения. В тюрьме у него обнаружили злокачественную опухоль в правом легком и освободили досрочно.

Член городского совета Фрэнклин Поттс заявил, что Жульворт «чувствовал себя премерзко» из-за того, что навлек на город такой позор. «Как раз в прошлые выходные он сказал мне: „Фрэнки, я знаю, что поступил неправильно, но теперь мне предстоит ответить за это перед Спасителем“».

Бывший мэр говорил своим друзьям, что «обрел Господа» за те 22 дня, что провел в камере…

Пожалуй, хватит. Когда Эмма появляется с ежедневного совещания редакторов, я уже успел набросать четырнадцать дюймов. Я предвкушаю вспышку бешенства, но Эмме, похоже, не до меня. Просмотрев статью, она говорит только:

– Убери «опухоль», Джек. Напиши, они нашли «аномалию» у него в легких.

– Договорились.

Я ликую, однако во власти подозрений.

Эмма уныло добавляет:

– Тебе понравится, Джек. Старину Полка сегодня утром выписали.

– Логично.

– Врачи говорят, что это чудо.

– Он меня провел, – признаю я. – Выглядел он кошмарно.

– Как прошло интервью?

– Ты знаешь, весьма интересно. – Я в жизни не был так сдержан в оценках. Эмму удар бы хватил, узнай она правду.

– Эй, у меня идея, – говорит она. – Не хочешь пообедать?

Мои голени словно бейсбольной битой отмутузили – спасибо Джею Бернсу. Я ковыляю до раздела Спорта, выуживаю Хуана и веду вниз в кафетерий. Покупаю ему рогалик и утаскиваю к столику в углу зала, где нас никто не услышит.

– Значит, так, – начинаю я. – Во-первых, ты рассказал Эмме про моего дохлого варана.

– Это секрет? Друг, я эту историю всем рассказываю.

– Это очень важно. Ты можешь вспомнить, с чего вдруг зашел разговор? Где вы были? Что делали?

Хуан притворно морщит лоб:

– Разговор про варанов или про тебя?

– Это не смешно. Думаешь, это смешно? Речь о моей карьере, а ты вмешиваешься.

– Не обижайся, Джек, но…

– Лучше промолчи.

С раздражающей аккуратностью Хуан режет рогалик на Две идентичные половинки.

– Прости, Джек. Я не знал, что не должен рассказывать про Полковника Тома. Но признай, история потрясная.

– У тебя есть и получше, – замечаю я, – про тебя самого. По твоим историям, Хуан, можно кино снимать.

Его карие глаза вспыхивают.

– Ну да. Только Эмме, кажется, не так уж интересна история моей жизни. Почти все наши разговоры сводятся к тебе.

Я так и знал. Вот же стерва!

– Она ищет грязное белье, – объясняю я. – Хочет состряпать обвинения против меня; видишь ли, ежегодная аттестация сотрудников уже не за горами…

По выражению лица Хуана я понимаю, что он собирается задать мне вопрос, который он задавал мне уже не раз: «Что еще они могут тебе сделать, Джек?»

Я выдаю ему свою последнюю теорию:

– Зуб даю: она хочет, чтобы меня перевели либо в «Очерки», либо в «Бизнес». Что еще ты ей рассказал?

– Ничего такого, что она сможет против тебя использовать. Ручаюсь.

– Не будь так уверен. Она коварнее, чем кажется.

– Нет, она не такая, – возражает Хуан.

– Ты сам себя послушай!

– То, что ты превратил варана в эскимо, не может стать основанием для понижения в должности.

– Нарушение общепринятой морали, мой друг, можно интерпретировать как угодно. Не будь таким наивным.

– По-моему, ты ошибаешься насчет Эммы.

Я от хохота практически вою.

Хуан хладнокровно намазывает рогалик сыром.

– Учитывая то, что я знаю о женщинах – а я о них знаю куда больше тебя, Джек, – легко допустить, что ты ошибаешься. Эмма не собирается тебя уничтожать. Просто сейчас ты представляешь для нее проблему, и она пытается разобраться, что к чему.

Это уже слишком. Как спорить о женщинах с парнем, который встречается (помимо моего редактора) с хирургом, фигуристкой и заводилой болельщиков? Я перегибаюсь через стол и шепчу:

– Она пригласила меня на обед.

– И что? Возможно, она предложит заключить перемирие.

– Вряд ли. Наверняка это ловушка, – возражаю я. – Ты же слышал про троянского коня. А это троянская киска.

Из всех моих знакомых журналистов у Хуана самые изысканные манеры. С рогаликом покончено: на столе ни единой крошки, на его лице ни следа сыра.

– А ты знаешь, – спрашивает он, – что она не пила никаких лекарств, кроме аспирина, до того дня, как ты появился в ее отделе? Теперь она принимает по две таблетки валиума в день, а то и больше.

– Она выбрала не ту профессию, Хуан. Я хочу помочь ей выкарабкаться. – Из-за этих таблеток я чувствую себя виноватым; да что уж там – дерьмом последним я себя чувствую. – Я не хочу обедать с ней, потому что мне следует держать дистанцию. Для ее же блага я должен оставаться груб и неприступен.

Хуан скептически улыбается:

– Так представляет себе суровую любовь сержант Таггер?

– Что-то вроде того.

– Признай, что ты просто-напросто испугался. Некроман испугался маленькой Эммы.

– Это смешно.

– Не волнуйся, Джек, она не кусается, – холодно говорит он. – Даже если очень ласково ее об этом попросить.

Так мы ни до чего хорошего не договоримся.

Сделай мне одолжение, – прошу я, – не говори больше с Эммой обо мне.

– Как скажешь. Но тогда у нас появится куча свободного времени, а делать-то нам особо нечего.

Хуан лукаво улыбается.

– Да ладно тебе. Ты думаешь, я поверю, что вы с Эммой еще не спариваетесь, как мартовские кошки?

Он пожимает плечами:

– Я уже тебе говорил, она не такая, как все.

– Лесбиянка?

– Не-а.

– Фригидная?

– Не думаю, – отвечает он.

– Что же тогда?

– Разборчивая, – говорит он, вставая, – или у нее слишком много проблем. Спасибо за рогалик, Джек, но мне пора за работу – «Дельфины» только что подписали контракт с защитником, у которого нет ни судимостей, ни пристрастия к наркотикам. Это суперновость.

– Что мне делать с обедом?

– Замолви словечко за своего любимого кубинца, – подмигивает мне Хуан. – Расскажи ей про мой гигантский член.

В полдень я делаю вид, что вишу на телефоне, дабы отклонить предложение Эммы подвезти меня. Я говорю, чтобы она шла без меня, я, мол, присоединюсь позже – мне необходимо обдумать стратегию поведения с ней. Но в голове у меня путаница, и я ухожу из редакции без всякого плана.

Сотрудники редакции в «Гриль у Мэки» обычно не заглядывают. Я захожу в ресторан и вижу Эмму; поразительно – она пьет белое вино. Я бесстрашно заказываю себе импортного пива. Мы ведем мучительную светскую беседу, пока не является официант. Эмма заказывает салат из тунца, а я – отбивную средней прожарки.

Как только мы снова остаемся одни, Эмма говорит:

– Сегодня у меня был неожиданный посетитель. Рэйс Мэггад.

– Мой герой.

– Он приходил поговорить о тебе, Джек.

– А я не хочу говорить о нем. Я хочу поговорить о тебе, Эмма, в особенности о твоих пальцах ног.

Она аккуратно ставит бокал с вином на стол. Ее щеки розовеют, но она предпочитает промолчать.

– Знаешь, в то утро, когда я к тебе заезжал, я обратил внимание на твои пальцы ног. У тебя ногти были разноцветные – красные и оранжевые, как мармеладки. Честно говоря, это стало для меня откровением, – говорю я. – Заставило подумать, что некоторые мои выводы ошибочны.

– Джек.

– Да?

– Зачем ты это делаешь? – спрашивает она. Голос не дрожит, в нем нет и следа обиды; ее взгляд пронзает как лазер.

Я не могу внятно объяснить, зачем так назойливо подтруниваю. Видимо, нервы. Неловкость. Смущение. Но почему?

Поэтому я и не хотел оставаться с ней наедине. Именно этого я и опасался.

– Мы выбрали жесткую профессию, Эмма; за это приходится платить. Посмотри на меня. Когда-то со мной можно было общаться. У меня случались припадки обаяния. Я умел сочувствовать людям. Ты, наверное, не поверишь, но у меня были нормальные отношения с друзьями, сослуживцами и любовницами. Теперь это в прошлом… передай, пожалуйста, банановый хлеб.

– Рэйс Мэггад думает, что ты опасный человек.

– Я бы что угодно отдал, чтобы это стало правдой.

– Но он тем не менее хочет, чтобы именно ты писал некролог Старины Полка. Он приходил в редакцию, чтобы «заверить меня» – так он выразился, – что нет никакого негласного указания начальства не пускать тебя на первую полосу.

– И ты знаешь, что это полная туфта.

– Да, – кивает Эмма, – вот почему я в недоумении. И вот почему я пригласила тебя на обед.

Я со смаком объясняю: Макартур Полк требует, чтобы я писал его некролог, поскольку это бесит Рэйса Мэггада III, которого старикан ненавидит почти так же сильно, как ненавидел Рэйса Мэггада II.

– Почему? – интересуется Эмма.

– Ты внимательно читала нашу газету в последнее время? Или любую другую газету, принадлежащую «Мэггад-Фист»? Все они превратились в лишенное дара речи дерьмо, скопище ошибок, рекламных уловок и картинок. Старик понимает, что, продав газету, перешедшую ему по наследству, он отдал ее на заклание. Он мучается и злобствует, к тому же он достаточно богат и может себе позволить поиграть на нервах этих ублюдков.

– Это он тебе сказал? – тревожно спрашивает Эмма.

– И в выражениях, не подходящих для печати, – подтверждаю я. – Но самое интересное – это почему на самом деле молодой Рэйс Мэггад оторвался от своего поло, чтобы посетить тебя. Он намерен проследить, чтобы Макартур Полк получил такой некролог, какой ему угодно. Почему? Потому что молодой Рэйс Мэггад хочет, чтобы старик продал свою долю в «Мэггад-Фист» обратно компании, прежде чем умрет, или по крайней мере оставил такое распоряжение.

Эмма окаменела.

– Ходили слухи, что кто-то пытается взять контроль над компанией. Кто-то не из членов семьи Мэггад.

– В точку.

– Кто?

– Пара иностранных фирм. Полк говорит, что у Рэйса от страха случилось хроническое несварение.

– А что старику нужно от тебя?

– Помимо некролога на первой полосе, в котором он будет изображен как нечто среднее между Беном Брэдли[59] и святым Франциском Ассизским, практически ничего, – складно вру я. – Совершенно ничего, честно.

– Нас используют, – уныло замечает она.

– Меня больше, чем тебя, Эмма.

– По сути, просто два богача хотят перегрызть друг другу глотки.

– По сути, да, – соглашаюсь я.

Эмма мрачнеет и как-то съеживается. Она понимает, что влипла в гадкую историю, которая не имеет ничего общего с честной журналистикой. То, что я играю ключевую роль в этой ситуации, тем более приводит ее в смятение.

– В колледже про такое не рассказывают, – замечает она.

– Если б рассказывали, кто бы поверил?

– Да уж точно не я. – Эмма пусто смотрит на свой салат.

– Но есть и хорошая новость, – говорю я. – Возможно, нам еще лет пять придется ждать, пока Старина Полк наконец откинет копыта. Нас обоих к тому времени может уже не быть.

Она поднимает на меня глаза:

– Что?

– Мы будем обретаться на более тучных пастбищах. – Я отделываюсь риторикой.

– А пока ты напишешь некролог и сохранишь до поры до времени. Пожалуйста, Джек?

– Ладно. Твоя взяла.

Черт, ничего не могу с собой поделать. Мне жаль девчонку.

Мы едим в любезном молчании. А после еды заказываем кофе, и Эмма просит счет – обед оплатит газета. Она спрашивает про Джимми Стому. Дело движется черепашьим шагом, хотя есть некоторый прогресс, говорю я. Я знаю, что не стоит упоминать маленькую разборку с клавишником Джимми, но не могу отказать себе в удовольствии и рассказываю об оральных трудах вдовушки на балконе.

Настроение у Эммы улучшается.

– Значит, ты был прав, это она пришила мужа!

– Вполне возможно. Но у меня пока слишком мало доказательств.

– Да брось ты. Нет никаких сомнений, что у нее был мотив.

– Нет, Эмма, у нее был член во рту. А одно не всегда следует из другого. Клио не из тех, кто убивает из-за любви, Клио должна заботиться о карьере.

Мятная конфетка прилипла к коронке, и говорю я не слишком внятно. Эмма наблюдает, как я довольно неучтиво пытаюсь выковырять леденец, и смеется.

– Это нехорошо, – говорю я. – Мы никак не можем быть друзьями.

– Ты прав.

– В основе наших отношений лежат враждебность, недоверие и обоюдное отсутствие уважения.

– Так и должно быть, – игриво отвечает Эмма.

Хватит, велю я себе.

– Сколько валиума ты сегодня приняла? – спрашиваю я. Она смущается.

– Ты приняла таблетку перед обедом, так?

– Нет… да, мне пришлось, – бормочет Эмма. – Откуда ты знаешь?

Я перегибаюсь через стол и беру ее за руку. Трудно сказать, кто из нас ошарашен больше.

– А теперь послушай, – говорю я. – Я этого не стою. И работа этого не стоит. Сейчас мы вернемся в редакцию, и ты сразу пойдешь в туалет и спустишь маминых маленьких помощников[60] в унитаз. Недопустимо, чтобы ты сидела на таблетках.

– Ты не понимаешь, Джек. Не можешь понять.

– Сними туфли. Это приказ.

– Не сниму.

– Эмма, я считаю до трех.

– Ты что, спятил?

А через секунду я стою на коленях под столом и в каждой руке держу по серой лодочке Эммы. Она прячет босые ноги под стул и поджимает пальцы, но я вижу, что она перекрасила ногти – в миниатюрную черно-белую шахматную доску!

Широко улыбаясь, я вылезаю из-под скатерти.

– У тебя все будет хорошо! – восклицаю я.

Эмма со всей дури бьет меня кулаком по носу.

14

Эмма попросила меня не показываться в редакции, пока кровь не остановится и не спадет отек. Поэтому я сижу дома за ноутбуком и стараюсь не смотреть в зеркало. Календарь сообщает, что у меня есть восемь дней, чтобы избежать участи Оскара Уайльда, который умер нищим и опозоренным в сорок шесть лет. Когда-нибудь я поблагодарю Анну за предупреждение. Мой сорок седьмой день рождения будет через неделю, считая с завтрашнего дня. Я могу похвастаться 514 долларами на счету и носом размером с баклажан.

Мать позвонит в день рождения, но рассусоливать не станет. Я уже достал ее расспросами, но я не могу перестать думать о том, что она выдала в прошлый раз: она узнала про смерть моего отца «много лет назад» из некролога в газете.

Так как поиск по базе в редакции ничего не дал, мне остается только положиться на свое умение обращаться с телефоном и на милость незнакомцев. Я начинаю с того, что составляю список городов, где мать жила в течение сорока трех лет после ухода Джека-старшего. В хронологическом порядке: Клируотер, Орландо (там я ходил в старшие классы), Джексонвилль (там мать познакомилась с отчимом), Атланта, Даллас, Таллахасси и, наконец, Неаполь.

Если мать ничего не путает, получается, что мой старик умер по крайней мере двадцать лет назад. Значит, три последних города автоматически отпадают. Двадцать лет назад мать с отчимом жили в Атланте, и именно оттуда я и начну – позвоню на кладбище «Джорнал-Конститьюшн».

Как только я говорю, что я их собрат журналист, меня переключают на деловитую библиотекаршу с мягким южным акцентом. Она просит меня подождать, пока сама вручную перебирает статьи докомпьютерного периода – вырезки, разложенные по алфавиту. Я жду. У меня потеют ладони, сердце бьется о ребра – и в какой-то миг просветления я решаю повесить трубку. Какая разница, преставился мой отец в тридцать пять или в девяносто пять – я его даже не помню! У нас нет ничего общего, кроме имени и крови; любая другая связь между нами иллюзорна, она – слепой плод моего воображения.

Но я не вешаю трубку. Библиотекарша возвращается к телефону и извиняется: она не может найти ни одной публикации некролога о человеке по имени Джек Таггер, а также ни одной статьи, где бы упоминалась смерть этого человека.

– Всегда есть вероятность, что бумаги лежат не в той папке. Я могу просмотреть раздел Смертей на микрофильмах, – предлагает она. – Когда это случилось?

– Знал бы – не звонил вам, – говорю я. – Большое спасибо.

Я звоню во «Флорида Таймс-Юнион» в Джексонвилле, «Орландо Сентинел», и «Клируотер Сан» – никаких результатов. Ни некрологов, ни заметок, ни статей – ничего о Джеке Таггере. Я спрашиваю себя, уж не переоценил ли я искренность своей матери. Может, она выдумала этот некролог отца в газете? Может, она хотела, чтобы я затеял Долгие, заведомо бесплодные поиски и отстал от нее.

Если так, то я попался на крючок, как голодный карп. Два часа висел на телефоне – и в результате фиг с маслом. Так мне и надо.

Я набираю номер матери. Трубку снимает Дэйв, мой отчим. Мы начинаем пустой разговор про его неудачи в гольфе, пока он не переходит, как обычно, на Тайгера Вудса.[61] Он признает феноменальные успехи молодого человека, но при этом опасается, что Тайгер Вудс подстрекает тысячи юных представителей национальных меньшинств заниматься гольфом, а это значит, что рано или поздно некоторые из них получат доступ в любимый загородный клуб моего отчима и надерут задницы белым протестантам.

– Я ничего не имею против черных, – говорит Дэйв, – но, Джек, посмотри вокруг. Они уже подмяли под себя баскетбол, заполучили футбол, побеждают в беге. Могут они оставить нам хоть что-то? Хоть в каком-нибудь спорте мы можем побеждать, черт возьми? Не пойми меня неправильно…

– Ну что ты, – говорю я. Без толку спорить – Дэйв стар, упрям и дремуч.

– …не пойми меня неправильно, Джек, но что им может нравиться в гольфе? Господи боже, там даже не надо бегать. Просто ходишь или ездишь на картах по солнцепеку – разве это может им нравиться?

– Мама дома? – перебиваю я.

– Джек, ты знаешь, у меня нет никаких предубеждений… Боже упаси!

– …и, как ты знаешь, мы с твоей матерью делаем щедрые пожертвования в этот Фонд негритянских колледжей. И никогда не пропускаем передачу Лу Роулза.[62]

– Дэйв?

– Но что меня больше всего беспокоит насчет этого Тайгера Вудса – а бог свидетель, он одаренный спортсмен, – что меня беспокоит, Джек, это идея, которую он внушает молодым, что гольф – это игра для, как бы это сказать… для масс.

– Дэйв, мать дома?

– Она ушла за продуктами.

– Могу я задать тебе вопрос?

– Конечно, Джек.

– Не подумай, что я хочу сменить тему.

– Хорошо, хорошо.

– Она когда-нибудь говорит про моего старика?

– Хммм.

– Потому что она сказала мне, что он умер, – продолжаю я. – Она сказала, что прочла об этом в газете много лет назад. Ты случайно не помнишь, когда это было?

Тишина в трубке. Не похоже на Дэйва.

– Хотя бы приблизительно, – говорю я. – Мне просто интересно, Дэйв. Ты же понимаешь.

– Конечно. Он ведь твой биологический отец и все такое. Просто…

– Что?

Он покашливает. Как бы я хотел сказать, что мне неудобно ставить его в такое положение, но я молчу. Дэйв занимался сетевым маркетингом в компании «Эмвей», поэтому его невозможно сбить с толку.

– Когда мы с твоей матерью поженились, – наконец говорит он, – мы заключили уговор. Неписаный контракт, если хочешь.

– Продолжай.

Мы договорились, что не будем говорить о прошлых… как бы это сказать… связях. Никогда. Это касается бывших любовников, мужей, подружек, жен… всех бывших. Кто прошлое помянет, тому глаз вон.

– Понятно.

– Мы ведь с твоей матерью уже не были детьми, когда познакомились. Мы уже пару раз обжигались. Бегали за радугами.

– Я понимаю, Дэйв.

– Ничего хорошего не выйдет, если начинаешь копаться в прошлом, – мудро замечает он.

– То есть ты хочешь сказать «нет», я правильно понял? Она никогда не упоминала моего старика. Ни разу.

– При мне нет, Джек. Уговор есть уговор, – отвечает он. – Передать ей, что ты звонил?

Перерыв в отделе фотографии начинается в пять часов. Мы с Карлой встречаемся в кафе в том же супермаркете. Люди поворачивают головы, завидев ее вдохновленный Везувием цвет волос – а может, смотрят на мой малиновый нос. Вполголоса я описываю ей сцену на балконе Клио Рио. Карла безуспешно выспрашивает подробности. Она явно разочарована, что предметом страсти вдовы был не Рассел Кроу, не Леонардо Ди Каприо и не один из «Бэкстрит Бойз»[63] – ни у кого из них нет такой прекрасной шевелюры, которую я ей красочно описал. Карла обещает прошвырнуться по окрестностям и пособирать слухи. Она сообщает мне, что Клио обычно тусуется в клубе «Туда-Сюда»; это в Тетре, если ехать к центру по Саут-Бич.

– Это очень важно, – убеждаю я Карлу. – Я должен узнать имя этого мальчика на побегушках.

– Дай мне одни выходные, – уверенно говорит она.

А затем запускает руку в свою сумку. – Хочешь на дикость посмотреть?

– Ты опять за свое? – Мои лекции на тему неприкосновенности частной жизни явно не произвели на Карлу никакого впечатления.

– Брось, Джек. – Карла озорно разворачивает фотографии веером в руке, точно карты. Мне хватает и одного взгляда.

– Тебя могут за это уволить, – нерешительно бормочу я.

Карла и ее коллеги с минимальным окладом устроили в супермаркете клуб поклонников частной эротической фотографии. Если снимки незаурядны, они тайком делают копии и обмениваются друг с другом. Сегодняшняя подборка отображает голую упитанную парочку, тенор-саксофон и джек-рассел-терьера в женской шляпке. Карла замечает мою гримасу отвращения:

– Послушай, если бы они не хотели, чтобы кто-то видел эти снимки, они не стали бы сдавать их в печать, правда? Кем бы они ни были, я уверена, они секут фишку. Думаю, они рассчитывают, что мы будем разглядывать.

Я отталкиваю снимки прочь и обещаю ничего не говорить ее матери.

– Да ладно тебе, Черный Джек. Это настоящая жизнь. Тебя такое не заставляет задуматься о роде людском?

– На самом деле такое вгоняет меня в депрессию. Эти извращенцы получают больше удовольствия от жизни, чем я.

– Даже собачка довольна, – отмечает Карла, проглядывая фотографии. – Кстати, кто зарядил тебе в морду? Похоже, какая-то девица.

– Ага. Моя начальница.

Карла качает головой и смеется:

– Ты неподражаем, Джек.

– Скажи, с кем твоя мать ездила в Англию.

– Тебе не стоит вникать. – А ведь могла бы и грубее ответить.

– Да что-то не получается. И это очень прискорбный факт.

– Ну ладно. – Карла убирает выкраденное портфолио терьера обратно в сумку. – Сказать тебе правду или соврать? Я должна знать, кого ты вынесешь.

– Врача, адвоката и университетского профессора – если у последнего нет публикаций.

– То есть любого, кроме писателя.

– Короче говоря, да, – соглашаюсь я.

Карла смотрит на меня с сочувствием; и я снова вижу перед собой глаза Анны.

– Значит, мне придется солгать, Джек, – говорит она.

– Ты шутишь. Она ездила в Лондон с писакой?

Карла кивает.

– Он журналист? – содрогаюсь я.

– Не-а.

– Что он пишет? Стихи? Прозу? Пьесы?

– Прозу, – отвечает Карла.

– С ума сойти. Я о нем слышал?

– Может статься.

– Не называй мне его имени.

– Об этом не беспокойся, – говорит Карла.

– И ради бога, не говори матери, что я спрашивал.

– Джек, они собираются пожениться.

Я даже не вздрогнул.

– Дай еще раз взглянуть на фотки.

– Мне пора возвращаться на работу, – говорит Карла.

Я покупаю ей молочный коктейль «мокко» и провожаю до ее закутка. Она гладит меня по щеке и признается, что ей жаль, что она сообщила мне эту новость. Она решила, я должен знать правду, на тот случай, если решу снова звонить Анне и выставлять себя идиотом.

– Сколько лет этому писаке? – невинно интересуюсь я.

– Сорок четыре.

– Ха!

– Что «ха!»? – переспрашивает Карла. – Что плохого в сорока четырех?

– Не важно, – отвечаю я, а сам думаю: «Роберт Луис Стивенсон».

Я звоню домой и проверяю автоответчик: одно сообщение от Эммы и три от Дженет Траш. У Дженет, как обычно, занято, поэтому я сразу еду в Беккервилль. Она открывает дверь. На ней вязаная шапочка с прорезями для глаз и облегающий черный спортивный костюм. На шее болтается противогаз, в руке игрушечная М-16.

– Что, теперь спецназ? – спрашиваю я.

– Да, мои извращенцы устали от Королевы парковки. Заходи, Джек. – Дженет снимает шапочку. – Что у тебя с носом?

– Ошибка соединения, – отвечаю я. – Что новенького?

– Ты не поверишь, что произошло!

Мы садимся под осветительными лампами, и она рассказывает, что ее пригласил к себе мужчина по имени Чарлз Чикл – знакомое имя. Крутой адвокат в Силвер-Бич; не крючкотвор и не акула, но солидный юрист, к тому же чистый перед законом. Похоже, Джимми Стома включил в свое завещание пункт о том, что мистер Чикл должен представлять интересы Дженет в суде в случае его, Джимми, смерти. Большинству наследников не нужны адвокаты, но Джимми, очевидно, предполагал, что его сестра столкнется с юридическими проволочками.

– Он оставил мне сто штук, – радостно сообщает Дженет Траш. – Представляешь?

– А сколько получит Клио?

– Столько же.

– Хо-хо. Теперь понятно, зачем понадобился адвокат Чикл.

– Но она еще получает яхту, машины и квартиру, – добавляет Дженет.

– А его записи?

– Ты имеешь в виду новый альбом? Он не рассчитывал, что умрет, не закончив, – говорит Дженет.

– Но он упомянут в завещании?

– Джек, мне даже в голову не пришло об этом спросить.

Что касается дома на Багамах, то, по словам Дженет, ее брат оставил его благотворительной организации под названием «Морские ежи», которая спонсирует лагеря на море для детей из неблагополучных семей. И, как заявил Чарлз Чикл, именно «Морским ежам» Джеймс Брэдли Стомарти завещал свой основной капитал, в том числе 405 000 долларов в акциях и облигациях, свою долю в будущих авторских отчислениях и один миллион долларов по страховке.

– Клио, наверное, в восторге, – замечаю я.

– Думаю, Джимми решил, что после того, как ее песня стала хитом, у нее не будет нужды в деньгах. Он думал, она встала на ноги.

Я уже собираюсь рассказать Дженет, что ее невестка вытворяла вчера на балконе квартиры ее умершего брата, когда Дженет вдруг заявляет:

– Думаю, Клио его не убивала.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что она заранее знала, Джек. Знала, что получит, если Джимми умрет. Он сказал ей, что почти все деньги уйдут «Морским ежам» – и это правда отличное решение, – и еще он сказал ей, что она не получит ни цента по страховке. Чем больше я об этом думаю, тем меньше мне верится, что она могла убить его из-за сотни тысяч долларов. Для меня это целое состояние, а для Клио – уикэнд в Каннах.

Тут она права. Такая женщина, как Клио, не станет париться из-за денег – разве что сумма как минимум семизначная.

– Думаю, это был несчастный случай, Джек, как нам и говорили. Ты сам всю дорогу утверждал, что такое возможно.

– Да.

– Хоть они и напортачили со вскрытием.

– А ты уверяла меня, что не поверишь ни единому слову Клио, – напоминаю я. – Что, если я скажу, что у нее роман?

Дженет пожимает плечами:

– А что, если я скажу, что мой брат не был образцовым мужем?

Компьютер на журнальном столике пикает: Дженет звонит очередной кибердрочила. Она вздыхает и угрюмо смотрит на М-16, прислоненную к стене в углу. Я спрашиваю, не знает ли она иного мотива, в силу которого Клио могла убить Джимми. Дженет качает головой.

– Не могла она это сделать потому, что разозлилась из-за завещания?

– Она могла попросту его бросить, – возражает Дженет. – Я уверена, она бы вытряхнула куда больше сотни косарей при бракоразводном процессе.

И в этом Дженет тоже права.

Снова настойчиво пищит компьютер.

– Тебе не жарко в таком прикиде? – спрашиваю я.

– Не волнуйся. Недолго мне в нем щеголять. Этот парень, – Дженет машет рукой в сторону компьютера, – Ронни из Риверсайда, получает сапоги, трусики, лифчик и винтовку. Он все надеется, что я сброшу бельишко, но его ждет большое разочарование. В любом случае сюжет такой: во время захвата особняка колумбийского наркобарона я внезапно решаю принять душ – идиотизм полнейший. Но я не знаю, что один из плохих парней – Ронни, естественно, – прячется в джакузи и за мной подсматривает. И вся эта бодяга тянется аж час.

– Зато четыре бакса в минуту, – оптимистично вставляю я.

– Еще пару месяцев, – говорит Дженет. – Мистер Чикл обещал, что столько уйдет на вступление в права наследства.

– Если Клио не опротестует завещание.

– Мистер Чикл говорит, что нет. Он знаком с ее адвокатом.

– И с большинством судей по делам о наследстве, – прибавляю я. – Он с ними на короткой ноге.

– Джимми всегда обо мне заботился. – В голосе Дженет нежность. – Теперь его нет, но он все равно обо мне заботится.

Ронни из Риверсайда снова напоминает о себе.

– Черт. – Дженет включает освещение и гостиную заливает яркий свет.

Она натягивает шапочку, и надевает противогаз. Мне пора уходить.

– Так что нам делать со статьей? – спрашиваю я. – Ты не обязана решать прямо сейчас. Утро вечера мудренее, поговорим в выходные.

Слова Дженет заглушаются шапкой и противогазом, но все-таки я их слышу. Лучше бы не слышал.

– Какой статьей? – спрашивает она.

Свет выключен. Я лежу в кровати и слушаю «Болезненное жжение», последний альбом Джимми и «Блудливых Юнцов». Голос Джимми мощен, потому что в то время он сам был мощен – двести сорок с лишним фунтов постреабилитационного обжорства. Затем он круто изменил свою жизнь И умер здоровым как бык – все мужчины об этом мечтают. Джимми вряд ли планировал отдать концы в тридцать девять, зато поклонники будут помнить его загорелым и подтянутым. Многие звезды все на свете бы отдали, чтобы так же здорово выглядеть.

Малыш, напрасно ты ждешь заверений,

Я лучше буду сам себя любить и щупать,

Люблю, кого хочу, кого люблю – тот счастлив,

Не зли меня, кончай реветь и хлюпать.

Это была песня под названием «Пресмыкающаяся любовь», и я прямо видел, как Джимми поет «меня-я-я», растягивая слово до невозможности, как это сделал бы Джаггер.[64] Вот это мне нравится у «Блудливых Юнцов» – большинство их песен совсем простенькие и бесхитростно смешные, без никаких претензий. Даже «Пресмыкающаяся любовь», почти один в один слизанная с «Под каблуком»,[65] подкупает самоиронией. Чем больше я слушаю эти записи, тем больше верю, что мне понравился бы Джимми Стома.

И я все равно сомневаюсь, что он утонул случайно. К сожалению, пока я остаюсь единственным, кто сомневается, мне нечего опубликовать в газете.

А значит, я возвращаюсь в раздел некрологов, под неусыпное наблюдение Эммы. В понедельник начну писать шедевр про Макартура Полка, и она поразится моему энтузиазму. Я так и не рассказал ей, что именно задумал старый хитрец и как я согласился ему подыграть. Мне уже не важно, все ли у Полка в порядке с головой; неудача со статьей о Джимми выбила меня из колеи. Мне нужна цель, хотя бы крупица надежды…

Очевидно, я заснул, потому что, когда я открываю глаза, «Блудливые Юнцы» уже не поют. В квартире темно и тихо, слышно только, как кто-то дергает за ручку двери. Может, это Хуан? Иногда он заходит ко мне без стука. Я окликаю его по имени и велю убираться. Наверное, Эмма рассказала, что заехала мне по носу, и он пришел оценить ущерб и, возможно, попенять мне за то, что я позволил себе осматривать ее ногти.

– Даже психи заслуживают хоть немного покоя! – ору я, и вскоре шум стихает.

Но что-то я не слышу удаляющихся шагов за дверью. Я резко сажусь в постели и прислушиваюсь. Клянусь, в квартире кто-то дышит, помимо меня.

Я сбрасываю ноги с кровати, неслышно крадусь к двери и выглядываю из-за угла. И сразу об этом жалею, потому что получаю удар кулаком в челюсть. Я бы с радостью упал, но второй удар, направленный снизу вверх, приходится по ребрам, и я на мгновение поднимаюсь в воздух. Широкие дуговые удары, ничего общего с экономным левым хуком Эммы. Когда моя голова наконец касается пола, я закрываю глаза и лежу без движения – мой самый разумный поступок за весь день.

Злоумышленник пихает меня в бок тяжелым ботинком, но я не шевелюсь. У меня болит каждый мускул. Этот урод хватает меня за волосы и приподнимает мою голову. А потом – темнота и запах сырой шерсти. Мне завязали глаза.

Я слышу, как с треском отматывают клейкую ленту, – злодей неуклюже пытается связать мне руки за спиной. Вместо того чтобы удариться в панику, я поставил перед собой задачу: обмякнуть и сделать вид, что я без сознания. Тем временем незваный гость обыскивает комнату: он выдвигает ящики, распахивает дверцы тумбочек и шкафов. Это не займет у него много времени – квартирка маленькая, да и красть нечего. Я жутко доволен, что выкинул телевизор с балкона – теперь улов моего ночного посетителя будет меньше по крайней мере баксов на сорок.

Но что-то не сходится. Я работал в криминальной хронике и знаю, что в квартиры на верхних этажах забираются редко – не так-то легко украдкой протащить вниз по лестнице компьютер, факс или домашний кинотеатр. Воры предпочитают квартиры на первом этаже со стеклянными раздвижными дверями. Что касается охотников за драгоценностями, им, конечно, не принципиально, как высоко вы забрались, потому что добыча запросто поместится в кармане или наволочке, но только самый оптимистично настроенный или неверно информированный квартирный вор полезет в жалкую халупу холостяка. У меня даже пары одинаковых запонок не найдется.

Кем бы ни был злоумышленник, ему надо пройти переподготовку по связыванию рук жертвы клейкой лентой. Две минуты – и я высвобождаю руки и стаскиваю повязку с глаз. И что теперь? Меня как будто переехал грузовик с цементом, и вставать мне что-то неохота. Кроме того, у меня в квартире катастрофически не хватает оружия.

С другой стороны, меня обуревает жуткое любопытство, и я в полном бешенстве. За два дня меня били и пинали больше, чем за последние двадцать пять лет. К тому же я слышу, как этот обмудок перетряхивает в спальне мои носки, трусы и книги…

Я оказываюсь в коридоре, ощупью пробираюсь на кухню, осторожно открываю дверь холодильника и запускаю руку в морозилку. Там, зажатый между упаковками мороженого и двухфунтовым пакетом креветок, спит Полковник Том. Мои пальцы натыкаются на его замороженный кольцом хвост – я берусь за него как за ручку. Рывком я извлекаю безжизненного варана из ледяной гробницы, и во все стороны летят брызги льда.

Плотная тень злоумышленника материализуется в проеме кухонной двери – представляю, как он изумился, увидев, что я ринулся к холодильнику, а не к телефону. С рыком он шагает вперед и тут же замирает на месте от удачного удара по лбу. Мертвый варан, кольцом свернувший хвост, не длиннее бейсбольной биты и достаточно крепок, чтобы им можно было размахнуться, держа двумя руками. Я бью злоумышленника еще раз, и он падает на колени.

Схватив меня за пояс, он пытается повалить меня на пол. Я замахиваюсь в очередной раз, но поскальзываюсь на ледовой крошке. Падая, я роняю мертвого варана, и он скользит по полу прямо в грубые объятия злоумышленника. А я задыхаюсь от вони туалетной воды, которая вновь напоминает мне о столкновении с рыжеволосым посетителем вдовы Стомарти у лифта ее дома. Этот всезаглушающий запах ни с чем не спутаешь, хотя злодей у меня в квартире ниже ростом и тучнее, чем любовник Клио Рио. Что же касается волос, то у злоумышленника их нет – и, как намыленная, его голова выскальзывает из моего захвата.

Моя кухня слишком мала и абсолютно не подходит для борьбы не на жизнь, а на смерть. Мы катаемся по линолеуму, как пара пьяных цирковых медведей, пока – слепая удача! – моя левая рука не натыкается на пока еще не размороженного Полковника Тома. Я начинаю с маниакальным упорством лупить лысого – если это шкафоподобный телохранитель Клио, то у него наверняка с собой пистолет. Надо действовать.

Изрыгая проклятья, злоумышленник закрывается одной рукой и начинает молотить меня другой, словно робот, – оказывается, это эффективная тактика. Один удар приходится по кончику моего многострадального носа, и от боли я вырубаюсь.

* * *

Честно говоря, я уже не надеялся очнуться. Я думал, он меня пристрелит, «контрольный выстрел» (как мы обычно пишем). Но я прихожу в себя, живой и всеми покинутый, лежу, свернувшись в лужи крови, – ее так много, что вряд ли это только моя кровь. Алые следы отмечают путь злоумышленника из кухни в гостиную, а затем к входной двери.

Я аккуратно снимаю липкую от крови одежду и иду в душ; каждый квадратный дюйм тела болит или ноет, но хотя бы кровь остановилась. Вытираясь, я смотрю на незнакомую сердитую рожу в зеркале.

Вот одно из преимуществ спартанской жизни: убрать квартиру после грабежа – пара пустяков. За полчаса я привожу все в порядок и понимаю, что ничего не пропало, кроме ноутбука. На жестком диске хранилась пара «законсервированных» некрологов – железнодорожный магнат и вышедшая на пенсию оперная дива, – но это пустяки, я уже отправил копии в редакцию.

Самое неприятное – надо избавиться от Полковника Тома, который серьезно пострадал в бою. Я бережно заворачиваю его холодное чешуйчатое тело в старую простыню и швыряю с балкона. Он приземляется в помойку четырьмя этажами ниже, раздается глухой чмок, и в то же мгновение я хватаюсь за голову – кто-то стучит в дверь, а я теперь абсолютно беззащитен. Стук все громче, вскоре к нему присоединяется мужской голос и заявляет, что он представитель власти.

Полиция!

Соседи, ни один из которых никогда не интересовался моей жизнью, очевидно, услышали ночью шум и вызвали полицию. Я открываю дверь и вижу двух мужчин одного возраста и роста, оба в штатском. Я уже хочу захлопнуть дверь у них перед носом, но тут один из них показывает мне значок.

– Детектив Хилл, – представляется он. – А это детектив Голдман.

Видок у меня, похоже, озадаченный, потому что детектив Хилл прибавляет:

– Мы из отдела по расследованию убийств, мистер Таггер.

В полном оцепенении я делаю шаг назад, руки мои висят плетьми. Господи, я убил человека замороженным вараном!

– Это была самооборона! – протестую я. – Он забрался в квартиру, когда я спал…

Полицейские недоуменно переглядываются. Тот, что говорил раньше, Хилл, спрашивает, что, черт возьми, я несу.

– Про убитого! Про того, который ко мне вломился! Хилл смотрит мне через плечо, оценивая безупречный порядок в моем скромном обиталище.

– Мистер Бернс вломился к вам в квартиру? Сегодня ночью?

– Он еще как… кто?

– Джон Диллинджер Бернс, – отвечает он. – Иначе известный как Джей.

– Нет! Нет, этот парень был лысым, – бормочу я. – Это был не Джей Бернс. Я знаю Джея Бернса. Это никак не он.

– Да, это было бы ловко, – нарушает обет молчания детектив Голдман, – потому что мы только что видели мистера Бернса в окружном морге.

– Он умер сегодня утром, – информирует меня детектив Хилл. – Вам об этом что-нибудь известно, мистер Таггер?

– Абсолютно ничего, – трескуче хриплю я.

– Вот как? – Хилл что-то подносит к моему лицу. Я вглядываюсь. Между его пальцами зажата визитка «Юнион-Реджистер». И на ней мое имя.

– Мы нашли это у Бернса в кармане, – объясняет детектив Хилл, – когда осматривали тело.

– Как вы думаете, как она туда попала? – прибавляет его напарник.

– И что с вашим лицом, мистер Таггер? – спрашивает Хилл.

Нет, я не впадаю в панику. Я говорю:

– Офицеры, я хотел бы заявить о краже со взломом.

15

Я с трудом умещаюсь на диване Эммы – ноги торчат.

Она прикрывает их простыней и подкладывает мне под голову подушку. Она говорит, что у меня легкое сотрясение мозга; этот диагноз она поставила на том основании, что у меня закружилась голова, меня вырвало и я без чувств рухнул у нее на пороге. Она сообщает, что два года ходила на курсы медсестер, пока не переключилась на журналистику, и я уверяю ее, что она бы стала отличной медсестрой. Она виновато оглядывает мой малиновый шнобель, но я заверяю, что другой человек ударил меня гораздо сильнее, чем она.

Час ночи; из магнитофона Эммы звучит «Радиохэд»[66] – вот так сюрприз.

Она сидит в кресле, скрестив ноги, на носу у нее очки для чтения, на коленях пятнистая кошка, а на ногах – гольфы, поэтому ногти ее мне не увидеть. Я закрываю глаза и молюсь, чтобы чудовищная головная боль прошла. А пока что я рассказываю Эмме про разборку с Джеем Бернсом на борту «Рио-Рио»; его труп нашли семь часов спустя за рыболовным магазином на Пеликаньей дамбе. Грузовик с мушкой давал задний ход и наехал на бывшего Блудливого Юнца, чья хвостатая тыква самым неподходящим образом очутилась под правым задним колесом. Как его угораздило там оказаться – именно с этим вопросом детективы Хилл и Голдман заявились ко мне в квартиру. Хилл полагал, что Джей Бернс, принявший убойную дозу алкоголя и наркотиков, скорее всего, сам угодил под колеса. По версии же Голдмана кто-то напал на Джея Бернса, избил его и специально подложил под грузовик. Патологоанатом не смог прояснить дело; месиво, когда-то бывшее черепом клавишника, не давало возможности установить, били ли его по голове до того, как переехали.

Эмме понравился мой рассказ о том, как я оказал содействие полицейским, поведав им о своем визите на яхту (хотя я не сказал, о чем спрашивал Джея, и умолчал о его истерике), кроме того, я сообщил им точное время своего прихода и ухода с пристани. И Хилл, и Голдман, кажется, поверили, что я всего-навсего брал у Бернса интервью для статьи о его лучшем друге, покойном Джеймсе Брэдли Стомарти.

– Иными словами, они тебя не подозревают, – подводит итог Эмма.

– Я предпочел бы услышать в твоем голосе больше облегчения.

– Тот парень, который к тебе вломился, – как думаешь, что ему было нужно?

– Кто знает… Может, картины Шагала?

– Джек, это ведь не я пришла в гости среди ночи.

– Да, да. Но ты мой редактор. Я подумал, ты должна знать о случившемся.

Жалкая ложь. Вообще-то я сам не знаю, почему приехал к Эмме. Я плохо помню, как добрался сюда. Я таращусь на покрытые лаком сосновые балки на потолке и признаюсь:

– Мне больше не к кому было пойти.

С кошкой на руках она выходит из комнаты. Через пару минут возвращается с полотенцем, в которое завернуты кубики льда. Накрывает компрессом мой лоб и глаза.

– Не холодно? – спрашивает она.

– Почему ты отказываешься переспать с Хуаном? С ним все спят.

– Даже ты?

– Я имел в виду женщин, Эмма. Это потому, что он пишет о спорте?

– Нет, потому, что он твой лучший друг.

– Хуан – настоящий джентльмен. Он никогда не рассказывает мне о своей интимной жизни.

– Тогда откуда ты знаешь, что мы не переспали?

– Я у него обманом выведал.

– Вот как? – переспрашивает Эмма. – С какой стати?

Я украдкой подглядываю из-под полотенца, не обиделась ли она.

– Ты же мой босс, а он мой лучший друг, – отвечаю я. – Если у вас наметится что-то серьезное, это затронет мою жалкую маленькую вселенную. Это единственная причина, по которой я хотел выяснить…

– Вступаем ли мы в половые отношения?

– Что за терминология, Эмма? С уроков биологии?

– Ебемся ли мы? – резко уточняет Эмма. – Так лучше?

Я сажусь и прижимаю пальцы к ушам, чтобы не вытекли мозги.

– Не волнуйся, я не спрашивал Хуана о пикантных подробностях. У тебя есть экседрин?

Эмма приносит мне три таблетки аспирина и стакан воды.

– Ляг. Тебе станет легче, – говорит она.

Растянувшись на диване, я объявляю:

– Тебе надо вернуться на курсы медсестер. Ты рождена для этой профессии.

– А ты, Джек? Ты сейчас с кем-нибудь спишь?

– Что, прости? – Я снова хочу сесть, но Эмма заходит сзади и прижимает мои плечи к дивану.

Она говорит:

– А что такого? Раз уж ты знаешь о моей интимной жизни…

– Нетушки. Я знаю, что ты не спишь с Хуаном, а ты знаешь, что я не сплю с Хуаном. Мы квиты.

– Я бы на твоем месте не была так уверена, Таггер.

Должен признаться, мне нравится, как Эмма смеется.

Мне нравится у нее дома – намного лучше, чем в приемном покое «Милосердия». Мне даже приятно, что она не позволяет мне встать…

Боже, Джек, завязывай с этим. Ты не сможешь спасти Эмму, если в самое ближайшее время снова не станешь брюзгливым говнюком из ее рабочих кошмаров. Но когда она извиняется за то, что дала мне по носу, я отвечаю, что заслужил трепку.

– Я нехороший человек, – признаюсь я. – Я увидел твои разноцветные ногти, и меня одолела зависть. Потому что глубоко в душе ты творческая личность, беспечная и веселая. А я представить себе не мог, что такое возможно.

– Тебе не вредно столько разговаривать? – спрашивает Эмма.

– Не могу поверить, что Джей Бернс мертв. Черт возьми, просто в голове не укладывается. Послушай, не хочешь прокатиться?

– Джек, уже поздно. Тебе надо отдохнуть.

– Надень туфли. И побыстрее.

Первыми на место заявились полицейские, затем там побывал кто-то еще. Я показываю Эмме, где желтая полицейская лента, намотанная на ограду пристани, была порвана, а потом неумело склеена. Я срываю ленту, скатываю ее в комок и швыряю в урну. Мы поднимается на борт «Рио-Рио».

Кто бы ни обчистил каюту, он был достаточно умен и дождался, пока полицейские придут и уйдут. Здесь царит хаос, но когда я был тут тридцать часов назад, порядка было ни на йоту больше. Порножурналы, коробки из-под пиццы и музыкальные журналы, как прежде, раскиданы по полу. Прибавьте сюда нестираное барахло, вываленное из ящиков и шкафов, и пару емкостей с чем-то весьма неаппетитным в холодильнике.

Мы с Эммой спускаемся по узкому трапу и начинаем осторожно прокладывать себе путь через разбросанный хлам. Я иду первым, шагаю осторожно. Эмма бодрится и стискивает мне руку. Первоочередная наша задача – включить кондиционер, потому что в каюте воняет мочой, пивом и грязными носками.

– Что мы ищем? – шепчет Эмма.

– То, что не нашли плохие парни.

Думаю, один человек не смог бы справиться с таким здоровяком, как Джей Бернс. Значит, после того как они обыскали яхту, они отправили ко мне бритого злоумышленника на тот случай, если я выманил – или просто украл – какую-то важную улику.

Сорок пять минут мы с Эммой шарим по каюте, но не находим ничего, кроме пакетика с отсыревшей коноплей – очевидно, злодеи решили, что ее уже не раскурить. А вообще-то похоже, что каждый ящик, каждый шкаф, каждый закуток воры уже обшарили до нас, перетряхнув все содержимое. Мы поднимаемся на палубу и, взяв фонарик из запасов Джея, проверяем ведра с наживкой и машинное отделение. С панели над штурвалом свисают провода – судя по всему, плохие парни прихватили с собой оборудование: скорее всего, УКВ-передатчик, эхолот и систему радионавигации. Хотели инсценировать обычную кражу – им явно не удалось.

Я показываю Эмме выдранные провода, а затем выключаю фонарик.

– И что теперь? – спрашивает она.

– Думаю, надо написать некролог.

– Джек!

– Прости, я забыл. Он не котируется.

– Ну разве что короткую заметку в Городские Новости, – говорит Эмма.

Извини, Джей, но так обычно и бывает. В газете нет места для второразрядных музыкантов, пусть даже и мертвых.

Голова раскалывается. Я аккуратно сажусь у штурвала на палубу яхты Джимми Стомы. Я спрашиваю себя, к чему приведет эта череда кровавых событий, которую я породил, заявившись к Джею Бернсу и пристав к нему с вопросами о тайных музыкальных экзерсисах Джимми. Я помню страх в его залитых алкоголем глазках, когда он спрашивал меня, жив ли еще Билли Престон, и теперь чувствую себя отвратительно – не надо было его дразнить, что он, мол, пережил Франца Кафку и Джона Леннона. Вдруг от всего этого он разволновался не на шутку и совершил необдуманный поступок: например, позвонил Клио Рио, предупредил, что я сую нос не в свои дела.

Эмма чихает в темноте.

– Извини. Я отвезу тебя домой, – говорю я.

– За что ты извиняешься? Это…

– Забавно?

– Интересно, Джек. Я целыми днями торчу на этих нудных собраниях или сижу, как дура, уставившись в монитор. Я первый раз на месте преступления.

– А что, Хуан не водил тебя на матч «Марлинов»?

– Давай, смейся. Не каждый…

– Что?

– Не важно, – отрезает Эмма. – Эй, а может, под баллонами с кислородом?

Я навожу фонарик на палубу перед транцем, где в два ряда аккуратно выстроились двенадцать белых баллонов, точно громадные бутылки молока. Вроде бы их никто не трогал – значит, преступников они не заинтересовали. Те, что бы они ни искали, думали, будто оно спрятано в каюте.

Эмма держит фонарик, а я по одному передвигаю баллоны. Ни под ними, ни между ними ничего нет. Я изумляюсь, когда Эмма вполголоса произносит: «Черт!»

И тут нам улыбается удача. Я двигаю предпоследний баллон и вдруг слышу, как внутри что-то гремит. Я переворачиваю баллон вверх дном, и мы видим свежий сварочный шов: кто-то вскрыл баллон, а затем заварил по новой. Баллоны специально расставлены так, чтобы грубый шов не бросался в глаза. Эмма открывает люк, и я втаскиваю баллон в раскуроченную каюту. Порывшись в разбросанном по полу содержимом ящика с инструментами, Эмма выуживает небольшое кайло и тяжелый молоток.

– Включи магнитофон, – говорю я. – И погромче.

Каюта тонет в звуках любимых Джеем «Лед Зеппелин», и я принимаюсь насиловать баллон с кислородом. Эмма, улыбаясь, закрывает уши руками. Ей весело.

Через десять минут неистовой долбежки молотком дно отлетает и, вертясь юлой, приземляется в раковину. Я запускаю руку внутрь полого алюминиевого цилиндра и достаю какой-то предмет, завернутый в пузырчатую пленку.

– Наркотики? – шепчет Эмма. «Оружие», – думаю я.

Я разворачиваю сверток и замечаю, что пальцы у меня дрожат; Эмма дышит неровно. Но оказывается, что в свертке не марихуана и не оружие. Сперва я думаю, что это аудиокассета, но оно больше и толще.

– Дай-ка взглянуть, – просит Эмма. Она вертит в руках черную пластиковую коробочку. – Видишь эту штуковину? Это втыкается в компьютер.

– Что это может быть?

– Понятия не имею, – отвечает Эмма. – Но я знаю, у кою можно спросить.

– О нет. Только не в пятницу вечером.

– Сейчас уже утро субботы. – Она показывает на свои часы.

– Три часа ночи. Мы не можем ехать прямо сейчас, – настаиваю я.

– Почему нет?

– Потому что! – Черт, говорю я себе, просто покончи с этим прямо сейчас. – Потому что он будет не один.

– И что такого? – весело переспрашивает Эмма. – Ну в самом деле, Джек!

В машине я врубаю «Стоматозник», выкручиваю ручку громкости до упора и в честь покойного Джея Бернса ставлю Эмме песню, в которой он аккомпанировал Джимми Стоме.

В койке три дня я был счастлив вполне,

Но теперь отпусти – я уже посинел.

Ты совсем ни при чем, о-о-о, не надо обид.

Десна кровоточит, мотор барахлит.

Я люблю тебя, крошка, но заглох, точно трактор,

Я люблю тебя, крошка, но заглох, точно трактор,

Я хочу тебя, крошка, но я… заглох… точно…

ТРАКТОР!

– Прикольно, – неубедительно врет Эмма. Мне не удается ее убедить, что Джимми Стома был гением.

– Ты расслышала, как Бернс играет на пианино?

– По правде говоря, нет, Джек.

– В стиле Литтл Ричарда.[67]

– Кто такой Литтл Ричард? – спрашивает она.

– Ты разбиваешь мне сердце.

Мы подъезжаем к дому Хуана.

– Я тут никогда не была, – говорит Эмма.

– Тогда мне следует тебя предупредить: именно здесь он часто спит с женщинами.

– Я постараюсь не устраивать скандала, – обещает Эмма.

В окнах дома свет не горит. Я решительно стучусь в дверь. Эмма стоит у меня за спиной, сжимая в руках хреновину, которую мы нашли в баллоне.

– Может, его нет дома? – с надеждой говорю я.

– Вон его джип, – показывает Эмма.

Я снова стучу, на этот раз громче. В боковом окне зажигается свет, и вскоре мы слышим голоса, несколько голосов.

– Хуан, – кричу я. – Эй, Хуан, это я!

Дверь приоткрывается.

– Некроман?

– Да. Ты одет?

Хуан высовывает голову и сонно моргает.

– Привет, – говорит Эмма.

– Привет, – отвечает Хуан и заливается краской. – Послушайте…

Но я перебиваю его невнятными извинениями и начинаю пересказывать бурные события вечера. Он обрывает меня на полуслове и приглашает войти. Мы с Эммой садимся рядышком (как голубки) на мягкую софу, а Хуан убегает в спальню переодеться. До нас вновь доносятся голоса, но Эмма и бровью не ведет. Она оглядывается по сторонам и, судя по ее лицу, находит, что у Хуана есть вкус. Через пару минут появляется Хуан в мятых голубых джинсах и рубашке-поло, а вместе с ним сногсшибательная брюнетка, я ее знаю: это Мириам, хирург-ортопед. Она демонстративно вырядилась в рубашку Хуана.

– Мириам, ты ведь помнишь Джека, – говорит Хуан, нервно приглаживая волосы. – А это Эмма, она тоже работает в газете. Она редактор.

Не сказать, что Мириам счастлива познакомиться, но Эмма ведет себя как леди. Женщины холодно здороваются. Хуан умоляюще смотрит на меня, но что я могу сделать? Разве что посочувствовать.

– Мы ненадолго, – говорит Эмма и протягивает Хуану коробочку. – Мы думаем, что это подключается к компьютеру.

Он кивает:

– Ну да. Вот через этот разъем, кабелем. – Из вежливости он показывает коробочку Мириам, которая тоже кивает.

Я украдкой бросаю взгляд на Эмму, в уголках ее рта таится улыбка.

– Это внешний жесткий диск, – поясняет Хуан.

– Для чего он нужен?

– Да для чего угодно. Откуда он у вас?

Мы не можем сказать ему правду, только не в присутствии Мириам. Ей не терпится узнать причину нашего визита – только трагедия мирового масштаба оправдала бы наше вторжение в такой час.

– Это длинная запутанная история, – говорю я Хуану. А Эмма добавляет:

– Джек проводит расследование.

Я и мечтать не мог, что когда-нибудь услышу от нее эти слова.

Хуан мне подмигивает. Я спрашиваю, нельзя ли подключить этот диск к моему компьютеру на работе.

– Можно попробовать, – отвечает Хуан, – но на экране, скорее всего, увидишь сплошную тарабарщину. – И он объясняет, что эта жестянка как мозги без тела. – Нельзя просто так подсоединить ее куда вздумается и ждать, что она заработает как положено. Сначала надо понять, как диск был запрограммирован, только тогда можно будет посмотреть, что там записано.

А то, что там записано, я надеюсь, является ключом к разгадке смерти Джимми Стомы.

– Ты не мог бы попробовать? – спрашивает Эмма у Хуана.

Его взгляд тревожно перебегает с Эммы на Мириам, затем на меня.

– Хм… не сегодня. Может, завтра?

– Ладно, завтра, – соглашаюсь я.

Он пристально вглядывается в мое помятое лицо:

– Слушай, у тебя все в порядке? Выглядишь так, будто скатился по лестнице с третьего этажа.

– Со второго, – поправляю я, криво усмехаясь. – И представь себе, я был трезв как стекло.

Тут Мириам, врач до мозга костей, понимает: она просто обязана продемонстрировать окружающим, что ее на мякине не проведешь.

– Вас избили, Джек, – констатирует она. – Били по лицу.

– Да, и не только. – И тут внезапно на меня накатывает усталость. – Пошли, Эмма. Этим двоим пора баиньки.

До машины я дохожу с трудом. Эмма велит мне садиться на пассажирское сиденье. Я прижимаюсь липким от пота лбом к стеклу.

– Спасибо, что работаешь моим шофером, – говорю я.

– Не за что.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше, чем ты. Поспи.

– Она врач. Мириам. – И по какой-то необъяснимой причине – а может, это побочный эффект сотрясения мозга – я решаю, что Эмма должна узнать: у Хуана высокие требования. Он не спит с кем попало. – Она высококвалифицированный хирург, – прибавляю я.

– Она очень симпатичная.

И тут у меня вырывается:

– Не такая симпатичная, как ты.

– Джек, что за бред ты несешь?

– Молчу-молчу.

Боже, как же мне хреново – это самый неподходящий момент для того, чтобы оказаться наедине с Эммой. Я слаб и могу все испортить. Я прошу ее сделать музыку потише, и она отвечает: «С удовольствием». Это ее приговор «Стоматознику».

Мы подъезжаем к ее дому, она вытаскивает ключ из зажигания:

– Ты до дома не доедешь.

– Отдай мои ключи! Я в порядке.

– Не дури!

Вот так я снова оказываюсь у нее на диване, с полной пригоршней аспирина и льдом на лбу. Эмма, успев переоблачиться в футболку «Перл Джем»,[68] которая ей велика, ходит босиком по дому, выключает свет и проверяет замки.

– Джек, – говорит она, – а вдруг они хотят извести всю группу?

– Кто?

– Смотри, сначала умирает Джимми Стома, теперь Джей Бернс. А вдруг кто-то решил расправиться со всеми «Блудливыми Юнцами»?

Эмма ускользает в ванну и из моего поля зрения. Я слышу, как она прилежно чистит зубы.

– Фо фы оф эфом фумаеф? – спрашивает она.

– Ну, я слышал о том, как губят карьеры, но никогда не слышал, чтобы кто-то хотел порешить целую группу.

Эмма возвращается, от нее сильно пахнет мятой.

– А кто остался? – интересуется она.

– Лид-гитарист умер пару лет назад, значит, только два басиста.

– А ударник?

– У Джимми их было больше дюжины.

В квартире темно, только в комнате Эммы горит ночник.

– Возможно, тебе надо с ними поговорить. С басистами, – говорит она.

– Когда? В перерывах между покойными раввинами?

– Слушай, я дала тебе неделю, чтобы ты разобрался в этом деле.

– «Разобрался в этом деле»? Здравствуйте. Я теперь Анджела Лэнсбери?[69]

Эмма закатывает глаза и выходит из комнаты. Через минуту она гасит свет. Я глотаю аспирин, не запивая, изнеможенно откидываюсь на подушку и закрываю глаза. Я слышу, как скрипят пружины – Эмма устраивается поудобней. И я шепчу в темноте:

– Эй, я так и не ответил на твой вопрос.

– Какой? – раздраженно вопрошает Эмма.

– Ты спрашивала, сплю ли я с кем-нибудь. Так вот, мой ответ – нет.

– Я знаю, – говорит она так тихо, что я едва слышу. – Отдохни, Джек.

И я повинуюсь…

Я просыпаюсь от ритма чужого дыхания. Льда у меня на лбу уже нет, и мои щеки вытерты насухо. Эмма поправляет одеяло, чтобы прикрыть мне ноги.

Заметив, что я шевельнулся, она шепчет:

– Это я.

– Ты пренебрегла своим призванием.

– Закрой глаза.

– Сколько тебе лет, Эмма?

– Двадцать семь.

О боже, боже, боже, боже.

– Почему ты спрашиваешь?

Хендрикс, Джоплин, Джонс,[70] Моррисон Кобэйн – я хочу выкрикнуть вслух эти имена. Но вместо этого говорю:

– Двадцать семь – ничего себе!

– Сам ты ничего себе. Не такой уж веселый возраст, как ты помнишь.

– Ты шутишь? Это прекрасный возраст!

– Я выкинула валиум, – говорит она. – После обеда я вернулась в редакцию и выкинула их в мусорку, все таблетки до единой.

Вокруг темно и тихо. Может, она уже вернулась к себе в спальню?

– Эмма?

– Что?

Хорошо. Она не ушла.

– Спасибо, что заботилась обо мне сегодня.

– Спасибо за приключение, Джек. – Она нагибается и легко касается моих губ поцелуем – будто бабочка крыльями. А затем я снова остаюсь в одиночестве и засыпаю крепким сном без сновидений.

16

Я полностью здоров, даже никакого сотрясения мозга – так сказала мой врач, Сьюзан. Она моложе меня на шесть лет и работает в «смену новичков», по субботам, в больнице в центре города. Мой распухший нос Сьюзан не впечатляет, равно как и шишка на скуле и синяки от костяшек на ребрах. Зато ее заинтересовал рассказ о том, как я получил эти увечья, особенно инцидент с мороженым вараном. Я чувствую, что обязан ее развлекать, ибо она не раз говорила мне, что мои ежемесячные медицинские обследования – пустая трата времени. Но я всегда настаиваю – включая, разумеется, полный хроматографический анализ крови и даже столь популярный осмотр простаты, к которому и собирается приступить доктор Сьюзан.

– Не обижайся, Джек, – говорит она, – но я уже устала заглядывать тебе в задницу каждые четыре недели. В этом нет необходимости, как тебе, наверное, уже не раз подсказывали добрые дяди из страховой компании.

– Считай, что это моя причуда. И потом, я ведь плачу тебе наличными?

– Ты ничем не болен, – снова повторяет Сьюзан. – Ты абсолютно здоровый представитель рода человеческого, по крайней мере физически.

– Ты уже вышла замуж?

– Нет, но будь я замужем, – говорит она у меня из-за спины, – я бы не сняла с этого пальца кольцо с камнем в три карата, – латексная перчатка щелкает устрашающе, – специально ради тебя, Джек.

Усопший Джон Диллинджер Бернс удостоился двух абзацев на третьей странице в разделе Городских Новостей «Юнион-Реджистер». Полиция расследует обстоятельства гибели… Предполагается, что потерпевший злоупотреблял алкоголем и наркотиками… Сорокалетний Бернс ранее был клавишником в известной рок-группе «Джимми и Блудливые Юнцы». По иронии судьбы, лидер группы Джимми Стома недавно погиб в результате несчастного случая на Багамах…

И это все. Дальше уже раздел Спорта и статья Хуана про звезду школьного баскетбола, который в двадцать лет пристрастился к азартным играм, – прекрасная статья, беспощадная и трогательная одновременно. Я бы отдал что угодно, чтобы писать, как Хуан!

– Эй, красавчик!

Это Карла Кандилла. Теперь ее волосы… я бы сказал, бирюзовые.

– Почти, – соглашается она. – Извини, я опоздала. «Пеллегрино»[71] для меня? Ты такой милый.

Мы встречаемся в ее любимом кафе «У шайенна Игги»; с веранды открывается вид на пляж и на старый деревянный причал, облюбованный рыбаками. В обед здесь покоя нет от чаек, но сегодня они не приближаются к нашему столику. Я думаю, за это стоит благодарить Карлу и ее прическу.

Она хочет знать все подробности о ночном грабителе. Услышав, что я дрался и даже бил до крови, Карла приходит в полный восторг. Я намеренно умалчиваю о заслугах Полковника Тома, потому что Карла уверена, что он до сих пор жив и резвится на свободе с друзьями.

Появляется мутноглазый официант. Мы с Карлой заказываем закуску из кальмаров и два греческих салата. Она опускает свой бокал, озирается и говорит:

– Ну, ты не единственный, у кого с пятницы на субботу выдалась веселая ночка, – угадай, кого я встретила в «Туда-Сюда»?

– Поющую вдовушку!

– Не-а. Ее приятеля.

– Ты уверена?

– У меня информация из первых рук, – заявляет Карла. – Но я все равно бы его не упустила. Уж больно приметная шевелюра. Интересно, откуда у него такая?

– Я же говорил, что это нечто.

– Со спины мы приняли его за Мэрайю Кэри.[72] Зуб даю, он эти свои волосы каждое утро засовывает в гладильный пресс.

– Как его зовут? Кто он?

Я достаю блокнот и роюсь в карманах в поисках ручки. Карла усмехается:

– Черный Джек за работой!

– Ты узнала его имя или нет?

– А ты как думаешь? Разумеется, узнала. Его зовут Лореаль.

– Это имя?

– Имени у него нет, – отвечает она.

– Наверняка есть.

– Нет, его так и зовут – Лореаль.

– Типа как Стинг или Боно…[73]

– Молодец, Джек.

– За тем исключением, что этот придурок назвался в честь шампуня.

– Невообразимо, а? – хихикает Карла.

– И чем же мсье Лореаль зарабатывает на жизнь?

– Я слышала, он музыкальный продюсер. Очень крутой. – Карла смотрит, как я строчу в блокноте. – Я спросила, кого он продюсирует. Сначала сказали, что «Уоллфлауэрс», а потом вроде что Бека.[74] В общем, ничего путного я так и не выяснила, но все сошлись на том, что он очень крут.

– А они в курсе, что он трахает жену Джимми?

– Больше похоже на то, что это она трахает его.

Я стучу ручкой по столу.

– Видишь ли, это разные вещи, – продолжает Карла. – Типа Клио всем рулит. Она свистит – и он уже тут как тут, хвостом виляет. Секс – когда ей приспичит. Он просто мальчик на побегушках, как ты и говорил.

Я пытаюсь вытянуть из Карлы еще что-нибудь про Лореаля, и она сообщает, что ему лет двадцать девять – тридцать, недавно переехал сюда из Лос-Анджелеса, водит мотоцикл и, по словам очевидцев, тащится от экстази. И болтает направо и налево, что он продюсер нового альбома Клио.

– Я хочу с ним познакомиться, – заявляю я.

Карла радостно улыбается:

– Хочешь надрать ему задницу, Джек? Я готова заплатить любые бабки, чтобы посмотреть, как ты дерешься.

– Что здесь смешного?

– Да я не могу себе это представить! Хоть тресни! – Она кладет в рот обжаренного кальмара. – Этот придурок, который к тебе вломился, – он был здоровее тебя? Блин, а если б у него была пушка? Тебе это приходило в голову, Джек?

– Сведи меня с Лореалем. Только, пожалуйста, не говори матери, что ты мне помогаешь.

Карла щелкает пальцами.

– Ой, кстати! – Она ставит вместительную вязаную сумку на колени, достает толстую потертую книжку и швыряет мне через стол. Официант, который подает нам салаты, досадливо морщится.

– Что это? – спрашиваю я.

Карла поднимает одну бровь:

– Ты ведь слышал про него?

– Само собой.

Книга называется «Любовница сокольничего». На обложке нарисован (естественно) сокол с расправленными крыльями. Птица сидит на затянутой в бархатную перчатку женской руке. С этой же руки свисает рубиновый браслет. Самой женщины на обложке нет – только загорелая рука. Автор книги, чье имя начертано золотыми буквами, – Дерек Гренобль. Его романы про секретных агентов расходятся миллионными тиражами.

– Твоя мать выходит за этого человека?

– Сначала я не хотела тебе говорить, – признается Карла, – но потом подумала, что рано или поздно ты все равно узнаешь. Я не читала ни одной его книжки, но сам он. кажется, вполне приятный чувак. Правда.

Я переворачиваю книжку и смотрю на подретушированную фотографию:

– Он похож на Анн-Маргрет[75] на скачках в Эскоте.

– Он англичанин, – сообщает Карла. – Или австралиец.

– Во-первых, это наверняка не настоящее его имя. Дерек Гренобль? Да в жизни не поверю! Твоя-то мать знает. Во-вторых, ему не может быть сорок четыре.

Карла хмурится:

– А ты это хуже воспринял, чем я надеялась.

– Я расстроен, только и всего. – Правильней было бы сказать – подавлен. И полон ревности и горечи, и зол на самого себя за то, что оттолкнул Анну.

– Джек, она счастлива. Я бы сказала тебе, если б что не так.

– Превосходно. Леди Анна Гренобль – так ее теперь будут звать. И когда же свадьба?

– В следующую субботу.

– Ты меня убиваешь.

– Дерек уезжает в Ирландию, он там новую книгу будет писать.

– У меня в субботу день рождения, – пусто говорю я.

– О, черт! Я забыла, – восклицает Карла. – Сколько тебе будет?

– Сто семь.

Я наугад открываю книгу где-то посередине.

– Послушай: «Дюкейн повернулся к шефу отдела и посмотрел на него с отвращением, как будто тот был червем на большом красном яблоке. Некомпетентность – это одно, а безответственность – это совсем другое. Кинкейд погибла, потому что слишком, слишком долго никто не приходил ей на помощь. Этого Дюкейн простить не мог. Он достал из кармана незаряженный „вальтер“ Кинкейд и положил его на стол перед шефом. Затем развернулся на каблуках и покинул здание. К тому моменту, когда он доехал до аэропорта, он уже точно знал, куда направляется и кого убьет». Бога ради, Карла, скажи мне, что это пародия.

К моему ужасу, она кладет вилку на стол и говорит:

– Читай, Джек, читай. Что там случилось дальше?

Ни одно место в мире не сравнится с редакцией по накалу энергии – и скуке. Между сенсационными новостями обычно наступают усыпляющие и отупляющие периоды затишья, во время которых журналисты всерьез задаются вопросом, правильную ли выбрали профессию. Мы часто работаем сверхурочно, получаем гроши, от новостей хочешь не хочешь разовьется депрессия: не удивительно, что мы так часто перегораем. Как говорится, нас никогда не пошлют в аэропорт, если самолет приземлился без проблем. Те, кому удается сбежать из журналистики, как правило, сразу направляют стопы в юридические колледжи, чтобы получить степень, либо устраиваются на высокооплачиваемые места в отделы по связям с общественностью. Лично я скорее дам прибить свои яйца к ядовитому сумаху.

Всего каких-то пару лет назад у меня не возникало сомнений по поводу работы в газете, мне и в голову не приходило, что я сделал неправильный выбор. Я пошел в журналистику не затем, чтобы поднатаскаться и стать писателем, а потому что мечтал быть похожим на Боба Вудворда или Сая Хёрша,[76] писать разгромные статьи для первой полосы. Вскоре я столкнулся с реальностью и понял, что мне не суждено работать в Вашингтоне, или Нью-Йорке, или даже в Майами, однако я написал несколько достойных статей. Хорошие это были деньки, когда я доставлял неприятности, а иногда и повестки в суд таким подонкам, как Оррин Ван Гелдер. Я верил, что делаю важное дело на благо общества, а кроме того, в качестве бонуса я неизмеримо наслаждался работой. Каждая новая статья была новым экскурсом в человеческое коварство и легковерие. Заголовки будоражили сонное царство, будто я кидал булыжник в пруд – правда, рябь на воде быстро затихала. Но меня и это не беспокоило, пегому что я обычно уже копался в чем-то новеньком. Я выбрал себе самую лучшую нишу в профессии – охотник на мошенников, а такие во Флориде никогда не переведутся. Но потом газету продали, отдел новостей сократили, сотрудников поувольняли, я расстроился и – едва представилась возможность – публично унизил нашего нового президента и председателя совета директоров в одном лице.

Так я пустил под откос собственную карьеру.

А теперь небольшая справка о Рэйсе Мэггаде III: худощавый блондин с гладким пухлым подбородком и прищуренными зелеными глазами. Безупречный загар цвета арахисового масла, длинный орлиный нос с горбинкой – он нечаянно сам себе заехал клюшкой для поло. Дважды в неделю маникюрша извлекает из его ногтей фарфоровый блеск, а дорогущую отбеливающую зубную пасту ему доставляют из Марселя. Свою жену он зовет Кукушечкой, они держат четырех кастрированных золотистых ретриверов вместо детей. У семейства имеются дома в Веллингтоне, штат Флорида; в Ист-Хэмптоне, штат Лонг-Айленд; и в Сан-Диего, штат Калифорния; именно в этих городах находятся головные офисы компании «Мэггад-Фист». Глава семьи любит спортивные машины, особенно немецкие. Недавно ему стукнуло сорок один – в этом же возрасте скончался Бебе (один из семерых бутылконосых дельфинов, что играли Флиппера в сериале).

Рэйс Мэггад III следит за модой, хочет выглядеть раскрепощенным бизнесменом, который знает себе цену. Сегодня, к примеру, на нем мокасины из крокодиловой кожи на босу ногу, брюки цвета хаки и накрахмаленная строгая рубашка с запонками, украшенными его монограммой. Для пущего эффекта он накинул на плечи голубой свитер и завязал рукава на груди. Во Флориде, в августе месяце.

– Добрый день, Джек, – здоровается он.

– Здравствуйте, мистер Мэггад.

Я расположился за своим столом, читаю интервью Джимми Стомы в старом номере «Роллинг Стоун» – его для меня откопал молодой Эван, отправленный на задание в общественную библиотеку.

– Есть минутка? – Мэггад само добродушие.

– Вообще-то я сейчас немного занят.

– Отвлекись. Мы можем поговорить в кабинете Аксакала.

Я оглядываю редакцию в поисках свидетелей. Субботнее утро, тихо. У Эммы выходной – ну и ладно.

– Итак, – начинает Мэггад, устраиваясь за столом главного редактора, заваленным бумагами, – я думаю, ты уже знаешь, что мистер Полк выписался из больницы.

– Да, естественно. Медицина опять сотворила чудо.

– Как прошел твой визит? Как тебе Полк?

– Сварлив и несдержан.

Рэйс Мэггад поджимает пунцовые губы:

– А как его умственное состояние – он… э-э-э… не утратил живость? Соображал, где находится?

– Еще как соображал. Можно сказать, старик мне понравился.

– Да, я так понимаю, это чувство взаимно. Он случайно не сказал тебе, почему настаивал, чтобы именно ты написал его некролог?

Ага, Рэйс Мэггад III хочет половить рыбку в мутной воде. Но сноровки у него маловато.

– Потому что, – отвечаю я, – мой свободный стиль напоминает ему Джеймса Джойса.

– Хмм.

– А может, Генри Миллера.

Я смотрю на Мэггада честными глазами: он яростно жует свою правую щеку. Моя покалеченная физиономия заставляет его нервничать и мучиться догадками. Он уже готов пожалеть, что предпринял этот поход в редакцию, где он чувствует себя как куклуксклановец в негритянском квартале. Да, газета ему принадлежит, но ему здесь не место.

– Джек, – говорит он, – мы никогда толком не разговаривали.

– О чем?

– О том, что произошло на собрании акционеров. Я получил твою записку с извинениями, – прибавляет он. – И разумеется, был очень тронут.

Послание сочинил и отправил Рэйсу Мэггаду III без моего ведома Хуан Родригес, который пытался спасти мою задницу и должность в отделе расследований.

– Но я всегда хотел поговорить с тобой вот так, лицом к лицу, наедине, – делится со мной наш игрок в поло и по совместительству президент компании, – я хотел сказать тебе – заверить тебя, – что я, как и ты, верю в серьезную, настоящую журналистику. И я верю, что местные газеты могут держать марку и при этом оставаться рентабельными. Именно такую цель ставит перед собой «Мэггад-Фист».

Цель молодого Рэйса – двадцать пять процентов чистой прибыли в год; такому доходу позавидовал бы любой торговец героином.

– Вы когда-нибудь работали журналистом? – Я знаю ответ, но все равно спрашиваю, мне очень хочется его унизить.

– Нет, Джек, не работал. Я окончил бизнес-школу в Гарварде.

– Вы когда-нибудь работали в редакции?

– Послушай, я всю жизнь занимаюсь газетами.

Я начинаю кудахтать, как попугай ара:

– Вы всю жизнь владеете газетами, а это совсем не одно и то же. Ваш отец и дед собирали газеты, – говорю я, – также, как они собирали «вафельные домики».

Уши Мэггада наливаются краской – я задел больное место. Когда «Мэггад-Фист» купила «Юнион-Реджистер», в пресс-релизе говорилось, что компания также владеет «сетью популярных семейных закусочных». Один из наших бизнес-репортеров, Тедди Боннер, совершил ошибку и посвятил этой теме статью на целый разворот. Через несколько дней пришло указание сверху: в статьях о «Мэггад-Фист» впредь «не обязательно» упоминать, что компания владеет «Вафельными домиками Уилмы», а также об инциденте с пищевыми отравлениями, в результате которых умерло девять невинных человек и пятьдесят четыре было госпитализировано – все они позавтракали несвежими сосисками.

– Кстати, – говорю я Рэйсу Мэггаду III, – как там поживают обвинения в преступной халатности, повлекшей за собой человеческие жертвы?

Он складывает длинные пальцы домиком и тихо говорит:

– Ты хочешь, чтобы тебя уволили? Чтобы ты мог уйти отсюда и подать на нас в суд бог знает за что? Хочешь, чтобы про тебя написали в газете? Готов поспорить, ты об этом мечтаешь!

И тут я ни с того ни с сего спрашиваю, откуда такое чудное имя – Рэйс.

– Когда вы были ребенком, как вас звали? Мастер Рэйс Мэггад? Наверняка именно так. И так же писали на пригласительных карточках на ваш день рождения.

Испепеляя меня взглядом, он встает из-за стола, и я вижу темные пятна у него под мышками. На какое-то мгновение мне кажется, что сейчас он перегнется через стол Аксакала, чтобы меня задушить, – и кто бросит в него камень?

– Таггер, – выдыхает он сквозь стиснутые зубы, – что-с-тобой-такое-мать-твою?

– Думаю, мне не нравится, когда мне вешают лапшу на уши. Почему бы вам просто не сказать мне, зачем вы пришли, чтобы я в свою очередь мог послать вас куда подальше, и тогда мы оба сможем вернуться к своим делам.

Молодой Рэйс замечает следы пота на рубашке и проворно складывает руки на груди.

– Некролог Макартура Полка, – выдает он. – Я хочу его прочесть.

– Я его еще не написал.

– Это ложь.

– Даже если бы…

– Снова ложь. Твой редактор, Эми, сказала…

– Ее зовут Эмма.

– Сказала, что велела тебе заняться некрологом немедленно.

– Да, велела, – отвечаю я, – и я займусь.

– Бог свидетель, Таггер, если от тебя снова будут проблемы…

Я напоминаю ему, что Старина Полк еще жив и, более того, ему полегчало.

– В то время как другие люди падают замертво каждый день, – говорю я. – Важные люди, которые заслуживают серьезных некрологов. Нам катастрофически не хватает людей, мистер Мэггад, вы сами знаете: все эти увольнения сотрудников, сокращение бюджета… Трудновато мне одному тащить этот воз.

Молодой Рэйс игнорирует мой выпад насчет урезанного бюджета. Поглощенный мрачными мыслями, он барабанит пальцами по горбинке на носу.

– Я хочу знать, что мистер Полк сказал тебе в больнице. Что он попросил тебя написать?

– Боюсь, я вам этого сказать не могу.

– Почему?

– Потому что это конфиденциальная информация. В «Юнион-Реджистер» действуют строгие правила. Журналистам запрещается разглашать неопубликованную информацию…

– …посторонним лицам, – перебивает Рэйс Мэггад III. – Но я не посторонний, Таггер. Я тут подписываю чеки.

– Нет, вы подписываете чеки тем, кто подписывает чеки. А если вы не посторонний, почему все останавливаются и глазеют каждый раз, когда вы входите в здание? Я знаю парочку бородатых женщин, которые вызывают меньший ажиотаж.

– Вот, значит, как. Я поговорю с твоим редактором, и мы из тебя эту дурь выбьем, мистер. Ты и глазом не успеешь моргнуть.

– Прекрасный план. А пока что, сэр, – я достаю блокнот из кармана, – не скажете ли что-нибудь для прессы.

Судя по выражению лица молодого Рэйса, я мог с таким же успехом выдернуть чеку у гранаты. Повинуясь импульсу, он делает шаг назад и натыкается спиной на медную статуэтку морского ангела на тумбочке.

– Для прессы? – переспрашивает молодой магнат.

– Для некролога Старины Полка. Это будет вполне уместно, – говорю я. – Вы тот самый человек, кто купил его обожаемую газету. Важная шишка.

Мэггад снова садится. После минутного размышления он кивает, чтобы я приготовился записывать.

– Макартур Полк, – начинает он, – был мне вторым отцом. Учителем, другом и вдохновителем. Мак Полк был сердцем и душой «Юнион-Реджистер», и все мы будем стараться, чтобы его дух жил на страницах этой знаменитой газеты многие годы.

Он глубоко и удовлетворенно вздыхает, затем спрашивает:

– Ты все записал, Таггер?

– Каждое слово. – К высказываниям этого занудливого, насквозь прогнившего яппи не подкопаешься.

– Сделай мне одолжение, – велит он, – передай мои слова мистеру Полку.

И снова я хихикаю. Не могу сдержаться. Этому парню удалось меня рассмешить второй раз подряд.

– Что теперь? – спрашивает он.

– Вы хотите, чтобы мистер Полк заранее узнал, что вы скажете о нем после его смерти?

– Именно.

Я не могу объяснить молодому Рэйсу, что в этом смешного, поскольку он не знает, что мне отлично известно, почему он лижет зад старику. Что ж, подыграю…

– Мистер Мэггад, не беспокойтесь. Уверен, он оценит вашу предпосмертную оду.

– Просто передай ему мои слова, черт тебя побери.

– Пока он еще не утратил «живость» и в состоянии их оценить?

– Именно.

Рэйс Мэггад III смотрит на свои часы, которые стоят явно дороже моей машины. Снова встает и быстро покидает кабинет Аксакала. Я спешу за ним.

– Передай Эми, – бросает он через плечо, – чтоб отправила мне некролог по факсу, как только ты его закончишь.

– Ее зовут Эмма, и сделает она это только через мой труп. – Мы с молодым Рэйсом идем мимо столов сотрудников, которые удивленно на нас таращатся – думаю, только поэтому он не спасается от меня бегством. Мы подходим к лифтам, и он буквально лупит кулаком по кнопке «вниз». Я стою рядом, за компанию – я направляюсь в кафетерий. Несомненно, я заслужил конфетку.

– Я тебя не боюсь, – рычит президент и председатель совета директоров издательской группы «Мэггад-Фист». – Ты как мошка на радаре.

– Вы, наверное, имели в виду – на ветровом стекле, – услужливо поправляю я. – На радаре я был бы пятнышком.

– Да пошел ты!

Да, вот я и познакомился поближе с отпрыском медиамагнатов. В отчаянии он снова бьет по кнопке вызова лифта.

Наконец двери открываются, и он заскакивает внутрь. А я, как кролик, прыгаю за ним.

– Знаете, какую карьерную цель я поставил перед собой, мастер Рэйс?

– Отстань от меня.

– Моя цель – продержаться в этой газете до тех пор, пока не потребуется написать ваш некролог. Замечательный получится материал, вы как считаете?

17

Из интервью Джимми Стомы в «Роллинг Стоун» от 20 сентября 1991 года:

PC: Вы довольны альбомом «Стоматозник»?

Дж. С: О да. Чем больше я его слушаю, тем, больше тащусь. PC: Некоторые веши очень напоминают то, что вы делали с «Блудливыми Юнцами». От песни «Заезженный трактор», например, веет мощью…

Дж. С: Ну да, за роялем сидел Джей, а Тито подыграл мне на бас-гитаре. Хотя это и сольный альбом, я не собираюсь хлопнуть дверью перед носом группы. Вместе мы пишем зашибенную музыку, и я был бы полным идиотом, если бы не воспользовался этим в своем новом проекте. Просто я больше не хочу никаких турне. Ни за что.

PC: Какая песня с вашего нового альбома нравится вам больше всего?

Дж. С: Они все прикольные.

PC: Да ладно вам, Джимми. «Отступившее море» – забойная вещь. Она не похожа на то, что вы записывали с «Блудливыми Юнцами».

Дж. С. (смеется): Вы меня раскусили. Она явно первая в списке.

PC: Что вас вдохновило на акустику?

Дж. С: Эй, да я люблю акустику. И всегда любил. И мне нравится петь, а не надрываться, но когда я на сцене, да не с одним, а с двумя басистами, приходится вопить, как чертов баньши.

PC: Вы планируете писать подобные песни в дальнейшем?

Дж. С: Конечно. Мой следующий проект – что-то типа фолк-рока, не весь акустический, но там много тематических песен, понимаете, и песни будут сплетаться в сюжет Может, даже получится двойной альбом, только на этот раз я сам буду его продюсировать.

PC: Ясно, а какая песня из «Стоматозника» вам не нравится?

Дж. С. (качает головой): Ну уж нет Этого я не скажу.

PC: Не уходите от ответа, Джимми. Даже Леннону не все его песни нравились.

Дж. С: Единственная песня, которая от меня, типа, улепетнула, – «Морская мразь в маринаде». Немного не то получилось, что я хотел. Я думал написать сложную вещь, микс, как у Фи, га Спектора.[77] Понимаете, наложить друг на друга гитары и клавишные. Но получи. пся… какой-то дикий гиперметал… от которого только башка болит

PC: Двенадцать с половиной угарных минут.

Дж. С: Ага, я даже не помню, как накладывал вокал, так меня колбасило.

Меня вызывают в раздел Спорта к Хуану, который сгорбился за компьютером, как медвежатник над сейфом.

– Я подключил твой диск, – говорит он, – но не могу прочитать, что на нем. У меня нет софта.

Он стучит пальцем по экрану монитора:

– Я добрался только до главной директории. Взгляни.

Я смотрю на загадочные сокращения:

В7усин10фин

В17усин10сору

ВУ22усин7

СОЛОусинфин

Г1срдц22

Г2срдц22фин

ВАР2.Втрк22…

– Компьютерный язык? – спрашиваю я.

– Не-а. Сокращенные названия файлов – их придумал тот, кто пользовался диском.

– А что за файлы?

– Не знаю, но весят прилично, – говорит Хуан. – Все вместе тянет мегов на четыреста с гаком. Это явно не только текст, Джек, слишком уж много места жрет. Думаю, там музыка или видео.

– А где можно достать софт?

Хуан отрывает унылый взгляд от монитора:

– Джек, я даже не могу сообразить, какой именно софт нам нужен.

– Прекрасно.

– Но я знаю, кто может.

– Хуан, мне нечем платить хакеру за взлом диска. – Чудо, если я к Рождеству расплачусь за эту поездку на Багамы.

– Он не хакер, просто умный малый. И это будет не взлом. Взлом – это когда ты через Интернет…

– Проблема в том, что мне сейчас нечем заплатить твоему парню. Я на мели, а у Эммы нет статьи расходов для раздела Смертей. Можно сказать, что весь ее бюджет – это я.

Хуан откидывается на спинку стула и смеется:

– Моему парню двенадцать лет. Обычно я достаю ему пару билетов на бейсбол.

– Двенадцать лет.

– Aгa. A его комната похожа на центр управления полетами в HАСА.

– Когда мне было двенадцать, я с трудом менял колесо у велосипеда.

– Я завезу ему диск ближе к вечеру, – говорит Хуан, – до того, как ему будет пора баиньки.

– Спасибо. И я обещаю больше никогда не заваливаться к тебе по ночам. Особенно с Эммой.

– No problema. – Хуан смотрит по сторонам, дабы убедиться, что нас никто не услышит. – Как она отреагировала на Мириам?

– Какой ответ ты хочешь услышать, Мистер Гигантский Член? Горькую правду или сладкую ложь?

– Да я знал, что она мной не интересуется, – признается Хуан. – Скажи, брат, ты делишь ложе со своим редактором?

– Выкинь эти грязные мысли из головы.

Хуан с восторгом бы послушал про поцелуй, но я ему не скажу. Может, мне это вообще приснилось.

– Какой-то урод разгромил мою квартиру и избил меня до полусмерти – думаю, он искал этот диск. Я так и знал, что у тебя гостья, поэтому поехал к Эмме.

– К своему заклятому врагу Эмме? – Хуан вопросительно выгибает бровь.

– Она никогда не была «врагом», – сухо возражаю я. – Она мой начальник, только и всего.

И прежде чем Хуан начнет развивать эту тему, я рассказываю ему про подозрительную смерть Джея Бернса и про нашу с Эммой отважную экспедицию на яхту Джимми Стомы.

– Там мы и нашли диск.

Хуан присвистывает:

– Знаешь что? Тебе надо пойти в полицию и все им рассказать. Я не шучу, старик. Когда всякие уроды начинают вламываться к тебе в квартиру и бить по морде, пора прекращать изображать из себя детектива Марлоу.[78]

– Сначала я должен во всем разобраться.

– Послушай, Джек, ни одна статья про мертвого рок-певца не стоит того, чтобы подвергаться из-за нее побоям.

– Тебе легко говорить – ты у нас суперзвезда. А что, если именно через побои пролегает мой путь на первую полосу?

Хуан в шоке. Приходится заверять его, что я пошутил.

– Послушай меня, придурок. Я же тебе друг, – говорит он. – Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

– Не волнуйся. Я уже близок к разгадке.

Это самая отъявленная ложь, какую я произносил за последние месяцы. У меня нет ни одного свидетеля, который мог бы подтвердить, что Джимми Стому убили. Даже если это так, я не могу представить ни одного убедительного мотива или даже состряпать сносную версию произошедшего. Я всего лишь пинаю камешки и смотрю, не вылезет ли что из-под них на свет божий.

– И тебе приятно будет узнать, – говорю я Хуану, – что Полковник Том более не квартирует на моей кухне. Он защищал человеческую жизнь во вчерашнем инциденте в жилом секторе.

– О нет. Что ты с ним сделал?

– Использовал вместо бейсбольной биты и добился потрясающих результатов. Теперь он гниет в помойке, и никто не сможет опознать в нем смертоносное оружие.

– Господи Иисусе, – в ужасе шепчет Хуан, – только не говори мне, что ты этого грабителя убил.

– Приятно было бы в это верить.

– Брось, Джек. Это зашло уже слишком далеко.

– Через неделю мне стукнет сорок семь. Понимаешь, что это значит?

Хуан отмахивается и поворачивается к монитору, бормоча что-то по-испански. Подозреваю, что не «С днем рождения».

Я приезжаю домой и отрубаюсь на три, а может, даже четыре часа – к счастью, без сновидений. Проснувшись, пытаюсь дозвониться Дженет Траш: возможно, она что-то знает про загадочный диск, спрятанный на яхте ее брата. Но у нее постоянно занято – понятное дело, стрип-камера работает без продыху. Потом я вдруг звоню Эмме, но в панике вешаю трубку до того, как Эмма успевает ответить. Я боюсь, что, проведя ночь на ее диване, я нарушил эмбарго и нам придется пересмотреть наши отношения. Мне тяжко оттого, что я наверняка получил от общения с ней больше удовольствия, чем она от общения со мной. Шаткий баланс в нашем профессиональном дуэте нарушен, и, скорее всего, не в мою пользу. Тот треклятый поцелуй, если, конечно, он действительно имел место, – вот в чем загвоздка! Весь день меня преследовали непристойные мысли об Эмме, моем редакторе. Пожалуй, если представится случай, я бы вполне мог заняться с ней любовью.

Полчаса я торчу в душе, подставляя тело под горячие струи, и постепенно мое отражение в зеркале над раковиной начинает приобретать знакомые черты. Когда я выхожу из душа, на автоответчике моргает лампочка – Карла Кандилла шепчет в свой мобильный. Она ждет меня за столиком в «Туда-Сюда». «Давай тащи сюда свою костлявую белую задницу!» – говорит она.

На сегодняшний день «Туда-Сюда» – единственное заведение в Силвер-Бич, где перед входом есть одновременно и красная бархатная ленточка, и угрюмый накачанный стероидами вышибала в футболке. А внутри – сочетание экзотической обстановки коста-риканского борделя и уютного непритязательного обаяния лаборатории по производству метамфетаминов. К тому моменту, когда я добираюсь до столика Карлы, я уже кашляю, как туберкулезник. Первой темой нашего разговора становится моя одежда.

– Это что на тебе, пижамные штаны? – в ужасе спрашивает она.

Я объясняю, что сдал свои кожаные стринги в химчистку. Она велит мне садиться, потому что «люди смотрят». Вскоре я тоже начинаю «смотреть» – на Карлу. Вместо платья на ней нечто, больше похожее на сеть для ловли креветок, через которую ясно видны два серебряных колечка в сосках. Я нервно отвожу взгляд – ради всего святого, она же дочь Анны!

Разноцветные лучи стробоскопов превращают сигаретный дым в психоделический салат. Сурового вида диджей в растаманском прикиде ставит электронную музыку, которая раздражает меня, как пиканье кардиомонитора. Клуб заполнен модными парочками, которые отрываются на танцполе. Как бы они ни выделывались, в парнях угадываются разносчики пиццы, а в девицах – кассирши из кинотеатров.

– Субботний вечер, Джек. А посмотри, как ты одет? Что за убогая рубашка? – говорит Карла.

– К твоему сведению, это дизайнерская одежда на каждый день. А с каких это пор ты куришь «Силк Кат»?

– С тех пор, как закрылся мой любимый сигарный магазин. К тому же я не затягиваюсь, так что, пожалуйста, папочка, не надо лекций.

Карла переводит взгляд ярко накрашенных глаз в дальний угол клуба и говорит:

– Зацени!

Клио Рио и ее персональный утешитель, прекрасногривый Лореаль, возлежат на гигантском кожаном пуфе. Они дымят как паровозы, и я уверен, что Клио сквозь клубы дыма меня не разглядеть. Нарядилась она со вкусом: черный виниловый комбинезон дополняют спортивные очки; своего «пажа» она выкрасила в блестящий голубой цвет. На Лореале узкие черные джинсы и сверкающая розовая рубашка с охорашивающимися фламинго. В знак уважения к умершему он ограничивается лаской только левой груди вдовы.

Тусовщики стекаются к ложу, чтобы пообщаться с Клио; возможно, приносят ей соболезнования, ну или, на худой конец, кокаин. Слава богу, моего друга без шеи нигде не видно. Когда-нибудь, при иных обстоятельствах, я пожурю его за то, что он спер мой компьютер.

Карла восклицает:

– Глазам не верю! Ее муж только что откинулся, типа, недели не прошло, а она уже выходит в свет с новым парнем.

– Да, траур не затянулся. Ты идешь?

– Я тут договорилась с друзьями встретиться. – Карла не сводит глаз с Клио и Лореаля. – Вчера на нем был тот же самый идиотский прикид, клянусь богом.

– Если Клио меня увидит, заварушки не миновать. Мне надо каким-то образом выманить мистера Крутого Музыкального Продюсера.

– Посиди тут еще немного, – советует Карла. – Они пришли порознь и, готова поспорить, уйдут по отдельности. Видел белый лимузин перед входом? Это машина Клио. Давай, подвинься ко мне поближе, Джек. Чтобы все думали, будто мы… ну, ты понимаешь.

С тяжелым сердцем я сажусь рядом с Карлой.

– В чем дело? – спрашивает она.

– Ни в чем.

– Ты какой-то напряженный. Это из-за моего платья, да?

– Карла, я… ну, в общем, да.

– Это просто сиськи, Джек.

– Да, но это твои сиськи, – возражаю я. – Сиськи дочери моей бывшей девушки. Пить хочешь? Я умираю от жажды.

Карла улыбается и машет официанту. Принимая во внимание откровенность ее наряда, нет никакого смысла ей напоминать, что покупать спиртное ей еще рановато. Себе Карла заказывает коктейль «космополитен», а мне – водку с тоником и ломтиком лимона.

– Откуда ты знаешь? – интересуюсь я.

– Мама говорила.

– Надо же! Она помнит.

– Она все помнит, – замечает Карла.

– А, понимаю. Благородная леди Гренобль.

– Ты уже начал читать книгу?

– Ты знаешь настоящее имя этого придурка?

– Дерека?

– Ага, я поискал. Шерман Уилт его зовут. Твоя мать собирается замуж за человека по имени Шерман – тебя это не беспокоит, дорогуша? Он торговал машинами, до того как стал писателем.

– Этого не может быть, Джек. Он англичанин.

– Ну, он приехал из самого Данидена, штат Флорида, чтобы продавать трейлеры «Дрим Уивер». Тебя это не приводит в ужас?

Она закатывает глаза:

– Прекрати. Лучше выпей.

– Его книги, – бормочу я в свою водку, – дерьмо, их невозможно читать.

– А это кто? – Карла показывает сигаретой в угол: к Клио и Лореалю присоединился коренастый смуглый мужчина с длинными курчавыми волосами и усищами а-ля Панчо Вилья.[79]

– А это, – говорю я, – сеньор Тито Неграпонте, еще один бывший «Блудливый Юнец». Он был на похоронах.

Клио с продюсером незаметно отодвигаются друг от друга и освобождают для Тито местечко на кожаном троне. Мужчины по старинке обмениваются рукопожатием, словно только что познакомились.

– На чем он играл в группе? – спрашивает Карла.

– На бас-гитаре.

– А с кем он сейчас? Он такой старый. Наверное, уже вышел в тираж.

– Ага, ему уже все пятьдесят два. И что поразительно, он передвигается без инвалидного кресла.

Я отвлекаюсь на двух костлявых длинноногих моделей в мини-юбках, которые зажигают на танцполе. Во рту у них детские соски, они машут фосфоресцирующими палочками для коктейлей и то и дело демонстрируют свои трусики бармену – а может, мне.

– Вот такая девчонка тебе и нужна, Джек. По-любому. – Карла тычет локтем в мои больные ребра. – Семнадцатилетние оторвы, они-то уж всколыхнут болото, в которое превратилась твоя жизнь.

– Это было под силу только твоей матери.

– Что?

Карла склоняется ближе. Диджей прибавил звук, чтобы поддержать отвязных плясуний.

– Я говорю, только твоя мать могла всколыхнуть мою жизнь. А теперь она спит с плохим писателем.

Карла беспомощно пожимает плечами.

– И выходит за этого недоумка в мой день рождения, – говорю я, допивая водку. – И это женщина, которая все помнит.

– Только не дни рождения, – вставляет Карла. – С этим у нее плохо, Джек. Можешь спросить моего отца. Эй, посмотри, кто собирается уходить.

Лореаль поднялся с дивана. Он посылает Клио воздушный поцелуй, машет рукой Тито и через танцпол, аккуратно огибая моделей, направляется к выходу.

– Пожелай мне удачи, – прошу я Карлу.

Она встает из-за стола, чтобы выпустить меня:

– Иди давай! Я присмотрю за вдовой и мексиканским дедулей.

Я чмокаю ее в щеку и кидаю на стол десятку за напитки, которую она тут же сует мне обратно в руку.

– Эй, у тебя же есть мой мобильный?

– Послушай, Карла, ты действительно с кем-то встречаешься? Мне неприятно оставлять тебя здесь одну.

Мои слова вызывают у нее бурное веселье.

– Не волнуйся, папочка. Со мной все будет в порядке. А теперь давай беги!

Я оказываюсь на парковке у пляжа как раз в тот момент, когда Лореаль садится на свой «харлей». Когда мой «мустанг» вливается в поток на шоссе A1А, жеребец Клио успевает отмахать пять кварталов.

С недавних пор законодательство штата Флорида позволяет мотоциклистам ездить без шлемов; закон этот на «ура» приняли нейрохирурги и гробовщики. А сегодня он сослужил службу и мне: длинные волосы развеваются за Лореалем, точно хвост кометы, и разглядеть его в потоке машин даже ночью не составляет ни малейшего труда.

Далеко он не уехал: до бильярдной под названием «У ворчуна Пита». Я паркую машину рядом с его мотоциклом и жду минут двадцать, чтобы дать Лореалю время залить в свой организм еще пару-тройку порций алкоголя. Затем вынимаю блокнот и захожу.

– Так говорите, из какой вы газеты?

– «Юнион-Реджистер».

– Никогда о такой не слышал.

– Она единственная в городе.

– Честно говоря, у меня нет времени на чтение.

Не могу сказать, что шокирован его откровением. Мы с Лореалем болтаем уже примерно час, и у меня создалось впечатление, что ему понадобится репетитор, чтобы прочитать вкладыш к компакт-диску. В основном мы обсуждаем музыку – а именно его бурную карьеру музыкального продюсера. Его послужной список увеличивается с каждой выпитой кружкой пива, хотя он и путается, называя певцов и певиц, которые прибегли к помощи его гения. Вся эта неразбериха отражена в моих записях: например, то он говорит о «Черных воронах», то о «Считая ворон».[80] Доверие к юному Лореалю подрывают и его хвастливые россказни о выдающейся (хотя непризнанной) работе в студии с группой, которая, как он уверяет, называется «Тридцать спичек».[81] Я не делаю ни малейших попыток опровергнуть его заявления – в нашей работе нет утонченнее удовольствия, чем брать интервью у неумелого лжеца. Я разговорил его, сказав, что узнал его по фотографии в «Оушен-Драйв» и что мне надо задать ему пару вопросов для большой статьи о Клио Рио и ее готовящемся к выходу альбоме.

Он только спросил:

– Значит, она сказала вам, что я ее продюсирую?

– Вообще-то она сказала, что продюсирует ее муж.

– Естественно, он был ее продюсером. – Лореаль притопывает ногой в такт музыке. – Такой это был облом, когда он умер. Она прибежала ко мне вся в слезах и говорит, типа: «Не знаю, что мне теперь делать. Мне нужна помощь, чтобы закончить альбом».

– А у меня сложилось впечатление, что альбом был практически закончен, – роняю я.

Лореаль цыкает зубом и с деланой скромностью заявляет:

– Ну, я ничего не буду говорить про Джимми Стому, о'кей? Он хорошо поработал, учитывая, что это был его первый опыт. И я сказал Клио: «Детка, твой альбом может стать еще круче, его надо только слегка поперчить». А она мне: «Давай, приятель. Джимми был бы доволен». Вот так, – продолжает он доверительным тоном, – мы с ней и начали работать. Осталось совсем чуть-чуть.

С радостью он взирает на то, как я записываю каждое его бесценное слово. Думаю, он перестанет улыбаться, если я спрошу его про нетрадиционный способ утешения вдовы Джимми – сунуть член ей в рот. Но я справляюсь с искушением и не затрагиваю эту тему, позволяю Лореалю выставлять себя крутым молодым auteur,[82]терпеливо растолковывающим секреты своего ремесла туповатому журналисту средних лет. Давай вешай мне лапшу – человеку, который пристукивает ногой в байкерском ботинке в такт песни Боба Сигера,[83] льющейся из музыкального автомата, не может нравиться «творчество» Клио Рио. Из-за этой маленькой детали я чуть было не воспылал к нему симпатией, но запретил себе подобную слабость.

– Вы не могли бы прояснить мне один момент? – говорю я.

– Разумеется. – У Лореаля белая девчачья кожа, усеянная коричневыми веснушками, и я готов поклясться, что он слегка нарумянил щеки. Он верен своему одеколону с запахом гниющей гуайявы – это амбре заставляет бармена держаться от нас подальше. То и дело Лореаль отработанным движением откидывает с лица волосы, и его блестящая грива рассыпается по плечам.

– Мне казалось, звукозаписывающие компании не выпускают сингл, пока не готов весь альбом, но песня «Я» вышла уже несколько месяцев назад. Странно, – говорю я, – что диска Клио Рио все еще нет.

– У нее контракт с небольшой компанией, а там дела делаются иначе. – Сейчас Лореаль уже не так радуется, что я все конспектирую. – Кроме того, она такая перфекционистка. Хочет потратить побольше времени, но сделать все по-своему. Но вы правы, на нее давят, чтобы она заканчивала альбом поскорее – и он почти уже готов. Фактически все упирается в одну песню.

– Какую?

– «Сердце на мели». Так называется и сам альбом.

– Это та песня, что она пела на похоронах? – уточняю я.

– Меня там не было, – многозначительно отвечает Лореаль, – но мне говорили, что она ее пела.

Тут нам приносят еще по пиву, и он быстренько хватает свою кружку.

Чтобы не прерывать разговор, я спрашиваю, слышал ли он, что случилось с Джеем Бернсом.

– Слышал, мне Клио сказала. О-хре-неть! – отвечает он. – Джей должен был сыграть для «Сердца на мели».

– А другие «Блудливые Юнцы» работают с Клио?

– Не-а, – отзывается он в промежутке между глотками. Я жду, упомянет ли он сегодняшнюю встречу с Тито Неграпонте, но он говорит: – У Джимми была хорошая команда, но Клио нужен собственный звук. Вот так.

Он встает, лезет в карман джинсов и кидает на барную стойку двадцатку:

– Послушайте, мне пора двигать. Если вам что-то еще понадобится, позвоните в «Лысина Рекорда», это в Лос-Анджелесе, и спросите менеджера по связям с общественностью. Кажется, Шерри ее зовут.

– Спасибо, Лореаль.

Он улыбается и протягивает мне руку, она вся влажная от кружки.

– А как, вы сказали, ваше имя?

– Вудворд. Боб Вудворд. – Я диктую ему имя по буквам. Он тупо кивает. – Удачи с альбомом! – говорю я.

– Спасибо, братан.

Тут я подчиняюсь внезапному капризу подпортить ему мозги.

– А вас все это не пугает? – спрашиваю я, когда мы направляемся к выходу.

– Что «все»?

– Сначала Джимми Стома, потом Джей Бернс – как будто на альбом Клио Рио наложено проклятие?

Лореаль вскидывает голову, отбрасывает назад волосы и смеется:

– Черт, приятель, это просто музыкальный бизнес. Люди каждый день умирают.

18

В девять пятнадцать утра в воскресенье мне звонит Эмма:

– Привет. Ты проснулся?

Я с трудом держу трубку. Мои веки будто намазаны засохшей грязью. Вчера я выпил всего три пива, так что это не похмелье; я просто вымотался. А Эмма бодро щебечет:

– С тобой все в порядке? Как поживает статья?

Я припоминаю, что Эмма варит отличный эспрессо, и похоже, она уже успела выпить не меньше семи чашек.

– У тебя на сегодня запланированы какие-нибудь интервью? Я подумала, может, тебе нужна компания?

– Конечно, – отвечаю я, будто нет ничего особенного в том, что Эмма вдруг стала моей закадычной подругой. – Но сначала ответь: ты меня целовала прошлой ночью?

– Хммм.

– Когда я лежал на диване?

– Да, полагаю, это была я.

Я слишком слаб и не понимаю, заигрывает она или издевается.

– Мне нужны пояснения, – говорю я.

– Насчет поцелуя?

– Именно. Как бы ты его описала?

– Дружеский, – без колебаний отвечает она.

– Не любовный?

– Не думаю, Джек.

– Потому что мне он показался как раз таким.

– Ты был нездоров. Ты не мог адекватно воспринимать действительность. – По телефону ее не так-то просто раскусить. – Так как насчет сегодня? – переспрашивает она. – Хочешь, заеду за тобой?

– Отлично. Мне нужно поговорить со своим источником в Беккервилле. – Теперь я даже говорю, как Вудворд. Как будто я хочу произвести на нее впечатление. Осталось только сказать, что встреча состоится на подземной стоянке![84]

– Договорились, – радуется Эмма. – Через час буду у тебя.

Можно многое узнать о людях по их манере водить машину. Анна, которую я любил, несмотря ни на что, была отвратительным водителем: невнимательная, болталась из ряда в ряд и, что хуже всего, ездила со скоростью черепахи. По сравнению с Анной моя восьмидесятитрехлетняя бабка – просто Шумахер. А Эмма, к моему удивлению, оказалась самой что ни на есть чумовой гонщицей. Она мчится по шоссе со скоростью девяносто две мили в час, искусно лавируя между немногочисленными машинами. Она говорит, что без ума от своей новой тачки.

– Бензина жрет мало и прекрасно подходит и для шоссе, и для города, – делится она со мной, отхлебывая из пластиковой бутылки минералку. В последнее время практически все, кого я знаю, возят с собой минеральную воду. Наверное, мне надо бы последовать их примеру, ведь я в том возрасте, когда камни в почках уже дают о себе знать. Похоже, я высказал эту мысль вслух, потому что теперь Эмма расхваливает возможности современного ультразвукового лечения: ее отцу успешно раздробили камни в мочеточниках. Да-да, ее отцу.

Я не могу удержаться и спрашиваю, сколько ему лет.

– Пятьдесят один, – отвечает она, и я, понятно, радуюсь, что у нас с ним разница в четыре года. – Он тоже журналист, – прибавляет она.

– Правда? В какой газете?

– Работает в Токио. На «Интернэшнл Геральд Трибьюн».

Странно, что Эмма никогда об этом не упоминала. Я всегда был уверен, что она дочь ученого.

– У вас хорошие отношения?

– Он мой лучший друг, – отвечает она, – и он хорошо пишет. Действительно хорошо. – Она бросает на меня неуверенный взгляд поверх очков. – Очевидно, я этого не унаследовала. Поэтому и стала редактором. Где нам съезжать с шоссе?

На Эмме броские оранжевые сандалии, но накрашен только один ноготь на ноге – на нем нарисовано красное сердечко, если не ошибаюсь. Что бы это могло значить?

Она замечает мой взгляд и говорит:

– Это синяк, Джек. Я придавила палец креслом-качалкой.

Моя мать всегда была лихим водилой и обладала талантом договариваться с полицейскими – ей не выписали ни одного штрафа за превышение скорости. Когда я был маленьким, она каждое лето возила меня в Маратон, и по дороге нас обязательно тормозили раза два-три. Мы всегда останавливались в убогих мотелях с видом на залив, по утрам брали напрокат небольшой вельбот и ныряли или ловили люцианов в мангровых зарослях. Я не мог поймать ни рыбешки, но матери всегда везло, и мы возвращались на пристань с полным ведерком улова. Я не помню точно, почему и когда именно мы прекратили проводить отпуск таким образом, но, возможно, причиной тому стал бейсбол и девочки. Теперь, когда они с Дэйвом перебрались в Неаполь, мама рыбачит в искусственных озерах на полях для гольфа. Однажды она позвонила мне и рассказала, как поймала девятифунтового снука на блесну; предложила выслать мне «ФедЭксом» кусочек филе в сухом льду. Дэйв, объяснила она, ест только красное мясо.

И все равно она его любит.

– Здесь съезжаем, – говорю я Эмме, которая тут же начинает перестраиваться на сумасшедшей скорости.

– Направо или налево?

– Налево. Угадай, кто приходил в редакцию вчера днем. Рэйс Мэггад собственной персоной.

– Снова? – Эмма соблазнительно хмурит брови.

– Мне кажется, он остался недоволен нашим разговором. Он требовал, чтобы я заранее показал ему некролог Макартура Полка…

– Который ты еще не закончил?

– И даже не начал! Я сказал ему, что он ни при каких обстоятельствах не увидит его до публикации. Правила есть правила.

– Он президент компании – и ты ему отказал?

– Категорически. Эмма, через два светофора снова налево.

Она покусывает нижнюю губу – задача, которую я (вот оно, опять начинается!) с радостью взял на себя.

И как он отреагировал? Он говорил про меня? – продолжает расспрашивать она.

Было время, когда я не колеблясь сказал бы Эмме, что президент компании все время перевирал ее имя, но теперь я не решаюсь.

– Он скоро вызовет тебя для разговора, – отвечаю я, – по поводу моей наглости и все в таком духе. Но он выдал мне шикарную цитату для статьи. У Старины Полка от смеха артерии полопаются.

– Черт побери, Джек, – говорит Эмма.

– Да ладно тебе. Ты легко справишься с молодым Рэйсом.

– Не в этом дело. Зачем ты постоянно напрашиваешься на неприятности?

– Потому что он сноб, пижон и набитый деньгами долбаный яппи. К твоему сведению, он загоняет в гроб нашу газету и еще двадцать шесть других.

На это она говорит:

– Послушай, только из-за того, что ты поставил крест на своей карьере…

– Поосторожней с заявлениями, девушка!

– …не означает, что у тебя есть право подставлять и меня.

Подставлять? Серьезное обвинение. Обычно Эмма куда сдержаннее. При всем разнообразии планов по спасению ее от журналистики, я никогда не думал вредить ее карьере.

– Ты думаешь, я до конца дней своих хочу этим заниматься? – продолжает Эмма. – Редактировать статьи про умерших деятелей и разные цветочки? (Эмма по совместительству еще и редактор раздела Садоводства.)

– Но Мэггаду не в чем винить тебя! Он же сам боится меня уволить, – возражаю я. – Его адвокаты думают, что это будет выглядеть как месть после того собрания акционеров. Они опасаются, что это привлечет ненужное внимание в деловых кругах.

– Они боятся, что ты подашь на них в суд, – отрезает Эмма.

«Универсал», набитый галдящими детьми – видимо, футбольная команда начальной школы, – заглох на светофоре аккурат перед нами. А может, родитель не выдержал осады и бросил штурвал. Чтобы успокоить Эмму, я решаюсь на откровение:

– А что, если я намекну, что совсем скоро перестану отравлять тебе жизнь? Не могу точно сказать, когда это произойдет, но произойдет непременно.

– О чем это ты?

«Универсал» трогается, Эмма жмет на газ и почти влетает ему в бампер. Меня так и подмывает поделиться с ней деталями восхитительного предложения, которое сделал мне Макартур Полк, но старикан запросто может передумать – или даже забыть про меня – благо на смертный одр он пока не собирается. Более того, я не поручусь, что Эмма не передаст мои слова молодому Рэйсу Мэггаду III, если тот начнет закручивать гайки:

– Ты ищешь работу? – спрашивает она, пристально глядя на меня.

– Сбавь обороты. Нам в тот бело-синий дом.

– Джек, ответь мне!

Она подъезжает к дому Дженет Траш, жмет на тормоз и срывает солнечные очки. Мне не остается ничего другого, как поцеловать ее в губы, очень быстро. На этот раз по морде я не получаю.

– Пошли, – говорю я, вылезая из машины, – займемся-ка журналистикой.

Побитая «миата» Дженет припаркована у дома, но на мой стук в дверь никто не открывает. Эмма говорит, что надо плюнуть на это дело и приехать позже, но у меня плохое предчувствие – на дверном косяке свежие следы взлома. Я аккуратно поворачиваю ручку, и она остается у меня в пальцах.

– Что ты делаешь? – вопрошает Эмма.

– А на что похоже?

Я шагаю внутрь – и меня прошибает холодный пот. Квартира ограблена. Я зову Дженет.

– Пошли отсюда, Джек. – Эмма настойчиво тянет меня за рубашку. На этот раз все не так безопасно, как на яхте у Джимми Стомы. Полицейских здесь еще не было – только плохие парни.

Самодельная студия Дженет полностью разрушена. Штативы опрокинуты, разбитые лампы валяются на полу. Диван перевернут, обшивка разрезана ножом. Ее компьютер – и клавиатура, и монитор, и системный блок, и видеокамера – все исчезло.

Вопреки моим ожиданиям разгромили только одну комнату. Эмма следует за мной по пятам, и мы в молчании идем по коридору; перед каждой дверью я на секунду останавливаюсь, чтобы собраться с духом на случай, если там лежит бездыханная Дженет. Но как ни странно, ни в кухне, ни в спальнях, ни в шкафах, похоже, ничего не трогали. В ванной горит свет, и из крана течет холодная вода. Я закрываю кран.

– Может, ее здесь не было, когда они учинили разгром. Может, с ней все в порядке, – шепчет Эмма.

– Будем надеяться. – Но я думаю, что, даже если Дженет Траш жива, с ней не все в порядке. Иначе ее «миаты» не было бы около дома и грабители разнесли бы не только гостиную.

Здесь случилось что-то похуже грабежа.

– Джек, давай лучше уйдем.

– Подожди секундочку. Дай мне подумать.

Мы садимся рядом на край огромной кровати Дженет. Где-то в соседней комнате без остановки звонит телефон – наверняка это Ронни из Риверсайда, а может, Ларри из Фэйрбэнкса. Теперь это не важно, потому что компьютер не подключен и Дженет здесь нет. Эмма говорит:

– Знаешь, почему мне кажется, что с ней все в порядке? Потому что мы не нашли ее сумочку. Значит, она взяла ее с собой, то есть с ней все хорошо.

Но ее рассуждения меня не убеждают. С чего бы женщина, вернувшись в разоренный дом, убегала, прихватив сумочку, но оставив машину?

Мы выходим на улицу. Когда мы приехали, я не рассмотрел «миату» как следует, но теперь понимаю, почему Дженет на ней не уехала. Бардачок распахнут, коврики содраны, оба сиденья выворочены с мясом. Кто бы ни вломился в дом, начал он с «миаты».

А значит, скорее всего, Дженет была дома.

– Ч-черт. – В сердцах я пинаю машину, добавляя очередную вмятину.

– Думаешь, они искали диск?

Голос Эммы дрожит.

– Думаю, да.

– Ты с таким раньше сталкивался? Ну, чтобы твой источник вот так…

– Нет, мэм. – По-хорошему, надо бы вызвать полицию – анонимно, с телефона Дженет, вроде как звонит озабоченный сосед, – а затем тут же уехать. Не стоит пытаться объяснить наше присутствие здесь детективам Хиллу и Голдману. Эмма соглашается: ей претит впутываться самой или впутывать «Юнион-Реджистер» в скандал с похищением человека. Мы снова спешим в дом, и тут она внезапно останавливается и показывает на клумбу. Я аккуратно раздвигаю бугенвиллии и поднимаю игрушечную М-16, ту самую, из реквизита для видеошоу. Я показываю винтовку Эмме:

– Не бойся, она не настоящая.

– Это ее?

– Ага.

Господи, что она с ней делала?

Она выступает по телевидению, – отвечаю я, – ну типа того.

Перед тем как снова войти в дом, я вынимаю платок и стираю свои отпечатки с дверной ручки; точно так же я поступаю и с краном в ванной. В кухне я оборачиваю платком правую руку, снимаю трубку с телефона на стене и звоню шерифу. Эмма нервно ходит взад-вперед по гостиной. Не успеваю я повесить трубку, как она дважды громко окликает меня по имени.

Я подбегаю к ней. Ее трясет.

– Что это? – хрипло спрашивает она.

На ковре темное пятно, хорошо знакомое всем, кто когда-либо занимался криминальной хроникой. И у меня вырывается:

– О нет.

– Джек?

Я хватаю Эмму за руку, тащу ее прочь из дома и запихиваю на пассажирское сиденье «камри». Заявляю, что поведу сам; она только молча кивает. И я медленно выезжаю на шоссе, каждые девять секунд проверяя, нет ли хвоста, будто какой-нибудь истеричный наркокурьер. Рука Эммы, розовая, как у младенца, мертвой хваткой вцепилась в мое колено.

– Кто она была? – убитым голосом спрашивает она наконец.

– Сестра Джимми Стомы.

Стоя на пирсе и наблюдая, как за горизонтом исчезают последние лучи солнца, я вспоминаю тот единственный раз, когда был помолвлен. Ее звали Алисия, и она была, как я обнаружил позже, с большим приветом. Я познакомился с ней, когда выполнял очередное задание для газеты – готовил большую статью про то, как рекламу пива замаскировали под гонки на воздушных шарах между Сент-Августином и Дейтоной. Какой-то парень бросил на пляже свою доску для серфинга, а я случайно ее раздавил на взятой напрокат машине, потому что в этот момент увидел Алисию в ярко-голубом бикини. Владелец доски, как выяснилось, был ее парнем и оставался им еще пять дней, пока она не переехала жить ко мне. Нам обоим было по двадцать четыре. Решение объявить о помолвке было целиком и полностью продиктовано гормонами – иногда это не такое уж и безрассудство, но в нашем случае страсть пошла на убыль задолго до того, как был выплачен кредит за кольцо с бриллиантом. Среди многочисленных симптомов, замеченных мной у Алисии, стоит выделить: отказ от сна, от попыток устроиться на работу, от трезвого образа жизни и от моногамии; к тому же она всегда и всюду опаздывала. Был у нее и один несомненный плюс – по выходным она на добровольных началах помогала в приюте для животных.

Вскоре моя квартира наполнилась больными дворняжками, которых Алисия спасала от усыпления, подговорив одного из ветеринаров приюта, который (как она позже призналась) подло воспользовался ее слабостью к кетамину и веселящему газу. Наше расставание не было гладким, в основном из-за мешавшихся под ногами псин, хотя сейчас мне приятно вспоминать, как после этого я некоторое время изображал из себя брошенного жениха. Через пару недель я снова стал заигрывать с официантками, медсестрами и секретаршами – этот контингент с радостью общается с журналистами, не задирая носа. Так я и жил, пока не встретил Анну, которая работала в книжном магазине. Когда мы заговорили в первый раз, она умудрилась так авторитетно разнести Джейн Остин, что я был сражен наповал. Что она нашла во мне, я так и не понял.

Наши отношения с Анной не сошли на нет и не перегорели, как случалось в большинстве моих предыдущих романов. Мы то сходились, то расходились – так и бегали туда-сюда, как приливы и отливы. Конец нашим отношениям положила моя ссылка в отдел некрологов и последовавшая за ней нездоровая озабоченность смертью. Анна не хотела слушать про людей, которые умерли в нашем возрасте, – будь то Скотт Фиццжеральд или мой приятель из Колорадо, чья лодка перевернулась, когда он вытаскивал из воды десятидюймовую форель. И выслушивать мрачные полуночные разглагольствования о кончине моего давно слинявшего из семьи отца тоже не было мечтой ее жизни, хотя она великодушно позволяла мне болтать часами. Однажды она просто попрощалась со мной и уехала. На этот раз я точно знал, что она не вернется, потому что она забрала с собой свой любимый роман Набокова, который всегда «забывала» раньше, и томик сонетов Джона Донна в кожаном переплете (надо заметить, написал он их в почтенном и зрелом возрасте двадцати пяти лет). И после всего этого она собирается замуж за дрянного писаку, кропающего шпионские романы. Вот вам выдержка из «Любовницы сокольничего»:

Девушка просунула руки под шубу Дюкейна, но отпрянула, нащупав под его одеждой зловещий бугор. Это была кобура.

– Теперь ты знаешь, кто я, – сказал он, притянув ее к себе. Она смотрела в его серые глаза со смесью страха и возбуждения. – Если хочешь, я уйду, – добавил он.

Она покачала головой.

– На улице холодно, – прошептали ее губы.

Он улыбнулся:

– Это же Прага. Здесь всегда холодно.

Затем он ее поцеловал.

Господь всемогущий, да за такое убивать надо! И ни один суд присяжных не признает меня виновным. Я пометил эту страницу как «вещественное доказательство № 1» и, прихватив с собой книжку, направляюсь домой к Анне. Я верю, что это облегчит задачу убойному отделу.

Но когда Анна открывает мне дверь, все мысли об убийстве ее жениха улетучиваются из головы. Она выглядит потрясающе, и она абсолютно счастлива. Карла была права.

Анна приглашает меня войти и, не успеваю я задать вопрос, сообщает, что Дерек в библиотеке, читает про советские атомные подлодки.

– А, в «Джейне»?[85] – спрашиваю я с видом всезнайки.

– Где?

– В «Джейне». Там можно найти описание любого корабля в мире. Даже шестикласснику под силу.

Анна смиренно вздыхает.

– Карла предупредила меня, что ты плохо воспринял эту новость. Что у тебя там? – Она кивает на книгу Дерека, в которую я вцепился, как в горячую кастрюлю. – Джек, если ты пришел сюда читать мне нотации, то ты зря теряешь время.

– Ладно, уговорила. Но его писанина непростительно позорна. Ты, разумеется, это понимаешь. – Да, это не самый приятный момент в моей жизни. Анна вправе сейчас же выставить меня за дверь. Но она приносит мне водку с тоником, велит сесть и в кои-то веки выслушать ее.

– Во-первых, – начинает она, – все мои любимые романисты давно умерли, поэтому ни за кого из них я выйти замуж не могу. А во-вторых, Дерек хороший человек. Мне с ним весело, он любит меня и не относится к жизни чересчур серьезно…

– Ты описываешь бигля, а не мужа, – подаю голос я. – И, для протокола, я серьезно отношусь к смерти, а не к жизни.

– Джек, перестань. Прошу тебя.

– Скажи мне, что ты познакомилась с ним не во время его встречи с читателями. Скажи мне, что вы встретились в «Старбаксе» или на концерте Янни.[86] С этим я еще могу смириться.

– Он выступал в нашем магазине с публичным чтением, – говорит Анна.

– Он читал это вслух? Да, храбрый мужик, не поспоришь.

– Прекрати!

– А ты знаешь, что его настоящее имя не Дерек Гренобль. Его зовут…

– Разумеется, знаю.

– И ты хочешь заставить меня поверить, что ты действительно продралась сквозь… это? – Я взмахиваю «Любовницей сокольничего».

Анна смеется:

– Да, книжка ужасная. Но я все равно его люблю. Безумно.

– Ему не сорок четыре. А он говорил тебе, что ему столько?

– Нет, не говорил, – возражает она. – Это я велела Карле назвать тебе эту цифру.

– Мило. Так сколько же ему на самом деле?

– Я не знаю и знать не хочу.

– Что ж, зато я знаю. Я нарыл на него кое-что любопытное.

– Ну и держи рот на замке, – резко говорит Анна. – Ты что, не слышал, что я тебе сказала? Мне с ним хорошо. И знаешь еще что? Он первый признаётся в том, что ему просто повезло с этими глупыми шпионскими романами. Он не изображает из себя Джона Ле Kappe.

– Мудро с его стороны, – замечаю я.

Анна, которая ходила туда-сюда по комнате, садится рядом со мной. На ней майка на бретельках с эмблемой Университета Стетсона и белые спортивные шорты. В них ее ноги смотрятся изумительно, как, впрочем, в любом наряде, и пахнет от нее жасмином. Она берет меня за руку и говорит:

– Я жалею только об одном, горячая ты голова. Я абсолютно забыла, что в эту субботу у тебя день рождения. Дерек назначил день свадьбы, я согласилась, и только потом по меня дошло. Но было уже поздно что-то менять.

– Да. Он улетел в Ирландию.

– Мне очень жаль. Прости.

Пока все идет не так ужасно, как я боялся. Естественно, я хочу повалить Анну на пол и сорвать с нее одежду, но это желание, похоже, будет преследовать меня всю жизнь. Однако боль в сердце вполне терпима. Этот феномен я объясняю двумя отвлекающими факторами: во-первых, объятие Эммы (когда мы вернулись в мою квартиру) и, во-вторых, новый поворот в истории Джимми Стомы. Исчезновение его сестры не дает мне полностью сконцентрироваться на том, как бы вернуть утраченную любовь.

И все же, некультурно отхлебнув своей водки с тоником, я делаю еще одну попытку:

– Можно мне замолвить за себя словечко? Мне уже намного лучше, Анна, клянусь. Я больше не помешан на всей этой мистической дряни. Просто мой сорок шестой год не был, как бы это сказать, сахарным, а тут еще Кеннеди и Оруэлл и, как ты справедливо заметила, Оскар Уайльд…

– Очень неосмотрительно с моей стороны, – признается она.

– Дело в том, что у меня выдались очень непростые двенадцать месяцев, много всего свалилось. Но год заканчивается удачно, я работаю над крупным материалом – очень серьезной статьей, с ней я смогу вырваться из раздела Смертей и круто изменить свою карьеру. К лучшему, я надеюсь.

Анна смотрит на меня с сочувственной улыбкой – так смотрели посетители на животных в приюте, где работала Алисия; так улыбаются, глядя на собачонок, приговоренных к смерти за то, что не были достаточно сообразительными или симпатичными, чтобы устроиться в этой жизни.

– Мне звонила твоя мать, Джек. Она очень беспокоится.

– Прекрасно.

– Не злись, – просит Анна.

– Думаю, сейчас мою мать заботят только две вещи: я и толстая кишка Дэйва.

– А что с толстой кишкой Дэйва?

– Нет, серьезно, ты не веришь, что мне стало лучше?

– Да, милый, сейчас тебе лучше. Но все начнется по новой, как всегда. Навязчивые идеи, кошмары, полуночные монологи…

Она великодушно не упоминает о том, как однажды я вывесил на дверь шкафчика в ванной статистику смертности.

– Надеюсь, что я ошибаюсь, – продолжает она, – но боюсь, все это вновь обрушится на тебя в субботу, когда тебе исполнится сорок семь. В этом году был Кеннеди, в следующем ты найдешь себе кого-нибудь новенького.

Мой позвоночник превращается в сосульку.

– Кого, например?

Анна качает головой:

– Остановись, Джек.

– Ну, говори! Кто умер в сорок семь из тех, на ком меня может заклинить?

Она в гневе отталкивает мою руку, словно это горячий уголь:

– Снова здорово! Эта твоя проклятая работа…

– Ты надо мной издеваешься, – говорю я, нарываясь на неприятности. – Несешь чушь. Ты не можешь назвать ни одного имени, ведь так? Ни одного!

Она хватает пустой бокал из-под водки и убегает на кухню.

– Анна!

– Джек Керуак, – бросает она через плечо.

И я бормочу себе под нос:

– Святые угодники…

19

Прошлой ночью я не мог заснуть, поэтому отправился обратно в Беккервилль. Было два часа ночи, и дождь лил как из ведра. «Миата» Дженет, припаркованная у тротуара, медленно, но верно наполнялась водой, а дом выглядел в точности так, как мы с Эммой его оставили. Невероятно: копы так и не приезжали. Я было снова дернулся позвонить 911, но потом передумал.

Теперь я сижу за своим столом в редакции, смотрю на фотографию Джека Керуака, найденную в Интернете. Он стоит на фоне пустынного шоссе, ссутулившись, засунув руки в карманы. Биография, приведенная слева от фото, гласит, что английский был его вторым языком и что он написал «На дороге» за три недели. Этих сведений достаточно, чтобы ввергнуть меня в пучину безутешной зависти. Я читаю дальше и убеждаюсь, что Анна была права: он выбыл из игры в сорок семь. Я припоминаю (и биография подтверждает этот факт), что он много пил – это и привело его к свиданию с Костлявой. За этот факт я и буду цепляться следующие двенадцать месяцев, стану успокаивать себя тем, что данный конкретный Джек не был случайной жертвой, подкошенной смертью, – он сам выбрал себе такой конец. Его не застрелил сумасшедший фанат, не сбил украденный трейлер, не укусил техасский рогатый гремучник. Он допился до смерти, а мне вряд ли светит повторить его судьбу, ибо я впадаю в летаргический сон уже после трех рюмок дешевой водки.

Так-то вот.

Из угла до меня доносится знакомое туберкулезное покашливание: Гриффин, полицейский репортер выходного дня, курит украдкой. Обычно он так поздно на работе не задерживается.

– Три бытовухи, – объясняет он; в его голосе неизбывная скука. – Ножевое, огнестрел и молотком по черепушке. По два абзаца на каждый случай. А ты какого черта здесь торчишь?

Гриффин уважает одиночество. А еще у него особый способ разговаривать по телефону. Повинуясь внезапному порыву, я спрашиваю:

– У тебя есть кто-нибудь стоящий в участке Беккервилля?

– А как же! – Он многозначительно помешивает карандашом черный кофе. – Есть у меня там один сержант в ночной смене. Со мной он разговаривает.

Это следует понимать так: источник мой, и даже не проси меня назвать имя.

– У тебя есть время на один звонок?

– Так сразу и не скажешь, Джек.

Я стараюсь выдать старине Гриффину как можно меньше информации. После того как мой рассказ окончен, Гриффин прищуривается и говорит:

– Над чем это ты работаешь? Я думал, ты все еще копошишься в некрологах.

– К сожалению.

– А кто этот Эван Ричардс, который стал мелькать в газете?

– Просто стажер, – заверяю я его. Гриффин всегда настороженно относится к новым подписям под статьями.

– «Лига плюща»,[87] верно? Где еще найдешь парня по имени Эван? Полагаю, Коламбия или Йель?

– В точку! – подтверждаю я. Гриффин настоящий профи. – Парень помогает Эмме, пока я разбираюсь с этой историей.

– Должно быть, серьезная история. Раз она выпустила тебя на вольные хлеба.

– Я хотел бы рассказать больше, но не могу.

Гриффин воспринимает это спокойно – после двадцати лет в криминальной хронике он привык к секретам.

– Итак, ты хочешь узнать, что случилось с этой Дженет Т-Р-А-Ш? На конце «ш», да? Дату рождения знаешь?

– Нет, но вот ее адрес. Звонок по 911 перевели в офис шерифа, но не похоже, что они отправили кого-то к ней домой.

– Ленивые ублюдки. – Гриффин выдергивает у меня из руки листок с адресом Дженет. – Я дам тебе знать.

За следующие несколько часов я совершаю четыре подхода к автоматам с шоколадками и кофе и набиваю семь жалких дюймов о жизни Макартура Полка для его будущего некролога.

Мой мозг, похоже, совсем заболотился.

Полк учился газетному делу у своего отца, Форда, который в 1931 году основал еженедельник «Юнион-Реджистер». Заголовок первой полосы в дебютном номере звучал так: «Пляж Силвер-Бич закрыт из-за нашествия медуз».

По мере того как росло население Флориды, увеличивался тираж «Юнион-Реджистер». Менялись и приоритеты издания. В туристический сезон января 1938 года начался выпуск двух номеров в неделю, а к зиме 1940-го газета стала ежедневной. «Самые яркие новости под солнцем» – гласил девиз под шапкой газеты.

Форд Полк не делал никаких поблажек своему единственному сыну: Макартур начал работать в редакции клерком на телефоне и постепенно поднялся до главного редактора. Когда его отец неожиданно отошел от дел, чтобы заняться разведением карликовых норок, Макартур Полк встал во главе «Юнион-Реджистер».

Это случилось в 1959 году, а десять лет спустя число подписчиков возросло вдвое. Его формула успеха была проста, вспоминал впоследствии Полк. Серьезные читатели получали море местных новостей, а все остальные – цветные комиксы.

– Мы сделали из нашей газеты первоклассное издание, – сказал Полк в откровенном интервью за… недель до смерти. – Я всегда верил, что она должна быть совестью нашего общества.

Но в мае 1997 года совесть и качество пали жертвами всепоглощающей жадности: Полк продал «Юнион-Реджистер» компании «Издательская Группа Мэггад-Фист» за 47 миллионов долларов. Практически сразу после этого газета погрузилась в дерьмо…

Я слышу за спиной шумный вздох и разворачиваюсь на стуле. Это молодой Эван Ричардс, наша ранняя пташка.

– Джек, разве так можно писать в газете? «Погрузилась в дерьмо»?

– Последний стажер, который совал нос в мои статьи, теперь сочиняет рекламу гомеопатических средств для увеличения пениса.

Эван робко улыбается:

– Друг, ты выглядишь так, словно торчал здесь всю ночь.

– Знаешь, кто такая Клио Рио?

– Ага, девица, которая поет «Я».

– Точно.

– И выставляет свой лобок на всеобщее обозрение по телику. Горячая штучка.

– Мне жаль тебя разочаровывать, Эван. Но в клипе показывают лобок дублерши.

– Кончай заливать! – говорит он, выпучив глаза.

– Поверь мне.

– Ну уж нет!

– Как смотришь на то, чтобы встретиться с ней? – интересуюсь я. – Что-то типа свидания, а?

– Клево! Ты не шутишь? С Клио Рио?

– Собственной персоной.

Чарлз Чикл, эсквайр, уверяет, что ждал моего звонка, – это меня озадачивает. Неужели Дженет Траш сказала ему, что я расследую смерть ее брата? Может, ему уже известно, что с ней случилось?

Мы разговариваем в его конторе, где на стене соседствуют Пикассо и чучело громадного окуня. У Чарли Чикла редеющие седые волосы, румяное лицо и хитрые голубые глаза. Одет он в дорогой серый костюм и бордовый шелковый галстук, а на толстом пальце красуется кольцо выпускника Флоридского университета. В углу стола под стеклом выставлен оранжево-синий мяч с автографом Стива Спаррьера – значит, Чикл болеет за «Флоридских Аллигаторов». Это объясняет его таинственные связи в политических кругах.

– Итак, – говорит он, – вы навещали в больнице нашего общего друга Мака?

– Мистера Полка?

– Именно. Как он выглядел?

– Ужасно, – отвечаю я.

Чикл довольно ухмыляется:

– Поверьте мне на слово, Джек – могу я называть вас Джек? – за последние пятнадцать лет он ни разу не выглядел так, будто переживет ночь. Но внешность обманчива, он крепкий сукин сын. – Адвокат открывает папку, лежащую на столе. – Через час мне надо присутствовать на даче показаний. Давайте перейдем к делу.

– Думаю, произошло какое-то недоразумение.

– На вашем месте я бы тоже так подумал, – соглашается Чикл. – Вы, возможно, решили, что он спятил, Джек, но он просто хочет отомстить.

Теперь я понял: Чарли Чикл – юрист Макартура Полка. Он ничего не знает про Дженет Траш; он думает, я пришел, чтобы обсудить с ним деловое предложение старика.

– Прежде чем мы…

– Пожалуйста. – Он поднимает указательный палец. – Я знаю, что у вас есть вопросы, и я отвечу на большинство из них, если вы мне дадите такую возможность.

– Я слушаю.

– Как вы знаете, мистер Полк несколько лет назад продал «Юнион-Реджистер» компании «Мэггад-Фист». Взамен он получил значительную часть акций компании и пакет опционов, которые реализовал за последние полгода, чтобы добавить к своим активам. Теперь мистер Полк владеет примерно десятью процентами всех выпущенных акций «Мэггад-Фист» – а это лакомый кусочек, поверьте.

Старик говорил про одиннадцать процентов, но это не так уж важно.

Чикл продолжает:

– В прошлом году две издательские компании независимо друг от друга начали скупать акции «Мэггад-Фист», каждая с прицелом на поглощение. Одна из них – немецкая компания, название которой я не могу выговорить, а вторая – канадская, «Бахман и кто-то там». В любом случае Рэйс Мэггад наложил в штаны и с перепугу начал с бешеной скоростью выкупать акции. Естественно, цены пошли вверх, и, разумеется, некоторые инвесторы не захотели расставаться со своими ценными бумагами, решив посмотреть, к чему приведет этот ажиотаж. Вы следите за моей мыслью?

– Да. Мэггад просил Полка продать ему акции обратно.

– Требовал, Джек, самым наглым образом. И раз у него ничего не вышло, он хочет, чтобы старик вставил в свое завещание пункт о том, что «Мэггад-Фист» имеет преимущественное право на выкуп акций после смерти. Теперь, – продолжает Чикл, бросив взгляд в папку, – Мак Полк не помочится на Рэйса Мэггада, даже если тот будет гореть. Думаю, не мне вам объяснять. Старик уверен, что «Мэггад-Фист» общипала его любимую газету как рождественского гуся. Иногда доктора даже запрещали ему смотреть на передовицу из опасений, что у него полетит клапан.

– Извините, – вставляю я, – что перебиваю. О чем только думал Полк, когда продавал «Юнион-Реджистер» этим ублюдкам? Всего-то и надо было поинтересоваться, что они сделали с другими газетами.

– Все ошибаются, Джек. Не думаю, что мистер Полк станет возражать, если я скажу вам, что семейство Мэггад предоставило ему определенные гарантии – железные гарантии, как он думал, – относительно того, как будут вестись дела в газете, – отвечает Чикл. – Вот почему он считает, что его обманули, и, как я уже говорил, жаждет мести.

– И для этого ему нужен я?

– Правильно.

– Значит, он не просто так молол языком в больнице?

– О, уверяю вас, в этом он мастер, – одобрительно кивает Чикл. – Но я также уверяю вас, что он был в здравом уме и твердой памяти. Он рассказал вам о трастовом фонде?

– Да. И я ответил, что подумаю.

– Хороший ответ. Означает, что вы не готовы лезть из кожи вон ради денег. – Продолжая говорить, Чикл пролистывает документы в папке. – Когда мистер Полк умрет, все принадлежащие ему акции «Мэггад-Фист» автоматически перейдут в трастовый фонд. Ваши обязанности в качестве управляющего этого фонда будут предельно просты: вы будете следить за тем, чтобы акции не попали в руки Рэйса Мэггада. Выкидывайте его письма. Не отвечайте на его телефонные звонки. И когда станете голосовать на собрании акционеров, всегда голосуйте против того, что предлагает «Мэггад-Фист». Короче говоря, ваша задача на этом посту – усложнять жизнь Рэйсу Мэггаду. Прищучивайте его при каждом удобном случае. Как вам работенка?

– За сто тысяч в год… Это ведь тоже была не шутка?

– Управляющему фондом полагается зарплата, Джек. Некоторые банки взяли бы куда больше.

Я наслаждаюсь этим разговором, хотя, конечно, сплошной сюрреализм.

– А почему его жена не может стать во главе фонда?

– Она, разумеется, может, – отвечает Чарли Чикл. – Эллен настоящий боец. Но Мак не хочет, чтобы ее круглыми сутками изводили, требуя продать акции. Вы же, напротив, – как он полагает – будете только рады. Он говорит, вы чуть ли не худшего мнения о Рэйсе Мэггаде, чем он сам.

– И он выбрал меня, потому что…

– Потому что это приведет мистера Мэггада в бешенство. Мне дали понять, что он терпеть вас не может.

– Просто ненавидит, – подтверждаю я.

– У Мака, как вы знаете, нет детей. Это означает, что если вдруг когда-нибудь акции все же будут проданы, никто, кроме Эллен, не сможет претендовать на прибыль от этой сделки.

– Хотел бы я знать, что должно произойти, чтобы я имел право продать акции молодому мастеру Рэйсу.

– Вообще говоря, эти условия жестко оговорены. И я могу вам их назвать, – Чикл смотрит на часы, – но в другой день, когда до них дойдет очередь.

– Чарли, скажите мне, что вы обо всем этом думаете?

Адвокат проводит мясистым пальцем по подбородку:

– Мистер Полк знает мое мнение об этом плане, но все равно решил поступить по-своему. Не волнуйтесь, все абсолютно законно, Джек, если это вас беспокоит. Должен признаться, мне было приятно составлять эти бумаги. Хотя вообще-то составление завещаний не очень-то веселый бизнес. Как, полагаю, и ваша работа – целыми днями писать некрологи.

Чикл не хочет меня обидеть, но я чувствую, что у меня краснеет шея.

– У вас, кстати, очень хороший слог, – прибавляет он. – Вы душевно проводили в последний путь нескольких моих любимых клиентов. Уверен, что то же самое вы сделаете и для Мака.

– Он еще всех нас переживет.

– Ха! Сомневаюсь, – невесело возражает Чикл. Он встает, и я следую его примеру. – Было приятно познакомиться, Джек. Позвоните мне, когда примете решение.

– У меня к вам еще одно дело.

Он корчит извиняющуюся гримасу:

– Это очень важно? Потому что у меня действительно нет времени…

– Речь идет о жизни и смерти, Чарли. Я работаю над статьей про брата Дженет Траш.

Вокруг глаз адвоката собираются морщинки.

– Что за статья?

– Не очень-то веселая. Мы расследуем обстоятельства его гибели на Багамах.

– Но в вашей газете написали, что это был несчастный случай.

– Да. А мы никогда-никогда не ошибаемся. Присядьте, Чарли. – И, боже правый, он садится. – Кто-то вломился к Дженет в квартиру в эти выходные, этот кто-то думал, что у нее есть нечто, принадлежащее Джимми. Теперь она пропала и…

– Вовсе нет.

Теперь моя очередь сесть.

– Что?

– Она позвонила мне сегодня утром, Джек. Сказала, что один ее приятель нажрался как свинья и разгромил ее квартиру. Она сейчас у знакомых – то ли в Лодердейле, то ли в Бока, в общем, в тех краях. Еще сказала, чтобы я ни за что не отправлял ей домой чек на наследство, пока она не вернется, потому что тот придурок все еще может быть там. – Адвокат фыркает. – А ведь я говорил этой молодой леди, и не раз, что деньги брата она сможет получить только через несколько месяцев.

– Вы сами разговаривали с Дженет?

– Нет, одна из моих секретарш.

– А секретарша знает ее голос?

– Да ладно вам, перестаньте.

– Чарли, сколько у вас клиентов – пара сотен? И ваши секретарши знают голос каждого?

– Нет, молодой человек, – говорит он. – Но у меня нет причин подозревать, что кто-то иной, а не мисс Траш, звонил в мой офис сегодня утром.

Он замолкает. Ждет, что я выложу свою теорию. Но я держу рот на замке.

– Она не оставила номер телефона?

– Вообще-то нет. Она сказала Мэри, что перезвонит, – отвечает Чикл. – А теперь не поделитесь ли со мной вашими мыслями по этому поводу…

– Не могу. – Слова комком шерсти застревают у меня в горле.

И перед тем как отправить меня восвояси, Чарли Чикл роняет:

– Не позволяйте воображению бежать впереди вас, Джек. Иногда дела обстоят именно так, как это представляется на первый взгляд.

Эмма хочет со мной пообедать и настаивает, что сама поведет машину. Она привозит меня в тускло освещенный итальянский ресторан, и мы выбираем столик подальше от входа. Она усталая, говорит, что тоже плохо спала ночью. Двадцать семь лет – я стараюсь на этом не залипать. Как неосмотрительно – проецировать собственные бредовые фобии на других людей; на мою голову хватит и мистера Керуака.

В ресторане прохладно, и Эмма трет руки, чтобы согреться. Я пересаживаюсь к ней поближе и обнимаю за плечи – чувствуется, что эти объятия мне гораздо приятнее, чем ей. Она оживляется, лишь когда я рассказываю ей про звонок в офис Чарли Чикла. Как и я, она хочет верить, что звонила действительно Дженет. Мы старательно молчим про кровь на ковре. И не притрагиваемся к вину.

Безжизненным тоном она говорит:

– Возможно, ты прав. Наверное, я не создана для работы в газете.

– Такое случается не каждый день. – Это я о сестре Джимми.

– А что, если она мертва, Джек?

– Ну, тогда… не знаю. Мы доведем дело до конца. Распутаем эту чертову историю.

Я не обманываю Эмму. Она знает, что я в полном замешательстве.

– А кроме вдовы, у тебя есть идеи, куда все это может привести? Почему люди умирают и пропадают?

– Мне нужно подумать, – отвечаю я.

– Рок-певец, о котором никто не слышал многие годы, безработный пианист…

Похоже, у нее сдают нервы. Я говорю ей, что мы не можем бросить это дело. Особенно сейчас.

А Эмма отвечает:

– Я просто не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Как ни странно, это правда.

Она смотрит на меня своими нефритовыми глазами. И я вдруг говорю:

– Интересно, кто напишет мой некролог?

– Напиши сам, умник. Мы его придержим до нужного момента.

– Хорошо, но мне нужна от тебя приличная цитата. Ты ведь мой босс и все такое.

– Отлично, – соглашается Эмма. – «Джек Таггер был очень неуравновешенным человеком…

– …но талантливым и уважаемым журналистом. Вся наша редакция будет скорбеть по нему…

– …целых пять минут, – встревает Эмма.

– Особенно Эмма Коул, ибо она так и не переспала с ним, хотя слышала, что в этом деле он превосходил многих…»

– Ах ты… – Она сбрасывает мою руку и пихает меня локтем в бок – начинается возня, мы смеемся и толкаемся. Это так мило, почти уютно. И кто, кроме Эвана, мог бы подумать – где моя самоуверенность? Самый обычный флирт – и вместо того чтобы спасать Эмму, я теперь пытаюсь ее соблазнить. Или надеюсь, что она меня соблазнит. Это уж как пойдет.

Эмма сообщает, что звонила отцу и рассказала ему про Джимми Стому и про исчезновение Дженет. Он велел ей быть осторожной, сидеть в редакции и оставить опасные вылазки журналистам. Она признается, что слова эти ее немного разозлили, а я советую не понимать их превратно. Будь я ее отцом, я бы сказал то же самое.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом, – просит Эмма.

– Хорошо. Не обижайся, но в последнее время меня преследуют сладострастные мысли о тебе. И я употребляю слово «сладострастные» в его самом чистом и нравственном значении.

– Другими словами, ты хочешь секса, – говорит она. – А я еще ничего не решила по этому поводу. Поэтому давай сменим тему.

– Ладно. Как насчет такой? У меня в холодильнике больше нет замороженной ящерицы.

– Да?

– С той самой ночи, когда ко мне вломился грабитель. Я набил злодею морду вараном.

– Ты шутишь.

– Вот и нет. И это был огромный варан, поверь мне. Надеюсь, я хорошо отделал ублюдка.

– А как же старый добрый пистолет? – спрашивает Эмма.

– С пистолетом любой дурак сможет.

Вернувшись в редакцию, я нахожу на столе записку от Гриффина, который не верит в электронную почту. Заляпанная кофе записка нацарапана карандашом, все буквы заглавные:

КОПЫ НЕ ПОЕХАЛИ НА ВЫЗОВ ПО 911 В ДОМ ТРАШ ПОТОМУ ЧТО ОНА ЗВОНИЛА НАКАНУНЕ + СКАЗАЛА ЧТОБЫ НЕ ЕЗДИЛИ. СКАЗАЛА ЭТО ЕЕ ПЬЯНЫЙ ДРУЖОК УЧИНИЛ РАЗГРОМ + ОНА С НИМ ПОРВАЛА + ОНА НЕ ХОЧЕТ ПОДАВАТЬ В СУД. ЕСЛИ НУЖНЫ ПОДРОБНОСТИ, ДАЙ МНЕ ЗНАТЬ. Г.

Я показываю эту записку Эмме.

– Так значит, она жива! – восклицает она.

Но я настроен менее оптимистично. Дженет никогда не упоминала, что у нее есть приятель. Она говорила про бывшего мужа, про извращенцев из Интернета, но я ни разу не слышал от нее про дружка.

– Может, с ней все в порядке, – говорю я Эмме, – а может, звонил кто-то, выдававший себя за нее.

– Кто, например?

– Мне приходит на ум только вдова Стомарти. Молодой Эван разнюхает, что к чему.

Эмма встревоженно пищит:

– Эван? Наш Эван?

20

Настоящее имя парня – Доминик Домингес, но все зовут его Домми. Его мать показывает нам путь в святая святых.

– Чао, – кричит он из-за двери, заслышав наши шаги. Мать тихонько стучит:

– Милый, пришел Хуан Родригес. Вы договаривались, помнишь?

– Как он одет? – спрашивает Домми из-за двери.

Хуан предупреждал меня, что парень нервный и со странностями, поэтому мне следует забыть о шутках.

– Рубашка от Ральфа Лорена, – отвечает мать Домми, – красивого голубого цвета. Без галстука, милый.

У ребенка вполне разумная фобия – он боится взрослых дядей в галстуках. Мой галстук а-ля Джек Уэбб – в химчистке, а Хуан снял свой в машине.

– Пусть заходит, – кричит Домми.

Перед тем как удалиться, его мать трогает Хуана за рукав:

– Будьте любезны, спросите у него, не хочет ли он ням-ням.

В комнате Домми жарко, как в доменной печи, из-за всех этих электронных приборов. Низкий гул вызывает у меня ассоциации с кроватью-массажером. Я, можно сказать, полный профан в компьютерах, а вот Домми с ними явно на «ты». Окруженный со всех сторон «железом», он напряженно работает, обратив костлявую спину к двери.

– Здорово, чувак! – говорит Хуан.

Ребенок не оборачивается.

– Минуточку, – бормочет он. – Кто это с тобой?

– Мой друг Джек. Тот, о котором я говорил по телефону.

– Здорово, Джек!

– Привет, Домми.

Парень вовсю рубится в компьютерную игрушку, крепко вцепившись в джойстик; на экране два скейтбордиста сражаются под какой-то трэшак типа «Антракса».[88] Хуан бросает на меня взгляд и пожимает плечами. В комнате не на что присесть. Кровать завалена пустыми коробками с надписями «Делл», «Хьюлетт-Паккард» и «Эппл». Я потею как грузчик.

Хуан говорит:

– Твоя мать интересуется, будешь ли ты ужинать.

– Не сейчас! – Скейтбордисты на мониторе сражаются, выделывая кренделя на досках. – Мочи его! – вскрикивает Домми, обращаясь к своему герою. – Мочи этого недоноска, Тони!

Я слегка толкаю Хуана, он хмурится.

– Убирайтесь отсюда! Я не шучу, парни! – орет Домми – судя по всему, уже нам.

Мы отступаем в коридор.

– Ты забыл сказать, что он конченый психопат, – шепчу я Хуану.

– Он просто легковозбудимый ребенок.

Из комнаты доносится предсмертный стон, а затем хлопок – похоже на пистолет. Я хватаюсь за ручку двери, но Хуан меня удерживает. Минуту спустя на пороге появляется Домми, спокойный как танк. На нем спортивные темные очки, длинные мешковатые шорты и футболка, которая велика ему на пару размеров, с именем Кена Гриффи-младшего[89] на спине. Его черные волосы заплетены в дреды, а в ноздре поблескивает золотая серьга. Он весит фунтов восемьдесят пять, не больше. Взмахом руки Домми приглашает нас обратно в комнату. Пахнет горелым – оказывается, Домми выстрелил в монитор из пневматической винтовки. Зато теперь он вполне мирно настроен.

Он скользит на стуле к малиновому «макинтошу».

– Чуваки, – обращается он к нам, – сегодня у вас счастливый день.

Хуан с надеждой улыбается:

– Тебе удалось взломать диск?

– Как два байта переслать. Но там все было запаролено, так что пришлось немного повозиться. Зацените!

– И какой пароль?

– «Детокс»! – хихикает Домми. – Теперь слушайте сюда, – его пальцы скользят по клавиатуре, – вот вам список всех файлов. Я открою один, чтобы вы взглянули, что там.

На экране высвечивается несколько дергающихся синусоид.

– Там все файлы такие? – спрашиваю я.

– Угу, – отзывается Домми.

– А их можно преобразовать в текст?

Парнишка выразительно смотрит на Хуана: откуда ты вытащил этого имбецила?

Хуан говорит:

– Джек радио в машине с трудом включает. Ты должен объяснить ему все на пальцах, Домми.

Мальчик поднимает обе руки в воздух, как врач, готовый надеть перчатки перед операцией. При этом он не перестает шевелить пальцами, нажимая на невидимые кнопки.

– О'кей, – соглашается он. – В начале был «Про Тулз». Это такая программа, чуваки. Крутая программа. К счастью для вас, она у меня была, потому что без нее мне бы этот диск не прочесть.

Я спрашиваю:

– Домми, пожалуйста, скажи мне, что это такое.

Он хватает мышку и наводит курсор на одну из змеящихся горизонтальных линий. Затем дважды щелкает и откидывается на спинку стула, рукой показывая на колонки.

– Слушайте, – велит он.

Бах. Бах-бах. Бах-бах. Пауза. Бах. Бах-бах. Бах-бах.

– Что это?

– Это файл «УДусин02», – отвечает Домми.

– Да, но что это было?

– Чуваки, вы что? Это музыка.

Домми закрывает файл и поворачивается на стуле к нам лицом:

– На этом вашем диске, там только музыкальные фрагменты. Это называется «мастер-диск». «Трам-тарарам», который вы только что слышали, – это партия басового барабана для песни «Устрица Синди» или типа того. Если хотите, могу проиграть гитару, губную гармошку, вокал – там все есть.

– Только одна песня? – уточняю я.

Парень фыркает:

– Штук тридцать. Некоторые сведены, а остальные еще кусками. Я не стал слушать все, потому что меня такой музон не прет. Да и на это бы ушла, блин, куча времени.

Хуан поясняет:

– Домми нравится рэп…

– Не-а, хип-хоп, – возражает тот.

– Он миксы делает для клубных диджеев.

– Ага, поэтому и могу позволить себе «Про Тулз», – говорит Домми. – Это что-то. Шестьдесят четыре дорожки. Без помех, звук не плывет и не дрожит. Плюс у меня еще есть «АвтоТьюн», поэтому все зашибись, даже если поет какая-нибудь мымра, которой медведь наступил на ухо еще в молодости. Это реальная вещь, чуваки. Она у всех есть.

– Только не у нас, – замечаю я.

– Реальная вещь. Звук будущего. Катушечные магнитофоны вымирают как бронтозавры, – продолжает вещать Домми. – Эта программа идет на обычном ноутбуке – понимаете, что это значит? Вы можете сводить весь альбом на одном компе. Врубаетесь, чуваки?

– Джек хочет прослушать все записи на этом диске. Все до единой, – говорит Хуан.

– Ха! Сочувствую его белой заднице, – выдает рэпмейстер Домми двенадцати лет, которому можно дать все двадцать девять. Хорошо, что на нем солнечные очки, – я бы не хотел увидеть размер его зрачков.

Он снова поворачивается к компьютеру, закрывает «Про Тулз» и начинает возиться с внешним диском. Когда он снова являет нам свой лик, диск уже у него в руках. Он бросает его Хуану со словами:

– Восемь очков до первого места в чемпионате!

– Нет ничего невозможного, Домми.

– Мне нравится тот новый шортстоп. Бьет как из пушки, да?

Ага, ему даже пару раз слайдеры удавались. – Хуан Достает из кармана два билета на игру «Марлинов» против «Мете». – Чуть не забыл, приятель, а где Джеку все эти файлы слушать?

– В своей машине, чувак.

Со смехом он водружает мне на колени стопку дисков:

– Эти я записал сам. Для вас, ребята, на халяву. Я еще вам распечатаю список файлов, чтобы вы типа как знали, что слушаете.

– Спасибо, Домми, – говорю я.

– А мать сказала, что там на ужин? Лучше бы макароны с сыром, иначе я из этой комнаты не выйду. Сегодня вторник, да?

– Понедельник, – поправляет Хуан.

Что-то пищит. Домми вынимает из кармана пейджер, читает сообщение и фыркает:

– Вот стерва!

– Домми, – говорю я.

– Пусть приготовит макароны с сыром. Я не шучу. Идите скажите ей.

– Музыка на жестком диске, как считаешь, какого она жанра?

Парень язвительно усмехается:

– Фолк-рок. Кантри-рок. Фолк-кантри… Фиг его знает, как это называется. Моим старикам, наверное, такое нравится, но не мне. Сечешь, я тащусь только от музыки улиц.

– А, улиц.

– Именно.

Домми прячет винтовку под кроватью, чтобы родители не нашли. Я не решаюсь смотреть на Хуана, чтобы не заржать. Когда мне было двенадцать, я тоже хранил под кроватью пневматическое ружье. Но при этом у меня в комнате еще жила ручная змея, была коллекция наконечников для стрел, самодельная баскетбольная корзина и три полки, набитые книгами. А вселенная Домми целиком покоится в электронных коробочках – там его игры, его книги, его музыка. Интересно, когда он последний раз играл на улице. Есть у него перчатка и бита или всю информацию о бейсболе он черпает из видеоигр и чатов?

А затем я вспоминаю, что использовал свой пугач, в основном чтобы стряхнуть пыль с плеч здоровенного соседского пацана Бастера Уолша, который время от времени избивал меня на остановке школьного автобуса. План мести был таков: я забирался на толстенный замшелый дуб в конце нашей улицы и вел снайперский огонь по Бастеру, когда он возвращался домой с занятий по борьбе. Он скакал как ненормальный, блея и шлепая по себе руками, будто на него напал рой злобных ос. После этого я на пару недель затаивался, а затем снова нападал, едва он ослаблял бдительность. Эта пальба была для меня развлечением, и, возможно, это куда извращенней, чем внезапная атака Домми на неодушевленный компьютер. Другими словами, не мне решать, какое поведение считать нормальным и приличным.

– Если нет макарон, тогда чизбургер, – инструктирует Хуана Домми. – Мясо чтоб было средней прожарки. Скажи ей, ладно? А если она спросит про шум, скажи, что это ты или Джек случайно сломали компьютер. О'кей?

– Без проблем, – обещает Хуан.

– Не беспокойся, она не станет ворчать.

– Спасибо за помощь, – говорю я. – Желаю оторваться на матче.

– Я таскаю с собой рыболовную сеть, чтобы ловить мячи, – весело делится со мной Домми. – Когда ловлю мяч, расписываюсь на нем за Майка Пьяццу и продаю трофей за большие бабки через Интернет.

– Так держать, парень. – И я показываю ему два больших пальца.

Эмма беспокоится, что мы вовлекаем в дело Эвана, но он, как никто, подходит для задания: типичный посыльный, этакий безобидный тупица. Получив ЦУ и двадцать баксов, он отправляется в любимое кафе Клио за итальянской пастой и сэндвичами. Через час он должен позвонить мне от нее. А я тем временем внимательно прослушиваю диски, которые презентовал мне Домми.

Неоконченные труды Джимми Стомы.

Песни записаны частями, но я представляю, как они должны звучать. Для фаната странно слышать неприкаянные партии гитары или клавишных. Или бэк-вокал – наверняка поют очаровательные Аякс и Мария, с которыми я познакомился на похоронах. Или голос самого Джимми, выдающий три или четыре куплета a capella. Поразительно, но, судя по этим записям, годы истошных воплей вместе с «Блудливыми Юнцами» не сказались на его связках. Очень хорошо звучит.

Вообще-то я не собирался несколько часов подряд слушать «сырье», но оказалось, следить за тем, как создаются песни, не только интересно, но и весьма познавательно. На одной из первых версий «Устрицы Синди» (файл Вар4усин 10) Джимми начинал третий куплет такими словами:

Она должна была достаться только мне,

Но «Эм-ти-ви» заплатит ей вдвойне.

Это явно камешек в огород Клио, урожденной Синтии Джейн Циглер. А в следующем варианте этой же песни злая острота уступила место похоти:

Она должна была достаться только мне,

Я бредил ее жемчугом во сне.

И наконец, окончательная версия (Вар7усин0фин):

Она должна была достаться только мне,

Но прячет жемчуг свой во тьме на дне.

Да, конечно, это не Роберт Циммерман, но Джеймс Стомарти знал, как играть словами. Это единственное упоминание Клио Рио, которое мне попалось. Возможно, ей и не нравилась эта песня, но сомневаюсь, что она вознамерилась убить Джимми, а затем Джея Бернса, дабы завладеть записью.

И все же, как мудро заметил молодой Лореаль, это музыкальный бизнес. Может статься, Клио страдает паранойей и манией величия. Может, ей невыносима была сама мысль о том, что какой-нибудь журналюга напишет, что она стала прообразом героини песни «Устрица Синди». А возможно, она не собиралась мириться с тем, что ее муж вознесется на вершины хит-парадов за ее счет.

Все эти теории основываются на нескольких шатких предположениях: Клио слышала эту песню – раз; она поняла намеки – два; она верила, что Джимми в итоге песню закончит, – три; законопослушная звукозаписывающая компания выпустила бы его альбом – четыре.

К сожалению, «Устрица Синди» – единственное, что хоть как-то тянет на мотив убийства. Короче говоря, история смерти Джимми Стомы еще не скоро появится на первой полосе.

Тут начинает трезвонить телефон, и я хватаю трубку, думая, что это Эван.

– Он уже звонил? С ним все хорошо? – Это Эмма, наша наседка.

– Еще нет. Но я уверен, что он в порядке.

– Джек, мне все это не нравится. Я сейчас приеду.

Отлично, только не впадай в ступор, если застанешь у меня пару шлюх.

Я серьезно. Если с ним что-то случится…

Захвати взбитые сливки, поводья и хлыст.

Как и во многих других полицейских участках, в офисе нашего шерифа все входящие звонки записываются на пленку, даже те, что поступают не по линии экстренного вызова. Во Флориде такие записи являются достоянием общественности, а значит, к ним по запросу может получить доступ любой неумытый деревенщина, включая журналистов. Качество этих записей неизменно отвратительно, и разумеется, звонок, якобы поступивший от Дженет Траш из Беккервилля, звучит так, будто она звонила с угольных шахт на Украине. Кажется, голос действительно женский, но я не смог бы с уверенностью сказать, кто это: Дженет Траш, Клио Рио или Маргарет Тэтчер. Сквозь визг и треск с трудом можно расслышать, как голос просит не беспокоиться о шуме в доме – это, мол, пьяный дружок слетел с катушек, никто не пострадал и все под контролем.

Звонок поступил из телефона-автомата рядом с закусочной «У Дэнни» в Корал-Спрингз, и это не дает мне никакой зацепки. Конечно, я надеялся, что номер приведет меня к вдове Джимми, – не повезло. Я спрашивал себя, что же на уме у Клио – помимо уклонения от моих телефонных звонков, ублажения ртом своего продюсера и встреч с бывшими участниками группы ее покойного мужа. А потом сказал себе: черт побери, надо просто послать к ней молодого Эвана, чтобы он выяснил, что там происходит. Пакеты из кафе проведут его мимо швейцара, а затем он пустится в свободное плавание. Эван сказал, что это круто и что он знает, как себя вести. Возможно, стоило намекнуть ему, что Клио – хладнокровная убийца, но мне показалось, что он уже и так на взводе.

Не проходит и десяти минут после звонка Эммы, как из эпицентра событий на связь выходит Эван:

– Ага, да, это Чак.

Мы продумали сценарий заранее. Эван выбрал себе псевдоним «Чак» – ему показалось, что это имя идеально подходит разносчику.

– Заказ из Палмеро-Тауэрс, – говорит он. – Вы уверены, что номер квартиры 19-Г?

– Привет, Эван. Все в порядке?

– Э, проверьте еще раз, лады? – продолжает он. – Потому что дамочка говорит, что не заказывала сэндвичи.

– Клио дома?

– Ага.

– Прекрасно. Одна?

– Не-а.

– Значит, так, – говорю я. – Скажи ей, что твой босс проверяет заказ и что он тебе перезвонит. А я обожду минут пять, этого должно хватить.

– О'кей.

– Вешай трубку. Держи хвост пистолетом. И не задавай слишком много вопросов. Но постарайся запомнить все, что увидишь и услышишь.

– Послушайте, мэм, – говорит Эван на другом конце, – мой босс сказал, что проверит заказ и перезвонит мне. Какой у вас номер?

– Пять-пять-пять, – нетерпеливо отвечает голос Клио, – один-шесть-два-три. В чем проблема? Ты сказал, что мы ничего не заказывали? Это Лестер? Дай мне трубку…

– Извините, мэм, – говорит Эван, вежливо ее прерывая, а затем мне: – Босс, пишите номер: 555-1623. Правильно, квартира 19-Г, но это не ее заказ.

– Ты просто рожден для такого, – подбадриваю я его. Через шесть минут я набираю номер Клио.

– Чак слушает, – говорит Эван в трубку.

– Все путем?

– Ага. – А затем шепотом: – Она говорит по междугородному по другой линии.

Когда закончит, скажи, что мы все перепутали. Скажи, что заказ надо было отнести в 9-Г.

– Но теперь она хочет его оставить.

– Да ладно?

– Ara, она увидела фрикадельки и захотела есть. Что мне делать? Она дала мне полтинник.

– Черт, да оставь ей жратву.

– Точно?

– Эван, что бы сделал настоящий разносчик?

– Думаю, ты прав.

– И не забудь попросить автограф.

– Уже сделано, – рапортует он.

– Феноменально.

Да, такому на факультете журналистики не научат.

Пока Эмма едет ко мне, я вспоминаю, как в последний раз спал с женщиной. Это было в последнюю пятницу марта, пять месяцев назад – а кажется, что прошло гораздо больше времени. Карен из окружного морга. Она работает с моим приятелем Питом, патологоанатомом. Красавица Карен Пенски, у нас с ней было четыре или пять свиданий. У нее светлые волосы, и она почти одного со мной роста – бегала на длинные дистанции. Ей тридцать шесть, в этом возрасте умерла Мэрилин Монро. И Боб Марли. Но Карен на это было плевать. Она не верила ни в судьбу, ни в карму, ни в иронию судьбы. Каждое утро она видела смерть на столе в морге; для нее это была всего лишь работа.

Мы познакомились по телефону, когда я позвонил в морг, чтобы узнать причину смерти сенатора от штата Флорида по имени Билли Хьюберт, чей некролог я писал. Убежденный демократ Билли завершил свой земной путь в том же возрасте (семьдесят лет) и таким же образом, как и Нельсон Рокфеллер, знаменитый умеренный республиканец, – иными словами, в момент окучивания девицы, которая не была его законной супругой. И, как и любовница Рокфеллера, подружка Билли Хьюберта в спешке попыталась одеть его poit mortem,[90]что привело к трагикомичному результату. Владелец мотеля, не понаслышке знакомый с офицерами из местного отдела полиции нравов, не смог объяснить, как у мертвого джентльмена из номера 17 левый ботинок оказался на правой ноге, и наоборот.

Статья за подписью Гриффина с помпой была помещена на первую полосу. А мне осталось только сочинить некролог для публикации в следующем номере: он должен был быть немногословным – его все равно собирались поместить где-то в недрах газеты. Единственной «новостью» оставалась причина смерти Билли Хьюберта – вскрытие показало, что у него была аневризма аорты. Этот факт мне и сообщила красавица Карен, которая также любезно добавила, что на правой руке Билли была четко видна татуировка – рогатая прелестница, оседлавшая вилы, – такую красоту я просто обязан был воткнуть в некролог. Это плюс пикантное положение, в котором встретил свою смерть сенатор, затмили его заслуги перед Христианской коалицией, члены которой выразили свое разочарование в нем (и в «Юнион-Реджистер») посредством многочисленных электронных посланий.

Через два дня после публикации некролога мы с Карен встретились, чтобы пропустить по стаканчику. Она быстро врубилась в мою проблему и предложила сводить меня в морг с терапевтическими целями, но я сразу отверг это предложение. Она сказала, что если я побуду среди трупов, то смогу перестать «мистифицировать» феномен смерти. А я объяснил ей, что меня беспокоит не столько мистицизм смерти, сколько ее конечность. Ничто в покойницкой, за исключением разве что незапланированного воскрешения, не сможет излечить меня от беспокойства по этому поводу.

Я убедил себя, что меня влечет к Карен, потому что у нее ладная спортивная фигура и хорошее чувство юмора, но на самом деле меня заинтриговал мрачный ореол ее работы – она должна была записывать устные комментарии Пита и его коллег, производящих вскрытие. Я не представлял, как она спит по ночам с тучей кровавых подробностей в голове. Она же уверяла, что с работой в морге ей необычайно повезло – здесь хотя бы клиенты не могут пожаловаться. И должен сказать, если она и не была сама беззаботность, жизнерадостности и стойкости ей не занимать. Бог свидетель, она откровенно любила секс, то есть хоть что-то общее у нас все же было.

Так вот, значит, та самая последняя пятница марта… Сперва мы поужинали в рыбном ресторане на заливе Юпитера. Я не помню ни слова из разговора за ужином, а значит, вечер удался. После этого мы направились по А1А ко мне. Приехали. Я включаю проигрыватель. Начинает играть «Изгой на Главной улице». Музыка вызвала у Карен шквал отрицательных эмоций, а она, представьте себе, уже успела раздеться до нижнего белья. Мы – очень вовремя – стали обсуждать наши музыкальные пристрастия, и в итоге я сдался. «Стоунз» заменила Натали Мерчант,[91] которая, несомненно, обворожительна, если только вам, как мне в тот момент, не приспичило послушать «Блюз вентилятора».[92]

Наверное, нет смысла говорить, что выдающегося секса у нас в тот раз не получилось. Я отлично помню, как Карен вяло ерзала на мне под какую-то любовную балладу, в то время как я, снизу, отчаянно тосковал по бэкбиту. Ее симуляция оргазма оказалась настолько неубедительной, что я принял хилое содрогание за запоздалую реакцию желудка на устрицы в кляре, которые были безбожно пересолены. Таков вышел удручающий финал наших отношений, и на некоторое время я задвинул похоть в дальний угол.

А теперь ко мне едет Эмма, и я в спешке просматриваю свои диски, чтобы найти запись, которая понравится нам обоим, – так, на всякий случай. Фотография Анны больше не висит на холодильнике – надо полагать, я сам ее оттуда снял, не желая, чтобы Эмма подумала, будто я страдаю от неразделенной любви.

Едва я успеваю открыть дверь, она спрашивает:

– Эван звонил?

– С ним все в порядке, Эмма. Он цел и невредим.

Она порывисто заключает меня в объятия. Можно подумать, Эвана обнаружили живым после сорока ночей в гималайских льдах. Я мог бы и приревновать, но прекрасно понимаю, отчего Эмме так сильно полегчало: для амбициозного редактора среднего звена хуже убитого на задании журналиста лишь убитый на задании стажер.

– Мне хочется это отпраздновать, – говорит Эмма. На ней светлый хлопковый сарафан и сандалии. Сегодня ногти на ее ногах канареечно-желтые – тут уж любой бы внимание обратил.

– Тебе нравится «Ю-Ту»? – Я держу в руке диск.

– Знаешь, что мне действительно хочется послушать? Твоего Джимми Стому, – отвечает она. – Я просто умираю от желания узнать, что он там творил перед смертью.

Я показываю ей диски от Умного Малого Домми:

– Здесь примерно часов на двадцать. Я только начал.

– Ничего, – говорит Эмма. – У нас вся ночь впереди. – Она игриво улыбается и что-то достает из сумочки. Мое старое иссушенное сердце наполняется надеждой.

У нее в руках зубная щетка.

21

Хочу сказать пару слов про первый раз.

Я никогда не мог понять, что означают произнесенные в такой момент слова и можно ли им верить. Эмма отказывается давать намеки. Сам я шепчу тревожные нежности, в том числе один раз ловлю себя на неожиданном упоминании любви (это когда я целовал ее сосок!). Я ненасытен и жалок – конченый человек!

Эмма же остается спокойной и рассудительной, как колибри. В душе я утыкаюсь носом в ее намыленную мочку и спрашиваю:

– А это отразится на моей ежегодной аттестации?

– Цыц! Дай-ка мне бальзам для волос.

Позже мы стаскиваем одеяла и подушки с кровати и уютно устраиваемся в гостиной под звуки музыкальных головоломок с неизданного альбома Джимми Стомы. Через десять минут Эмма засыпает, а я медленно погружаюсь в двухголосый бэк-вокал песни под названием «Сделка», где говорится то ли о супружеской измене, то ли об отказе от метадона – по припеву судить трудно.

Вскоре я проваливаюсь в знакомый сон с Дженет Траш в главной роли. Мы с ней в похоронном бюро, где кремировали тело ее брата, только на этот раз мы смотрим на пустой обитый бархатом гроб. Во сне я подтруниваю над Дженет из-за ее веры в реинкарнацию, а она говорит, что нет ничего дурного в том, чтобы придерживаться широких взглядов. У меня в руках сковородка с жареной курицей, и я говорю, что, если Дженет права, мы поедаем чьего-нибудь реинкарнивованного родственника, может, даже моего папашу. Сон заканчивается тем, что Дженет со всей дури хлопает крышкой гроба мне по пальцам.

– Джек! – Эмма трясет меня за плечо. – Кто-то ломится в квартиру.

Я вижу, как поворачивается дверная ручка, и рывком сажусь. С того самого дня, как здесь побывал злоумышленник, я сменил старый замок и врезал еще два, но сердце все равно колотится как бешеное. Я вскакиваю на ноги и кидаюсь подпирать дверь своим телом; сто семьдесят семь фунтов голого веса и решимости.

– Убирайтесь! – хрипло кричу я. – У меня дробовик.

– Успокойся, малыш.

– Кто там?

– Это я, Джек. Твой старый добрый друг.

Я гневно распахиваю дверь и вижу Хуана; в его глазах знакомый блеск: все понятно – «Маргарита», и не одна. С хитрой усмешкой он интересуется:

– Как делишки, адмирал?

Бросив взгляд мне через плечо, он замечает Эмму, завернутую в простыню. Прежде чем он успевает слинять, я хватаю его за руку и втягиваю в квартиру. Шум за моей спиной может означать только то. что моя хорошенькая гостья ретировалась в спальню.

Хуан падает в кресло:

– Друг, мне так жаль.

– Теперь мы квиты, – успокаиваю его я. – Что привело тебя ко мне в полтретьего ночи?

– Я решил уйти из газеты.

– Ты спятил.

– Ну, поэтому мне нужно с кем-то посоветоваться.

Мне приходит в голову, что нормальный хозяин должен бы, по идее, одеться, но Хуан столько лет брал интервью в раздевалках, что перестал замечать наготу. Он говорит:

– Я хочу написать книгу. Сказать по правде, я уже с полгода над ней работаю.

– Это потрясающе.

– Нет, Джек, нет. Пока еще рано говорить. – Он склоняет голову набок. – Что это ты слушаешь?

– «Неизданное» Джимми Стомы. То, что Домми переписал с жесткого диска.

Но Хуан пришел сюда не слушать музыку, поэтому я тянусь к кнопке и выключаю проигрыватель. Эмма выходит из спальни обута-одета. Хуан пытается встать, бормоча извинения, а она очень мило велит ему сесть и заткнуться. Затем бросает мне штаны и уходит на кухню ставить чайник. Ее спокойствие, надо сказать, меня угнетает – я-то надеялся на грустную улыбку или горестный вздох по поводу несвоевременного вторжения. Тогда по крайней мере я бы понял, что сегодняшняя ночь занесена в скрижали Эмминой памяти.

– Книга о спорте? – спрашиваю я Хуана.

Он тяжело мотает головой:

– Это про меня и мою сестру. Понимаешь, про то, что случилось, когда мы плыли с Кубы.

– Ты уверен, что стоит это делать?

– Это же будет роман. Я еще не совсем рехнулся, – отвечает он. – Я изменил имена.

– А ты говорил об этом Лиззи?

Лиззи – сестра Хуана, та самая, на которую тогда напали. Теперь она управляет художественной галереей в Чикаго, и у нее двое детей. Я видел ее лишь однажды, она приезжала во Флориду к Хуану во время своего бракоразводного процесса.

– Я не могу с ней об этом говорить, приятель. Мы ни разу не вспоминали о том, что случилось в ту ночь, – говорит Хуан.

– За все двадцать лет?

– А что, черт возьми, нам обсуждать? Я прикончил двух парней и вышвырнул их за борт. – Хуан моргает, уставившись в пространство. – Я бы и сейчас так поступил. И Лиззи это знает.

Все эти годы его преследуют кошмары о путешествии из порта Мариэль: он просыпается от собственных криков и хватается за лекарство. Иногда он среди ночи приезжает ко мне поговорить, эти беседы – терапия для нас обоих. Эмма его бы поняла, но Хуан должен рассказать ей сам. Поэтому я стараюсь говорить тише:

– Послушай, ты не можешь написать такую книгу, ничего не сказав сестре. Это первое. А второе – ты не должен уходить из газеты. Возьми отпуск.

– Но я ненавижу свою гребаную работу.

– Ты обожаешь свою работу, Хуан. Просто сегодня тебе паршиво.

– Нет, друг, я не хочу возвращаться в «Юнион-Реджистер» после того, как закончу эту книгу. Я хочу перебраться на Гибралтар и писать стихи.

– Святые угодники!

– Пятистопным ямбом.

А я ведь советовал Хуану держаться подальше от «Куэрво»!

– Эмма! – зову я. И через пару секунд она вплывает в гостиную с тремя кружками зеленого чая. – Хуан хочет уволиться, – говорю я.

– Серьезно?

– Чтобы написать роман, – защищается он, – а потом – стихи.

– Но ты нужен газете, – возражает Эмма.

– Чего нельзя сказать о некоторых прочих, – прибавляю я.

– Наверное, я выпил лишку. Перебрал немного, – сдается Хуан, прихлебывая чай.

– А о чем роман? – интересуется Эмма.

В глазах Хуана полнейшая растерянность, и я отвечаю за него:

– О бейсболе.

Он благодарно мне улыбается:

– Точно. О бейсболе и сексе.

– Что еще человеку надо? – говорит Эмма.

– А как насчет шпионов? – Наверное, меня вдохновили произведения Дерека Гренобля. – Например, такой сюжетец: в Высшую лигу проник агент кубинской разведки!

– Левша, разумеется, – добавляет Эмма. – Но на какой позиции он будет играть?

– Филдером, – предлагаю я. – А может, даже закрывающим питчером, чтобы он мог влиять на исход игры. Или еще лучше! Что, если Фидель будет делать ставки через Интернет? Поставит весь урожай сахарного тростника на игры обладателей кубков?

Хуан трет веки:

– Друг, чё-то я подустал.

Мы с Эммой доводим его до моей кровати, избавляем от ботинок, укладываем и закрываем за собой дверь. Не говоря ни слова, Эмма берет меня за руку и ведет обратно в гостиную, где мы снова занимаемся любовью, пристроившись в одном из моих стареньких кресел. На этот раз она что-то шепчет и стонет, и я расцениваю это как признак удовольствия и, возможно, удовлетворения. Час спустя она будит меня, чтобы спросить, действительно ли я собираюсь уйти из газеты, на что намекал по дороге к дому Дженет.

– Ш-ш-ш, – говорю я.

– Ты собираешься уходить, да? – настаивает она. – Джек, не делай этого. Пожалуйста.

Затем она запускает руку мне между ног и хватает меня за живое – так еще не делал ни один из моих редакторов. Оказывается, такой стиль руководства бывает весьма эффективен – во всяком случае, некоторое время.

Эмма и Хуан еще спят, когда в восемь утра раздается звонок от моей матери. Она говорит, что собиралась приехать из Неаполя на мой день рождения.

– Я буду рад, – говорю я.

– К сожалению, у нас тут назрел небольшой кризис.

– Надеюсь, не опасный для жизни?

– Семья афроамериканцев, – объясняет мать, – захотела вступить в наш клуб, и Дэйв слетел с катушек.

– Дэйву должно быть стыдно.

– Новичка зовут Палмер. Неплохо для игрока в гольф, а?[93] – Иногда моя мать просто очаровательна. – А самое интересное, Джек, что у него гандикап в пять мячей[94] и сын-подросток, который может драйвером услать мяч на три сотни ярдов. Естественно, Дэйв не в себе. Он написал отвратительнейшее письмо не кому-нибудь, а Тайгеру Вудсу! Я его, конечно, порвала, пока он был на своей сигмоидоскопии. Я имею в виду Дэйва.

– И ты полагаешь, что подобные проявления расизма – привлекательная черта в муже?

– О, перестань, Джек. Он абсолютно безобиден. Просто иногда ему надо выпустить пар.

Я спрашиваю, какое отношение имеет скандал в загородном клубе к дню моего рождения в субботу, а она отвечает, что комитет как раз в этот день собирается рассматривать новые кандидатуры.

– Если я не буду сидеть рядом с Дэйвом, он может сказать то, о чем потом пожалеет.

– Хуже того, – подначиваю я, – есть шанс, что ему удастся подговорить остальных голосовать против чернокожих Палмеров. Я прав?

– У нас тут есть некоторые типы, которые славятся своей узколобостью, таких в каждом клубе хватает.

– Поэтому тебе надо оставаться с Дэйвом, чтобы держать его в узде?

– Скажем так, на публике он всегда считается с моим мнением. Мне жаль, сынок, но это важно.

– Не переживай. Встретимся в какие-нибудь следующие выходные, – говорю я. – А ты сторожи своего безвредного старого расиста.

– Хочешь что-нибудь особенное на свою сорок седьмую годовщину?

– То же, что и на прошлую, мам, – спокойствие, бальзам для чувствительных десен и новый телевизор.

– Только не говори мне, что ты и «Моторолу» выкинул с балкона!

– А еще я очень хочу узнать, когда сыграл в ящик мой старик. Пожалуйста.

– Джек, ну в самом деле, – в отчаянии вздыхает мать. – И что мне с вами обоими делать, хоть волосы на себе рви!

– Послушай, просто скажи мне, где это случилось. В каком городе?

– Не скажу.

– Тогда в каком штате?

– Ты меня за дурочку держишь? Ты думаешь, я не знаю, на что способны компьютеры?

– Ну тогда назови хоть часовой пояс. Мам, ну скажи хоть что-нибудь. Восточное время?

– Я звонила Анне – мне больно это говорить, но я очень беспокоюсь о тебе.

– Лучше побеспокойся о ней. Она выходит замуж за разжалованного продавца грузовиков, – говорю я. – И свадьба у нее в мой день рождения.

– Мне показалось, она очень счастлива, Джек.

– Ах так? За это я отправлю тебе один из его дрянных романов. Но есть и хорошие новости: вскоре я перестану писать некрологи.

– Да? – Мама хочет узнать подробности, прежде чем кидаться с поздравлениями. Я ухожу с телефоном на кухню на тот случай, если проснется Эмма.

– Когда? – спрашивает мать.

– Точно не известно.

– Но ты останешься работать в газете?

– Не совсем, но с газетой не порву. Довольно необычная работа.

– А поподробней?

– В двух словах, мам. Я жду, когда умрет один старый маразматик.

– Это совсем не смешно.

– Как сказать. Ему восемьдесят восемь, и он предложил мне обалденный план.

– Да, не сомневаюсь. Джек, а ты не думал снова сходить к доктору Полсону?

Вскоре после того, как Анна от меня ушла, я наврал матери, что пойду к психоаналитику. Я выискал имя Полсон на карте дорог Монтаны и наградил своего воображаемого консультанта дипломами Женевы, Гамбурга и Беллвью. Я делал вид, что хожу на прием два раза в месяц, и врал матери, что доктор просто гений и что он в восторге от моего стремительного прогресса.

– Я бы с удовольствием встретился с доктором Полсоном, – заверяю я, – но он, к сожалению, сейчас в отделении интенсивной терапии.

– Что случилось?

– Я не знаю деталей, но, похоже, один неуравновешенный пациент напал на него с промышленным прессом для чеснока. Такая трагедия.

В голосе матери появляется знакомый холодок.

– Ты бы послушал себя со стороны. Не сомневаюсь, что есть другие люди, к которым можно обратиться за помощью…

– Да, есть, – соглашаюсь я. – Ты, мам. Ты можешь сказать мне, что случилось с моим отцом.

Суровое молчание, затем она говорит:

– До свидания, Джек.

– Пока, мам. Удачи с кризисом Дэйва.

Девять утра. Хуан уже ушел, а Эмма отмокает в ванной. Я жарю яичницу и слушаю очередную порцию музыкальных вариаций с Эксумы. Не помню, как называется трек, который сейчас играет, – мне трудно сосредоточиться. Прелесть новизны исчезла, и теперь я просто упорно продираюсь вперед в надежде отыскать хоть какую-нибудь зацепку.

У кого-то была причина спрятать мастер-диск на яхте Джимми, но чем больше я слушаю, тем больше недоумеваю, зачем его прятать – или убивать из-за него людей. Некоторые песни вполне ничего, некоторые так себе, а некоторые просто отвратительны. Значит, мы снова упираемся в жестокую правду: проблема не в музыке, проблема в рынке. Если Клио Рио вознамерилась любым путем вернуть записи покойного мужа, возникает простой вопрос (ставящий меня в тупик): зачем? Тинейджеры – основные потребители компакт-дисков на планете – еще не умели ходить на горшок, когда «Джимми и Блудливые Юнцы» разбежались. Даже если предположить, что еще возможно найти остатки верных поклонников группы и разжечь былой огонь в их сердцах, я сильно сомневаюсь, что эта неподготовленная публика проявит хоть малейший интерес к подобревшему и присмиревшему Джимми, живому или мертвому. Если уж ты начал с трэшака, только трэшака фанаты от тебя и ждут. Кто станет платить деньги, чтобы посмотреть, как Дэвид Ли Рот[95] пытается петь, как Джеймс Тейлор?

Я не могу себе представить, что Клио рассматривает альбом умершего мужа как потенциальный платиновый диск или как нежелательную конкуренцию себе любимой. Вероятная прибыль от нового творения Джимми Стомы – это мизер по сравнению с тем, сколько огребет стройная вдовушка, когда выйдет ее собственный компакт, сингл из которого (с причинными местами и всем таким) крутят день и ночь по «Эм-ти-ви».

Итак, мотива я не нашел. И пока я не получил никаких известий от Дженет Траш, я пытаюсь убедить себя, что она была права – у Клио нет ни одной веской причины убивать Джимми, а значит, не будет никакой громкой статьи. А еще это значит, что Дженет, скорее всего, жива, что проникновения в ее дом и в мою квартиру никак между собой не связаны и что в офис шерифа и в контору Чарли Чикла звонила не самозванка, а сама Дженет. Это было бы замечательно.

Как и любому журналисту, мне нравятся тайны и загадочные убийства, но азарту приходит конец, едва начинают страдать невинные люди. Возможно, именно из-за того, что мне хочется верить, будто с Дженет все в порядке, я и склоняюсь к мысли, что ее брат утонул в результате несчастного случая; и что смерть Джея Бернса с этим никак не связана, а является закономерным результатом злоупотребления выпивкой и наркотой в плохой компании; и что спрятанный на борту «Рио-Рио» жесткий диск не доказывает ничего, кроме того, что Джимми Стома, как и многие другие музыканты, хотел любой ценой уберечь свой альбом от акул из звукозаписывающих студий и пиратов. Одному богу известно, где Принц[96] хранит свои мастер-диски.

За завтраком я вываливаю все это Эмме, и она говорит:

– А почему тогда все они лгали?

Она сидит в уголке и намазывает маслом пшеничный тост. К завтраку она облачилась в футболку с рыбой-попугаем – мой единственный сувенир из Нассау, за исключением счетов. Загривок у Эммы еще влажный после ванны.

– Когда ты донимал меня с этой своей статьей, – продолжает она, – ты всегда напирал на то, что вдова путалась в подробностях несчастного случая. И говорила, что муж продюсировал ее новый альбом, тогда как его сестра уверяла, что это неправда. И не забывай про Бернса. Ты говорил, будто он солгал про студийные записи Джимми на Багамах.

– Солгал, это факт.

Джимми занимался этим в одиночку, сказал мне клавишник, тренькал на стареньком «гибсоне». Без подпевки и без музыкантов, уверял он.

– Джек, люди обычно не врут, если только не хотят что-то скрыть, – заявляет Эмма с видом женщины, пресытившейся этим миром, – по-моему, очаровательно.

– Но убийство здесь может быть ни при чем, – возражаю я. – Это даже не значит, что будет из чего состряпать статью. – Под шум электрической соковыжималки я говорю, что люди обычно врут журналистам по многим причинам: от злости, от зависти, из-за чувства вины, желания выделиться. – Иногда врут из спортивного интереса, Эмма. Для некоторых это развлечение.

– Да, знаю я таких.

Такую реплику лучше осторожно обойти стороной, как дремлющую гадюку. Я делаю вид, что всецело поглощен удалением частичек семян и мякоти апельсинов из сока для Эммы.

– Джек, ты когда-нибудь был женат?

– Не-а.

– Но ты думал об этом?

– Только в полнолуние.

Эмма нацепила свои очки для чтения, чтобы лучше оценить мои ответы.

– Я была замужем, – вдруг признается она.

– Я не знал.

– За сокурсником. Наш брак длился два года, две недели, два дня и два часа. И еще мне тогда было двадцать два года. Я не верю в нумерологию, но тут поневоле задумаешься. Потому что все кончилось очень странно. Однажды я проснулась среди ночи, мокрая от пота, меня всю трясло, и поняла, что должна уйти. Поэтому я поцеловала его на прощанье, схватила Дебби и была такова. – Дебби – это ее кошка.

Я сижу за столом так близко к Эмме, что наши руки соприкасаются.

– Он был славным парнем, – продолжает она. – Умный, симпатичный. И из хорошей семьи. Его звали Пол. – Она улыбается. – У меня есть теория на этот счет. Я думаю, у нас с Полом слишком быстро наступила кульминация.

– Хорошая теория, – соглашаюсь я. – Намного лучше, чем «мы постепенно отдалились друг от друга», чем обычно оправдываюсь я. Ты по нему скучаешь?

– Нет, но иногда мне жаль, что не скучаю.

Я понимаю, о чем она.

– Потому что иногда хочется что-то почувствовать, – прибавляет она.

– Именно. – И вот сейчас самое время спросить: – А как же эта ночь?

– Сначала ты, – говорит Эмма.

– Я думаю, это было прекрасно.

– Ты о сексе или о ночи в одной постели?

– О том и о другом. – Я не ожидал такой прямоты.

– Мне тоже понравилось, – говорит Эмма.

– Я волновался, ты так тихо себя вела.

– Я была занята.

– Это точно. А что теперь?

– Теперь мы приоденемся и поедем на работу, – говорит она, – и будем вести себя так, будто ничего не было…

– Понял, – хмуро говорю я.

– …до следующего раза.

Эмма обнимает мое лицо ладонями и долго-долго целует. Постепенно ее губы растягиваются в улыбке, и вскоре я тоже начинаю улыбаться. К концу поцелуя мы уже хихикаем как ненормальные друг другу в губы, и все заканчивается буйной возней на кухонном полу. В конечном итоге я оказываюсь на спине, елозя по полу, успеваю вытереть собой весь холодный линолеум. Двигаться мне дальше некуда – голова упирается в дверь холодильника, Эмма распласталась у меня на груди. Через десять минут, наконец отдышавшись, она смотрит на часы и сообщает, что опоздала на работу. Меня умиляет, что очки по-прежнему на ней, хотя и криво держатся на самом кончике носа.

Уносясь прочь по коридору, она роняет на ходу:

– Джек, я хочу внести ясность. Обещай мне, что не бросишь это дело с Джимми Стомой.

– Обещаю, – кричу я ей вслед. – Буду упорствовать до самого печального финала.

Под предлогом, что я хочу кое-что ей объяснить, я проскальзываю вслед за ней в спальню и смотрю, как она собирается. Этот загадочный процесс всегда меня восхищал.

– Не беспокойся. – говорю я Эмме, пока она влезает в сарафан, – так всегда бывает, когда я работаю над громкой статьей и вдруг упираюсь лбом в стену. Начинаю анализировать каждый свой шаг.

– Не стоит, Джек. Ты отлично поработал.

На Эмму, благослови господь ее доброе сердце, очень легко произвести впечатление. Я тоже был таким в двадцать семь.

– Я еще не сдался, – уверяю я. – Буду рыть землю, пока не найду что-нибудь подозрительное. Особенно я буду рыть в одном конкретном направлении.

– Кстати, о Клио… – Эмма нагибается, чтобы застегнуть сандалии.

– В редакции ждет молодой Эван, – говорю я, – с полным отчетом о том, как он доставил продукты.

– Надень что-нибудь и пошли.

– И это все? А поцеловать?

– У тебя к попе апельсиновая кожура прилипла, – говорит Эмма.

Не очень похоже на строчку из сонета Джона Донна, но у меня все равно поднимается настроение.

22

Хорошие газеты умирают неохотно. После трех лет в железных рукавицах Рэйса Мэггада III «Юнион-Реджистер» по-прежнему трепыхается. И это несмотря на то, что ее сначала выпотрошили, а потом набили всяким дерьмом, точно угнанную машину.

Только два типа журналистов предпочли остаться в газете, оскверненной говнюками с Уолл-стрит. Первый тип – это те журналисты и редакторы, чьи умения и навыки минимальны, и им просто повезло устроиться по специальности, что они прекрасно осознают. Не обремененные чувством долга перед читателями, они рады, что их не заставляют гоняться за новостями – так и расходы невелики, и начальство довольно. Этих жуликов легко вычислить в шумной редакции: они в первых рядах тех, кто организовывает и посещает никому не нужные собрания, и начинают трястись и лебезить, едва на горизонте замаячит срок сдачи в набор. Со стилистической точки зрения они тяготеют одновременно к краткости и пустословию, открещиваясь от статей, в которых требуется проявить аналитические способности или высказать свое мнение, от публикаций, которые могут вытряхнуть чью-нибудь нежную задницу из насиженного кресла и тем самым улучшить жизнь какого-нибудь бедняги горожанина. Эта порода редакторов и журналистов по природе своей не способна справиться с гневным звонком от мэра, или с письмом от адвоката по делам о клевете, или со служебной запиской от взбешенных бухгалтеров компании. Эти журналисты хотят тихой, спокойной жизни, и без сюрпризов, пожалуйста. Они мечтают о том, чтобы в редакции новостей было также цивильненько и пристойно, как в банке. Они радуются, когда молчат телефоны, а компьютеры извещают, что новой почты нет. Чем меньше им приходится делать, тем больше вероятность того, что они не напортачат. И, как и Рэйс Мэггад III, они грезят о том дне, когда важные политические новости перестанут мешать существованию рентабельных газет.

Другой тип журналистов, оставшихся в агонизирующих ежедневных газетах вроде «Юнион-Реджистер», – это обозлившиеся на весь мир упрямцы, ни за что не желающие уйти добровольно. Каким-то непостижимым образом их талант и дарования продолжают сиять независимо от того, насколько побитыми жизнью и опустившимися они выглядят. Умудренные жизнью профессионалы, прошедшие огонь, воду и медные трубы – например, Гриффин, – они возвращают умирающей газете кураж и напористость, которые, казалось, уже навсегда ее покинули. Они не стремятся занять места в администрации компании и остаются верными – иногда даже во вред себе – простой идее: газеты существуют для того, чтобы служить и информировать, – точка. Они не скажут вам, на сколько процентов выросли вчера акции компании, потому что им нет до этого дела. И они мечтают о том дне, когда молодой Рэйс Мэггад III будет сцапан за спекуляцию акциями, или за уклонение от налогов, или – еще лучше – его застукают на берегу залива Сан-Диего, где он будет совокупляться с несовершеннолетним трансвеститом в одном из его классических «порше». Любой представитель этого исчезающего вида журналистов с удовольствием вызовется написать об этом статью и даже придумать для нее заголовок, а затем поместит все это на первую полосу. Когда-то такие журналисты составляли плоть и кровь нашей редакции – все эти вспыльчивые, независимые парни, которые не боятся копаться в дерьме, – и именно из-за них толковые ребята вроде Эвана Ричардса спали и видели, как бы попасть на практику в «Юнион-Реджистер».

И пять лет назад большинство из этих юношей мертвой хваткой вцепились бы в возможность вернуться сюда после колледжа и устроиться в штат на унизительную зарплату просто для того, чтобы окунуться в настоящую журналистику. Но когда в следующем году молодой Эван получит диплом, он тут же направит стопы в юридическую академию. В его резюме, конечно, будет указано, что он несколько месяцев отработал в газете – раньше это рассматривали бы как крещение огнем, теперь же люди относятся к таким поступкам как к экзотическим актам самопожертвования, почти что миссионерской деятельности. Умные мальчики, типа Эвана, читают «Уолл-стрит Джорнал». Они знают: то, что случилось с «Юнион-Реджистер», происходит с газетами по всей стране. Они знают: все идеалистические джефферсоновские представления о свободной и независимой прессе будут выбиты из голов в первую же неделю работы в редакции. Они знают: люди, которые руководят газетами, более не нуждаются в бунтарях и мятежниках, они ценят карьеристов и честолюбцев, разбирающихся в корпоративной этике и экономике и понимающих, что погоня за прибылью накладывает суровые ограничения на журналистскую практику. Такие юноши, как Эван, видят, что большинство газет уже не осмеливаются быть на передовой, а значит, не представляют никакого интереса.

Когда Эван только пришел работать под крыло Эммы, я подумал, что, возможно, он решит у нас остаться, и потому прочел ему вдохновляющую лекцию. Я сказал ему, что многие репортеры начинали стажерами в разделе Смертей – и это святая правда – и что талантливые журналисты очень скоро начинают освещать важные события и зачастую попадают на первую полосу. И я помню, как Эван посмотрел на меня с таким недоумением, что я расхохотался. Несомненно, парень хотел – и имел полное право – задать мне такой вопрос: «А как же ты, Джек Таггер? Почему ты пишешь некрологи после двадцати лет работы в газете?» Мой ответ мог стать одновременно поучительным и занимательным, поэтому я рассказал молодому Эвану всю правду. На что он искренне воскликнул: «Офигеть!»

Я не хотел напугать его и поспешил обрисовать себя как неисправимого задиру, который так или иначе вырыл себе могилу сам, но тут Эван вежливо меня перебил. Он сказал, что, конечно же, ценит мою откровенность и поддержку, но он никогда и не думал делать карьеру в журналистике. Он сказал, что, судя по той периодике, которую он читал, век ежедневных газет давно прошел. Вымирающий вид, заявил он мне. Он пришел в «Юнион-Реджистер» в основном для того, чтобы набраться «опыта» в редакции новостей, пока еще есть такой шанс. Очевидно, в скором будущем он планирует устроиться погонщиком скота.

Вот почему я без колебаний задействовал молодого Эвана в истории с Джимми Стомой. Кто захочет провести все лето, строча некрологи о покойных священниках и учителях на пенсии? Парень заслужил небольшое приключение – хоть будет потом о чем вспомнить. Станет хвастаться приятелям в колледже, что помог раскрыть тайну гибели рок-звезды.

И вот теперь я для Эвана – герой. Его прямо-таки распирает.

– Я чуть не обделался, когда она открыла дверь, – рассказывает он. – Не мог поверить, что это она. А она говорит: «В чем дело? Я не заказывала продукты!» Сначала я не мог и слова из себя выдавить. Прикиньте, она стоит, вся такая, в прозрачном лифчике…

– Успокойся, парень, – говорю я.

Мы сидим в кафе, я и Эмма – с одной стороны стола, Эван – напротив. Я записываю, Эмма пьет кофе, а Эван поглощает крошечные глазированные пончики.

– Кто еще там был? – спрашиваю я.

– Двое парней. У того, что повыше, роскошная шевелюра чуть не до задницы. А второй – лысый и одноглазый…

– Черт, надо же. Одноглазый?

– У него была черная повязка, Джек. Такое, блин, трудно не заметить. Я спросил его, что случилось, а он ответил, что попал в аварию на прошлой неделе.

– Такой крупный парень, без шеи? С серьгой?

– Точно, – подтверждает Эван. – Она его звала Джерри. Повязка на правом глазу, если тебе интересно.

Я записываю. Не потому, что это бесценные сведения, – просто я знаю, что Эвану будет приятно. И с именем он не ошибся – я его помню еще со дня панихиды в церкви Св. Стефана.

– У него весь лоб в синяках и ссадинах, – продолжает Эван, – будто кто-то отделал его хоккейной клюшкой.

Эмма выразительно смотрит на меня, и я не могу удержаться от ухмылки. Теперь никаких сомнений: ко мне в квартиру залез охранник Клио Рио. А я выбил ему глаз своим мертвым вараном! Возможно, когда-нибудь я раскаюсь в этом деянии.

– Что-нибудь еще заметил? – спрашивает Эмма.

– Подожди. – Он достает из заднего кармана блокнот. – Когда я вернулся в машину, я все записал, чтобы не забыть. Итак, посмотрим… Они слушали Эминема.[97] И еще телевизор работал. Джерри смотрел борьбу.

– Одним глазком, – вырывается у меня, и я стараюсь не смотреть на Эмму.

А Эван продолжает, листая странички блокнота:

– Клио разгуливала в лифчике, это я уже сказал. Я так понял, они куда-то собирались. Парень с шевелюрой, как у русалки, сушил феном волосы в одной из ванных.

– Что-нибудь еще они делали? – спрашивает Эмма.

– В смысле клубнички? При мне – нет, – отвечает Эван. – Клио не шибко похожа на саму себя из клипа. Не накрашена и какая-то болезненная, как призрак, – но все равно она крутая.

Эмма терпеливо улыбается. Я спрашиваю, не заметил ли Эван ноутбука «Тошиба» с наклейкой «Грейтфул Дэд»[98] или, может, разобранного системного блока «Эпсон» на столике в гостиной Клио. Конечно, ничего подобного он не видел. Мой украденный ноутбук и компьютер Дженет, скорее всего, давно уже покоятся на свалке – толку-то от них никакого.

– Но волосатый парень, – вспоминает Эван, – говорил с Джерри о какой-то программе. Он сказал, что ждет обновления.

– Как и все мы.

– Он собирался апгрейдить свой «Про Туе», – добавляет Эван, сверяясь с записями, – что-то в этом роде.

– «Про Тулз». Это программа для микширования. Он вроде как музыкальный продюсер.

– Да? И над чем он работает?

– В основном над распусканием преувеличенных слухов о себе.

– О! Чуть не забыл. – Эван бросает на столик меню блюд навынос из кафе. Мы с Эммой подвигаемся ближе, чтобы взглянуть. Она больно щиплет меня за коленку под столом.

– Автограф Клио! – объявляет Эван.

– Отличная работа.

– Вернете его мне, когда закончится эта история?

– Посмотрим. – Я убираю меню в карман. – Хочешь еще пончиков?

Эмма встает:

– У меня сейчас планерка. Джек, поговорим позже. – А затем Эвану: – Ты отлично поработал.

– Спасибо. Надеюсь, я ничего не упустил.

Как только Эмма уходит, Эван спрашивает, почему я не хочу, чтобы она узнала, зачем на самом деле я отправил его в пентхауз вдовы на Силвер-Бич.

– Потому что она разнервничается, – отвечаю я, – а это лишнее. Просто скажи мне: где ты его спрятал?

Эван ухмыляется:

– В пакете с капустным салатом.

– Ай молодца!

– Пока ждал, когда ты мне перезвонишь, – продолжает он. – Клио решила оставить еду. Ей как-то особенно приглянулись тефтели. А затем ей позвонили, и длинноволосый ушел в ванную со своим феном, а Джерри прикладывал лед к морде. Так что на пару минут я остался один – тогда-то я и вынул его из кармана и запихнул в пакет со жратвой.

– Соображаешь!

– А потом ты перезвонил и сказал, что можно оставить ей харч, и это было кстати, потому что именно там я его и спрятал, – отчитывается Эван. – Можно я кое в чем тебе признаюсь, Джек? Я ее испугался.

– Клио?

– Ты бы слышал, как она говорила с Джерри после телефонного звонка.

– Злилась?

– Нет, просто очень… холодно. Какой у нее был голос, я даже описать не могу. Она сказала: «Сделай это. Просто возьми и сделай, никаких больше отговорок». А сама холодна, как Снежная королева. «Ты столько просрал, Джерри, я сыта по горло» – что-то типа того. А он громадный сукин сын, и он такой: «Да, мисс Рио. Непременно, мисс Рио». Как будто маленький мальчик в кабинете у директора. «Простите, мисс Рио. Займусь этим прямо сейчас». У меня аж мурашки по коже.

– О чем это они говорили? – спрашиваю я.

– Понятия не имею, – отвечает он. – Но меня аж трясло, когда я отдавал ей пакет с капустным салатом. Я думал, обоссусь, пока лифта ждал.

– Ты молоток, Эван. Все отлично провернул.

– Спасибо. – Он наклоняется ко мне и шепотом говорит: – Когда она подписывала мне меню, она потерлась о меня сиськами. Специально, Джек, клянусь богом!

– И ты по-прежнему не хочешь стать журналистом, когда вырастешь?

Ответ Эвана невозможно разобрать, потому что рот его забит пончиком.

– Так ты мне обещал сказать, что на том диске.

– Просто музыка.

– Да ладно, Джек. Чья?

– Ее мужа.

Таинственный предмет, который молодой Эван должен был подбросить в квартиру Клио Рио, – не что иное, как компакт-диск с первой версией песни «Устрица Синди». На диске я красным маркером написал время, дату и номер телефона.

– Ого! – выдыхает Эван. – Музыка ее покойного муженька?

Обед. Эмма торчит на очередном совещании, поэтому я сажусь в «мустанг» и еду в Беккервилль. Сворачивая на улицу Дженет, я чувствую, как ладони прилипают к рулю. Я представляю себе, как Дженет открывает мне дверь в своем спецназовском прикиде; она стягивает с лица шапку и улыбается, потому что рада меня видеть…

Но в реальности все не так.

«Миаты» Дженет больше нет перед домом, а в квартире нет признаков жизни. Переднюю дверь починили – новые замки, заделанные дыры, – но никто не открывает на мой стук и звонки. Жалюзи на окнах теперь опущены до самых подоконников, поэтому внутрь заглянуть невозможно. Я не торопясь обхожу дом с другой стороны. Из-за дешевого галстука и наглухо застегнутой рубашки я вполне могу сойти за телефонного мастера или служащего, проверяющего электросчетчики. Опять же мой блокнот – весьма надежное прикрытие.

Задняя дверь тоже не поддается, и я иду на мелкое правонарушение. Я вынимаю две стеклянные створки жалюзи и аккуратно кладу их на газон. Из кармана рубашки достаю ножик для картона, жутко острый, и прорезаю дыру в подвесной ширме, закрывающей стекло с внутренней стороны. Сунув внутрь руку, я поворачиваю дверную ручку и налегаю на дверь. Взлом и проникновение совершены, когда я ступаю в дом. Здесь явно прибрались, но хозяйка так и не вернулась. Вооруженный разящим ножиком, я спешу в гостиную: надо взять образец крови из пятна на ковре. Хочу сравнить ее с кровью из использованного тампона, который, я надеюсь, валяется в мусорной корзине – во всяком случае, пару дней назад, когда мы были здесь с Эммой, я его там видел.

Я предполагаю худшее: кровь на ковре принадлежит сестре Джимми Стомы – но мне важно знать наверняка. Мой план сравнить два образца зиждется на доброй воле моего приятеля Пита из Центра судебной экспертизы и его согласии поработать сверхурочно. У него как раз начался страстный роман с его помощницей Карен, вскоре после того, как с ней расстался я. По какой-то причине Пит убежден, что он стал причиной нашего разрыва. И естественно, я и не пытался разубедить своего приятеля-патологоанатома в его идиотском заблуждении и избавить его от чувства вины. Я знал, что когда-нибудь мне понадобятся его услуги.

Нож режет ковер, как масло, и я прячу кусок размером с облатку в пакет. Тампон найден и убран в другой пакетик – к счастью, тот, кто убирался в квартире Дженет, не стал утруждать себя выносом мусора. Осуществив взлом и проникновение меньше чем за пять минут, я выхожу через заднюю дверь, вставляю стекло обратно и еду прямиком в окружной морг, где Карен встречает меня холодно и формально (как всегда бывает с бывшими любовниками). Пит же, напротив, с чувством жмет мне руку, обнимает и говорит, что будет рад поработать с моими образцами в обход правил. Он даже не интересуется, где я их взял, – вот что значит человек хочет загладить свою вину!

– Это твой обед? Не удивительно, что ты такой тощий. – Карла ушла на перерыв пораньше, чтобы встретиться со мной в кафе.

– Я был занят, – говорю я.

– Так занят, что не мог позвонить?

– Постоянно что-то случается.

– Ага! – восклицает она. – Черный Джек затащил кого-то в постель!

Как, черт возьми, она догадалась? Это ставит меня в тупик.

– Без комментариев, – сухо отвечаю я.

Что ж, давно пора. – Карла перегибается через столик и щелкает меня по носу. – И кто же счастливая избранница? Джек, расскажи мне все. Она брала в рот?

– Господи, Карла!

– Понимаешь, хочу язык себе проколоть.

– Не надо подробностей! – Я воздеваю руки к небу.

– Я просто хочу знать, как это повлияет на оральную практику. Моя подружка Рэй говорит, что парни в восторге. У нее рубин в полкарата на платиновой ножке.

– А это не мешает ей играть на тубе?

– Да ладно тебе, Джек. Ответь на вопрос.

– Я ходил к твоей матери. Разве я не жалкий человечишка?

– Да я знаю. Она мне все уже подробно рассказала, – говорит Карла.

– И ты была права. Она чертовски счастлива.

– Я же говорила.

– Интересно, как на меня повлияет твой отчет о подготовке к свадьбе?

– Сначала ответь мне… – Карла умолкает, чтобы отправить в рот последнюю ложку ежевичного йогурта, – что произошло в субботу вечером у тебя с Лореалем? После того, как ты смылся из клуба.

– Рассказывать особо нечего. Я проследил за ним до какого-то вшивого бара и сделал вид, что хочу задать ему пару вопросов для статьи о новом альбоме Клио Рио.

– Не альбоме, а диске, – говорит Карла. – В альбомах хранят фотографии, Джек. Кстати о фотографиях. У меня есть парочка очень колоритных. Не хочешь взглянуть? Оргия садомазохистов-любителей.

– Нет, спасибо. В прошлом году я перешел в разряд профессионалов.

– Тогда вернемся к мсье Лореалю. Расскажи-расскажи-расскажи!

– Он полный придурок, Карла. Я проверил его болтовню. Все эти группы, которые он, по его словам, продюсировал, – это все враки. Он просто мальчик на побегушках. Когда у «Шугар Рэй» заканчивается «Пеллегрино» или Снупу Догги[99] требуется «ментос», они посылают его в супермаркет.

– Ты хочешь сказать, он не был продюсером «Уоллфлауэрс»?

– Я хочу сказать, ему еще повезет, если он спродюсирует свой поход в сортир.

– Тогда зачем Клио с ним тусуется?

– Может, потому, что он ей дешево обходится. Он думает, что вдова Джимми – это его большой прорыв, – говорю я. – Итак, что касается бракосочетания миссис Анны Кандиллы?…

– Будет простая церемония, Джек. Я – подружка невесты. Шафер – брат Дерека, Найджел. Мы должны звать его Найдж.

– А где состоится эта простая церемония? В церкви или на открытом воздухе, в кемпинге, в честь, так сказать, выдающегося прошлого жениха?

– Ни там, ни там, – отвечает Карла. – В частном доме, Майами-Бич. Гибискус-Айленд, кажется. Мать скрепя сердце согласилась на волынки.

– А обеты?

– Традиционные. Дерек хотел сам свой написать, но мама полагает, что ей удалось его разубедить.

– И предотвратить таким образом катастрофу.

– После церемонии молодожены отправятся в Ирландию, а затем в солнечную Прагу.

– Охх…

– Не хочу окончательно испортить тебе настроение, Джек, но знай, что по «Любовнице сокольничего» собираются снимать сериал и Дерек будет писать сценарий.

– Это справедливо. – Мой голос абсолютно спокоен.

– Джек, я уверена, что ты с кем-то спишь. Я не видела тебя в таком хорошем настроении, с тех пор как эта волосатая Карен полировала твой инструмент.

– Карла, ты опять воруешь цитаты у Эмили Дикинсон?

– Ты знаешь, о чем я говорю.

Теперь я припоминаю, о чем хотел ее спросить:

– Тогда в клубе ничего не случилось после того, как я ушел?

– Да так… Два японских бизнесмена предложили мне четыреста баксов за приват-танец. Фатально обознались.

– Вообще-то я имел в виду Клио.

– Она пыталась стрельнуть у меня экстази в женском туалете, но не более. Эй, мне пора обратно на работу.

– Передай матери, что я желаю ей счастья. От чистого сердца.

– Я не сомневаюсь. – Она поднимается из-за столика и закидывает на плечо свою торбу. – Точно не хочешь посмотреть фотки? Тут есть одна с толстой блондинкой, которая привязала голого чувака к парикмахерскому креслу новогодней гирляндой. – И шепотом Карла добавляет: – Дамочка, которая принесла пленку, – большая шишка в Лиге юниоров.[100]

– Очень заманчиво, – говорю я Карле. – Но, пожалуй, воздержусь.

Она капризно выгибает бровь:

– Ах ты, старый прохвост. Небось она горячая штучка, эта твоя новая пассия.

– «Надежда – штучка с перьями – в душе моей поет».[101]

– Как скажешь, – говорит Карла и показывает мне язык.

* * *

Чтобы откосить от работы над некрологом Макартура Полка, я, сидя в редакции, просматриваю многочисленные статьи за подписью отца Эммы в базе данных «Интернэшнл Геральд Трибьюн». Он, как Эмма и говорила, первоклассный журналист. Он освещал падение Сухарто в Индонезии, взрыв в американском посольстве в Найроби и расследование автокатастрофы, в которой погибла принцесса Диана и ее бойфренд. Как ни горько осознавать, но пропасть между моей карьерой и карьерой отца Эммы бездонна, и даже четырехлетняя фора в возрасте не способна исправить положение. Он центровой в большой лиге, а я просиживаю штаны на скамейке запасных в малой. Чувствуя приближение депрессии, я нервно закрываю сайт «Геральд Трибьюн», чтобы с новым рвением взяться за дело Джимми Стомы.

Услужливый архив «Палм-Бич Пост» сообщает мне, что «Морские ежи», главные наследники состояния Джимми, – старая и уважаемая благотворительная организация, которая спонсирует детские лагеря на Ки-Ларго, Багамах и Карибских островах. Обычно это дети младшего школьного возраста из бедных районов США и Канады. Ни в одной из семи статей нет и намека на скандалы или какие-либо правонарушения, связанные с этой программой. В последней статье говорится о знаменитостях, поддерживающих «Морских ежей», и даже приведена цитата «Джеймса Б. Стамарти» (я полагаю, имелся в виду Джимми, фамилию неправильно написали): «Каждый ребенок, не важно, насколько он беден, должен получить шанс хотя бы раз в жизни нырнуть в океан».

Брат Дженет не был сложным человеком, и причины, по которым он оставил такое завещание, тоже весьма просты. Наверное, он думал, что подводный мир поможет этим детям так же, как помог ему. Пусть Клио кипит от злости, но она не идиотка, чтобы опротестовывать завещание. Одни только заголовки смогут разрушить ее карьеру («Вдова поп-звезды собирается отсудить деньги у детской благотворительной организации»). Как и говорила Дженет, если бы Клио хотела заполучить деньги Джимми, куда разумней было бы затеять бракоразводный процесс, а не убивать мужа. И если все же она его убила, то ею двигали совсем другие мотивы.

И быть может, мне удастся выяснить, какие именно, ровно в полдень послезавтра, когда в конце рыбацкого причала на Силвер-Бич зазвонит телефон-автомат. Может, позвонит сама Клио, а может, кто-то из ее свиты.

А возможно, телефон вообще не зазвонит, и тогда я снова окажусь в тупике. Может статься, она так и не заметит диск с «Устрицей Синди» и номером телефона. Что, если у нее аллергия на капусту и она просто выкинула пакет в мусорное ведро?

– Джек.

Это Эмма, подкралась ко мне, как в старые времена. Только от ее навязчивости не осталось и следа. Она определенно чем-то взволнована и смущена.

– У тебя есть кредитка? – спрашивает она. – Потому что я еще не придумала, как заставить газету за это заплатить. Но я придумаю, не волнуйся. Подкараулю Аксакала между пяти– и шестичасовой летучкой.

– Заплатить за что? – интересуюсь я.

– За билет на самолет до Лос-Анджелеса. Вот, смотри. – Она протягивает мне распечатку сообщения «Ассошиэйтед Пресс». Но прежде чем я успеваю прочесть, Эмма выпаливает: – Вчера стреляли в Тито Неграпонте.

– Срань господня, – вырывается у меня. – Ты была права…

– Он не умер. Его в тяжелом состоянии поместили в «Синайские кедры». Хочешь попытаться взять у него интервью?

Я поражен:

– Ты это серьезно? Хочешь, чтобы я сел в самолет и погнался за материалом, как настоящий журналист?

Эмма касается рукой моего плеча, как будто хочет снять невидимую ворсинку:

– Ты должен мне обещать, что будешь осторожен.

А я уже роюсь в своем столе в поисках запасных блокнотов и ручек.

– Эмма, ты была права. Ты была права на все сто!

– Да, на то похоже.

– Кто-то убивает бывших «Блудливых Юнцов»! – Затем я ладонями сжимаю ее бледное испуганное лицо и страстно целую в лоб прямо здесь, в редакции, перед лицом Господа нашего, помощников редакторов, перед всеми.

23

Когда я прилетел в Лос-Анджелес, было уже десять тридцать вечера. В большинство больниц можно попасть в любое время суток, поэтому я удивился, когда ночные дежурные «Синайских кедров» отправили меня восвояси. Моей следующей остановкой был приемный покой «Скорой помощи», но моя душещипательная ложь не растопила холодного сердца старшей медсестры, кинувшейся мне наперерез с грацией Марио Лемье.[102]

Сперва я подумал, что проблема во мне, что я разучился убалтывать людей, просидев столько времени за некрологами. А затем вспомнил, что «Синайские кедры» – это своеобразный «Спаго»[103] среди больниц; каждая звезда шоу-бизнеса так или иначе да побывала здесь. Мадонна и жена Майкла Джексона предпочли родить своих детей именно в этих стенах, а Лиз Тейлор[104] здесь делали операцию на мозге. Именно сюда привезли Спилберга после автомобильной аварии, и здесь же умер от сердечного приступа восьмидесятидвухлетний Фрэнсис Альберт Синатра.[105] Это место постоянно осаждают стервятники из желтой прессы, прикидывающиеся невинными овечками и сующие мелкие купюры направо и налево. Не удивительно, что охрана бдит.

Поэтому я отступил в сносный мотель на бульваре Уилшир неподалеку от Альварадо-стрит, где и задремал под шум дождя с банкой «спрайта» в одной руке и плейером «Сони» с бесконечными записями Джимми Стомы в другой. Очередной трек ритм-гитары показался мне смутно знакомым, что странно, потому что это был первый файл песни – «Г1трк01», – который я прослушал. А на следующее утро я поймал себя на том, что напеваю эту мелодию в душе, и всю дорогу до «Кедров» она звучала у меня в голове. И вот теперь я стою в лифте, держа в руках огромную нелепую вазу, полную свежесрезанных гвоздик, подсолнухов и маргариток.

Цветы могут послужить пропуском куда угодно, если дело касается больниц. Я сказал в регистратуре, что хочу отнести их своему брату из палаты 621. Из-за того что у меня были заняты руки и я вроде как хорошо тут ориентируюсь, меня не заставили расписываться в журнале посещений; и вот он я, с пластиковой карточкой посетителя на груди, еду в лифте на шестой этаж.

Тито Неграпонте поступил в больницу под своим настоящим именем – это я выяснил еще раньше, когда позвонил и представился сотрудником цветочного магазина. Я узнал номер его одиночной палаты с такой легкостью, что понял: ни «Грэмми», ни пулевое ранение не помогли бас-гитаристу попасть в список привилегированных персон больницы. Я полон надежд взять у него интервью с глазу на глаз – но прямо перед моим носом дверь палаты распахивает суровый Детектив полиции Лос-Анджелеса. Даже не будь у него значка на поясе, я бы все равно догадался, что он легавый. К счастью, он собирается уходить и удостаивает меня одним лишь кивком и цепким взглядом на карточку посетителя.

– Как он? – шепчу я тоном заботливого друга.

– Везучий, – отвечает детектив, отступая, чтобы я и мои цветы смогли проникнуть в палату. Как только дверь закрывается, я остаюсь наедине с раненым «Блудливым Юнцом». Он лежит на боку, под головой две подушки. Похоже, он вовсе не на волоске от смерти.

– Что еще? – буркает он и хмурится.

До того как сесть в самолет, я нашел статью о ранении Тито на сайте газеты «Лос-Анджелес таймс» и узнал массу подробностей, которых не было в заметке «Ассошиэйтед пресс». Покушение произошло в доме музыканта в Калвер-Сити. Пресс-секретарь полиции заявил, что мистер Неграпонте вернулся из поездки во Флориду и застал в своем доме двух вооруженных грабителей. После непродолжительной борьбы гитарист получил две пули «в нижнюю часть туловища» из полуавтоматического пистолета марки, которую предпочитают уличные бандиты и наркодилеры. Статья заканчивалась абзацем про зеленые годы «Блудливых Юнцов» и формальным упоминанием недавней смерти Джимми Стомы «во время погружения с аквалангом на Багамских островах».

– Кто прислал цветы? – Тито приподнимает голову и подозрительно щурится на вазу. Я представляюсь и кладу визитную карточку на столик с лекарствами. – И вы прилетели сюда из Флориды, чтобы выяснить, как я схлопотал пулю в зад? Обалдеть. – Он смеется, прикрыв глаза, и я догадываюсь, что у него есть неограниченный доступ к гидроморфону. У кровати на штативе висит двойная капельница.

– Я видел вас на похоронах Джимми, – говорю я Тито, – и я видел вас в «Туда-Сюда», когда вы встречались с его вдовой.

– Вы, типа, поклонник, что ли?

– Я уже сказал вам, кто я. Я прилетел сюда, потому что работаю над статьей о том, как умер Джимми. И Джей Бернс. А теперь и о том, как чуть было не умерли вы.

Сейчас Тито Неграпонте вполне может послать меня к черту – нормальная реакция для человека, у которого по 45-миллиметровому отверстию в каждой ягодице. Но вместо того, чтобы выгнать меня из палаты, Тито приглашает меня сесть и говорит:

– Вы думаете, это не был несчастный случай? То, что произошло с Джимми?

– У меня с самого начала были сомнения. Вы уверены, что в состоянии дать интервью?

– В состоянии? В состоянии нестояния. Видели бы вы меня до того, как они сняли капельницу с морфином. – На этот раз ухмылка Тито больше похожа на гримасу.

– Давайте я сперва введу вас в курс дела. – И я рассказываю ему все: про псевдовскрытие в Нассау, про сцену с Клио и Лореалем на балконе, про мое интервью с Джеем Бернсом, про грабителей на яхте у Джимми и в моей квартире, про странную гибель Джея, про исчезновение (при невыясненных обстоятельствах) Дженет – и про обнаружение жесткого диска Джимми на борту «Рио-Рио».

К концу моего повествования Тито лежит с закрытыми глазами и тяжело дышит.

Когда я подхожу ближе, чтобы проверить, не заснул ли он, гитарист моргает и говорит:

– Если это шутка, то она не смешная. Вы говорите, они похитили Дженет?

– Я не уверен. Но она исчезла, и все это очень подозрительно.

– Ублюдки.

– Объясните мне, что происходит, – прошу я.

– Какая разница? Я ничего не смогу доказать.

– Скажите мне хотя бы то, что сообщили полиции.

– Не затруднит налить мне воды? Извините, забыл ваше имя… И побольше льда.

– Джек.

Он берет стакан и жадно пьет. С его мексиканских усов капает.

– Я сказал копам, – говорит он, – только то, в чем абсолютно уверен. Что зашел к себе через парадную дверь, а какой-то ублюдок приставил мне к груди пушку, пока второй гребаный урод шарил у меня по дому, разнося все к чертовой матери. А тот, что с пушкой, постоянно повторял: «Где он? Где?»

– Где что? – Я открываю блокнот.

– Я бы тоже хотел знать. Где что? А этот мордоворот говорит: «Ты прекрасно знаешь что». И примерно спустя час такой вот петрушки они связали мне руки и заставили встать на колени. А затем тот, что с пушкой, сказал, что снесет мне башку, если я им не скажу, где он, – я сказал, что эти ублюдки пристрелили моих рыбок? Налейте мне еще воды, можете?

Пополнив запас жидкости, Тито продолжает:

– У меня был аквариум на сотню галлонов с тропическими рыбками. Джимми поймал для меня несколько штук. У меня были рыба-ангел, рыба-сержант, рыба-клоун, рыба-басист… Вы разбираетесь в тропических рыбках? Ах да, у меня еще была редкая анемоновая креветка.

Болеутоляющие средства – чудо современной медицины, но некоторые их побочные эффекты не указаны на упаковке. Я возвращаю Тито обратно к рассказу о вторжении в его дом, но сначала мне приходится выслушать монолог о брачном ритуале оранжевого губана.

– Вас ранили, – напоминаю я. – Как это случилось?

– А? Да-да. Эти уроды выловили из аквариума всех моих рыб и покидали на пол. А потом расстреляли! Истратили к чертовой матери кучу пуль, потому что мои крошки бились и трепыхались, и потом, они такие маленькие…

– А затем они выстрелили в вас?

– Нет, приятель, – отвечает Тито. – Сначала я вскочил и бросился бежать. А затем они выстрелили в меня.

– Это объясняет…

– Как пули попали мне в зад. Но я добежал до двери и не остановился, – продолжает он. – Эти ублюдки смылись и прихватили с собой видак и три «Рикенбакера 4004».[106] Но я знаю, что вломились они не за этим.

– Вы знаете, кто это был?

– Нет, – отвечает Тито. – Зато они знали меня. Называли по имени. «Мы тебя пришьем, Тито», – повторяли они по-испански – они были мексиканцы. Местные ублюдки, судя по акценту. И по-моему, они собирались меня убить, чтобы все выглядело как ограбление.

– Как вы думаете, что они искали?

Тито стонет и тянется к кнопке вызова медсестры.

– Мне нужен еще укольчик. А может, три. Вы торопитесь?

Я выскакиваю за дверь, пока медсестра с кустистыми бровями готовится вколоть подстреленному музыканту новую дозу, промыть раны и поменять повязки. Прогулявшись по этажу, я не замечаю ни одной прикованной к постели знаменитости, хотя у автоматов перекидываюсь парой слов с санитаром, который клянется, что однажды украл утку из-под самого Роберта Митчема.[107] «Я продал ее за семьдесят пять долларов магазину „Всякая всячина“ на Сансет», – делится он со мной как ни в чем не бывало.

Подозреваю, на вещи Тито Неграпонте не будет такого спроса. В Интернете я нашел только скудные биографические сведения. Родился в Гвадалахаре, подростком уехал сначала в Сан-Диего, а затем в Лос-Анджелес, где его мотало от рока до латин-джаза в никому не известных группах. В 1985 году Джимми Стома давал интервью и рассказал, что пригласил Тито, увидев, как тот играет на барабанах в двуязычной панк-группе под названием «Язва». Джимми вышвыривал барабанщиков, как иные выбрасывают упаковки от барбитуратов, но ему понравилось, что Тито не тянет одеяло на себя, поэтому он оставил его вторым басистом. «Басистов много не бывает», – прокомментировал он свое решение для «Сан-Франциско Кроникл».

И хотя Тито был на десять лет старше остальных «Блудливых Юнцов», он, судя по заметкам в газетах, не отставал от них ни в скандалах, ни в злоупотреблении фармакологическими средствами. Три ареста за наркотики и столько же процессов по установлению отцовства – и он засветился в светской хронике, где также было отражено его скандальное появление на «Грэмми» в сопровождении эксцентричной пышногрудой жены президента звукозаписывающей компании, которая отказалась выпускать «Рабочий ротик», первый мегахит «Блудливых Юнцов». После того как в конце восьмидесятых Джимми распустил группу, Тито создал свою собственную под названием «Монтесума». Один раз они даже выступили на разогреве у Карлоса Сантаны. Диск с их танцевальной испанской версией «Эй, Джо» так никогда и не был выпущен.[108]

Последний раз Тито Неграпонте упоминали в прессе пару лет назад, когда «Бостон Феникс» попросила нескольких гитаристов, играющих тяжелый металл, дать краткие отзывы о классической пародии на рок-музыку «Это Спинномозговая Пункция».[109] Тито признал, что фильм ему понравился, но добавил, что для большей художественной достоверности «басисту не мешало бы почаще трахаться».

В статье также говорилось, что Тито работает в студии с сольными исполнителями. Я не в курсе, чем он занимался в последнее время, но благодаря моему интервью на него истратят больше чернил, чем за последние десять лет, – конечно, при условии, что мне удастся заставить его хотя бы пять минут мыслить линейно. Вернувшись в палату, я вижу, что медсестра перевернула Тито лицом к окну. Я ставлю стул перед его мутным взором и сажусь. Тито парит, как перышко на ветру, а мне позарез нужно вернуть его на твердую землю. Возможно, это мой единственный шанс: в любой момент может заявиться его родня или подружка и выставить меня вон.

Я решительно кладу руку ему на плечо:

– Помните, я говорил вам про компьютерный диск, который нашли на яхте Джимми?

Его веки дрожат.

– Мастер-диск.

– Именно. Ведь это его все ищут, да?

Он разражается кашляющим смехом.

– Не все, приятель. Не «Эм-си-эй», не «Вёрджин» и не «Ариста».[110] Только эта развратная стерва, которую Джимми взял себе в жены, – говорит он. – Она думала, у меня есть копия, но это не так. Я ей говорил, а она не поверила.

– Об этом вы говорили в субботу в клубе?

– Да. Я подцепил какую-то бразильяночку на похоронах, поэтому задержался в Майами на пару дней. А потом позвонил мой менеджер и сказал, что Клио меня разыскивает, чтобы я сыграл вместе с ней на одном выступлении, и что я могу найти ее в Силвер-Бич. – Веки Тито снова падают, будто спущенный флаг. Облизывая серые губы, он добавляет: – Да уж, не самая шустрая лисичка в лесу. Я не играл на Багамах, ни единой ноты. Я и понятия не имел, о чем она толкует…

Тито ускользает в страну снов, а я быстро записываю все, что он сказал, стараясь не упустить ни единой фразы. Меня впечатляет, что он сумел произнести «самая шустрая лисичка», учитывая, сколько ему вкололи. Та же пышнобровая медсестра возвращается с новой наполненной капельницей. При виде блокнота она хмурится. Я невинно улыбаюсь, но чувствую, что очень скоро меня отсюда попросят. Едва она уходит, я толкаю Тито, чтобы он проснулся:

– Зачем Клио нужен мастер-диск? Она вам говорила?

Он шумно фыркает:

– Глупая баба. Подстрелила не того басиста. Представляете?

– А кто играл с Джимми на Багамах?

– Дэнни. – Он имеет в виду Дэнни Гитта, бывшего лид-басиста «Блудливых Юнцов».

– А где он сейчас? – спрашиваю я.

– На большом белом самолете. Не волнуйтесь, вдова Джимми его никогда не найдет.

– Почему вы не рассказали все это полиции?

– Очень смешно. Черт, я умираю от жажды.

Я с готовностью хватаю очередной пластиковый стакан и наливаю ему еще воды. Он приподнимается на локте и шумно, жадно пьет.

– Легавые думают, те двое мексиканцев вломились ко мне, потому что искали наркоту. Если бы я сказал, что этих уродов наняла поп-певица, которая хочет обокрасть своего покойного мужа, они бы… – Тито снова откидывается на подушки. – Они бы ни за что не поверили.

Я спрашиваю, когда он последний раз видел Джимми Стому. Он отвечает, что четыре или пять месяцев назад.

– Он говорил про свой сольный проект?

– Думаю, ему было неловко, что он пригласил Дэнни, а не меня. Поэтому мы говорили о рыбках.

Морщась, Тито поворачивается на постели:

– Никогда не думал, что простреленная задница может так болеть. Черт, хорошо меня отделали.

Он снова отключается, а мне надо вытянуть из него еще один ответ – что поделаешь, сноровка уже не та. В старые добрые времена человек на больничной койке, накачанный лекарствами, стал бы для меня легкой добычей. К этому моменту он бы у меня уже сознался в убийстве Кеннеди.

– Тито, проснитесь. Зачем Клио нужен мастер-диск Джимми? Я не понимаю.

– Да не нужен ей диск! – раздраженно отвечает он. – Ей нужна только одна песня, а на остальное ей плевать.

Я так понимаю, он говорит про «Устрицу Синди», но Тито заявляет, что первый раз слышит это название. Но что взять с человека, мозг которого в настоящий момент плавает в анестетиках.

– Не-а, это не та песня, – настаивает он. – Она хочет песню для собственного альбома. Все твердила, что Джимми обещал ее отдать. Хотя Дэнни говорил мне совсем другое – он сказал, Джимми писал ее для себя. С этим синглом он хотел вернуться на сцену. Так мне Дэнни сказал.

– Постарайтесь, Тито. Вспомните название песни.

– Отстань, парень…

– Тот волосатый жлоб, что был в клубе вместе с Клио? Помните его?

Но приступ боли не дает ему ответить. Тито скрючивается и, злобно уставившись на дверь, рявкает:

– Где эта чертова медсестра? Сладкой водичкой она меня, что ли, колет.

– Лореаль, – наседаю я, – так он себя называет.

– А, он мальчик на побегушках, который умеет нажимать на кнопки в «Про Тулз». Должен наложить вокал Клио на гитару Джимми, как только у них в руках будет мастер-диск. Вот так.

Время от времени Тито мычит, как новорожденный телок, – говорить ему все труднее.

– Постарайтесь вспомнить, – не сдаюсь я. – Это очень важно.

– Знаете что? Все эти перестрелки хороши для молодых. А мне, блядь, уже полтинник!

– Благодарите за это бога. Стив Маккуин[111] умер в пятьдесят. – Опять я не сдержался.

– Так он курил. А я бросил, – бурчит Тито. – Так как там называется альбом вдовы? Она мне говорила, да я забыл.

– «Сердце на мели».

Он мрачно улыбается и поднимает мозолистый палец:

– Вот оно, chico. Это и есть песня Джимми. Та, которую она хочет заполучить. Которую она пела в церкви.

И вот тут все сходится.

Партия гитары, что я слушал ночью, неспроста показалась мне знакомой. Вдова Стомарти играла эту песню на панихиде и пела единственный куплет, который знала…

Ты накатила штормом, и вот теперь отлив,

Я сел на мель, а ты умчалась, позабыв

Мое сердце на мели, сердце на мели…

– «Сердце на мели». Она. Точно она. – Тито очень рад, что наконец вспомнил. – Однажды Джимми собирался дать мне послушать окончательную версию, но вместо этого мы отправились ловить омаров. Я помню, Джей, а может, Дэнни, в общем, один из них сказал мне, что песня очень даже ничего.

– Я бы ее вам напел, но вам и так уже паршиво. Клио сказала, что они с Джимми написали эту песню вдвоем.

– Забавно. Эта девица и рождественскую открытку подписать не сумеет.

Эту фразу я без промедления заношу в блокнот. Тито смотрит, как я пишу, в лице веселая покорность судьбе.

– Вы напишете обо мне в газете?

– Вполне возможно.

– Тогда, наверное, мне, как и Дэнни, стоит отправиться в долгое путешествие. – Он приподнимается, чтобы выглянуть из окна: в небе над Голливудом полыхает розово-золотая заря. – Думаете, они прикончили сестру Джимми? Хорошая была девчонка. Мне она нравилась.

– Мне тоже. Можно от вас позвонить?

– На здоровье. – Кучерявая голова Тито начинает клевать носом. – По ходу, я сейчас вырублюсь.

Во Флориде еще не очень поздно, и Эмма, наверное, сейчас как раз на совещании, но все равно я набираю ее номер. Я не могу ждать. Прошло тринадцать дней, и я наконец выяснил мотив убийства Джеймса Брэдли Стомарти. Возможно, он не был очевидным, зато оказался душераздирающе простым.

Жена убила его из-за песни.

24

Из «Кедров» я направляюсь прямиком в аэропорт и успеваю на самолет, который доставит меня домой к полуночи. Втиснувшись на сиденье у окна, я, словно голодающий африканский ребенок в кусок хлеба, вцепляюсь в свой «диск-мен» и лихорадочно прослушиваю треки «Сердца на мели», пока не натыкаюсь на то, что похоже на окончательную версию. Песня действительно очень даже ничего. Не удивительно, что Клио Рио хочет ее стащить.

Аранжировка проще некуда – акустическая гитара и губная гармошка. Навороченные гитарные переборы – точно не дело рук Джимми: несомненно, ему подыгрывает кто-то из известных приятелей или первоклассный студийный музыкант. По иронии судьбы, бас-гитары в этой песни вообще нет – и зачем, спрашивается, стреляли в несчастного Тито Неграпонте?

Но больше всего меня поражает голос Джимми, такой сильный и мягкий одновременно, – фанаты «Блудливых Юнцов» в жизни бы не догадались, что поет он. Негромкий бэк-вокал присоединяется к нему в конце песни – я уверен, что это Аякс и Мария Бонилла, певицы, которых я встретил на панихиде.

Текст слегка перегружен сравнениями, но песня все равно куда лучше, чем то однообразное дерьмо, что крутят по радио. Я слушаю ее снова и снова – это лирический рассказ страдающего мужчины – Клио к нему не имеет ни малейшего отношения. Готов поспорить на что угодно, Джимми написал эту песню задолго до того, как познакомился с ней. Он написал ее для другой женщины.

Ты накатила штормом, и вот теперь отлив,

Я сел на мель, а ты умчалась, позабыв

Мое сердце на мели, сердце на мели…

Оно ждет парусов на горизонте.

Мы морские волки, нам не страшен шквал,

За бурю в наших душах я бы все отдал.

Сердце на мели, мое сердце на мели.

Ему снятся паруса на горизонте.

Волны шумят, их шепот мешает мне спать.

Море рычит ненасытно, звезд не видать,

И морю все мало.

Но сердце на мели, мое сердце на мели.

Оно ждет парусов на горизонте.

Ждет твоей любви на горизонте.

Рядом со мной в самолете сидит парень, сверстник Звана, может, даже чуть моложе. Он с любопытством поглядывает на блокнот и на неподписанные диски у меня на коленях, но заговорить стесняется. Поэтому я снимаю наушники и спрашиваю, как его зовут.

– Кайл, – отвечает он.

– А я Джек Таггер. Музыку любишь?

Оказывается, Кайлу девятнадцать и он учится в Университете Южной Флориды по стипендии от бейсбольного клуба. Он играет на третьей базе и на левом фланге – это означает, что руки у него растут откуда надо. Я спрашиваю, какую музыку он слушает, а он отвечает, что «Бунт против машин», «Корн» и все такое.

– А моей девушке нравится Пи-Джей Харви, – прибавляет он.

– Звучит многообещающе, Кайл. А как она относится к мисс Бритни Спирс?[112]

Кайл делает вид, будто его тошнит.

– Ты должен жениться на этой девушке, – советую я.

– Я подумываю об этом.

Кайл возвращается из Редондо-Бич, где любовь всей его жизни работает в спортзале. Днем она подвезла его в аэропорт и простояла с ним у выхода на посадку, пока пассажиров не пригласили в самолет. Ей двадцать, прибавляет он, открывая бумажник и показывая мне ее фотографию. Я бы сильно удивился, если бы Шона не оказалась сногсшибательной блондинкой – это обязательное требование для всех инструкторов по фитнесу в Калифорнии. Учитывая обстоятельства, парень держится неплохо.

– Сделай одолжение, – говорю я. – Послушай одну песню и скажи, что думаешь.

Я передаю наушники Кайлу и включаю «Сердце на мели». Он одобрительно кивает и поднимает большой палец вверх. Наверное, думает, что я имею какое-то отношение к этому диску, типа участвовал в его создании или продюсировал, потому что, как только песня заканчивается, он говорит:

– Очень мелодично.

– Ничего страшного, если она тебе не понравилась. Просто скажи правду.

– Да мне понравилось. Я хочу сказать, она немного медленная, но это… Не знаю…

– Мило?

– Да, мило, – соглашается он. – Похоже на старую песню.

– Да, ее написали довольно давно, но она так и не увидела свет.

– А, – говорит Кайл. – А нет версии поживее?

– Боюсь, нет. Как думаешь, твоей девушке бы понравилось?

– Сто пудов. А кто поет-то?

– Когда-нибудь слышал о «Джимми Стоме и Блудливых Юнцах»?

Юный Кайл качает головой.

– Ну так это поет Джимми, – говорю я. – Только теперь он мертв.

– Вот фигня.

– А про певицу Клио Рио слышал?

– Не могу вспомнить, что она поет, но клип видел пару раз. Моя подружка называет ее Принцесса Без Трусов.

– А как фамилия твоей девушки?

– Каммингс, – хмурит брови Кайл. – А зачем вы это записываете?

– Потому что если ты на ней не женишься, – говорю я, – то я прилечу обратно и сделаю ей предложение. Похоже, она отличная девушка, Кайл, а отличные девушки в этой паршивой жизни – штука редкая. И не думай, что ты особенный, потому что умеешь подавать крученые и быстро обегать базы. Не зевай, парень, а то вернешься домой на рождественские каникулы – а твоя Шона уже помолвлена с каким-нибудь серфером с кривыми зубами по имени Туки. А теперь пообещай мне, что ты этого не допустишь.

Он растерянно переводит взгляд с блокнота на меня и обратно.

– Не играй со мной, сынок. Я опытный журналист.

– Хорошо, – сдается он. – Обещаю.

На шоссе произошла авария: два идиота не поделили между собой одну полосу и расстреляли друг друга из полуавтоматики. Пробка образовалась грандиозная, и когда я подъезжаю к своему дому в Силвер-Бич, часы показывают уже четверть второго ночи. Эмма спит за рулем своей новенькой «камри» на стоянке. Я аккуратно бужу ее и веду к себе, сажаю в кресло, даю в руки чашку кофе без кофеина и заставляю прослушать «Сердце на мели».

Она говорит, что песня хорошая.

– Но…

– Да, Эмма. Она так хотела ее заполучить, что пошла на убийство. Сама подумай, это должен был быть ее второй хит. Она уже пообещала его звукозаписывающей компании – хит, давший название альбому, написанный совместно с ее мужем, бывшей рок-звездой. Но Джимми говорит: «Прости, дорогая, это моя песня». И Клио видит, как ее «Грэмми» уплывает в унитаз…

Я так взвинчен, так ошарашен тем, что мне рассказал Тито Неграпонте, что трещу без умолку, как нагрузившийся кофе аукционист.

– У Клио поджимают сроки, ей надо выпустить альбом, пока публика не забыла, как ее зовут. Таков музыкальный бизнес: чуть замешкаешься – и ты за бортом. У нее нет в запасе десяти лет, нет даже пяти. Ничего подобного. Кроме того, Клио знает, что ей лучше бы сменить имидж, выпустить нечто, что представит ее именно как певицу, а не очередную анорексичную большеглазую красотку.

– Эта песня не совсем в ее стиле, – замечает Эмма. Как и все прочие человеческие особи моложе тридцати, она видела вдову без трусов по «Эм-ти-ви».

– «Сердце на мели» Клио будет совсем не похоже на то, что ты сейчас слышала. Лореаль над ним поработает, – объясняю я. – Напихает туда синтезаторов и безмозглой долбежки, но что с того? Клио плевать на музыку, ее заботит только прибыль. Она наверняка уже воображает себя в новом клипе.

Эмму аж передергивает.

– Могу себе представить. Полуголая девица одна-одинешенька на пустынном пляже…

– Да, что-то в этом духе. Но проблема в том – и это было до боли ясно еще на панихиде, – что она не может выпустить песню, пока не выучит ее. А она не сможет ее выучить, пока у нее не будет записи…

– Но ей ведь не только поэтому нужен диск, – перебивает Эмма.

– Правильно. То, что мы нашли на яхте Джимми, – красноречивая улика. – Даже если Клио получит копию и запишет собственный вокал, она не сможет выпустить песню, пока где-то есть мастер-диск. Если оригинал с голосом Джимми когда-нибудь выплывет наружу, Клио разделит судьбу «Милли Ванилли».[113] И все – труба.

Потому что обворовывать мертвого мужа – это не круто, даже в музыкальном бизнесе.

– Значит, теперь, – говорит Эмма, – Клио охотится за каждым, у кого может быть жесткий диск или кто может знать, где он находится: за тобой, за Джеем Бернсом, за сестрой Джимми, даже за этим парнем, Тито. И второй басист тоже рисковал бы, если б заблаговременно не смылся.

– Да, похоже на то.

– Вопрос в том, как мы протащим эту историю в газету? – Эмма все больше похожа на серьезного редактора.

– Сначала я должен удостовериться, что мы правы, – отвечаю я. – И я это выясню в течение ближайших двенадцати часов.

– Как?

– Подожди и увидишь.

– А, напускаешь на себя таинственность.

– Да, телки от этого без ума.

– Включи-ка еще раз песню, – просит Эмма.

– Ложись-ка ты лучше спать.

– Только один раз, Джек. Ну включи.

В общем, я гашу свет, и Эмма пододвигается в кресле, чтобы я уместился рядом, и мы прижимаемся друг к другу в слабом зеленоватом свете проигрывателя и снова слушаем «Сердце на мели». Примерно на середине песни Эмма хватает меня за голову и начинает целовать с поразительным энтузиазмом. Не отрываясь, она перекидывает ногу через мои колени, ловко обхватывает мой торс и устраивается на мне верхом.

Может, дело в том, что сейчас глубокая ночь, а может, это все песня Джимми. В любом случае я его должник.

Когда газету приобретает какой-нибудь «Мэггад-Фист», первым делом новая администрация всегда заверяет обеспокоенных сотрудников, что их рабочим местам ничто не угрожает и никаких кардинальных перемен не планируется. А затем безжалостно проходится по платежным ведомостям и начинает выкидывать людей за дверь.

Крупные масс медийные компании старательно поддерживают миф, будто они, в отличие от прочих корпораций Америки, более чуткие и полностью осознают свой долг перед обществом, а потому выворачиваются наизнанку, чтобы скрыть признаки кровавой бани. Действительно, работников не увольняют, им впаривают выходные пособия, и они уходят сами плюс администрация поощряет сокращение рабочего времени чуть ли не до двух-трех дней в неделю. Например, в той же «Юнион-Реджистер» сегодня на шестнадцать штатных сотрудников меньше, чем было до того, как Рэйс Мэггад III наложил на газету свои наманикюренные лапы. Расходы на зарплату в отделе сократились почти на тридцать процентов – в основном из-за того, что на место ушедших редакторов и журналистов не взяли новых сотрудников. А в итоге на страницы нашей газеты не попадают важнейшие новости – о них просто некому писать.

Два года назад от нас в журнал «Тайм» ушла потрясающая журналистка Сара Миллс; уход ее, очевидно, был неизбежен. Сара очень талантливо писала о махровой коррупции в администрации Палм-Ривер, и ее статьи обеспечивали работу двум судам в течение всего лета. В конце концов муниципальный совет в полном составе отбыл за решетку, а вице-мэр смылся на Барбадос вместе с бухгалтером-контролером и суммой в 4 777 долларов 10 центов в украденных квитанциях за парковку.

Все мы были очень расстроены, когда Сара ушла, хотя и радовались ее успеху. Проходили недели, месяцы, но никого не брали на ее место, а потом и вовсе стали поговаривать, что такой должности больше нет. Естественно, журналиста, который занимался Беккервиллем, попросили «временно» следить и за событиями в Палм-Ривер. К несчастью, оба муниципальных совета заседали по вторникам, и поскольку раздвоиться наш журналист не мог, он присутствовал на собраниях попеременно.

Политиков из Беккервилля и Палм-Ривер нельзя назвать излишне сообразительными, но вскоре даже они просекли, что каждое второе собрание у них получается закрытым, и принялись составлять свои нечистые повестки дня соответственно. Вскоре оба совета подняли налоги на имущество, повысили сборы за вывоз мусора, перепланировали жилые кварталы, чтобы потрафить собственным интересам (свалке шин в Беккервилле и строительству склада в Палм-Ривер), а затем вознаградили себя за старания весомым повышением окладов. Все это происходило, пока наш загруженный работой журналист освещал заседания второго совета. Он счел своим долгом предупредить редактора, но тот сказал, что, мол, «ничего не поделаешь». «Мэггад-Фист» наложила вето на увеличение штата сотрудников «Юнион – Реджистер», так что должность Сары будет пустовать, пока рак на горе не свистнет.

Дело кончилось тем, что журналист, работающий по Беккервиллю и Палм-Ривер, так запарился, что тоже ушел из газеты. Его дела передали сотруднику, занимающемуся муниципальным советом Силвер-Бич, который – вот так насмешка судьбы! – тоже заседал по вторникам. Для местных коррумпированных политиков наступил просто рай земной. Прибыли «Мэггад-Фист» возросли на двадцать три процента, а ничего не подозревающих граждан трех муниципальных округов – верных читателей «Юнион-Реджистер», за которых Макартур Полк обещал костьми лечь, – регулярно обманывали и обирали ими же избранные представители власти, а все потому, что газета больше не могла себе позволить изобличать негодяев.

Приоритеты молодого Рэйса Мэггада III стали ясны, когда он ни с того ни с сего объявил, что штаб-квартира «Мэггад-Фист» переносится из Милуоки в Сан-Диего. В пресс-релизе говорилось, что целью сего мероприятия является попытка увеличить капитализацию с помощью динамичной и высокотехнологичной рабочей силы Калифорнии. А правда была куда банальней: Рэйс Мэггад III хотел жить в таком климате, где он сможет ездить на своих немецких спортивных машинах круглый год, подальше от суровых зим Висконсина (поговаривали, что ежегодный ущерб, который наносила соль одной только его «каррере», исчислялся пятизначной суммой). Поэтому «Мэггад-Фист» собрала манатки и перенесла офис в Сан-Диего. Это стоило акционерам примерно 12 миллионов, что составляет совокупную годовую зарплату порядка двухсот пятидесяти редакторов и журналистов.

Политика компании по обескровливанию редакции сказалась даже на карьере Эммы. Ее взяли на работу в «Юнион-Реджистер» литредактором, быстро повысили до помощника редактора Городских Новостей и дали понять, что это еще не предел. А потом редактор раздела Смертей неожиданно преставился от сердечного приступа. Это произошло, когда он говорил по телефону с разгневанным владельцем похоронной конторы – тот жаловался на некорректный заголовок статьи о бывшей певице из службы по организации досуга военных («Мэйбл Гертц, 77 лет, осчастливила многих солдат»). Редактор опустился на стул и тихо скончался; телефонная трубка так и осталась зажатой между его ухом и плечом. Никто не обратил внимания, пока сдачу материала в набор не просрочили на час.

На следующее утро Эмму призвал к себе редактор Городских Новостей и сообщил, что она как младший сотрудник редакции была избрана, дабы «заместить» редактора раздела Смертей. А благодаря уходу из газеты нескольких штатных работников, она уже занималась «Садоводством» и «Страничкой автолюбителя». Я уверен, что юная Эмма искренне поверила редактору Городских Новостей, когда он сказал, что это ее «счастливая возможность». И поверила, что это лишь временное назначение и скоро ее вернут в редакцию новостей, где она будет редактировать серьезные статьи. Время шло, но Эмма не возмущалась, потому что она работяга, а не саботажник. Хотя в последнее время она очень изменилась, и отчасти, надеюсь, благодаря мне.

– Аксакал не хотел платить за твой билет на самолет, – говорит она, – но я его убедила.

Я впечатлен: Аксакал – крепкий орешек.

Эмма продолжает:

– Я напомнила ему, что случилось на прощальной вечеринке Робби, когда Аксакал напился и затащил меня в подсобку.

Робби Микелсон писал об окружающей среде. Он ушел из газеты, после того как было решено, что окружающей среде больше ничто не угрожает, и его должность сократили.

– В подсобку? Как все запущено, – комментирую я.

– Я заехала ему по яйцам бутылкой с «Жидким сантехником». Он очень сожалел о содеянном.

– Явный прогресс в отношениях с руководством.

Подумать только, мы завтракаем в блинной «Айхоп». Созерцание того, как Эмма отправляет в рот стопку оладий, очаровывает меня до невозможности. Правду сказать, все, что она делает, решительно прекрасно. Например, как она складывает салфетку, чтобы вытереть кленовый сироп с губ…

– Джек, соберись, – говорит она.

Но слишком поздно – я уже сижу в бочке, и эта бочка летит с водопада. Господи, помоги мне, я втюрился в своего редактора – в женщину, которую я поклялся перехитрить, деморализовать и выгнать из журналистики. Моя миссия полностью провалилась из-за неприкрытой похоти, и я абсолютно счастлив.

– Это все твоя статья, Джек.

– Что – статья?

– Ты сходишь с ума из-за этой истории, – поясняет она.

– Да, схожу. И не только из-за нее. Если даже у меня ни черта не выйдет, я все равно…

– Не говори так. Это отличный материал.

– Эмма, как по-твоему, что происходит?

В задумчивости она постукивает вилкой по пустой тарелке.

– Как бы мне хотелось не быть твоей начальницей, – наконец говорит она.

– А мне бы хотелось, чтобы ты не уходила от ответа.

– Тут нет никакой тайны, Джек. Я просто не знаю, что делать.

– Тогда оцени мой скромный план: мы будем видеться так часто, как только возможно, и самозабвенно трахаться по крайней мере один раз за ночь.

Эмма недовольно стонет:

– Похоже, ты много думал над этим вопросом.

– Можешь назвать меня неизлечимым романтиком.

– Постарайся быть серьезным хотя бы одну минуту.

– Серьезно? Давай слетаем в Париж? – предлагаю я.

Она улыбается – хороший признак, – но затем говорит:

– Джек, тебе было двадцать лет, когда я родилась.

– Девятнадцать, – возражаю я. – Что ты хочешь этим сказать? И куда это ты собираешься?

– На работу. – Она обходит столик и целует меня в макушку одним из тех милых платонических чмоков, от которых задумываешься, а не бросили ли тебя только что.

– Как ты можешь оставить меня здесь одного?

– Доедай свою булочку, дружок, – велит Эмма. – Тебе понадобятся силы. – Затем она дважды озорно мне подмигивает, и у меня крышу сносит. Жизнь отличная штука. На данный момент.

Из блинной я еду прямо в окружной морг. Не могу сказать, что обстановка так уж сильно отличается. Не успев войти в офис Пита, я натыкаюсь на Карен, которая мужественно заводит со мной разговор ни о чем. Отсутствие притяжения между нами так давит, что трудно поверить, будто мы когда-то были любовниками, тем более страстными. Просто удивительно, что два равнодушных друг к другу человека могут вытворять в постели, если правильно настроятся. Оказывается, что и я, и Карен сейчас живем хорошо, очень заняты работой, ждем не дождемся, когда спадет жара, и т. д. и т. п. Мы надоедаем друг другу почти до тошноты, но тут я замечаю Пита в конце коридора, неловко извиняюсь и откланиваюсь. Пит ведет меня в свою лабораторию и закрывает дверь.

– Ты получил мое сообщение? – спрашивает он.

– Нет. – Иногда я несколько дней кряду не проверяю голосовую почту в редакции. В свою защиту могу только сказать, что мой рабочий телефон звонит не так уж часто. Авторам некрологов редко названивают герои их статей.

Пит продолжает:

– Короче, ты был прав.

– Образцы совпали?

– Ага.

Значит, на ковре Дженет была ее кровь. Чертыхаясь, я добрую дюжину раз пинаю стену каблуком. Пит терпеливо ждет, пока я успокоюсь.

– Джек, ты знаешь, я обязан спросить…

– Пожалуйста, не надо.

– Это может мне выйти боком, – говорит он. – Если эта кровь – улика, я серьезно нарушил закон о…

– Выкинь ты эти образцы.

– Но как же…

– Выкинь их, Пит. Там, откуда я это взял, крови еще предостаточно.

25

После целого дня вышибания дверей с ноги и погони за гнусными преступниками я хочу только вылезти из потной одежды, выпить пивка и расслабиться.

Если хочешь расслабиться, позвони мне на модем по номеру 900-555-СПЕЦНАЗ. А если ты зарегистрируешься прямо сейчас на этом сайте, то первые десять минут достанутся тебе абсолютно бесплатно. Я принимаю «Виза», «Мастеркард» и «Дискавер»…

После часа поисков я все-таки нашел веб-сайт Дженет. Я запускаю рекламный видеоролик: появляется Дженет в очках ночного видения, в черном кружевном лифчике, таких же трусиках и в тяжелых военных ботинках. На заднем плане знакомая мебель – ее гостиная. Качество паршивое, изображение расплывается, но тут я слышу мальчишеский голос Дженет, и мне становится безумно грустно. Я просматриваю список «Часто задаваемых вопросов» и уже на первом начинаю истерически смеяться.

Вопрос: Ты правда коп?

Ответ: Да, я лейтенант в самом главном полицейском управлении Южной Флориды.

Вопрос: Тебе случалось убивать человека?

Ответ: Только ранить.

Вопрос: Какой твой любимый цвет?

Ответ: Перламутровый.

Я возвращаюсь на главную страницу и включаю коротенький ролик: Дженет танцует зажигательно, но не то чтобы уж очень эротично. Так трогательно, что танцует она под «Отступившее море» – песню своего покойного брата.

– Это порно? – Возбужденный молодой Эван заглядывает мне через плечо.

– Это что, похоже на порно?

– Но она раздевается.

– Не совсем. Это понарошку.

– Охренеть, Джек. Ты с ней знаком? Лично? Зацени, какие у нее очки!

– Это снайперские очки, и не утруждай себя звонками.

– Что?

Эван как раз пытается запомнить телефонный номер: я слышу, как он бормочет цифры.

– Ты зря потеряешь время, – говорю я ему. – Она не ответит.

– Брось. Как ее зовут?

– Забудь, – говорю я. – Это сестра Джимми Стомы.

– О-го!

– Эван, тебе заняться нечем?

Просмотри расписание, чтобы выяснить, когда я свободна, но не злись, если я вдруг не отвечу. Наш отряд специального назначения в любой момент могут бросить на освобождение заложников, или послать отлавливать наркодилеров, или улаживать еще какое-нибудь ЧП.

Ты можешь назначить мне свидание, но учти, что никакого садо-мазо и прочих извращений! Не забывай, я офицер полиции и у меня есть доступ к автоматической международной системе отслеживания телефонных звонков. К любому, кто не будет соблюдать мои правила, полицейские нагрянут раньше, чем он успеет повесить трубку!

Я мечтаю о нежном и откровенном разговоре с тобой и обещаю, ты не пожалеешь, что позвонил…

Я щелкаю мышкой на расписание Дженет и замечаю, что у нее обычно заняты два часа по утрам в четверг. Попытка не пытка. Может быть, она оставила сообщение постоянным клиентам, а может, купила новый компьютер и занимается своим бизнесом в другом месте.

Я набираю на клавиатуре ее номер. И слушаю бесконечные гудки.

Кого я пытаюсь обмануть? Дженет больше нет.

– Откуда ты это знаешь? – спрашивает Рик Таркингтон.

– Кровь та же самая. Поверь мне.

– В этом я не сомневаюсь, Джек, но откуда тебе это известно? Понимаешь меня?

Таркингтон – государственный обвинитель по особо важным делам при прокуроре штата. Я не могу не восхищаться его отношением к работе. Он мог бы зарабатывать миллион долларов в год как частный адвокат в Майами или Лодердейле, но ему противна сама идея защищать убийц, насильников или девятнадцатилетних наркобаронов. Он предпочитает отправлять их за решетку, а иногда и в камеру смертников. Таркингтон – представитель почти вымершего поколения упрямцев, которые верят, что некоторые преступные личности не способны исправиться, переродиться или искупить свою вину перед обществом. Он уверен, что некоторые люди злы по природе, а другие просто безнадежные ублюдки, поэтому всем им прямая дорога за решетку. Он считает, что система исправительных учреждений Америки – это, по существу, выгребная яма общества и ничего возвышеннее ждать от нее не стоит.

– Я мог бы продавать билеты на заседание, – говорит он, – куда тебя вызовут свидетелем. «Мистер Таггер, не могли бы вы рассказать суду, зачем вы вломились в дом жертвы и украли ее тампон?»

Рик Таркингтон мой ровесник, но выглядит лет на десять моложе. Разница бросается в глаза, и я морщусь от досады. Вот человек, который с утра до ночи погружен в ужасающие подробности преступлений рода человеческого, но его, похоже, совсем не преследуют вечные вопросы или боязнь смерти. Он циник до мозга костей, но счастлив по уши.

За полчаса я выдаю Таркингтону практически всю историю про Джимми Стому – на одном дыхании, как и Эмме. Я даже притащил с собой магнитофон и дал ему послушать «Сердце на мели» – Таркингтон сказал, что похоже на раннего Баффетта.[114] Я надеялся, что страсть прокурора к рок-н-роллу сыграет мне на руку. Над его столом висит фотография «Роллинг Стоунз», сделанная за кулисами «Апельсиновой чаши».[115] На ней подпись: «Р.Т., спасибо, что не обыскивал мою гримерку. Кит».

– Я пришел к тебе, – говорю я Таркингтону, – потому что мне нужна помощь.

– Это уж точно. – Он качается на стуле, закинув на стол ноги в поношенных ботинках. Таркингтон родом из округа Лафайетт, там до сих пор можно вляпаться на улице в коровье дерьмо. – Джимми Стома! Будь я проклят! – восклицает он, прищелкивая языком. – Я, когда увидел некролог, даже залез на чердак и откопал старую кассету с «Болезненным жжением». Задавали ребята жару. – Таркингтон рывком убирает ноги со стола и наклоняется вперед, моментально посерьезнев. – Но, Джек, я не понимаю, какого черта тебе нужно от меня.

Мы уже дважды говорили на эту тему, и он забраковал обе мои идеи.

– Женщина пропала, – устало повторяю я, – а в ее доме пятна крови. Мы разве не можем предположить, что она ранена или даже мертва?

– Мне нужен ордер на обыск, а на каком основании я могу его потребовать? Ты мне сказал, что никто не звонил и не заявлял о нарушении правопорядка. Никто не заявил о ее пропаже, – говорит Таркингтон. – Однако если ты согласишься дать показания, что ты проник в ее жилище и решил, что там было совершено преступление…

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу подписать такой документ. – Я превращусь в свидетеля, а тот, кто замешан в истории, не может писать о ней статью. Материал отдадут другому, уж юристы компании об этом позаботятся. – А как насчет Джея Бернса? – спрашиваю я.

– Не пойдет. Бедолагу раздавил грузовик. – Таркингтон воздевает руки к небу. – Он был пьян и под кайфом, а его голова превратилась в пепперони. Мать твою, Джек, и ты просишь меня доказать, что это убийство?

– Послушай, я знаю, есть некоторые сложности…

– Сложности? Приятель, ты уже наговорил мне достаточно, чтобы я мог прямо сейчас привлечь тебя за нарушение частных владений, взлом и проникновение, несанкционированное изъятие улик и препятствование правосудию, – продолжает Таркингтон. – При условии, что между нами состоялся этот разговор, которого на самом деле не было.

Билеты на Спрингстина – а я уж и забыл. Иногда полезно быть жополизом.

– Отличное было шоу, – говорит Таркингтон, и при воспоминании о концерте его черты смягчаются. – Партер, пятый ряд, центр. Я твой вечный должник, Джек. Но в данном случае от меня мало толку. Я много чего могу, парень, но я не волшебник.

– А если окажется, что сестру Джимми действительно убили?…

– Я наброшусь на них, как аллигатор на пуделя, – обещает он, – и без малейших колебаний вызову в суд твою тощую белую задницу, даже если ты будешь кричать о Первой поправке.[116] А теперь, пока ты не ушел, я хочу еще раз послушать эту твою песню.

Как трогательно: Таркингтон слушает музыку, закрыв глаза и подперев голову, а перед ним на столе четыре толстые коричневые папки: два убийства, вождение в нетрезвом виде, повлекшее смерть, и избиение одиннадцатилетнего подростка на сексуальной почве. Люди уверены, что в газетах пруд пруди чутких либералов, но, насколько мне известно, большинство журналистов на стороне таких людей, как Рик Таркингтон.

– Неплохо. – Это он о пении Джимми. – Да, проперся парень от островного грува.

Я выключаю магнитофон.

– Итак, что же мы будем делать, советник?

– А что мы имеем? – говорит Таркингтон. – У нас есть амбициозная молодая вдова, которая, возможно, – а возможно, и нет – прикончила своего знаменитого муженька. Тем не менее у нас нет его бренных останков, которые можно было бы исследовать, ибо погибший был весьма непредусмотрительно кремирован. Однако у нас есть труп – более-менее целый – клавишника с дурными привычками. У нас также имеется три разбойных нападения: на рыболовное судно, на квартиру автора некрологов и на жилище сестры погибшего музыканта, которая, возможно, – а возможно, и нет – была похищена.

– И не забудь Тито Неграпонте, – ворчу я.

– Как можно? У нас есть басист, раненный в зад двумя мексиканцами, предположительно нанятыми все той же амбициозной молодой вдовой. К несчастью, у нас нет подозреваемых, нет свидетелей обвинения и, черт возьми, нет никаких улик, даже косвенных. Что возвращает нас к нашей милой любовной песенке, предполагаемому мотиву, который стоит за всеми этими преступлениями…

– Эй, я только что понял, чем ты можешь мне помочь.

– Подожди, Джек. Я еще не закончил…

– Мне нужна от тебя цитата. Больше ничего. Таркингтон фыркает:

– Ты еще и глухой? Специально для тебя повторяю: тебя здесь нет. И меня здесь нет. Нашего разговора не было.

– Одна маленькая цитатка, – канючу я. – Я не буду ее публиковать сейчас, может, позднее.

– Я могу сказать тебе только одно: будь осторожен, хитрюга. Не делай глупостей и не давай себя прищучить. И это не для публикации.

– Только одну-единственную цитату, Рик. Тебе что, жалко? Не обязательно что-то монументальное.

– О, ты меня успокоил, – хмыкает Таркингтон.

Я пытаюсь тряхнуть стариной и изобразить «полную журналистскую готовность» – это мне когда-то неплохо удавалось:

– Давай ты скажешь, что прокурор штата «расследует возможную связь» между смертями Джимми Стомы и Джея Бернса, а также хладнокровным нападением на третьего участника группы. Ты можешь не упоминать Клио и песню. Просто скажи, что вы собираетесь выяснить, не хочет ли кто-нибудь прикончить всех «Блудливых Юнцов». Офигительный ведь заголовок получится!

– Есть только одно маленькое «но»: мы ничего не расследуем.

– Да, но вы будете расследовать – разве нет, Рик? – когда у вас появится больше улик. Новых, и даже, как у нас говорят, ошеломляющих улик.

– Не забудь мне позвонить, когда это произойдет. Тогда и получишь свою бесценную цитату.

Я не собираюсь признаваться Таркингтону в маленьком затруднении: мне маловато цепи нелепых происшествий, чтобы продать нашему главному редактору историю Джимми Стомы. Аксакал, возможно, и фанат «Блудливых Юнцов», но еще он упрямый осел, когда дело касается первой полосы. Ему нужно, чтобы кто-то из органов подтвердил, что дело пахнет керосином. Таркингтон подошел бы идеально. К сожалению, он тоже упрямый осел.

– Ты хочешь мне сказать, – наступаю я, – что все это не больше чем совпадения? Все то, что случилось после смерти Джимми?

– Черт, я не слишком-то верю в совпадения, – сухо отвечает он. – Думаю, ты что-то раскопал.

– А разве пятен крови не достаточно для того, чтобы ты сделал один телефонный звонок? Это же кровь его сестры!

Таркингтон уставился на меня, как будто я только что плюнул ему на ботинки.

– Какая, нахрен, кровь, дурья ты башка? Тот образец, что ты украл, когда вломился в чужой дом? Ты понимаешь, о чем ты меня просишь?!

– Рик, я должен был знать наверняка. Вот почему я это сделал.

– А я сначала должен получить ордер, дружок. Найди мне улики, тогда я найду судью, и мы вырежем кусок из ковра – по закону. – Он встает, потягивается, затем зевает, на тот случай, если я вдруг не понял намека. – Джек, не сердись. Ты нарыл отличный материал…

– Но что?

– Убойный материал, как вы говорите. Но ты еще не закончил. Не хватает ленточки и красивого бантика. – Таркингтон кивает на гору папок. – А теперь извини меня, я тоже должен задать пару вопросов нескольким вдовушкам. А они, в отличие от твоей, все как на подбор истерички.

– Ладно, но сначала скажи мне, что ты обо всем этом думаешь – одно слово, Рик.

– Интригующе, – произносит он.

Это хорошее слово, но мне не подходит. Аксакалу подавай чего посерьезней.

– Как насчет «подозрительно»? – решаюсь я.

– Да, согласен. Все это подозрительно.

– Очень подозрительно. Скажешь, нет?

– Я скажу «до свидания», мистер Таггер. И если на этой неделе я увижу свое имя в статье за твоей подписью, то, для твоего же блага, это должно случиться потому, что я как-нибудь зрелищно скопытился.

Вот об этом я и говорю. Я бы никогда не осмелился даже шутить на подобную тему. Как только дверь его кабинета закрывается за мной, я достаю блокнот и пишу:

Заместитель прокурора штата Р. Таркингтон заявил, что готовится провести расследование обстоятельств смерти Дж. Стомы и исчезновения его сестры. «Очень подозрительно» – таково мнение заслуженного прокурора об этой темной истории.

Простите меня, мистер Вудворд, ибо я согрешил.

* * *

В жаркий августовский полдень пирс на Силвер-Бич почти безлюден. Я приезжаю за полчаса до назначенного срока и, оставаясь для безопасности в машине, озираю в бинокль окрестности. У команды Клио было два дня, чтобы проверить номер телефона, который я написал на диске, – для частного детектива это раз плюнуть.

Но я не замечаю никакой слежки, никаких подозрительных личностей. На пирсе торчит пара подростков, они пьют пиво и ловят сардин; пенсионеры дремлют в складных креслах, прикрыв лица панамами размером с крышку от мусорных баков; плюс сладкая латиноамериканская парочка с одной удочкой на двоих, они попеременно вытаскивают из воды маленьких люцианов; и, наконец, трое завсегдатаев, загорелые и обветренные, с полными ведрами наживки, рыбачащие по всей технологии.

Я стаскиваю галстук и расстегиваю верхнюю пуговицу, а затем неторопливой походкой направляюсь к телефону-автомату в конце пирса. С каждым шагом я отрезаю себе путь к отступлению, но не все так просто, у меня есть запасной план: если вдруг одноглазый Джерри выскочит из мусорного бака и начнет стрелять, я сигану через перила и уплыву прочь подобно дельфину.

Охренительный план. «Всегда будь почти готов» – таков мой девиз.

И, естественно, по телефону треплется какой-то старикан. Я смотрю на часы – еще двенадцать минут до полудня. Надеюсь, Клио не плюнет на всю эту затею, если будет занято.

Если она вообще собирается звонить.

Я сажусь на изгрызенную временем деревянную скамейку и тут замечаю, что еще она служит столиком для разделки наживки. Слишком поздно. Теперь у меня вся задница в чешуе тарпона и тухлых креветках. Такой вот я ловкий.

Старикан у телефона вешает трубку и машет мне:

– Звони, сынок.

Бодрый старикашка, метр с кепкой; влажные глазки, пушистые седые волосы и заостренное розовое личико, обрамленное редкими белыми бакенбардами. Он похож на 120-фунтового опоссума.

– Спасибо, но я жду звонка, – говорю я. – Это не надолго.

Он говорит, что его зовут Айк и что он разговаривал со своим букмекером из Северного Майами.

– Никогда не ставь на лошадь, которую назвали в честь блондинки, – с горестным вздохом советует он.

Айк ловит сразу на три спиннинга. Он сматывает один и цепляет на крючок мертвую сардину из пятигаллонного ведра.

– На этом самом месте я поймал двадцатитрехфунтового красного горбыля, – говорит он. – Это было 14 августа 1979-го. Мой личный рекорд. А тебя как звать, сынок?

– Джек.

– Необычное место для телефонных звонков.

– Это необычный телефонный звонок.

– Твое лицо мне знакомо. Но, с другой стороны, все кажутся знакомыми, если тебе уже стукнуло девяносто два. – Он смеется, демонстрируя блестящие вставные зубы. – Либо, наоборот, никого не узнаешь.

Я присвистываю:

– Девяносто два. Невероятно.

– Когда мне исполнится девяносто три, – говорит он, – получится, что я прожил дольше, чем Дэн Сяопин.

– Точно.

– И дольше мисс Клодетт Кольбер. – В глазах-пуговках появляется озорной блеск.

– И дольше Грир Гарсон! – восклицаю я.

– И дольше Элджера Хисса![117]

– Ого, да вы разбираетесь.

– Ну, я занимался этим делом всю жизнь, – говорит человек-опоссум.

Это уже слишком. Я не могу удержаться от смеха.

– Вы в отличной форме! – говорю я.

– Здоровый морской воздух. И рыбалка. – Айк пятится и кидает серебристую блесну через поручни. – Но это не все, – добавляет он. – Еще в молодости я решил: если уж умирать, то только от старости. Бросил курить, потому что боялся рака. Завязал с выпивкой, потому что боялся въехать в дерево на машине. Перестал охотиться, потому что боялся снести себе башку. Перестал ходить по бабам, потому что боялся, что меня пристрелит какой-нибудь ревнивый муж. Решил увеличить свои шансы, вот что я сделал. Веселухи, конечно, много пропустил – да и черт бы с ней. Все мои друзья давно кормят червяков, а я – вот он, стою тут перед тобой!

– Где вы начинали? – спрашиваю я.

– В «Орегониан». А потом три года в «Пост-Интеллидженсер» в Сиэтле. – Он умолкает, чтобы надеть выцветшую кепку с длинным козырьком и отворотом, закрывающим шею. Прогуляв целый век под озоновой дырой, Айк все еще беспокоится о вреде солнечных лучей. – А затем в «Бикон Джорнал» в Акроне и недолго в «Чикаго Трибьюн» и еще в нескольких газетенках, которые уже приказали долго жить.

Феноменально. Наверное, он самый старый из всех живущих авторов некрологов в мире. Я спрашиваю, о чем он еще писал.

– Да обо всем. О легавых, о судьях, о политиках, – пожимает плечами Айк. – Но все закончилось некрологами. Странно, не правда ли, как некрологи могут захватить человека? Это был первый раздел, куда я попал после колледжа, и там же я работал, перед тем как уйти на пенсию. Двадцать семь лет назад…

Человек-опоссум замечает, что одна удочка слабо подергивается. Он интенсивно крутит катушку и так резко дергает, что чуть не падает. Упершись костлявой коленкой в ограждение, он вытягивает здоровенного люциана и бросает его на лед.

– Не пойми меня неправильно, Джек, – говорит он. – Я был хорошим журналистом, но я не твоего поля ягода.

Будь чуть меньше твердости в его голосе, я бы решил, что он блефует.

– Откуда вы меня знаете?

– Я читаю «Юнион-Реджистер» каждый божий день, – заявляет он. – К тому же я смотрю в оба, двадцать минут назад позвонила какая-то девица и спрашивала тебя.

– Это невозможно.

– Думаю, она сейчас перезвонит, – говорит Айк.

На меня наваливается невыносимая жара, я задыхаюсь от запаха гниющей рыбы. Я нервно оглядываю пирс, но никто к нам не идет, а Айк говорит, что почтет за честь одолжить мне свой норвежский нож, который, заверяет он, достаточно остр, чтобы пробить шкуру динозавра. Остатки здравомыслия велят мне немедленно удирать с пирса, но тоненький голосок безрассудства твердит, что я должен остаться и узнать, как Клио Рио выяснила, что именно я стою за диском в ее пакете с капустой.

А они могут быть где угодно, эти наемники вдовушки, они наблюдают и ждут – на пляже, в лодке, даже в небольшом самолете.

Да, на редкость хитроумный план…

– Айк, вам, наверное, лучше порыбачить в другом месте.

– Черт, да я с места не двинусь. – Он прищелкивает языком и насаживает на крючок новую рыбешку. – У меня было три инфаркта, сынок. Я из-за разных болячек лишился части желудка, четырнадцати футов кишок и даже старой верной простаты. Кроме того, я пережил два развода, и оба раза владение имуществом было совместным, так что на этом свете не осталось ничего, что способно меня напугать. Ждешь плохих парней?

– Можно и так считать.

– Просто скажи мне, что дело не в наркотиках.

– Нет, наркотики ни при чем, Айк. Это для статьи.

Старик-опоссум очень доволен:

– Ну и славно, Джек Таггер.

И тут звонит телефон.

Вот в чем моя ошибка. Я думал, что Клио запаникует, увидев диск в пакете с капустой – или, по крайней мере, после того как его прослушает. Я решил, что она перенервничает и не станет шпионить за липовым посыльным, за нашим неустрашимым Эваном.

Но я недооценил маленькую барракуду. Должно быть, она позвонила менеджеру кафе и выяснила, заказывал ли кто-нибудь сэндвичи с тефтелями и капустный салат. Ей помогло то, что большинство ресторанов, принимающих заказы по телефону, используют определители номера, чтобы знать, кто им звонит, и компьютеры, чтобы хранить историю заказов. Скорее всего, таким образом менеджер и узнал мое имя, которое сообщил вдове Джимми Стомы, ибо всегда готов услужить грудастым клиенткам, к тому же еще и знаменитостям.

Этого я не учел. Блин, надо ж было так облажаться. Завтра же позвоню в телефонную компанию и подключу антиопределитель номера.

А теперь мне не остается ничего другого, кроме как держать хвост пистолетом и делать вид, что все идет как надо. Я жду четвертого звонка и беру трубку.

– Это Синди? – мурлычу я. – Известная своей устрицей?

Подействовало – из трубки доносится только учащенное дыхание. Наконец ее прорывает:

– Да пошел ты, Таггер!

– Как протекает вдовство, миссис Стомарти? Оно оправдало ваши ожидания?

– Какой же ты ублюдок. И на кой хрен я тебе позвонила!

– А это я вам сейчас подробненько растолкую. Причина номер один: вам до смерти хочется узнать, откуда у меня запись той песни. Причина номер два: вы хотите понять, удалось ли мне докопаться, что на самом деле случилось с вашим мужем.

Клио не открывает ответного огня. Судя по шуму, она звонит с сотового.

– А теперь слушайте внимательно, – говорю я. – Я знаю, вам наплевать на «Устрицу Синди», но есть другая песня, которую вы неустанно разыскиваете. И она у меня. Заглавная песенка для вашего альбома.

– Так я тебе и поверила.

Язвительность отнюдь не приличествует вдове. Настал момент спеть песенку – пора сбить с нее спесь. И я выдаю ей куплет о «шепоте волн» – Айк, потрошащий рыбу, одобрительно кивает – и заканчиваю его словами:

Сердце на мели, мое сердце на мели.

Оно ждет парусов на горизонте.

Клио не издает ни звука.

– Будь у меня группа, получилось бы, конечно, лучше, – говорю я. – Кстати, если вы еще мучаетесь с аккордами в припеве, то запишите: до мажор, соль мажор, ля минор, ля минор-септ, затем снова соль мажор…

– Ты с-с-сука! – визжит она, как невоспитанная девятилетняя девчонка.

Полагаю, мне следовало бы проявить больше понимания.

– Клио, я просто пытаюсь вам помочь. Вы не сыграли этот минор-септ, когда исполняли песню на похоронах Джимми.

Три года занятий – и песня льется из меня, как из какого-нибудь паршивого Сеговии.[118] Со студенческих лет я практически не играл, хотя моя «ямаха» так и пылится где-то в шкафу, а слух по-прежнему при мне.

– Эй, Таггер? Тебе крышка. – Клио Рио взяла себя в руки. Впечатляет. Я понимаю теперь, что почувствовал молодой Эван тем вечером у нее в квартире – ее голос обледенел. – Тебе крышка, поганец. Я не собираюсь больше терять на тебя время.

Боже, я ее за это не виню.

Трубку берет мужчина.

– У нас твоя подружка, – говорит он.

– Она мне не подружка, но для вашей же пользы вам лучше оставить ее в живых.

– Пусть поживет пока…

– Это ты, Джерри? – спрашиваю я. – Звездный охранник?

– Приходи в «Туда-Сюда» сегодня. В главный зал. Ровно в десять.

На это я и рассчитывал: они хотят обменять Дженет на песню Джимми Стомы.

– Ровно в десять, говнюк. И приноси товар.

Товар? Вот что бывает, когда слишком часто смотришь полицейские сериалы.

– О, – говорю я. – Ты имеешь в виду мастер-диск, принадлежавший покойному Джеймсу Брэдли Стомарти?

– Ровно в десять. Приходи один. – Похоже, Джерри не горит желанием поболтать.

– А как поживает твоя пустая глазница, здоровячок?

Черт, стоит мне начать – и меня уже хрен остановишь.

Это всегда бесило мою мать – и Анну.

– Джерри, ты меня слышишь? Верни мой компьютер, ты, ничтожный обезьяноподобный недоносок.

– Я тебе… – шум усиливается, как будто они проезжают мимо радиолокаторов в аэропорту, – …при первой же возможности.

– Дай ей трубку, – велю я.

– Нет, говнюк. Она не желает с тобой разговаривать.

– Не Клио. Вашей гостье.

– Ее здесь нет, – говорит мне Джерри.

– Хорошая отговорка.

– Она жива, ясно? Я же тебе сказал.

– Хотелось бы мне поверить тебе на слово, Джер, но это значило бы, что мой «ай-кью» равен размеру моей обуви. Я и пальцем не пошевелю, пока не услышу ее голос.

Уголком глаза я вижу, как старик-опоссум, который подслушивал наш разговор, проворно удаляется из поля зрения. В трубке приглушенный ропот – это Джерри, прикрыв микрофон ладонью, обсуждает с вдовой Джимми дальнейшую стратегию.

– Ладно. Девчонка позвонит тебе в три тридцать. Диктуй номер.

– 555-2169.

– Чей это еще, блядь, номер?

– Брэда и Дженнифер. Мы играет в рамми по четвергам,[119] – отвечаю я. – Это мой рабочий телефон, ты, краснозадый бабуин.

Джерри разражается фонтаном нелицеприятных эпитетов. Наверное, я его обидел. А на заднем плане бывшая Синтия Джейн Циглер воет, точно кошка, которой прищемили хвост.

– Про вас двоих можно кино снимать, – говорю я Джерри. – Клио могла бы сыграть Уитни Хьюстон. А тебя – Кевин Костнер или РуПол.[120]

– Отсоси! – И он вешает трубку.

Я выжат как лимон, и у меня кружится голова. И еще мне страшно – в основном из-за Дженет. Я опускаюсь на скамейку и вытираю вспотевшие ладони о брюки. Девяностодвухлетний Айк гоняется по пирсу за пеликаном, укравшим у него рыбу. Айк теперь мой герой. Купить новые зубные протезы, когда тебе уже перевалило за девяносто, – вот что такое настоящий оптимизм! Он с победным видом возвращается к удочкам, размахивая отвоеванными у птицы сардинами. Затем подходит ко мне:

– Джек, это было самое крутое полуинтервью, какое мне доводилось подслушать!

– Извините, я немного увлекся.

– Не извиняйся, это было потрясающе. За все годы работы я ни разу на такое не решился. Боялся, что мне с рук не сойдет.

Я обнимаю его за костлявые плечи и неожиданно для себя говорю:

– А почему вы так уверены, что это сойдет с рук мне?

26

Основной закон нашей профессии – журналист не должен быть замешан в историю, о которой пишет. А я застрял в своей по самые яйца. Меня так и распирает от желания рассказать Эмме про телефонный разговор с Клио, но я на все сто уверен, что Эмма велит мне звонить в полицию.

И тогда случится вот что: Хилл, или Голдман, или еще какой-нибудь тупорылый детектив припрется в «Туда-Сюда» на встречу с вдовой Джимми. Она будет с негодованием отрицать, что утопила мужа, отрицать, что угробила Джея Бернса, и, наконец, отрицать, что похитила золовку. Она скажет, что никогда не стремилась завладеть мастер-диском с песнями Джимми, и будет утверждать, что впервые слышит о его пропаже. И она скажет, что это я предложил встретиться в ночном клубе, а она и понятия не имеет, что я собирался с ней обсудить. Детектив будет блефовать, угрожать и задавать бесполезные вопросы, пока ему не надоест. А на следующий день Клио втихушку наймет автора песен, который сварганит для нее новое «Сердце на мели», Дженет Траш больше никто никогда не увидит, а у меня не будет никакой статьи.

С другой стороны, мне все равно эту статью не написать, если я встречусь с Клио и все пойдет наперекосяк. Гриффин, криминальный репортер, настрочит обо мне заметку, и, может, свое слово скажет молодой Эван, ведь это я и заслужил – некролог, составленный стажером. По крайней мере, парень попадет на первую полосу и, может статься, передумает учиться на юриста.

Я не собираюсь умирать, хотя смерть, несомненно, поднимет мое реноме в «Юнион-Реджистер». Американские журналисты не так уж часто гибнут в погоне за материалом, так что газета возвестит о моей героической кончине аршинными заголовками. Аксакал, учуяв Пулитцеровскую премию, бросит на расследование «звездный отряд». Эмма, стоически превозмогая свое горе, вызовется быть редактором проекта…

Я бы так не волновался, если бы Клио Рио была хоть чуточку умнее: здравомыслящие преступники никогда не станут убивать журналиста. Куда проще и разумнее его дискредитировать. Убейте одного журналиста – и на вас ополчится вся свора, начнут ломиться к вам в двери и задавать неприятные вопросы. На самом деле умереть при исполнении – один из немногих способов, оставшихся в запасе у немолодого автора некрологов, желающего произвести фурор, а ничего такого Клио совсем не нужно. Сегодня я объясню ей все негативные последствия моего устранения, если они с Джерри сами не дотяпали.

А Эмме я скажу, что говорил с вдовой Джимми, но она от всего открестилась, что, в сущности, чистая правда. А еще скажу, что образцы крови из дома Дженет совпали и что я поделился этой информацией с прокурором штата, который назвал сие обстоятельство «очень подозрительным». И я не скажу ей о своем плане обменять музыку Джимми на его сестру, поскольку сам еще не придумал, как это провернуть. Чем меньше народу в газете будет знать про этот саммит, тем лучше для меня.

Но Эммы в редакции не видно, только молодой Эван радуется моему приходу. Подлетает к моему столу и шепотом интересуется:

– Ну, как все прошло?

– Как по маслу. Она позвонила ровно в полдень.

– Круто! Значит, она нашла диск.

– Ага, только вот она догадалась, кто его прислал.

Эван бледнеет:

– Это не я! Клянусь, Джек!

– Я сам оплошал. Ребята из кафе, наверное, отследили мой заказ и узнали номер телефона.

– Так что тебе сказала Клио?

– Ничего такого, что не смогла бы понять обкуренная мартышка. Эван, давай не будем никому говорить про нашу аферу, ладно?

– А что? Я что-нибудь сделал не так?

– Нет, приятель, ты был великолепен. Но Аксакал не любит журналистов, которые «представляются не должным образом».

Эван сереет:

– Ты про то, что я назвался посыльным?

– Ты новичок. Ты мог и не знать.

– Но это же ты меня попросил! – выкрикивает он. – Ты хочешь меня подставить?

– Нет, я хочу спасти женщину. Иногда правилами нужно пренебрегать, Эван. Вряд ли мое откровение тебя шокирует, учитывая, какую профессию ты выбрал.

– Но Эмма знала!

– Не вини Эмму – в последнее время она попала под мое божественное влияние. Она еще на обеде, наша бесстрашная предводительница?

– Сегодня я ее не видел. Но ты уверен, что у меня не будет проблем?

– Ради всего святого! Эван, ты же стажер. Стажеров не увольняют, – уверяю я его. – Худшее, что может случиться, – тебя сошлют во «Вкусную и здоровую пишу». И ты проведешь остаток лета, выверяя рецепты шариков из мацы. – Я умолкаю, а Эван содрогается. – Но повторяю еще раз: я не вижу причины, по которой о твоей маленькой вылазке должен знать кто-то еще, помимо тебя, меня и Эммы.

Эван горячо соглашается и отступает. Мне бы хотелось почувствовать себя виноватым за то, что я его использовал, но зато парень хоть немного встряхнулся. Эмтивишная старлетка потерлась о него своими пышными формами – многим ли абитуриентам юридического колледжа выпадала такая удача?

Стрелки медленно подползают к трем тридцати. Я перевожу взгляд с телефона на часы. Два часа. Два двадцать. Два сорок три.

Возмутительно! Эмма все еще торчит на собрании.

Теперь я припоминаю: сегодня четверг, а по четвергам в «Юнион-Реджистер» устраивается совещательный марафон. Эмма уже терпеть не может эти сборища, и это явный прогресс. Все хорошие редакторы ненавидят заседать, потому что это пустая трата драгоценного времени, которое они могли бы потратить на подготовку номера к печати. По этой же самой причине плохие редакторы обожают собрания; в иной четверг они проживают целый рабочий день без необходимости принимать независимое решение и даже не общаясь с журналистами.

Я оглядываю редакцию новостей: несколько бездарностей, пара-тройка карьеристов – и множество талантливых профессионалов. Эмма тоже способна достичь высот, если не послушается меня и не станет менять род занятий. Ни один человек, у которого есть хоть крупица разума, не пойдет в журналистику в надежде заработать. В эту профессию приходят потому, что докапывание до правды – захватывающий и чрезвычайно важный для общества процесс, а уж сколько удовольствия! Да это в разы интересней работы в «Дженерал электрик» или «Майкрософт». Истинная журналистика обличает кляузничество, угнетение и несправедливость, хотя такие мелочи не волнуют владельцев газет. Рэйс Мэггад III, например, терпимо относится к разоблачительным статьям, пока они не отнимают драгоценное место у рекламных объявлений или – боже упаси! – не задевают интересы рекламодателей.

Я рад сообщить, что с тех пор, как «Мэггад-Фист» приобрела «Юнион-Реджистер», тираж уменьшался пропорционально сокращению бюджета. Эта тенденция свидетельствует о том, что читатели хотят, помимо купонов и кроссвордов, видеть на страницах газеты настоящие новости. Молодой Рэйс Мэггад будет мириться с потерей читательской аудитории до тех пор, пока растет прибыль, а растет она за счет того же урезания бюджета (и штата) и хладнокровного объегоривания местных распространителей. Но в один прекрасный день воротилы с Уолл-стрит заметят снижение тиража, и их реакция придется не по вкусу привыкшему к роскошной жизни Рэйсу Мэггаду. Этим его страхом заразилось руководство всех газет, принадлежащих компании, включая и нашу. А в результате начальство стало созывать вдвое больше совещаний, на одном из которых сейчас кукует Эмма.

Четверг, день, пятнадцать минут четвертого.

Раздается телефонный звонок. Это Эдди Белл из похоронной конторы «Беллмарк».

– Джек, ты куда пропал? Заболел? Я скучаю по твоим статьям. Этот парень, Эван, он пишет ничего, но…

– Я сейчас не могу разговаривать, Эдди. Я жду звонка.

– Да я на одну секунду. У меня есть сюжет, специально для твоего золотого пера, Джек. Я так рад, что ты не болен, боже упаси! – не умолкает он. – Помнишь, пару лет назад вдова пристрелила какого-то бедолагу, который залез к ней в квартиру? Восемьдесят четыре года было старушке, а всадила в него пять пуль. Бах! Начисто снесла ему тыкву.

– Да, помню, Эдди. Я тебе перезвоню…

– Это было во всех новостях. Даже в ток-шок Мори Повича. – Как это похоже на Эдди: всему устраивает рекламу. – Дамочку звали Одри Файфер.

– Ну конечно, я помню.

Грабитель застрял, когда пытался влезть в квартиру миссис Файфер через кошачий лаз. А она решила, что это соседский чау-чау пытается добраться до ее сиамской любимицы, и разрядила в него револьвер покойного мужа. Затем выпила чашечку куриного бульона и легла вздремнуть.

– Ну вот, она преставилась, – продолжает Эдди. – От естественных причин, благослови ее господь! И наша контора занимается необходимыми приготовлениями…

– Эван отлично справится с этим материалом.

– Подожди! Подожди! Ты еще не слышал самого интересного: она попросила похоронить вместе с ней нашивки Национальной ассоциации стрелков – те, что ей прислали, когда она разделалась с тем парнем. – Эдди прямо распирает. – Она была так горда собой, что нашила их на свой любимый халатик. Собственноручно!

– Нашивки, – повторяю я.

– Плюс фотография Чарлтона Хестона[121] с автографом – ее она тоже попросила положить в гроб. Брось ломаться, Джек. Эта история как раз для тебя!

– Я скажу Эвану, чтобы он тебе перезвонил.

Через две секунды после того, как я вешаю трубку, телефон звонит снова.

– Джек?

Это Эмма. Как не вовремя.

– Ты где? – спрашиваю я. – Я не могу сейчас говорить – мне с минуты на минуту должна позвонить Дженет.

– Не уверена, – глухо говорит она.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Это я тебе звоню, Джек. Этого звонка ты и ждешь.

Нет, этого не может быть, говорю я себе.

Но она продолжает безжизненным, монотонным голосом:

– Сделай все, что они велят. Пожалуйста. – И в трубке раздаются гудки.

– Эмма? – слышу я дрожащий голос. Свой собственный. – Эмма! – Трясущейся рукой я вешаю трубку. Практически тут же телефон звонит снова, и я подпрыгиваю как ужаленный. – Алло! – Кажется, я кричу, хотя едва слышу себя. Я будто разучился дышать.

– Итак, говнюк. – Это Джерри, злорадствует. – Что теперь скажешь?

– Думаю, мы сможем договориться.

– О'кей. Притаскивайся сегодня в клуб.

– Не так быстро. – Мне больше не доставляет удовольствия хохмить, поэтому разговор будет трудным. – Дай-ка мне атаманшу.

– Она не может подойти.

– Джер, не заставляй меня снова делать тебе больно.

– Надо было убить тебя тогда.

– Да, а мне надо было купить акции «Амазон» по пятнадцать с четвертью.

Телохранитель Клио вешает трубку. Я оборачиваюсь и вижу, что ко мне идет редактор Городских Новостей Райнмен со своей извечно кислой миной.

– Я ищу Эмму, – говорит он. – В четыре заседание Комитета по этнике.

Есть у нас такая группа, которая регулярно собирается и решает, как бы «Юнион-Реджистер» уделять побольше внимания интересам этнических групп. На сегодняшний день их основная рекомендация звучит так: газета не должна нанимать на работу столько белых людей.

Райнмен просит меня напомнить Эмме про заседание:

– В четыре, в конференц-зале.

Ее нет, говорю я. Она звонила и сказала, что больна.

Я доверился Карле, которая доверилась девушке, в клубных кругах известной как Турма, на досуге занимающейся разведением экзотической живности. Именно из ее коллекции Карла достала мне варана, ныне покойного Полковника Тома. Турма живет среди поросших соснами холмов на западной границе округа, и я только рад, что за руль садится Карла, потому что нервы мои уже ни к черту. Чтобы меня подбодрить, она болтает о пустяках, хотя осознает, что происходит что-то странное. Сегодня волосы у нее арбузного цвета и заплетены в причудливые тугие косички.

– Вчера ночью звонила мама, она была вне себя. Дерек написал поэму и собирается зачитывать ее на церемонии в субботу. Он наваял три страницы! – весело щебечет Карла. – Распечатал и разослал всем гостям – эй, Черный Джек? Проснись! Я для тебя стараюсь, друг.

– Извини, продолжай.

– Угадай, как она называется, свадебная поэма Дерека.

– Должно быть, ода какая-нибудь, – рассеянно отзываюсь я. – Ода принцессе. Ода деве…

Карла ликует, хлопая руками по рулю:

– А ты молодец! «Ода кареглазой Богине»! Клянусь богом, если он станет ее читать, через две минуты все от такого пафоса блеванут.

– Эй, твоя мать счастлива. Это единственное, что имеет значение.

– Не пытайся меня разжалобить, ты, старый упрямый осел.

– Карла, сделай мне одолжение.

– А что я всегда делаю?

– Если со мной что-нибудь случится, – я открываю блокнот и пытаюсь нацарапать имя и номер телефона Рика Таркингтона, – если со мной что-то случится, позвони ему. Скажи ему, что я сегодня вечером пошел на встречу с веселой вдовой в «Туда-Сюда».

– Эй! Я пойду с тобой, и мы будем бесстыдно флиртовать.

– Черта с два. – Я вырываю страничку и запихиваю ее в сумку Карлы. – И еще скажи ему, что похищена женщина. Ее зовут Эмма Коул. Она работает в нашей газете. Ей всего двадцать семь.

– О господи, Джек. Что ты натворил?

– Перехитрил сам себя. Далеко еще?

Турма и ее создания обитают в двойном трейлере, обнесенном металлической сеткой. На почтовом ящике стоит имя Бернис Мэкл. У сосны перед трейлером раздраженно мечется койот. Хорошо хоть на цепи.

Турма усвистала куда-то по делам, но на входной двери нас ждет записка: «Клетка № 7. Медленно и аккуратно».

Карла выкапывает ключ от двери из цветочного горшка, и мы осторожно входим. Я не понимаю, где Турма ест и спит, потому что трейлер забит стеклянными террариумами до отказа. В каждом – по нескольку жутких рептилий. Турма предусмотрительно сняла замок с крышки номера 7, где обитает самый огромный восточный гремучник, какого я когда-либо видел. У него голова размером с мой кулак. Змея свернулась на камне, напоминающем наковальню. Рядом с камнем стоит блюдце с водой, а рядом с блюдцем лежит знакомая черная коробочка, некогда тайная гордость Джеймса Брэдли Стомарти.

– Я просила ее спрятать диск в надежном месте, – говорит Карла.

Змея не обращает на нас внимания и, кажется, спит; это состояние объясняется утолщением – размером примерно с кролика – в одном из ее колец.

– И что теперь? – спрашиваю я Карлу.

Она показывает на пару щипцов для барбекю:

– Не забудь: медленно и аккуратно.

– Скажи, я тебе хоть чуть-чуть дорог?

– Не настолько, Джек.

– Нет, честно. Мои рефлексы уже не те.

– Давай действуй. Змея почти что в коме, – подбадривает меня Карла.

Я осторожно поднимаю пластиковую крышку террариума.

– Если хочешь, я постараюсь ее отвлечь. – Карла прижимается носом к стеклу, но тут гремучник лениво высовывает язык, и Карла отпрыгивает. – Плохая была идея, – говорит она.

Я нацеливаюсь щипцами на диск. Дважды я поддаюсь панике и убираю руку прежде, чем успеваю хорошо его захватить. На третий раз подцепляю диск и ташу, но тут вижу, как по змеиной шкуре проходит рябь и зверюга поворачивает ко мне голову. А затем начинает трещать погремушкой – другого такого звука нет в природе. Я доблестно выдергиваю руку из террариума за секунду до того, как монстр атакует, и змеиные клыки ударяются о стекло, не причинив мне вреда. Карла вскрикивает, щипцы и жесткий диск падают на пол.

Джимми Стома, где бы он ни был, наверняка со смеху покатывается.

Если бы я проверял свою голосовую почту, как нормальный журналист, я бы знал, что Дженет Траш не убита и не похищена своей золовкой. Она оставила мне три сообщения, начинающиеся со слов: «Привет, Джек. Это Дженет. Случилось кое-что дико странное, и мне пришлось на время смотаться. Я остановилась у подружек в Броварде. Позвони мне при первой же возможности. Номер… э-э-э… 954-555-6609». Позвонив по этому номеру, я нарвался на службу доставки голосовых сообщений; я велел передать миссис Траш, чтобы она связалась со мной как можно скорее.

Но когда я вернулся от Домми, на моем автоответчике было пусто. Поэтому я сижу здесь, в старом кресле, на котором мы с Эммой занимались любовью, жду звонка и продумываю операцию спасения. Мой план-максимум: спасти Эмму, отправить Клио в тюрьму, рассказать всему миру историю Джимми Стомы и завоевать себе место на первой полосе «Юнион-Реджистер» впервые за 987 дней.

Но я удовольствуюсь и одним только спасением Эммы. Точка.

Ничего важного в клубе не произойдет, в этом я уверен. Они захотят произвести обмен в каком-нибудь другом месте, тихом и удаленном. Они даже могут отказаться совершать его сегодня. Я стараюсь убедить себя, что Клио нужна только песня Джимми и, как только я ее отдам, она отпустит Эмму. Только проблема теперь в самой Эмме: она может подать на Клио – или хотя бы на Джерри – в суд за похищение и сопутствующие преступные деяния. И я могу сделать то же самое. Поэтому вдове имеет смысл пришить нас обоих. Это, бесспорно, идиотизм, но тюрьмы Флориды не набиты членами «Менсы».[122]

И еще кое-что: когда я сказал Карле, что у меня намечается серьезная встреча с неприятными типами, она предложила мне свой пистолет.

И я его взял. Я боюсь оружия до трясучки, но смерти я боюсь еще сильнее. Поэтому теперь на моем кухонном столе лежит заряженный дамский кольт 38-го калибра, который теоретически более компактен и менее заметен в сумочке, чем модель для мачо. Мне это вполне подходит: люблю изящные вещицы. А еще на столе два жестких диска: мастер-диск Джимми и его идентичная копия, сделанная сегодня приятелем Хуана, юным вундеркиндом Домми, в обмен на несколько бейсбольных карточек Высшей лиги общей стоимостью двадцать баксов.

Хуан – вот с кем необходимо проконсультироваться, но сейчас он в Тампе, на игре «Дэвил Рэйз». Он единственный из моих знакомых, кто имел дело с первобытным импульсом; он мог бы мне рассказать, как принять такое решение и как потом с этим жить. Я не планирую никого убивать, но уверен, что ради Эммы способен на это, равно как и на многое другое. Эта мысль наполняет меня бодростью и жаждой деятельности. Эмма жива, и я сделаю все, чтобы ее вернуть. Другого выхода нет – что толку сейчас дергаться?

Когда я спросил Карлу Кандиллу, зачем ей пистолет, она ответила:

– Проснись, Джек! Я – молодая красотка, живу одна. Дошло?

– А твоя мать знает?

– Она мне сама его купила.

– Быть того не может, – говорю я.

– Серьезно. У нее тоже есть пистолет.

– У Анны есть пушка? У нашей Анны? На что Карла ответила:

– Она никогда тебе не рассказывала, потому что не хотела пугать. Ничего особенного.

Сколь многого я не знаю.

Я приезжаю в клуб в четверть одиннадцатого. Клио Рио подозревает, что на мне микрофон, и далее следует сцена, достойная пера Дерека Гренобля: Джерри отводит меня в мужской туалет и грубо ощупывает с головы до ног. К счастью, я оставил дамский кольт под передним сиденьем «мустанга».

В уютной обстановке туалетной кабинки я отпускаю Джерри комплимент по поводу стильной бархатной повязки на глазу:

– А одеколон вот не очень. Напоминает, знаешь ли, перебродившую поросячью мочу. Зачем она заставляет тебя им поливаться?

– Заткни хлебало, – рявкает он и заряжает мне кулаком по ребрам.

Как только я прихожу в себя, мы возвращаемся за наш столик. Оказывается, к нам успел присоединиться Лореаль и его сверкающая волосня. Да, вот уж компашка подобралась. На Клио белые кожаные штаны и такая же куртка на голое тело. Сегодня ее «паж» цвета фуксии, а веки и губы кобальтовые. Паршиво, кстати, смотрится с этим ее мегазагаром.

Приносят напитки, и происходит светская беседа – беседует в основном Лореаль. Он намедни слушал «Ноу Даут»,[123] вдохновился и хочет для альбома Клио «замутить одну понто-вую фишку». Она равнодушно кивает и закуривает очередную сигарету. Сегодня вдовушке не до «отверток» – она пьет черный кофе. Мы с Лореалем предпочитаем «Будвайзер», а одноглазый Джерри попивает диетическую колу. Ну как же, трезвость – оружие головореза.

Как только диджей, скандинавский растафарианец, делает перерыв, я прошу Лореаля заткнуться, потому что собираюсь поговорить с Клио о деле. Вдову, похоже, забавляет моя грубость по отношению к ее приятелю – нет сомнений, она бросит этого шута, как только выйдет ее альбом. Наверняка она уже не столь активно ротиком работает.

– Дело обстоит так, миссис Стомарти, – начинаю я. – Вам нужна песня Джимми. А мне – моя девушка.

– Эту песню Джимми написал не один. Мы вместе ее делали.

– Приберегите эту милую ложь для других журналистов. Я собственными ушами слышал песню. Ваш муж написал ее много лет назад, скорее всего, для другой женщины.

Клио глубоко затягивается. Но ее рука не дрожит. Она смотрит мне в глаза и говорит:

– Таггер, тебе что – жить надоело?

Я чувствую, как у меня на затылке волосы встают дыбом.

– Это хорошая песня, – говорю я, – кто бы ее ни написал.

– Чертовски хорошая песня, – с усмешкой соглашается Клио.

– И мы сделаем ее еще лучше, – вставляет Лореаль. – Когда мы ее обработаем, это будет совсем другая песня, не такая, как у Джимми.

Мы с вдовой игнорируем его реплику. Я говорю:

– Когда вы вернете мне Эмму, вы получите то, что хотите.

– И все диски, что ты с него записал.

– Их тоже. Можете не сомневаться.

Джерри, потягивающий свою колу, презрительно фыркает. Я не могу удержаться и поворачиваюсь к нему:

– Знаешь, чем я врезал тебе тогда ночью в моей квартире? Замороженным вараном.

Джерри инстинктивно дотрагивается до своей повязки.

– Именно так, крутышка. Глаз тебе выбил стосемидеся-тисемифунтовый слабак, вооруженный только мертвой рептилией. Тебе будет о чем рассказать внукам, когда они спросят, что случилось с твоим глазом.

– Ты, мешок с говном, закрой рот, – огрызается Джерри.

– Это не смешно, приятель, – снова встревает Лореаль.

– Клио, мне очень жаль, что вас там не было, – говорю я. – Ваш боец увидел море крови на полу, решил, что я умер, и сбежал. Но я-то был жив.

– К сожалению, – замечает она. – Но у тебя еще все впереди, Таггер.

Ее слова звучат достаточно убедительно, но я смеюсь ей в лицо:

– Это что, угроза? Ради бога, вам же всего двадцать три!

– Двадцать четыре, и мой кофе совсем остыл, – говорит она. – Ну, как будем меняться?

Пожалуй, пришло мое время для небольшого предостережения:

– Если вы причините зло Эмме или мне, приготовьтесь держать оборону. Потому что многим людям известно, над чем я работаю, и они станут задавать вопросы. И будут возвращаться снова, и снова, и снова.

Тут я прибегаю к тяжелой артиллерии и озвучиваю имена детективов Хилла и Голдмана и, разумеется, прокурора Таркингтона.

– И прошу заметить, – говорю я Клио, – он был большим поклонником вашего мужа.

Моя речь не производит видимого впечатления.

– Как я могу быть уверенной, что ты станешь держать рот на замке? – спрашивает она. – Не растреплешь про песню, я имею в виду.

– Нет, вы имеете в виду «не растреплешь про всю эту историю». – Вот тут начинается самая опасная часть беседы. – Послушайте, я знаю, что вы убили Джимми, но мне никогда этого не доказать, потому что вскрытия не было, а теперь тело уже кремировано. Джей Бернс не рыпался, потому что вы обещали, что возьмете его играть для «Сердца на мели», а кто откажется участвовать в хитовом проекте? Но затем на яхту наведался я, Джей задергался, и вы, ребята, решили, что не такой уж он хороший клавишник, в конце-то концов. Копы считают, будто он напился и заснул под грузовиком. Я сильно в этом сомневаюсь, но, опять же, где доказательства?

Я пожимаю плечами. Клио зевает, как львица, и отправляет в рот кубик льда. Лореаль пытается что-то сказать, но благоразумно умолкает на полуслове. А Джерри скрещивает дубинообразные ручищи на груди. Думаю, этот жест он подсмотрел в рекламе «Мистера Мускула».

– А теперь давайте поговорим о Тито Неграпонте, – продолжаю я. – Бедняга Тито не врал, когда сказал вам, ребята, что ничегошеньки не знает про «Сердце на мели». Он не участвовал в записи музыки в Эксуме. Джимми его не приглашал.

Клио злобно косится на Лореаля, который старается прикинуться фикусом.

– Именно так, милая, – повторяю я персонально для вдовы. – Вы подстрелили не того басиста. Полагаю, мексиканские джентльмены, которые взялись за эту работу, были наняты нашим Джерри. Вы вместе сидели, да, Джер? У тебя на лице написано, что ты некоторое время провел за решеткой.

Губы телохранителя складываются в кривую ухмылку. Я фамильярно подмигиваю и продолжаю:

– Смею предположить, что те два приятеля, что навещали Тито, более не пребывают среди живых, – иными словами, нападение нельзя повесить ни на кого из присутствующих. Так что вся история сводится к чему? Правильно, к какой-то песне.

– Не просто к песне, – соглашается Клио. Это ее сфинксоподобное хладнокровие начинает меня нервировать.

– К песне, которая, как вы заявляете, является плодом совместного творчества. Я знаю правду, но те люди, которые могут меня поддержать, не станут этого делать.

Дэнни Гитт, певицы и другие музыканты, которые работали в студии, боятся, что вы подадите на них в суд, если они скажут хоть слово, а кому нужны неприятности? Пока они получают деньги за студийную работу, они будут молчать.

Нас прерывает собирательница автографов, обдолбанная хамоватая девица в готичном прикиде и с английской булавкой в каждой ноздре.

– Ты клевая чувиха, – заявляет она Клио, которая быстро пишет на салфетке «Синди Циглер», свое настоящее имя. Озадаченная, но польщенная фанатка уходит.

– Вернемся к нашей песне, – обращаюсь я к Клио. – Возможно, вы просто хотите позаимствовать стихи, а возможно, требуете, чтобы Лореаль наложил на ваш голос вокал Джимми – этакий дуэт с мертвецом. Да радиостанции такое сутками станут крутить. И я жду не дождусь, когда же клип выйдет.

– Тебе-то что за дело до клипа?

– Я был поклонником Джимми, вот что за дело. Но если Эмма вернется ко мне живой и здоровой, я закрою глаза на то, что вы сделаете с песней мистера Стомы. Она, конечно, уже не будет так хороша, как в его исполнении, но это же шоу-бизнес.

Тут Клио говорит:

– Ты кое-что упустил. Его сестра.

– А что с ней?

– Я ей не нравлюсь.

– И что? Она не в курсе. – Если уж начал гнать по-крупному, тормозить нельзя.

Лореаль вставляет:

– Зуб даю, она знает, что Джимми записывал музыку в Эксуме.

– Несомненно, – хмурится Клио и перемалывает новый кубик льда.

– Но она ничего не знает про песню, – возражаю я. – Джимми никогда не говорил Дженет – я у нее спрашивал. – Снова вру. Я понятия не имею, играл ли он «Сердце на мели» своей сестре. Но главная задача – убедить Клио, что Дженет для нее не опасна. – Она вполне довольна, – говорю я, – что ей досталось сто тысяч наследства.

Клио ехидно смеется.

– Она и эти проклятые «Морские ежи». – Она оборачивается к Джерри. – Что думаешь? Ты говорил, он потребует денег.

Джерри отвечает:

– Потребует. Можешь не сомневаться.

Парни вроде него – как же они все любят упрощать!

– Правильно, Джерри. Как только я первый раз увидел тебя в крутом бомбере и битловских ботинках, я тут же сказал себе: вот не успокоюсь, пока не вытяну у этого плешивого троглодита парочку мильонов.

Я поворачиваюсь к Клио и, используя все свое обаяние, говорю:

– Не обижайтесь, миссис Стомарти, но, если бы вы сидели здесь в приятном обществе Клайва Дэвиса,[124] я бы, наверное, впечатлился и стрельнул у вас пару баксов. Но, к несчастью, с вами придурок, который называется в честь сраного шампуня и не сможет проложить себе путь к «Грэмми» даже с «АК-47» в руках.

Щеки Лореаля приобретают пунцовый оттенок, и он гордо вызывает меня на дуэль в ближайшем парке. Все мы смотрим на него с жалостью.

– В один прекрасный день вы, возможно, станете звездой, – говорю я Клио, – но пока что у вас есть только один хит, выпущенный второсортной студией. Все деньги, что вы заработали, уже потрачены на тряпки и наркотики – вас просто не имеет смысла шантажировать. Но гораздо важнее гот факт, что мне вас шантажировать нечем. Я могу написать статью, в которой обвиню вас в краже песни у мужа, но ни одна живая душа не подтвердит мои слова. Газета такую статью не напечатает – эй, скажите, что вы сегодня забыли вмазаться и понимаете, о чем я?

Вдова рассеянно поправляет челку. Плюнь в глаза – все божья роса.

– А вдруг ты оставишь себе копию песни в сольном исполнении Джимми – если такая штука попадет в Интернет, это сильно осложнит мне жизнь. Что тебе мешает проделать это спустя полгода или год?

– Ничто не мешает, – отвечаю я. – Но я терпеть не могу клише.

Клио надувает щеки и фыркает:

– Значит, тебе ничего не нужно, кроме девицы?

– Совершенно верно.

– Напомни-ка мне ее имя.

– Эмма. И верните мне мой ноутбук. – Я хватаю Джерри за серьгу и притягиваю его искривившуюся физиономию поближе к своему лицу. – Этот ноутбук принадлежит не мне. Это собственность издательской группы «Мэггад-Фист», которая должна за каждый цент отчитываться перед своими акционерами.

Лореаль говорит:

– Господи, да прекратите. Мы вам купим «Пауэрбук» последней, блядь, модели.

Диджей возвращается за пульт, и я чувствую, как мою голову сдавливает праматерь всех головных болей. Я отпускаю ухо телохранителя и нагибаюсь через столик, сквозь сигаретный дым, поближе к Клио:

– Давайте покончим с этим.

– Мне надо пописать. – И она уходит.

– Так когда мы совершим обмен? – обращаюсь я к Джерри.

– Не сегодня, – отвечает он. – По-любому.

– А когда?

Он дает мне ощутимый подзатыльник:

– Мы позвоним тебе завтра, обмудок.

– Да, мы с вами свяжемся, – поддакивает Лореаль.

Когда я встаю из-за стола, динамики начинают дрожать – играет жутчайший хаус-ремикс «Макартур-парка».[125]

– Вам двоим не мешает оторваться, – советую я мальчикам Клио. – Не стоит сидеть и ждать чего-нибудь медленного и романтического. Просто отдайтесь на волю музыки.

27

Тук-тук. Эмма открывает дверь. Они ее хватают.

Все прошло без шума и пыли. Дверь в квартиру не заперта. На кровати лежит ее сумочка, на кухонном столе – ключи от машины и чашка остывшего эспрессо. Она собиралась позавтракать тостом и кукурузными хлопьями.

Два часа ночи, и сейчас ее квартира – не лучшее место для меня. Если останусь здесь еще хоть на минуту, пробью кулаком стену. Эмму похитили, и в этом виноват я.

Но кто-то же должен покормить кошку. Она жалобно мяукает и крутится восьмеркой у меня под ногами. Я беру животное на руки и говорю:

– Все хорошо, Дебби. Она скоро вернется.

Я сижу, вперив взгляд в чертов телефон, как в старые добрые времена.

Помню, однажды я семь часов прождал звонка от моего «источника» – Уолтера Дабба, поставщика автобусов, который помогал мне в деле взяточника Оррина Ван Гелдера.

Жена Уолтера беспрестанно пилила его за то, что он «поднимает шум», в результате чего он переживал острый кризис веры. Точно так же чувствовал себя и я, потому что без помощи Уолтера федералы не могли открыть дело, и я оставался без статьи. За день до обеда, на котором Оррин Ван Гелдер был арестован агентом ФБР, Уолтер отправился поохотиться на оленей и не успел вернуться к вечерней мессе. Его жена позвонила мне и обвинила во всех смертных грехах. Она сказала, что, должно быть, у ее мужа случилась депрессия и он застрелился, а виноват во всем, конечно, я. Она еще сказала, что ему следовало заплатить председателю и не трепать кому ни попадя про эту историю.

Охваченный ужасом, я сидел как приклеенный у телефона с четырех дня до одиннадцати вечера. К тому времени, когда Уолтер Дабб наконец позвонил, мой мочевой пузырь сравнялся по размерам со штатом Арканзас. Оказывается, Уолтер подстрелил и освежевал оленя, а потом его пикап сломался в лесу, а потом вдруг заявился медведь и украл оленину быстрее, чем Уолтер успел схватиться за ружье, – так, по крайней мере, он сказал миссис Дабб. Что бы там ни случилось на самом деле, Уолтер находился в очень приподнятом настроении в тот вечер, а только это и имело для меня значение. И весь путь до сортира я проделал с песнями и плясками.

Сегодня я пропустил еще один звонок от Дженет Траш. Она звонила мне домой, пока я беседовал с Клио и K° в «Туда-Сюда».

«Встретимся в воскресенье утром в кафе, – говорилось в ее сообщении. – Постарайся прийти к половине одиннадцатого, ладно?»

Я перезвонил, но снова попал в службу сообщений, поэтому повесил трубку и включил «Сердце на мели». Я настроил свою старую акустическую гитару и теперь пытаюсь подобрать аккорды. Первая строчка куплета начинается с ноты ре, но затем Джимми меняет тональность, и полагаю, вторая строчка начинается с фа мажор-септ, а затем идет до, ми минор и фа. Сложновато, но, конечно, не «Дерек и Домино».[126] Если уж клуц[127] вроде меня в силах это сыграть, значит, получится и у Клио. Она даже сможет пропеть мелодию надорванным голоском, таким модным в последнее время, что диски молодых певичек разлетаются бешеными тиражами.

Думаю, начиналось все примерно так. Они тусовались в доме на островах, Джимми и его жена. В один прекрасный день она забрела к нему в студию и услышала достаточно, чтобы осознать: такую хорошую песню ей не написать никогда. Она попросила мужа сыграть еще раз, а он, скорее всего, отказался, сославшись на то, что песня еще не закончена. Она похлопала глазами, повисела у него на шее и спросила, не подарит ли он эту песню ей, а он ответил, что, мол, извини, детка, но никак. Шло время, студия наседала на Клио, а та в свою очередь, на Джимми. Наверняка она подлизывалась к нему и дразнила его, плакала и устраивала скандалы, но он оставался непоколебим. И когда Клио наконец поняла, что Джимми припас «Сердце на мели» для себя, она решила его убить.

И тот кусок из песни, что она запомнила, она и пела на панихиде.

Как трогательно.

Я валял дурака с гитарой, пока до рассвета не осталось меньше часа. Затем я упаковал все, что могло мне понадобиться, и поехал в редакцию, где и уснул прямо под своим столом. Вокруг меня возились со швабрами уборщицы, а телефон молчал. Сейчас уже девять утра, и сотрудники медленно стекаются на работу. Аксакал приходит одним из первых. На пути от лифта к своему кабинету он замечает меня и плавно, как ястреб, меняет курс.

– Джек, – говорит он сладким голосом, – ты выглядишь как дерьмо на палочке. – Аксакал из тех редакторов, которые во внешности журналистов предпочитают помятость и красные глаза. Подобный вид свидетельствует о том, что те или работают в поте лица, или старательно притворяются – в любом случае ему это нравится.

– Это все моя проклятая статья, – поясняю я.

– Да, Эмма говорила. Как продвигается дело?

– Спросите через двадцать четыре часа. – Безумно хочется похвастаться выцарапанной у Рика Таркингтона раздутой цитатой, но сейчас у меня просто нет на это сил. Эх, тяжелая это работа – пропихивание статьи на первую полосу.

– Как все прошло в Лос-Анджелесе?

– Продуктивно, – отвечаю я. – Спасибо за «зеленую улицу».

– Благодари Эмму. Она сказала, ты идешь по горячему следу.

Аксакал невысок ростом, но широк в плечах и мускулист и держит себя как борец университетской сборной, которым он когда-то на самом деле был. В «Юнион-Реджистер» он недавно, но уже успел завоевать уважение бойцов тем, что игнорировал многие директивы руководства. Он наш четвертый главный редактор за шесть лет и, подобно прочим, согласился на эту должность, потому что полагал, что сможет остановить кровопотери. Вскоре он поймет, что работает на вампиров; на вампиров с привилегированными акциями в карманах.

– Нехило будет, – говорит он, – если окажется, что Джимми Стому убила его вторая половина. Ты бывал на их концертах – я имею в виду «Блудливых Юнцов»?

– Нет, никогда.

– Боже, он на сцене та-а-акое творил, – вспоминает Аксакал. – И конечно, девчонки от него с ума сходили. Знаешь, какая песня мне больше всего нравилась? «Клинический случай». По-моему, с «Рептилий и амфибий».

– На самом деле с «Плавучей богадельни», – поправляю я.

– Уверен? «Двуличная стерва. Черное белье»?

– Именно.

– Да ты эксперт, – улыбается Аксакал. – Надеюсь, у тебя выгорит с этой статьей, Джек.

Как мило с его стороны. Он ведь в курсе моего прошлого.

– Когда Эмма появится?

– Не знаю точно, – отвечаю я. – Кажется, она еще болеет.

Я включаю свой компьютер и захожу на сайт «Интернэшнл Геральд Трибьюн». Ее отца зовут Дэвид Коул. Последняя его статья была напечатана три дня назад. В статье шла речь о страшном землетрясении в индийском городе Бхудж, и, судя по выходным данным, именно там он и находился. Я уверен, что редактор Дэвида Коула поможет мне его найти, если, не дай бог, мне придется сообщить ему, что Эмма пропала.

Я кладу голову на коврик для мыши и отключаюсь.

Мне снится мой обычный сон. Я открываю дверь. На пороге стоит мужчина, голый по пояс; мой ровесник. Он высокого роста, песочного цвета волосы на висках немного припорошены сединой.

Он улыбается и говорит:

– Привет, Джек-младший.

И я отвечаю:

– Папа, это не смешно.

Его лицо точно такое же, как на фотографии, что сохранила моя мать: мы трое на пляже в Клируотер. Его глаза очень похожи на глаза сына. И подбородок тоже.

– Ты думал, что я умер. А я вот он – жив, – лукаво заявляет он.

И каждый раз в этом сне я делаю одно и то же: хватаю его за загорелые плечи и с силой прижимаю к стене. Несмотря на богатырский вид, он легкий, словно ребенок.

– Что с тобой случилось? Что случилось? – кричу я ему в лицо.

– Ничего, – бормочет он. – Я здоров как бык.

– Сколько тебе лет?

– Столько же, сколько тебе, – отвечает отец и улыбается. А затем вырывается и убегает прочь. Я бегу за ним, мы оказываемся, как ни удивительно, на поле для гольфа. Во сне мой старик хитер и стремителен.

Я всегда его догоняю на краю тринадцатого грина. Я прыгаю на него сзади и валю на землю. А потом мы долго-долго лежим на мягкой влажной траве, я прижимаю его к земле и жду, пока восстановится дыхание.

Затем я переворачиваю его лицом к себе, но он уже не улыбается, как на фотографии. Он мертв.

Я трясу его, этого парня, который так похож на меня, слишком похож, – но двигает мною не горе, а злость.

– Это не смешно! – кричу я в его побелевшее лицо. – Немедленно очнись и ответь мне, когда ты на самом деле умер!

А заканчивается этот сон всегда так: я с такой силой трясу отца, что его зубы выпадают изо рта, как звезды из черной дыры.

После дюжины с лишним таких ночных кошмаров разве могу я винить Анну за то, что она меня бросила?

Я просыпаюсь и вижу перед собой Хуана и Эвана, они смотрят на меня, как на массовую автокатастрофу.

– Ночка выдалась бурная? – интересуется Хуан.

– Ты же должен быть в Тампе.

– Я получил твое сообщение. Встал пораньше и вернулся.

– Эван, – говорю я, – нам с Хуаном надо поговорить.

Парень кивает и разочарованно плетется к своему столу. Я теперь что, местный паноптикум?

Хуан принес с собой еду из кафетерия. Он придвигает к моему столу еще один стул и достает из пакетов рогалики, круассаны и апельсиновый сок.

– Поздравляю с отпуском, – говорю я. Сообщение об этом я увидел на доске объявлений.

– Да, ухожу с понедельника.

– Я горжусь тобой, друг. Ну, ты доволен, что будешь работать над книгой?

Он пожимает плечами:

– Сестра не в восторге.

– Черт, вот засада.

– Хотя она говорит, что все понимает.

– Я уверен, получится шедевр, – говорю я. – Лиззи будет гордиться тобой, когда ее прочтет.

Я хватаю трубку: снова звонит Эдди Белл насчет некролога Одри Файфер. Я быстро перевожу звонок на Эвана и кладу трубку.

– Расскажи, как там продвигается твое расследование, Джек, – говорит Хуан.

– Оно жрет меня живьем, вот как продвигается. Они похитили Эмму.

Хуан молча кладет недоеденный рогалик на стол и оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что нас никто не подслушивает. Затем отхлебывает сок и тихо спрашивает:

– Кто, Джек?

– Вдова и ее подручные.

– Чего они хотят?

– Песню. – Я сообщаю Хуану название. – Она была на том диске, что мы носили к Домми.

– Так отдай им эту хреновину!

– Именно это я и собираюсь сделать. Но проблема в том…

– Что они в любом случае могут убить тебя. И Эмму. Вас обоих.

– Ты чертовски догадлив. Поэтому я одолжил пистолет. Хуан насторожился:

– Ого. А почему бы тебе не пойти в полицию?

– Потому что они никогда не найдут Эмму. Живой, – отвечаю я. – Это не классическое похищение, это покруче «Фарго».[128] Эти уроды все придумывают на ходу.

Хуан мрачно переводит взгляд на телефон:

– Когда они должны позвонить?

– В любой момент, – отвечаю я. – Ты даже не представляешь, какие они идиоты! Они думают, что мне, помимо Эммы, еще и деньги нужны. Они, похоже, не понимают смысл слова «выкуп» – что его обычно требуют похитители. Понимаешь, с кем приходится иметь дело?

Хуан откидывается на спинку стула и некоторое время смотрит в потолок:

– Что за пистолет?

– Дамский кольт. И не смей ржать.

– Джек, ты когда-нибудь стрелял из пистолета?

– Пару раз. Ладно, один. – Это было в полицейском тире. Я продырявил бедро картонному бандиту, а потом написал об этом юмористический очерк на двенадцать дюймов.

Хуан медленно поднимается на ноги:

– Джек, мне надо подумать. Дай знать, как только они проявятся.

– Обязательно.

Он наклоняется ко мне и говорит:

– Как думаешь, где они ее держат? Есть идеи?

– Ни одной, брат. Ни единой зацепки.

– Mierda.[129]

– Расскажи мне, как ты это сделал, – шепчу я, – той ночью на катере, когда вы плыли с Кубы. Инстинктивно? Или ты все спланировал? Мне нужен совет.

– Я скажу тебе, что я помню, Джек. Я помню, что тогда все казалось предельно просто. – Он сжимает мое плечо и добавляет: – Самое скверное начинается потом.

Когда телефон наконец звонит снова, на часах уже двенадцать тридцать.

– Таггер?

– Джерри, старый негодяй. Как дела?

– Вечеринка в восемь тридцать, – говорит он.

– Сегодня?

– Тебе понадобится лодка, GPS-приемник и прожектор.

– Ты псих, – заявляю я.

– И еще спрей от комаров. И оденься соответственно, придурок.

– Где все пройдет? – Я записываю слово в слово то, что он говорит.

– На большом озере.

– Только не на Окичоби. Ты что, шутишь?

– Тебе что-то не нравится, Таггер?

– К твоему сведению, оно примерно сорок миль в длину и тридцать в ширину.

– Да, потому мы и встретимся на середине. Мы должны быть уверены, что ты явишься один.

– Джерри, ты слишком много смотришь телевизор.

– Ты записывай, записывай, говнюк. – Он диктует мне какие-то цифры и инструкции по навигации от бухты Клюистон. А я говорю ему, что понятия не имею, как обращаться с навигатором.

– Значит, ночка будет длинная, – усмехается он.

Озеро Окичоби – господи, ну что за идиоты!

– Узнать погоду у тебя, конечно, мозгов не хватило. А что, если моя лодка потонет и ваш «товар» вместе с ней? Не думал об этом, Джерри?

– Тогда наша лодка тоже затонет. Сечешь?

Тяжелый случай. Пора менять стратегию.

– Передай миссис Стомарти, что есть способ попроще. Более разумный.

– Ей плевать. Ее там не будет.

Надо же, сообразила.

А Джерри торопливо поправляется:

– То есть я не понимаю, о ком ты говоришь. Первый раз о такой слышу.

– Господи, да ты настоящий гангстер!

– В восемь тридцать, – повторяет он. – И чтобы без глупостей.

– А где я ночью возьму лодку?

– Укради ее, тупость. Бери пример с меня.

На полпути к лифту меня перехватывает Аксакал.

– Куда направляешься, Джек? – Его замогильный тон наводит на мысль, что он узнал про Эмму. Это сильно осложнит дело.

– На встречу с источником.

– Перенеси ее.

Я иду за ним в кабинет, в тот самый, где мы так мило поболтали с Рэйсом Мэггадом III. Но Аксакал – совсем другой породы. Он не принимает картинные позы и не корчит из себя бог весть что; в редакции он чувствует себя как рыба з воде, и его решения, как правило, окончательны и обжалованию не подлежат. Если ему известно (откуда – представить себе не могу), что Эмму похитили, то черта с два мне удастся убедить его не вмешиваться.

Сама мысль о том, что я могу спасти ее в одиночку, покажется Аксакалу верхом абсурда. Я уже мысленно спорю с ним, как вдруг он заявляет:

– Макартур Полк умер сегодня утром.

– Не может быть.

– У себя дома, – добавляет Аксакал.

– Ты уверен?

– На все сто.

– Как? Во сне? – спрашиваю я, чтобы хоть что-то сказать.

– Что-то вроде. Когда можно будет взглянуть? Какая ирония – катастрофа, но как это тонко.

– Я не могу написать некролог, – заявляю я главному редактору «Юнион-Реджистер».

– Прости, не расслышал?…

– Я не могу перенести эту встречу. Источник сказал: либо сейчас, либо никогда.

Аксакал смотрит на меня, как на заводской брак:

– Некролог пойдет на первую полосу. Ты, Джек, попадешь на первую полосу. Впервые за тысячу лет.

– Я это сознаю со всей остротой зубной боли.

– Тогда ты также сознаешь, – говорит он, – что руководство компании заинтересовано в том, чтобы некролог мистера Полка был на уровне. Не могу сказать, что в восторге от их вмешательства, но в данном случае наши интересы совпадают.

Я извиняюсь.

– Хреновы наши дела, – говорю я.

– По причинам, в которые я не собираюсь вникать, мистер Мэггад звонил мне насчет этой статьи. Он настаивает, чтобы ее написал ты, Джек.

– Да, он и мне говорил.

– Тогда я тем более не понимаю, – говорит Аксакал, и жилы на его шее напрягаются. – Почему ты отказываешься от такого важного задания?

– Я уже назвал вам причину.

Из-за Эммы, хочется крикнуть мне. Я должен спасти Эмму.

– Ради бога, Джек, поговори с этим своим источником. Объясни ситуацию. Передоговорись на завтра.

– Это невозможно, – качаю головой я.

– Это для статьи про «Блудливых Юнцов», да? Тот парень уже две недели как мертв, а твой источник не может подождать один несчастный день? Что, ему так не терпится излить душу? Кто он? – Аксакал кричит, как тренер детской бейсбольной команды. – Почему это, черт вас обоих побери, так важно?

Но я не могу ответить на его вопрос. Не могу рассказать ни про Эмму, ни про Клио, ни даже про песню. И разумеется, про тайное стремление Мэггада захватить акции Макартура Полка и про мою необычную сделку, заключенную у смертного одра старого хитреца.

Чарлз Чикл, эсквайр, ясно дал понять: я вступлю в должность управляющего фондом только при условии, что напишу некролог Полка. Отказываясь сделать это, я лишаюсь не только ста тысяч в твердой валюте, но и единственной за всю жизнь возможности заставить Рэйса Мэггада III вернуть к жизни «Юнион-Реджистер».

Возможно, наш разговор расстроил Аксакала, но у меня просто камень на сердце.

– Мне пора идти, – говорю я.

– Ты уверен?

– Передайте мистеру Мэггаду… знаете что? Передайте, что я угрожал расчленить вас кусачками. Передайте, что я бредил и цитировал Мильтона: «Господь, воздай савойцу за святых, чьи трупы на отрогах Альп застыли…»[130]

– Джек, – говорит Аксакал, – в час совещание. Я уже опаздываю.

– Понимаю.

– Ты же так долго ждал возможности вылезти из этой дыры. Вот он, твой шанс, не упусти его.

– Есть, шеф! – гаркаю я и салютую ему.

Мой стол завален распечатками старых статей, записями больничного интервью с Полком, набросками недельной давности, здесь же пафосная до идиотизма цитата Рэйса Мэггада III.

Я отдаю все это Эвану, он откатывается от меня на стуле в сторону и смотрит недоверчиво.

– Поздравляю, дружок, – говорю я. – Ты станешь звездой завтрашней первой полосы.

– Да уж.

Он толковый парень. Он справится.

– Покажи класс, – напутствую я его. – Выложись на все сто.

– Да что, блин, происходит?

– Послушай, босс будет спрашивать обо мне. Скажи ему, была вспышка яркого света, клубы дыма – и я исчез.

– Джек, подожди минутку. Эй, Джек!

Но я уже ушел.

28

Дорога до озера Окичоби занимает часа три. Эмме нравится Стинг, поэтому я захватил «Синхронность»,[131] чтобы слушать по пути домой. Но сейчас мы с Хуаном врубили «Стоунз». Он растянулся на заднем сиденье и листает инструкцию к портативному GPS-навигатору, который мы купили в спортивном магазине в Форт-Пирс вместе с прожектором, непромокаемым мешком, куском желтого брезента, ведром для наживки и двумя удочками. Я буду изображать рыбака.

Когда Хуан заявил, что пойдет со мной, я не спорил. Если события примут неожиданный оборот, мне пригодится помощь здравомыслящего человека, обладающего к тому же стальными cojones.[132]Мы предполагаем, что Джерри отрядил кого-то следить за местностью, поэтому Хуан лег на сиденье, чтобы его не было видно. По дороге он признался, что порвал с Мириам, красавицей и по совместительству хирургом-ортопедом.

– И с другими тоже, – добавил он, имея в виду фигуристку и баскетбольную болельщицу. – Я буду работать над книгой. Мне надо сконцентрироваться.

– Ты что-то путаешь, – сказал я, – это профессиональные боксеры отказываются от секса, но никак не писатели.

– Тут дело не в сексе, – возразил он очень-очень серьезно.

Клюистон располагается на южной оконечности озера, в самом сердце тростниковых плантаций. Рельеф здесь плоский, как фанера. Согласно инструкции, мы ищем заведение с кричащим названием «Лучшие окуни Эрни Бо Тампа». Эрни Бо – всемирно известный ловец большеротого окуня. У него своя программа на телевидении, и под его именем выпускается товаров не меньше, чем под маркой «Все звезды НБА». Но для Эрни Бо настали тяжелые времена. Местные фермы и ранчо сбрасывают в озеро столько отходов, что огромные водные пространства, где водился окунь, превратились в зловонные болота. Спортивная рыбалка вымирает: уровень воды гак низок, что перевелись даже любители погонять на моторных катерах мощностью в 175 лошадиных сил, а ведь это они позволяют Эрни Бо заработать на хлеб с маслом.

Эту невеселую историю поведал нам молодой парень по имени Такер, работник базы, с которым я договариваюсь о прокате четырнадцатифутовой моторной лодки. Такер доволен тем, что появился хоть один клиент, но беспокоится, что я собираюсь отправиться в плаванье так поздно. Он напоминает мне, что я должен вернуть судно не позже чем через час после заката. Надеюсь, он не собирается меня дожидаться.

– В сумерках самый лучший клев! – поверяю я ему истину, которую слышал от матери.

– С запада надвигаются грозовые облака. Дождь бы нам, конечно, не помешал, – говорит Такер, – но вы там все-таки поосторожней. В это время года сильные грозы.

– Спасибо, буду предельно осмотрителен. Сколько с меня?

– Пятьдесят баксов плюс залог. – Он берет мою кредитку. – Нужна наживка?

Я прошу его дать мне пару горстей.

– А никто больше не отплывал отсюда днем? Я договорился встретиться с друзьями – они с запада должны были приехать.

– Нет, кроме вас, никого, – отвечает Такер. – Может, они отправились из Мур-Хэвена.

– Тоже верно.

Пока что я не заметил на пристани никого похожего на шпиона, но я не собираюсь рисковать. Я убираю жесткий диск Джимми Стомы, компакт-диски и дамский кольт в непромокаемый мешок, а затем укладываю все это и остальной скарб в лодку. Я пару раз дергаю за шнур, «Мерк-25» прокашливается и оживает. Держась за румпель, я с невинным видом покидаю гавань и выхожу на большую воду. Если кто-нибудь следит за мной, он доложит телохранителю Клио, что я направляюсь на рандеву в абсолютном одиночестве.

Хуан ждет меня в условленном месте в полумиле отсюда, у дренажной трубы. Он прыгает в моторку и залезает под желтый брезент на носу. Ни ветерка, жара стоит удушающая; от озера идет пар, как от огромной миски с супом из бамии. Я прибавляю газу, лодка набирает ход, и меня обдает легким бризом – уже получше. Вскоре рыбаки остаются далеко позади. Хуан высунулся из-под брезента и тыкает в кнопки с GPS-приемника, налаживая диалог с космосом. Через пару минут спутники выдают нашу долготу, широту, путевую скорость, направление и всё возрастающее расстояние до пристани. Единственный недостаток этой удивительной техники заключается в том, что она позволяет любому придурку отправиться в полную неизвестность без всякого риска заблудиться. А как же естественный отбор?

Следуя инструкциям Джерри, мы направляемся точно на север, отклоняясь от курса только для того, чтобы обойти мели и участки, заросшие водорослями. Время от времени сверяясь с навигатором, я держу скорость примерно двадцать две мили в час. После того как мы минуем Наблюдательный Остров, мне следует плыть еще сорок пять минут, а потом заглушить мотор и ждать. И тогда только одноглазый Джерри и космические спутники будут знать, где мы.

Молодой Такер был прав насчет погоды. Над западным побережьем озера разражается нехилая гроза, охлаждая раскаленный воздух, но лишая нас заката. Чуть позже поднимается ветер, и волны начинают ритмично биться в алюминиевый корпус лодки. Хуан не сводит тревожного взгляда с движущихся к нам туч, обрамленных багровой каемкой. Я стараюсь не думать об Эмме, которая сейчас в одной лодке со звероподобным охранником Клио.

Первый залп дождя холодным душем проливается на кожу, и я мысленно рисую себе Эмму, промокшую, дрожащую и напуганную. Сверкает молния, и я медленно считаю, пока не раздается удар грома. Этому тоже меня научила мать. Я досчитал до четырех – значит, гроза в четырех милях от нас.

Моя мать всегда с опрометчивым пренебрежением относилась к погоде. Если рыба клевала, мать с места не сдвинешь. Я помню, как в одно ужасное утро мы ловили люциана рядом с небольшим рифом у Дак-Ки, когда с залива налетел грозовой фронт. Дождь лил как из ведра, волны раскачивали лодку, и я умолял мать позволить мне поднять якорь, чтобы мы смогли вернуться на берег. А она велела мне перестать ныть и заняться наживкой. «И не ори так громко, – прибавила она. – Рыбу распугаешь». Железная леди. Я всегда вспоминаю эти наши с ней летние путешествия, когда оказываюсь на воде. Если бы она сейчас была здесь, а не в Неаполе с Дэйвом и его вечным гольфом, она бы, наверное, велела мне остановить лодку, чтобы дать ей порыбачить в зарослях кувшинок. Плюнь на грозу, Джек.

Вообще-то я и сам был бы рад остановить эту чертову лодку, если бы не боялся, что мы выбьемся из графика. Где-то здесь Джерри удерживает Эмму и ждет меня. Но, господи Иисусе, молнии сверкают прямо вокруг нас, и в воздухе пахнет паленым, а в перерывах между ударами грома слышно шипение. Капли дождя впиваются мне в щеки. Хуан забрался обратно под брезент и сидит там, как черепаха в панцире. Иногда он высовывает руку, чтобы дать мне указание выровнять курс. Видимость не превышает сорока футов, но я не могу замедлить ход. То и дело мне приходится резко поворачивать, чтобы не налететь на змею или аллигатора. Озеро так обмельчало, что все населяющие его твари переселились поближе к середине. Проклятый Джерри! Он у меня так получит, если я выберусь живым из этой грозы.

Молния ударяет совсем близко. Хуан вскрикивает, а я инстинктивно падаю на колени и прячусь между сиденьями, но румпель из рук не выпускаю. Мы мчимся вслепую и уже через пару мгновений на что-то наталкиваемся – то ли бревно, то ли крокодил. Лодку подбрасывает, мотор выскакивает из воды, разбрызгивая вокруг грязь и водоросли. Я кидаюсь к стартеру и вырубаю мотор.

Мы внезапно оказываемся в тишине, и Хуан выглядывает из-под брезента, чтобы узнать, что случилось. На его ресницах блестят капли дождя.

– Айсберг, – хихикаю я.

– Джек, не волнуйся. Успокойся, я говорю.

В моторе небольшая вмятина, но заводится он с первой же попытки. В лодке уже дюйма на три воды, поэтому Хуан высыпает наживку из ведра и начинает вычерпывать воду. Я тем временем проверяю, как поживают в непромокаемом пакете музыка Джимми и пушка Карлы. А затем быстро подсоединяю прожектор к клеммам двенадцативольтового аккумулятора, установленного на корме.

Хуан сообщает мне, что GPS-навигатор не пострадал и что мы потеряли всего-навсего семь минут, которые можно нагнать, прибавив скорость. Озеро окутывает тьма, но худшее уже позади. Мы снова берем курс на север и движемся вперед сквозь теплую изморось. На часах пять минут девятого. Гроза отступает, и только на востоке облака покрываются оранжевыми и голубыми трещинами. По ровному пульсу молнии можно сверять курс. Тридцать одну минуту спустя из брезентового панциря вытягивается рука Хуана и велит мне остановиться.

Мы на месте.

Не успеваю я выключить мотор, как нас окружают москиты. Они голодны и бесцеремонны.

– Черт, вот что мы забыли – спрей от насекомых! – раздается голос из-под брезента.

Проходит пять минут. Затем еще пять. Я начинаю водить прожектором из стороны в сторону. Луч света разрезает тьму: москиты разлетаются в стороны, а мелкие рыбки пугаются и уходят вглубь. Я насчитываю шесть пар глаз аллигаторов, сияющих кровавым светом из островков тины.

– Где же они, черт побери?

– Успокойся.

– Спорю, мы сбились с курса в грозу.

– Черта едва, – возражает Хуан.

– Значит, с курса сбились они.

Я выключаю прожектор и жду. Вскоре я начинаю потихоньку сходить с ума от беспокойства за Эмму. Наверняка Джерри снова напрягал мозги. Он недостаточно умен для того, чтобы сделать все по намеченному плану, без вывертов. Многие бандиты этим страдают, поэтому-то нам и нужны тюрьмы.

Предчувствуя, что не все пойдет гладко, мы с Хуаном обсудили всевозможные варианты развития события и договорились, кто и что будет делать. Но сейчас, когда мы сидим посреди озера в полной темноте, все наши потрясающие идеи кажутся мне бездарными и неосуществимыми. Мы не можем узнать заранее, что предпримет Джерри, но сомневаюсь, что он будет вести себя как джентльмен. Каждый раз, когда он смотрится в зеркало, он вспоминает о нашей драке, и я ни за что не поверю, что он не хочет со мной расквитаться.

– Кажется, я что-то слышу, – прерывает мои размышления Хуан.

– Да, я тоже.

Похоже на небольшой самолет – видимо, летит низко, чтобы обойти грозу.

– Включи прожектор, Джек. Может, он ищет нас.

Я вырисовываю лучом света большую дугу, несколько раз включаю и выключаю прожектор. Шум мотора приближается. Хуан, наверное, прав – Джерри выслал разведчика.

– Видишь его? – раздается голос из-под брезента.

– Нет, может, он за облаками.

– Я не шевелюсь, – продолжает Хуан, – вдруг у них инфракрасный бинокль.

Во Флориде никого не удивишь полетом без габаритных огней, но все же это лихо. Не зря парни из таможни гордятся своими супернавороченными радарами. И вот еще одна странность: что бы там ни приближалось в нашу сторону, гудит оно как самолет, но движется слишком медленно. Самолет бы уже сто раз над нами пролетел.

Я направляю прожектор на приближающийся объект, но оказывается, что я взял слишком высоко. Тут сильный луч света освещает нашу лодку, и я отворачиваюсь, потому что мне режет глаза. Гул становится невыносимым, я отпускаю прожектор и затыкаю уши. Неожиданно мотор меняет регистр и начинает издавать что-то похожее на трах-max-max.

Теперь до меня дошло: телохранитель Клио прибыл на аэроглиссере.

Луч света ощупывает наше суденышко с носа до кормы и обратно, застывая на желтом брезенте на секунду, слишком долгую для моих расстроенных нервов. Я включаю свой прожектор и направляю его противнику в лицо. Он нагибается, но я все же успеваю заметить его серьгу и лысую макушку.

– Прекрати это, говнюк, – рявкает он.

– Джерри, брат мой, я тебя заждался.

И мы одновременно выключаем прожекторы. Характерные контуры аэроглиссера вырисовываются на розоватом горизонте – там, вдалеке, сияет огнями Палм-Бич. Я смутно различаю силуэт Джерри на сиденье перед большим пропеллером. На борту еще два человека: один стоит, один сидит – голова его скрыта капюшоном.

– Где товар? – кричит Джерри.

– Не так быстро, дурачок!

Стоящий человек кивает, и фигура в капюшоне говорит:

– Джек, это я.

Меня словно лягнул в живот бешеный мул.

– Это я, Эмма. – Явно одурманена и измучена.

– Как дела, принцесса? – слышу я собственный напряженный голос. – Все будет хорошо.

Я так трясусь, что Хуана на носу лодки, наверное, укачивает. Если я попытаюсь сейчас встать, то как пить дать упаду за борт.

– Как будем меняться? – спрашиваю я у Джерри.

– Прямо здесь. Подведи свою лодку поближе.

Господи боже мой.

Высокий человек ослабляет завязки Эмминого капюшона. Я нащупываю стартер и дергаю – один раз, потом второй, третий.

Ну ясное дело – эта херь не заводится. Свисты и хрипы мотора напоминают мне покойного Макартура Полка.

– Поторопись, – кричит Джерри.

Спокойно, Джек, не паникуй. Дерни дроссель – только не залей его бензином, ладно?

– Что за проблемы, говнюк? – Джерри находит меня лучом прожектора. Он думает, я нарочно время тяну.

Я еще два раза дергаю за шнур, и мотор, пыхтя, оживает. Я поддаю газу и направляюсь к похитителям. Что мне еще остается?

– Крутая у тебя тачка, Джерри. Плавал на таких раньше?

– Заткнись, Таггер!

– Если Клио тебя когда-нибудь уволит, вполне сможешь устроиться в резервации семинолов. Будешь возить туристов на экскурсии!

– Поцелуй меня в зад! – отвечает Джерри. Он спускается с капитанского места, но не сводит луч прожектора с моей груди. Видимо, хочет убедиться, что я не прячу за спиной очередную мороженую рептилию.

Я освещаю палубу катера и вижу, что капюшон Эммы – это холщовый мешок. Она с трудом сидит, опустив плечи и не двигаясь. А сторожит ее не кто иной, как Лореаль. Стекла его очков заляпаны москитами, а блестящая шевелюра собрана в конский хвост, понуро висящий и какой-то облезлый, – такая вот нелегкая жизнь у крутого музыкального продюсера. При других обстоятельствах я бы поглумился над ним от души. Судя по его страдальческому лицу, он бы сейчас был рад находиться в любом ином месте земного шара. Очевидно, Джерри посвятил его в свои дальнейшие планы.

Приблизившись к катеру, я опускаю прожектор, переключаю мотор на нейтралку и перехожу на нос лодки, аккуратно, чтобы не наступить на Хуана, который притаился в своем панцире. Я запускаю под брезент руку, и он вкладывает мне в нее пластиковую коробочку – жесткий диск с незаконченными творениями Джимми Стомы.

Прожектор Джерри жжет мне шею, и я знаю, что громила нависает надо мной с пистолетом в руке. Слепящий свет не дает мне поднять на него глаза.

– Давай сюда, – велит он.

– Сначала отпустите девушку.

Свет их прожектора скачет. Я уже решил, что сброшу Джерри в воду, если он попытается шагнуть на мою лодку. Они выключают свет. Когда глаза привыкают к темноте, я вижу, что Лореаль ведет Эмму под руку – ведет в мою сторону. Я не верю своим глазам.

И вот я уже помогаю ей спуститься в моторку, нежно сжимаю ее руку и шепчу, что все будет хорошо. В смутном свете, пробивающемся из-за облаков, я вижу черную повязку на лысой голове Джерри. Он нетерпеливо вертит в левой руке прожектор – значит, пистолет у него в правой. Наверное, он собирается выстрелить в нас, как только диск окажется в его жадных ручонках.

– Давай его сюда! – требует он.

Я поднимаю «товар» и, свесив руку через борт, заношу его над водой так, чтобы Джерри не смог дотянуться.

– Если эта штуковина намокнет, дело – табак, – быстро говорю я. – Диск испортится, и вы лишитесь своей песенки навсегда. – Таким кретинам все надо потри раза объяснять.

– Таггер, какого черта ты вытворяешь?

– Пистолет, Джер. Отбрось его. Как можно дальше.

– Ага, размечтался.

– Послушай, циклоп. Я считаю до пяти. Если не услышу, как твоя pistola булькнула в воду, я выбрасываю эту черную коробочку. А затем ты сможешь отправиться домой и объяснить миссис Стомарти, что случилось с ее синглом. Скажешь ей, что ты крутой парень, а крутые парни не могут расстаться со своими пушками. Уверен, она поймет.

Джерри поднимает правую руку. Над озером темно, но я все же различаю очертания ствола, нацеленного куда-то в район моего носа. В такой ситуации и обделаться не грех.

Однако я продолжаю размахивать диском над водной гладью.

– Раз, – слышу я свой голос, – два… три…

– Черт, Джерри, делай, как он говорит! – наконец-то подает голос Лореаль. – Если он кинет эту хреновину в воду – мы в полной жопе. Черт тебя дери, я не шучу.

– Послушайся приятеля, Джер. Он профи.

Телохранитель весьма неуважительно отзывается о моих предках, затем делает шаг назад и выкидывает пистолет. Судя по всплеску, пушечка была крупная.

– О'кей. Теперь давай мне гребаный товар.

Я человек слова.

– Вот, Джерри. Лови.

И я кидаю диск в сторону его коренастого силуэта. «Товар» отскакивает от его груди и падает на палубу катера. Пока Джерри и Лореаль ползают на карачках, я почитаю за лучшее смыться.

Я отступаю на корму своего утлого челна и открываю заслонку дросселя на полную.

– Джек?

– Все хорошо, Эмма. Все просто отлично.

Я сдергиваю капюшон. Эмма выглядит изможденной и обалдевшей. Испуганно улыбаясь, она вцепляется в мою руку. Из-под брезента выглядывает Хуан:

– Мы победили?

– Не совсем. – И это еще мягко сказано.

Нам никогда не уйти от аэроглиссера, если плохие ребята вздумают погнаться за нами – а это вполне вероятно. Джерри ни словом не обмолвился про компакт-диски, которые мы записали с жесткого диска Джимми. Если они появятся на какой-нибудь радиостанции одновременно с альбомом Клио, ей не поздоровится. Она особо подчеркнула, чтобы я принес эти диски на сегодняшнюю встречу, дабы она смогла их уничтожить. Я бы с удовольствием отдал их тоже, но этот кретин Джерри про них ни словом не обмолвился.

А это значит, либо он забыл, либо не собирается отпускать нас живыми с этого озера.

Хуан переползает на корму, чтобы принять штурвал и отдать мне пистолет Карлы, который он держал наготове в течение всей операции. Это был один из наших запасных планов – в случае особенно жестокого подвоха со стороны Джерри Хуан выскочит из-под брезента и всадит ему пулю между глаз. План, конечно, не самый оригинальный, но мы специально старались не усложнять себе жизнь.

Я аккуратно засовываю кольт за пояс, стараясь не пристрелить себя самого. Затем сажусь поближе к Эмме. Она вся дрожит, я обнимаю ее одной рукой за плечи, а другой направляю луч прожектора вперед, чтобы Хуан видел, куда плыть. Экран навигатора в его руке мерцает мягким зеленым светом, и все мы дружно надеемся, что он укажет нам путь обратно в бухту Эрни Бо Тампа.

Несмотря на все мои нездоровые размышления о смерти, я никогда раньше не ощущал на себе ледяное дыхание этой твари. Ни разу в жизни я не думал, что через мгновение умру. Даже когда гориллообразный Джерри мордовал меня в моей же квартире, я был скорее зол, чем напуган, – иными словами, мой инстинкт самосохранения оказался не на высоте. Сегодня, когда крупнокалиберный пистолет был нацелен мне в лицо, я выжил только благодаря банальной киношной уловке. Было это смелостью или идиотизмом, мне в любом случае открылся новый, более гибкий подход к самой идее смерти. Эмма в этом вопросе некомпетентна, а вот Анна назвала бы мое поведение огромным прорывом.

Как бы там ни было, эта передряга для меня еще не закончилась. И не только для меня – для всех нас.

– Джек, Джек! Смотри! – Хуан показывает куда-то вперед. Эмма замирает в моих объятиях. По левому борту к нам стремительно приближается другой источник света – аэроглиссер, он идет наперехват. Я тут же выключаю прожектор и лихорадочно нащупываю пистолет. Я велю Хуану не снижать скорость, что бы ни случилось.

Джерри-горилла куда коварней, чем я предполагал. Он сделал большой круг, чтобы подойти к нам с подветренной стороны, и когда мы услышали шум катера, прятаться уже было слишком поздно. И он не собирается изрешетить нас пулями – это может вызвать ненужные подозрения. Он просто переедет нашу моторку, и все будет выглядеть как банальный несчастный случай. А если полиция что и заподозрит, до правды они все равно не докопаются.

На озере было темно, наверное, они на что-то налетели…

Прожектор неистово шарит туда-сюда: мальчики ищут нас в темноте. Мы прячемся на дне лодки. Хуан тяжело дышит, пальцы Эммы впиваются мне в ногу. Мы идем на полной скорости – опасная затея в темноте. Если мы снова налетим на бревно – конец игре в догонялки.

– Черт, – доносится до меня шепот Хуана. – Джек! Они…

Его слова тонут в нарастающем гуле. Я оборачиваюсь и вижу, что катер пристроился нам в кильватер всего в пятидесяти ярдах позади. Лореаль возвышается на носу и направляет луч прожектора Хуану в затылок, и вокруг головы моего друга сияет непрошеный нимб. При таком освещении я не могу разглядеть Джерри на капитанском насесте, но он, без сомнения, отлично видит нас.

Расстояние между нами сокращается с тошнотворной неотвратимостью: оснащенный громадным пропеллером, катер двигается почти в два раза быстрее нашей маленькой лодки. Кроме того, он раза в два шире и, наверное, раза в три тяжелее, чем наше суденышко. На скорости пятьдесят миль в час он расплющит нас в подобие листа кувшинки. Мы или погибнем от удара, или утонем, тщетно взывая о помощи.

В любом случае, когда до нас доберутся аллигаторы, нам уже будет все равно.

Хуан хватает меня за руку и с досадой показывает на наш мотор. Винт облеплен водорослями, и скорость стабильно падает. А Джерри берет свой смертоносный курс на наш хлипкий транец.

– Хватай Эмму, – говорит мне Хуан, – и прыгай.

– Думаю, это плохая идея.

– Джек, прошу тебя! – говорит Эмма тем же самым тоном, что она обращается ко мне в редакции, когда я становлюсь невыносимым.

– Всем лечь! – кричу я неожиданно для себя самого и встаю в полный рост, как свежевкопанный столб. Обеими руками я сжимаю кольт Карлы, руки вытянуты вперед – точь-в-точь как копы показывали мне тогда в тире. Лореаль светит прожектором прямо мне в лицо, я прищуриваюсь. Катер рвется вперед, оглушая нас нарастающим тяжелым гулом, как приближающийся локомотив. Когда между нами остается порядка ста футов, я начинаю стрелять; кольт дергается у меня в руках. Шанс, что я действительно пристрелю этих уродов из 38-миллиметрового ствола, достаточно скромен, но Лореаль, видимо, серьезно отнесся к моим намерениям. Парни на катере что-то тревожно кричат, и луч их прожектора начинает вращаться как бешеный. Наш мотор резко сбавляет обороты, потом раздается громкое шипение.

Наша лодка остановилась. Мотор сдох. Я кидаюсь на Эмму и закрываю ее своим телом, а Хуан прыгает за борт.

Но вместо хруста и скрежета мы слышим несколько громких всплесков, и мотор катера начинает стихать. Затем раздается бульканье – и наступает тишина.

Я шепотом спрашиваю Эмму, все ли с ней в порядке.

– Да, но я очень хочу пить. И я устала. – Голос у нее сонный и какой-то бесцветный, как будто из другой галактики. Должно быть, они вкололи ей лошадиную дозу транквилизатора. Я наспех устраиваю ей постель из брезента и укладываю спать прямо на палубе. Тем временем, словно большая выдра, из воды появляется Хуан. Он молча снимает водоросли с мотора, а я присобачиваю прожектор к аккумулятору.

Найти потерпевший крушение катер не составляет труда – устремив нос к небу, он покоится в зарослях камыша. Выстрелы, должно быть, заставили Джерри резко крутануть руль, а плоскодонные скоростные суда не предназначены для таких маневров. Злую шутку с Джерри сыграло и отсутствие одного глаза – он, скорее всего, не сумел верно оценить расстояние. Катер бешено завращался и в конце концов опрокинулся назад, застряв кормой в грязи.

Думаю, когда судно начало вращаться, Джерри выбросило за борт. Он, наверное, сидел в камышах, очумело озираясь, а тут – бац! – катер переворачивается и падает прямо на него, и пропеллер так и вращается. Так что голова его сейчас где-то на пути в Пахоки.

Следом за ним – правда, не так быстро – на тот свет отправился Лореаль. Он упал на раму капитанского мостика, и, к несчастью, его роскошный конский хвост свесился через заградительную решетку. Волосы, очевидно, намотались на пропеллер, который продолжал вращаться, немилосердно заставляя Лореаля выписывать идеальные круги лицом по металлической раме, пока продюсер от бога не распрощался со своим скальпом. Теперь остатки его шевелюры мокрым рыжим веником свисают с лопасти.

Какая страшная авария! Несчастный случай. Два любителя покататься с ветерком перевернулись на украденном катере.

На озере было темно, наверное, они на что-то налетели…

Я ловлю спокойное дыхание Эммы – она уснула в наступившей тишине. Я слышу, как Хуан прихлопнул москита. Я перегибаюсь через борт и как можно тише блюю.

– Поздновато уже, – замечает Хуан.

– Может, я в кого-то из них попал.

– Да, Джек. А еще, может, когда-нибудь хомяки станут петь в опере.

– Плохой из меня стрелок.

– Да, но результативный.

Неподалеку от тела Джерри, на илистом дне озера, мой прожектор высвечивает черную коробочку размером чуть больше аудиокассеты.

Вдову Джимми Стомы ждет глубокое разочарование.

29

Мы с Эммой не вылезаем из постели до полудня. Хуан звонит узнать, как мы.

– То, что случилось на озере, было ужасно. – Его голос звучит устало, но твердо. – Эти парни получили по заслугам, Джек.

– Не буду спорить. Но господи, какая мясорубка.

– Значит, теперь будешь спать при свете. Добро пожаловать в клуб, – говорит он. – Как Эмма? Я, собственно, за этим и звоню.

– Эмма сильная.

Больше того – она настояла на том, чтобы приготовить «завтрак лесоруба»: омлет, оладьи, сосиски, грейпфрут и тосты. Я вешаю трубку как раз вовремя, чтобы убраться с ее пути – она носится по кухне в моей футболке с «Ягуарами». И ногти на ее ногах цвета свежей мяты.

Она храбро пересказывает мне детали похищения. Джерри и Лореаль крутились у моего дома в ту ночь, когда я вернулся из Лос-Анджелеса, а на следующее утро они проследили за Эммой от блинной до ее квартиры. Она полагает, они проникли внутрь через парадную дверь (Эмма забыла ее запереть, после того как впустила кошку). Они ждали, пока она собиралась на работу, а когда она вышла из спальни, накинули ей мешок на голову. Ее заставили выпить снотворное, потом сунули в багажник и отвезли в неизвестное место – судя по запаху моющего средства, это был дешевый мотель, добавляет она. Там ее держали тридцать часов, а затем снова дали снотворное, отвезли на озеро и посадили на борт катера. Она так и не увидела лиц своих похитителей, и они ни разу не упомянули при ней имени Клио Рио.

Иными словами, как я и думал, нам не удастся обвинить вдову в похищении. После того, что случилось прошлой ночью, полиция об этом преступлении все равно никогда не узнает. Миссис Стомарти все сойдет с рук, только вот песни умершего мужа ей не видать.

Что ж, я это переживу. У меня есть Эмма.

Пока жарится омлет, она заключает меня в пылкие объятия.

– С этого момента запрещаю тебе даже прикасаться к огнестрельному оружию, – подначивает она.

– Я же тебе говорил, что терпеть не могу эти штуки.

– Насколько я помню, прошлой ночью ты обращался с одной из них довольно лихо.

– Угу. Хорошо, что пальцы себе не отстрелил.

– Но ты спас нам жизнь. Не забывай об этом, Джек.

Я не рассказал Эмме, что случилось с Джерри и Лореалем. Когда мы с Хуаном их нашли, она пребывала в стране грез.

– Катер твоих похитителей перевернулся, и они погибли.

После тревожной паузы Эмма спрашивает:

– Ты уверен?

– Ты когда-нибудь слышала выражение «тупая травма»? Так вот, с ними случилось прямо противоположное.

– Может, надо позвонить в полицию?

– И что мы им скажем? «Здравствуйте, плохие парни хотели нас убить, чтобы скрыть кражу поп-песни, но в итоге откинулись сами»? Копы мигом упакуют нас в смирительные рубашки и отправят в психиатрическое отделение «Милосердия».

Завтрак продолжается в тишине. Эмма не злится – она поглощена своими мыслями. Она пережила кошмарное приключение, которое придется скрывать всю жизнь – с этим не очень-то легко смириться.

Да, так все и должно быть. Не было никакого похищения. Никакой встречи на озере. Никакой погони с летальным исходом.

Наконец она говорит:

– Но что, если кто-нибудь узнает…

– Нереально. Это был несчастный случай. Плохая погода и нулевая видимость.

– Ясно.

На кухонном столе лежит свежий номер «Юнион-Реджистер», и мне почему-то не хочется смотреть на первую полосу. Но Эмма разворачивает газету и тут же замечает заголовок.

– Что? Почему ты не сказал?

– Я ждал, пока снотворное перестанет действовать.

Она взволнованно цепляет на нос очки и кладет газету поверх тарелок.

– Ну естественно – Старина Полк все-таки умер, а меня не было на рабочем месте, чтобы отредактировать статью.

– Читай вслух, – прошу я.

Она бросает на меня озорной взгляд:

– Еще чего изволите?

– Пожалуйста.

И она начинает читать:

Человек, который стоял у истоков «Юнион-Реджистер» и руководил ею почти четыре десятка лет, скончался в пятницу после продолжительной болезни. Макартуру Полку было 88 лет.

Уважаемый член общества и страстный филантроп. Полк умер в своем доме в Силвер-Бич. Его жена Эллен была с ним до самого конца. Друзья семьи сообщают, что супруги играли в китайские шашки, когда случилась эта трагедия.

Несмотря на то что в последнее время здоровье его угасало, Полк активно интересовался делами нашей газеты, перешедшей ему в наследство от отца.

В интервью, которое мы взяли у него неделю назад в больнице «Милосердие», он сказал: «Нет чести большей, чем издавать ежедневную газету, и большей ответственности, чем нести людям правду, пусть даже часто она бывает не так уж приятна».

Эмма поднимает глаза:

– Он действительно так сказал?

– Слово в слово. А цитата молодого Рэйса Мэггада попала на первую полосу?

– Если нет, кто-то останется без работы. – И Эмма продолжает:

Упрямец и мечтатель, Полк превратил «Юнион-Реджистер» из обычной провинциальной газеты в удостоенное многочисленных наград динамичное издание, тираж которого постоянно растет и на данный момент составляет 82 500 в рабочие дни и около 91 000 в выходные.

«Мы сделали первоклассную газету, – сказал он. – Совесть общества».

Единственный сын основателя «Юнион-Реджистер» Форда Полка, молодой паренек Мак пришел в редакцию сразу после колледжа, начал с клерка, но постепенно поднялся по карьерной лестнице до главного редактора.

Когда его отец неожиданно отошел от дел, чтобы заняться разведением карликовых норок, Полк занял его место во главе «Юнион-Реджистер». Он эффективно руководил газетой вплоть до 1997 года, когда продал ее издательской группе «Мэггад-Фист» за 47 миллионов долларов.

«Макартур Полк был мне вторым отцом, – сказал нашему корреспонденту Рэйс Мэггад III, президент и председатель совета директоров „Мэггад-Фист“. – Учителем, другом и вдохновителем».

Тут Эмма не выдерживает и восклицает:

– Вот лицемерная скотина!

Старина Полк наверняка повеселился бы от души.

– А в остальном ему бы наверняка понравилась твоя статья, – говорит Эмма. – Отличная работа, Джек, учитывая отвлекающие факторы.

– Ты это о чем? – Статья не так уж плоха, но это же не мой стиль. «Страстный филантроп»? Я вас умоляю!

– Я хочу сказать, – поясняет Эмма, – что тебе, вероятно, вчера было трудно сосредоточиться на статье – ты ведь ждал звонка от костоломов Клио.

– Но я не писал эту статью, Эмма. Посмотри на подпись.

– Я смотрю на подпись.

Я выхватываю передовицу у нее из рук.

Возмутительно. Ну Аксакал, ну трусливый плут, да у него совесть распадается на куски, как бампер такси в Тихуане! Он прилепил мое имя на некролог Старины Полка!

– Да ее Эван написал, – протестую я, размахивая газетой у Эммы перед носом. – Пока мы с Хуаном болтались на озере.

– Вот сейчас не поняла.

– Все просто. Мэггаддал указание, чтобы некролог поручили мне. Аксакал побоялся его огорчить и подписал статью моим именем. Вот как он обошелся с честным работягой Эваном – лишил парня первой полосы.

– Некрасиво получается, – соглашается Эмма.

Я пробегаю глазами конец статьи. И под последним абзацем нахожу мелкие буковки курсивом: При участии стажера Эвана Ричардса.

Я чувствую себя беспомощным, на душе погано. Эмма в таком же состоянии.

– Хочешь, я прочитаю до конца? – робко спрашивает она.

– Только не вслух, я тебя очень прошу.

Еще одна знаменательная веха в карьере Джека Таггера-младшего. Наконец-то я вернулся на первую полосу, одно плохо – статью написал не я.

Вскоре мне позвонит Чарлз Чикл и спросит, что я решил насчет непыльной работенки в трастовом фонде, но сейчас меня не радует даже перспектива получать деньги за издевательство над Рэйсом Мэггадом III. То, что случилось с Эваном, – отвратительно; я терпеть не могу, когда натягивают журналистов.

Эмма пытается меня успокоить: говорит, что парень сварганил некролог из моих заметок, вырезок и интервью.

– Можно сказать, он внес редакторскую правку, – говорит она. – А основную работу все равно проделал ты.

– Не выйдет, Эмма. – Я тянусь к телефону. – У Эвана есть прямой номер?

Он отвечает после третьего звонка – уже хорошо. Я знавал стажеров, которые на его месте давно бы уже повесились от отчаяния.

– Привет, Джек, – спокойно говорит он.

Я с места в карьер разражаюсь яростной, полной негодования обличительной речью в адрес нечистоплотных бесхребетных редакторов, которую Эван обрывает на полуслове, чтобы сообщить мне, что он вовсе не является пострадавшей стороной. Некролог Макартура Полка написал не он.

– У меня не пошло, – признается Эван. – Аксакал мне помог. Он забрал весь твой материал и состряпал статью где-то за двадцать минут до сдачи в набор.

– Понятно.

Эван все извиняется. Он действует мне на нервы, как скулящая чихуахуа.

– Как только ты мне сказал, что некролог пойдет на первую полосу, – изливает душу Эван, – у меня башку словно заклинило. Я виноват, Джек, я знаю.

– Расслабься. Я сам виноват. Нечего было перекладывать на тебя свою работу.

– Как думаешь, что сделает Эмма?

– Тебе? Ничего, – успокаиваю я. – Вот мне достанется не по-детски.

– Да? – нервно спрашивает парень.

– О, иногда она просто животное. Я ее боюсь.

Эмма с любопытством выглядывает из-за газеты:

– Кто животное?

– Увидимся в понедельник, – говорю я Эвану и с улыбкой вешаю трубку.

Очередной телефонный звонок снова застает нас в постели. Голова Эммы покоится на моей груди, и вставать я не собираюсь. Точка.

Срабатывает автоответчик. Это Карла Кандилла. Быстрым шепотом она докладывает:

– Дерек это сделал! Зачитал «Оду кареглазой Богине»! Если б ты знал, какое это, блин, дерьмо, Джек!

Она звонит по сотовому со свадьбы Анны, а я ведь о ней уже почти забыл!

– Он полчаса ее читал, – продолжает Карла. – И мне пришлось постоянно бегать в туалет, как будто у меня недержание. Я записала пару строк, чтобы ты поржал.

Эмма прижимается ко мне:

– Джек, кто это звонит?

– Дочь моей старой подруги. Это у нее я одалживал кольт. – Который теперь покоится на дне озера Окичоби, куда я зашвырнул его прошлой ночью.

– Зацени вот это, – говорит Карла. – «И сердце тает всякий раз, когда ты смотришь на меня глазами карими. В моей душе порхают птички, словно парии».

– Ого, – вырывается у Эммы.

– И это пишет автор бестселлеров. – Я счел, что обязан сделать публичное заявление. Но по крайней мере он написал для нее поэму – меня и на это не хватало.

– Только представь – птички в его душе! – хихикает Карла, а потом серьезно добавляет: – Как бы там ни было, мама шикарно выглядит, да и шампанского тут хоть залейся, так что, думаю, я выживу. На самом деле я звоню, чтобы убедиться, что ты, типа, в порядке после этого твоего ночного приключения. И надеюсь, с твоей подружкой тоже все о'кей. Когда-нибудь я подпою тебя и выспрошу подробности. А кстати, чуть не забыла: с днем рождения, Черный Джек!

О господи, точно!

Эмма поднимает голову:

– У тебя сегодня день рождения? Почему ты ничего не сказал?

– Как-то выскочило из головы. – Невероятно, но факт. Эмма щелкает пальцами:

– Напомни, сколько тебе стукнуло?

– Сорок семь.

До свидания, мистер Кеннеди. Здравствуйте, мистер Керуак. Думаю, это закончится только вместе со мной.

Эмма выскакивает из постели:

– Вставай, ты, старый греховодник. Идем по магазинам!

В этот раз я провел в супермаркете больше времени, чем за последние десять лет. Эмма была полна энтузиазма: ей нравятся дни рождения. Она купила мне новый альбом Нила Янга,[133] две пары потертых джинсов и бутылку мужского пар-фюма – «Это хит сезона, Джек». Затем она вознамерилась сводить меня в кино: «Никаких возражений, Джек». Показывали экшн-римейк телевизионного сериала «Перекресток женских судеб» с Дрю Бэрримор, Шарлиз Терон и Кэтрин Зета-Джонс; они играют трех красавиц сестер, которые живут на железнодорожной товарной станции в сельской местности.[134] В старом телесериале с девушками еженедельно происходили смешные истории с участием их непутевых родственничков и прочих колоритных персонажей, которые приезжали в деревню поездом и им же отбывали в неизвестном направлении. А в киноверсии эти три сестры были агентами Моссада, работающими под прикрытием. Мне показалось, что сюжет продуман недостаточно.

Когда мы с Эммой возвращаемся домой, на пороге нас ждет небольшая коробка в упаковке «ФедЭкс». Подарок от матери – первое издание «Пурпурных всадников» Зейна Грея.[135] Представить себе не могу, где она его откопала, но безумно приятно! У меня целая полка отведена под книги, которые мама подарила мне на день рождения. В Зейне Грее спрятана открытка – и длинный коричневый конверт. Почему-то первым я открываю его.

Внутри ксерокопия некролога моего отца.

С тех самых пор как мать призналась мне, что читала его, я все время придумывал содержание. Далеко не каждый удостаивается некролога в газете, и я все гадал, что же такого сотворил Джек Таггер-старший, после того как бросил нас с матерью. Возможно, он стал обожаемым педагогом по саксофону, борцом за права рабочих или вздорным политиком в маленьком городке. Возможно, он изобрел что-нибудь потрясающее, какое-нибудь хитроумное приспособление, взятое на вооружение всем человечеством, включая его брошенного в младенчестве тезку, – например, машинку для стрижки волос в носу или полистироловые шарики.

Меня страшила гаденькая вероятность, что мой отец удостоился некролога не по совокупности своих добрых деяний, а из-за какой-нибудь грязной истории, скандала или крупного мошенничества. Бруно Гауптманна[136] тоже проводили в последний путь с шумом, но я сомневаюсь, что его семья оставила себе на память газетные вырезки. Мне самому доводилось писать некрологи местных подонков, публикация которых вызывала вздохи облегчения у читателей. Люди обычно радуются избавлению от паршивых овец, и я старался свыкнуться с мыслью, что мой отец, вполне вероятно, был именно такой овцой.

Но оказалось, что он не был ни злодеем, ни столпом общества. Он был просто маленьким, безобидным человеком.

Его некролог напечатали в «Ки-Уэст Ситизен» 12 марта 1973 года. Это объясняет, почему я не нашел его в Интернете – большинство газет перешли на электронные архивы в конце семидесятых – начале восьмидесятых годов. А мои телефонные звонки не дали результатов, потому что мама никогда не жила в Ки-Уэст, и, следовательно, я не звонил в тамошние газеты.

Заголовок гласит:

Местный актер погиб при падении с дерева

Эмма, пристально наблюдающая за мной из кресла напротив, спрашивает:

– Что там?

Это очень странное ощущение – читать про смерть собственного отца, которого абсолютно не помнишь. Мне немного стыдно, что я не испытываю грусти, хотя, по правде говоря, я его совсем не знал. От него осталась одна несчастная фотография.

– Читай вслух, Джек.

– Шутишь?

– Нет. Око за око, – говорит она.

Да пожалуйста. Я прочищаю горло и начинаю:

Известный в Ки-Уэст уличный актер погиб утром в понедельник в результате несчастного случая неподалеку от Мэллори-сквер.

По словам полиции, Джек Таггер, известный местным жителям как «Жонглер Джек», погиб при падении с дерева. Смерть наступила мгновенно.

Таггер прогуливался с друзьями, когда заметил енота, сидящего на верхушке старого дерева авокадо на Уайтхэд-стрит. По словам очевидцев, он полез по стволу вверх, крича: «Я первый его увидел!»

Но под весом Таггера одна из веток дерева сломалась, и он упал головой на тротуар с высоты около тридцати футов.

Несчастный случай произошел около 2:30 ночи. По словам полиции, Таггер, вероятно, находился в состоянии алкогольного опьянения.

Эмма заявляет, что я все это придумал.

Плохая новость: мой старик был бухающим дуриком. Хорошая новость: несомненно, шоу-бизнес у меня в крови.

И я продолжаю чтение:

Таггер был хорошо известен всем завсегдатаям набережной з Старом городе. Он похвалялся, что может жонглировать чем угодно и, к немалому удовольствию туристов, часто подтверждал свои слова на практике. Он жонглировал винными бутылками, горящими факелами, морскими ракушками, кактусами и даже животными.

В прошлом году он представил публике свое новое шоу – жонглирование четырьмя говорящими какаду. Птицы декламировали знаменитые отрывки из Шекспира, Чехова и Теннесси Уильямса, почетного гражданина нашего города.

Сам Уильяме как-то заметил: «Попугаи Джека читают „Трамвай „Желание““ лучше, чем половина актеров, что я видел».

Тут Эмма не выдерживает:

– Все, хватит. Остановись.

– Нет уж, пожалуйста, дай мне закончить.

– Это твой отец? По правде?

– Был.

Рядом с некрологом напечатана черно-белая фотография Таггера-старшего: он жонглирует на пристани поплавками для ловушек на омаров. На нем соломенная шляпа с широкими полями и солнечные очки с квадратными стеклами – но его улыбку я узнаю сразу же. Это улыбка из моих снов.

И я продолжаю:

Таггер приехал в Ки-Уэст три года назад, о его предшествующей жизни известно немногое. Как и многие другие бродячие актеры на острове, днем он подрабатывал где придется, а вечером давал представление на Мэллори-сквер.

«Этот пройдоха любил позабавиться. С ним было весело»,

– сказал Сэмюэль «Змеиная глотка» Проктер, местный шпагоглотатель, который однажды работал с Таггером на судне для ловли омаров.

В полицию Ки-Уэст Таггер попадал дважды за хранение марихуаны и один раз – за вождение мопеда в состоянии наркотического опьянения.

В настоящее время ведутся приготовления к похоронам. Церемония проводов жонглера в последний путь состоится в доках Мэллори-сквер в среду. На момент смерти ему исполнилось 46 лет.

Сорок шесть лет на момент смерти.

Черт, едва пронесло.

– Ты в порядке? – спрашивает Эмма.

Я протягиваю ей некролог, беру материнскую открытку и читаю задорную надпись:

С 47-м днем рождения, Джек! (Видишь, у тебя получилось!) С любовью, мама.

30

В газетном киоске я отыскал «Палм-Бич Пост», который теперь и читаю за стойкой в кафе. В разделе местных новостей – статья про аварию аэроглиссера и фотография перевернутого судна, торчащего посреди озера. Один из погибших еще не опознан, а второй – Фредерик Джозеф Молтер, звукоинженер из Санта-Моники, Калифорния. Также известный как Лореаль. Ему было двадцать девять, столько же, сколько Хэнку Уильямсу,[137] когда тот умер. Думаю, телохранителя Клио в конце концов опознают по отпечаткам пальцев, фотография тут не поможет.

Иногда перед глазами вспыхивают кадры, я вновь вижу эту жуткую сцену: Джерри сидит без головы в зарослях камыша, а Лореаль, тоже мертвее некуда, лежит без скальпа и смотрит в небо немигающими глазами. Хуан говорит, что людям не дано забыть такое – это цена выживания.

Из статьи я узнаю, что разбившийся катер был украден из оленьего заповедника в Палмдейле. Местный смотритель заявляет, что, очевидно, парни охотились на крокодилов, но их застигло ненастье и они перевернулись на большой скорости. Заряженный пистолет 22-го калибра – излюбленное оружие браконьеров – был найден в куртке молодого Фредди Молтера. Трусливый засранец!

Далее «Пост» пишет, что полиция продолжает расследование двух смертей, но не считает, что происшествие носит криминальный характер. Отсутствие на катере дыр 38-го калибра подтверждает мое полное неумение обращаться с дамским кольтом.

– Привет, незнакомец!

Это Дженет Траш. Я обнимаю ее и веду к столику в углу.

– Ты меня до смерти напугала, – шепчу я ей на ухо.

– Глупенький, – смеется она. – Просто надо иногда проверять автоответчик. – На ней ярко-зеленый топ, короткие цветастые шорты и серьги из блесны на лосося. Кожа на носу облезает, а пепельные волосы она выкрасила в рыжий.

– Хочешь узнать, что случилось?

– Да еще бы!

– Ну, все началось вроде в пятницу. В тот день, когда мы с тобой говорили про Джимми и его завещание. Короче, в тот вечер я как раз готовилась к работе – эй, можно мне круассан и булочку? И еще кофе было бы неплохо.

Я машу официантке, чтобы Дженет могла сделать заказ.

– Короче, одеваюсь я для работы…

– Стрип-камера Дженет…

– Именно. Стою я в ванной, надеваю спецназовский прикид… и тут начинается ад кромешный. Распахивается входная дверь, и я слышу голоса, мужские голоса, и эти парни начинают разносить мой дом. А я не знаю, прятаться мне или в окно сигать.

– Они знали, что ты дома?

– Не думаю, что это их волновало, Джек. Им было плевать, – отвечает она. – Итак, я сижу в туалете, чуть не об-сираюсь от страха – прости за грубое слово – и слушаю, как они крушат мои лампы. И, клянусь богом, я просто с катушек слетела. Точно тебе говорю, словно бес в меня вселился… эти чертовы лампы мне стоили недельной выручки. Поэтому я нацепила черную шапку с дырками и вломилась в комнату со своей пластиковой винтовкой за девять долларов. «Полиция! Полиция! Вы арестованы!» И эти двое, они струсили. Вылупились на мой прикид – и ка-а-ак дали деру!

– Ты их узнала? – спрашиваю я.

Официантка приносит круассаны, и Дженет умолкает, чтобы подкрепиться.

– Никогда раньше их не видела. Один был лысый и с пиратской повязкой на глазу. А второй – высокий и с веснушками.

– С длинными волосами?

– До задницы. Когда я его только увидела, подумала, что это баба. Он ломал мой компьютер, прикинь, Джек, эти уроды распотрошили мой компьютер. Понятия не имею, на кой он им сдался.

– Через минуту я тебе объясню.

– Так вот, они давай чесать, будто им яйца подпалили…

– А потом?…

Дженет снова берет тайм-аут, чтобы заняться булочкой с черникой.

– Они разворотили мою тачку. Поэтому за мной приехала подруга. И с тех пор я торчала в Лодердейле, маялась от безделья…

– Это ты звонила шерифу и просила не высылать никого к твоему дому?

Она виновато кивает:

– Я вспомнила, что у меня под матрасом трава припрятана. Я знала, что копы ее найдут, а зачем мне неприятности? Поэтому я скормила им историю «мой приятель немного покуролесил, но все в порядке, поэтому, пожалуйста, не высылайте наряд».

– Что ж, твоя затея сработала.

– Помнишь, я говорила про «Монастырь», про девчонок, которые одеваются перед камерой монашками? Это они меня приютили. Честно сказать, Джек, я боялась возвращаться домой.

– А хочешь знать, что испугало меня? Кровь на ковре, Дженет. Что там, черт возьми, случилось?

– Я наступила на разбитую лампочку, вот что. – Она задирает длинную ногу на столик, сбрасывает сандалию и демонстрирует грязную повязку на ступне. – Они побили мои прожекторы, и стекло валялось по всей комнате. Кровища фонтаном хлестала.

Официантка с кофе замерла около нашего столика, недовольно косясь на замызганные бинты.

– Швы накладывали? – вежливо интересуюсь я.

– Семь, – отвечает Дженет. – Ничего страшного.

– Большой лысый дядька – это был телохранитель Клио. А длинноволосый – ее так называемый продюсер.

Дженет громко вскрикивает:

– У этой шлюшки еще и телохранитель! – Она убирает ногу со стола. – Зачем они ко мне вломились? Что им было нужно?

– Музыка твоего брата. – Я жестом прошу у официантки счет. – Последний альбом Джимми.

– Быть не может! – Дженет гневно выпрямляется на стуле. – Да ну. Этого не может быть.

– Не беспокойся. Они уже покойники.

– Если бы.

Я подталкиваю к ней газету и тыкаю пальцем в заголовок статьи под фотографией: «Прогулка на краденом катере обернулась катастрофой». Дженет делает большие глаза.

– Давай-ка, – говорю я, – прокатимся.

* * *

Некоторые подробности этой истории вполне могут остаться в тайне. Например, Дженет не обязательно знать, что Эмму похищали или что я стрелял в Джерри и Лореаля.

Но я рассказываю ей достаточно, чтобы она могла представить себе картину.

– Им нужен был мастер-диск со всей музыкой, что Джимми написал на островах. Он был спрятан на яхте, мы нашли его после убийства Джея Бернса.

– И Джей в этом замешан?

– В том, что касается пиратства, – да. Про все остальное не знаю.

– Его «лучший друг», – язвительно говорит Дженет. – Что за люди! Но зачем они его убили?

– Он струсил.

– А что это за «несчастный случай»? – Она постукивает пальцем по фотографии в газете.

– Я сказал Клио Рио, что мастер-диск у меня. Мы договорились махнуться. Парни плыли на встречу со мной на этом катере, но перевернулись.

– А на что менялись?

– Это личное. Они у меня кое-что украли.

Мы ездим по улицам в моем «мустанге», потому что многолюдное кафе – не лучшее место, чтобы говорить об убийстве.

– Поверить не могу, что они стреляли в Тито. Срань господня! – говорит Дженет.

– Они думали, что у него есть копия жесткого диска. На этой компьютерной примочке твой брат хранил все песни со своего альбома. Они считали, что у тебя есть копия. Поэтому и влезли в твой дом.

– Это просто какое-то безумие. Бред.

– Это Клио, – возражаю я.

– Но зачем ей песни Джимми? У нее уже есть один идиотский хит. – Дженет смотрит в окно, качая головой, и вполголоса прибавляет: – Дурдом.

Я спрашиваю ее, была ли она хоть раз в студии на Эксуме, когда Джимми записывал музыку.

– Твой брат играл тебе хоть одну из новых песен?

– Очень давно, – отвечает она. – Он написал ее для одной девицы – она бросила его ради парня из «Рамоунз».[138]

– А как называлась та песня?

– Черт, дай подумать. Джимми написал тогда всего пару строчек. В основном мурлыкал и бренчал на гитаре.

– А ты узнаешь ее, если услышишь?

– Не знаю. Помню, песня мне понравилась, но с тех пор уже года три прошло. А может, и больше.

Я ставлю диск с «Сердцем на мели» в магнитолу и прибавляю звук. Дженет с любопытством слушает. Через восемь аккордов велит:

– Останови машину!

Чтобы выполнить ее просьбу, я совершаю пару опасных маневров, поскольку мы едем по шоссе в среднем ряду.

– Джек, давай же! – Она стучит кулаками по приборной панели.

Мигая фарами, я протискиваюсь в дыру размером с «фиат» между двумя тачками с восемнадцатидюймовыми колесами. Я беру курс на обочину дороги. Мои выкрутасы заставляют дородного байкера и смуглолицего бизнесмена на «линкольне» выразить все, что они обо мне думают, с помощью одного-единственного пальца. Я останавливаю машину. Дженет судорожно жмет на кнопки магнитолы.

– Поставь снова! Я хочу послушать еще раз! – требует она, в ее глазах стоят слезы. – Где эта чертова кнопка?

– Успокойся. Дыши глубже.

Я включаю диск заново и беру ее руки в свои. Мы слушаем песню ее брата еще раз. Дженет возмущается:

– Но ведь так называется альбом Клио – «Сердце на мели»? Что же это такое?

– Джимми эту песню тебе играл?

– Да, Джек. Эту самую. У нее еще не было названия, но я помню, как он хотел ее назвать.

– Как?

– «Ах ты, стерва, Кейт».

Обзавидуйся, Гершвин.

– Так звали ту девицу, что его бросила, – говорит Дженет. Она показывает пальцем на динамик: – «Сердце на мели, мое сердце на мели»? Когда Джимми мне ее играл, там было «Ах ты, стерва, Кейт. Ты паршивая свинья».

– Пожалуй, новый вариант мне нравится больше.

– Ладно тебе придираться, Джек. Он же еще не закончил.

И то верно. Песня Пола Маккартни под названием «Яичница» в итоге стала «Вчера»[139] – самой известной композицией в истории музыки. Хотя стихотворный размер у строчек «ахты, стерва, Кейт» и «сердце на мели» совпадает, я сомневаюсь, что происхождение композиций Джимми обречено на включение в поп-фольклор. В любом случае музыка закончилась, и Дженет снова собирается расплакаться.

– Такая красивая песня получилась, – говорит она.

– Помнишь, ты все удивлялась, зачем это Клио понадобилось убивать твоего брата? Вот это и есть причина. Ей нужен был новый хит, и она решила заполучить эту песню.

– А Джимми не соглашался ее отдать.

– Приз в студию. – Я вывожу «мустанг» обратно на дорогу. – Однако вот в чем засада: я не могу ничего доказать.

Помимо Клио, все, кому известна правда, мертвы: и Джей Бернс, и два придурка, которые были на катере. Тито жив, но от него мало толку. Он даже не присутствовал на записи песен в студии.

– Выходит, тебе не с чем идти к копам? – мрачно переспрашивает Дженет.

– Боюсь, что так.

– И ты ничего не можешь написать в своей газете?

Да, это еще одна горькая правда.

Мы едем обратно в кафе. Дженет спрятала покрасневшие глаза за темными очками. Музыку она давно выключила. Я спрашиваю, что она обо всем этом думает.

– Я никак не возьму в толк, как Клио это провернула?

– Наверное, мы уже никогда не узнаем.

– А ты можешь хотя бы предположить – то есть ты же писал раньше про такие вещи, да? Убийства и все такое.

По правде говоря, я сам долго искал ответ на этот вопрос.

– Думаю, она его напоила или подсыпала ему какую-нибудь дрянь, чтобы он отрубился под водой.

Отправным моментом моей теории является рыбная похлебка.

После разговора со мной Клио, должно быть, поняла, что ее история небезупречна. Именно поэтому, пересказывая ее для «Нью-Йорк Таймс», она решила все немного приукрасить и сказала, что Джимми отравился похлебкой и что она умоляла его не нырять. Ясно, что она пыталась прикрыть тылы на тот случай, если кто-то потребует законного вскрытия. Она хотела, чтобы все думали, будто она пыталась отговорить мужа от погружения, – тогда ее не станут подозревать в убийстве. Но после кремации вдова Стомарти больше ни разу не упомянула ни тухлую рыбу, ни свое липовое предчувствие.

Дженет почти неслышно произносит:

– Надеюсь, ему не было больно. Что бы уж там ни случилось.

– Я тоже надеюсь.

У дверей кафе она показывает мне на спортивный «мерседес» с откидным верхом:

– Ракель дала мне тачку, пока моя «миата» в ремонте. Ракель – монахиня. – Губы Дженет против ее воли расползаются в улыбке. – Я хочу сказать, стриптизерша, изображает монахиню. Но они мне очень помогли, правда, Джек.

– Попроси их помолиться за меня. – Я перегибаюсь через сиденье и чмокаю ее в щеку.

– Можно мне еще раз послушать песню? Она ведь просто супер, правда?

– Ага, и на стереосистеме в монастырском автомобиле за шестьдесят тысяч баксов она будет звучать еще лучше.

Я вынимаю диск из магнитолы и отдаю его Дженет. А затем достаю с заднего сиденья пакет, в котором лежит копия жесткого диска.

– Здесь все, что он написал для альбома, – говорю я сестре Джимми. – Теперь это твое.

– А как же Клио?

– С сегодняшнего дня Клио начинает искать новое звучание. Так я думаю.

Дженет приподнимает солнечные очки и рассматривает пластиковую коробочку со всех сторон, точно кубик Рубика. Когда она вновь обращает взор на меня, плечи ее дрожат.

– Джек, я все еще не могу поверить, что его больше нет. А я не могу поверить, что его вдове это сойдет с рук.

– Мне очень жаль, Дженет. – Не могу описать, как мне жаль.

Она смахивает слезы и берет себя в руки. Одним коленом придерживая дверь, она говорит:

– Слушай, я должна тебе кое-что показать. Пошли со мной.

– У меня встреча с подругой через десять минут.

– Тогда бери ее с собой.

– Но…

– Никаких «но», – говорит Дженет Траш тоном непоколебимого спецназовца.

В возрасте сорока шести лет мой отец напился, упал с дерева и умер. Жалкий финал, и остаток своих дней я проведу, воображая это происшествие во всех подробностях. Сейчас мне сорок семь, я благодарен судьбе, спокоен и весел, потому что мне дано провести на этой земле больше времени, чем человеку, которому я обязан своим появлением. Может, это и ужасно, зато искренне. Я не мог ни любить, ни ненавидеть своего старика, да это и не важно. Судьба шутит по-черному, ей плевать на наши чувства. Я был бы рад, если бы он дожил до девяноста, жонглируя зубными протезами и кардиостимуляторами на потеху туристам в доках Мэллори. Но я не менее рад, что не пошел по его нетрезвым стопам и не откинулся в абсурдные сорок шесть лет. Если и есть (как предполагает моя мать) паршивый ген в его родне, отныне я буду считать его рецессивным. Я постараюсь не напиваться и не преследовать роковых зверюшек на деревьях авокадо. Я не собираюсь умирать идиотской смертью, я намереваюсь прожить долгую рациональную жизнь.

Может быть, даже вместе с Эммой.

Мы последовали за сестрой Джимми через дамбу на маленькое кладбище «Тенистые пальмы». Во Флориде нет больших кладбищ: земля в прибрежной зоне слишком дорогая. Многих из тех, кто отправляется на тот свет здесь, перевозят грузом «200» на север – если кто-то из родных позаботился о том, чтобы зарезервировать им местечко на тамошнем погосте.

– Зачем мы здесь? – спрашивает Эмма, когда мы проходим в ворота «Тенистых пальм».

– Если бы я знал.

Я встретился с ней у дверей спортзала. Теперь она переживает, что кроссовки и спортивный костюм – неподходящий наряд для визита в приют скорби.

– Ты просто не видела, в чем Дженет, – говорю я.

Я знакомлю их в тени часовни, оттуда открывается вид на ряды могил, уходящие по склону вниз. В этой части штата нет природных холмов, но здесь его создали специально, насыпав известняк. Место, откуда его брали, теперь называется Прудом Святых Душ.

Дженет отправляет жвачку за щеку.

– Знаю, это может показаться странным. Но спасибо, что пришли.

– Эмма – мой редактор.

– То есть, типа, твой начальник?

– Ага. Железный кулак.

– Значит, тебе все известно, – обращается к ней Дженет. – Ну, что случилось с моим братом и прочее? То, что мне рассказывал Джек, – это правда?

– Да, – в начальственной манере отвечает Эмма.

– Но вы не можете напечатать статью об этом в газете?

– Нам нужны доказательства, как в полиции.

– Или нам нужно заставить полицию подтвердить, что у них есть доказательства, – вставляю я.

Дженет хмурит брови и нервно притопывает ногой.

– Джек, я не хочу снова распустить нюни. Я же не плакса какая.

– Здесь нечего стыдиться. – Я, например, рыдаю каждый раз, когда показывают «Старого Брехуна».[140]

Дженет обращается к Эмме:

– Могу я тебя спросить? Ты веришь в реинкарнацию?

Эмма смотрит на меня, ища поддержки, но в этом вопросе я пас. После минутного колебания Эмма отвечает:

– Я верю, что все возможно.

– Я тоже. – Дженет подходит ближе. – Послушайте, это очень серьезно. Вы должны посмотреть мне в глаза и сказать, что Клио Рио убила моего брата. Ну, ребята, вы уверены?

– На девяносто девять процентов, – говорю я.

– На девяносто восемь, – говорит Эмма.

– Ладно, наверное, этого хватит. – Дженет надувает пузырь из жвачки. – Идите за мной.

Стуча сандалиями, она спускается по холму вдоль рядов могил. Мы идем следом; Эмма идет впереди меня, на ходу глотая минералку из пластиковой бутылки.

Как ни странно, я не стараюсь отвести глаза от надписей и говорящих цифр, высеченных на надгробиях, – дата рождения покойного и дата его… упокоения.

Если цифры складываются в число сорок семь, что с того? С днем рождения, Джек!

На каждого это сваливается по-своему и в свое время. Семнадцать дней спустя после смерти Джимми Стомы его сестра наконец осознала ужасную правду. Дженет преклоняет колени у свежей могилы перед новеньким блестящим памятником.

Эмма в недоумении, а вот я, кажется, начинаю что-то понимать. Джимми больше нет, нет даже его смертной плоти, и нет в мире такого места, где Дженет может о нем скорбеть.

Она говорит:

– Помнишь его, Джек? Такой милый человечек?

– Конечно.

На памятнике выбито «Юджин Марвин Брандт» – вот, значит, где покоится поставщик медикаментов в своих тапочках для гольфа. «Мой Джин», звала его жена.

Тогда я подумал, что это наглость со стороны Дженет Траш – так вести себя на церемонии прощания. И помнится, меня всего передернуло, когда она попросила меня встать рядом с ней у открытого гроба старика.

Но теперь та сцена вовсе не кажется мне извращением. Вскоре ее брату предстояло стать пеплом, и Дженет знала, что ей придется скорбеть над пустотой. Ей нужно было особое место, куда она могла бы приходить, сублимированная могила – и она выбрала Юджина Марвина Брандта. Мне кажется, я ее понимаю.

А может, и нет.

– О, Джек, я совершила ужасную вещь!

И она разражается сейсмическими рыданиями. Эмма обнимает ее за плечи.

– Самую… ужасную… вещь… за всю… свою… чертову жизнь! – выдавливает Дженет сквозь слезы.

– Все хорошо, все хорошо, – успокаивает ее Эмма.

– Нет. Не хорошо. Совсем не хорошо.

Я подхожу ближе:

– Расскажи, что случилось.

– Мне так стыдно перед Герти.

– Кто это? – мягко спрашивает Эмма.

Я киваю на памятник:

– Миссис Брандт, – шепчу я Эмме.

Эмма нагибается к Дженет:

– Вам обеим сейчас плохо, тебе и Герти. Вы обе потеряли близких людей.

– Ты еще не понял, Джек? – Дженет поворачивается ко мне, ее щеки блестят от слез. – Джек, я сделала ужасную вещь.

Теперь уже я ничего не понимаю. Сестра Джимми встает с травы, оправляя вылезшие трусики.

– Я видела передачу про реинкарнацию по каналу «Третий глаз», – говорит она. – И там говорили, что, возможно, это не срабатывает, если в могиле нет тела. И чем больше я об этом думала, тем больше хотела, чтобы у Джимми был шанс, понимаете? Шанс вернуться в шкуре дельфина или летучей рыбы. Ну или кем там ему суждено.

– Дженет, что ты такое говоришь? – Пальцы Эммы впиваются мне в локоть.

– Понимаете, Клио знала. Она знала, что Джимми хотел, чтобы его кремировали.

– Очень удобно для нее, как оказалось.

– Джек, я люблю своего брата и уважаю его желания, но я была не готова. Клио так торопила события, так спешила с кремацией… И я почувствовала – что-то здесь не так. И потом, я не была готова с ним проститься. – Дженет размахивает руками, как будто перемешивает салат «Цезарь». – А Клио было плевать на мои чувства. Она мне даже не перезванивала.

– И что ты сделала? – нежно спрашивает Эмма.

– Ужасную вещь. – Дженет глубоко вздыхает и вся содрогается при выдохе. С грустью она смотрит на памятник Юджину Марвину Брандту. – Я поменяла бирки, – говорит она.

– Что?!

– В тот день в похоронном бюро, когда ты почти упал в обморок и вышел на воздух, помнишь? Ну вот, я тогда вернулась, чтобы положить пластинку «Дорз» Джимми в гроб, – и тогда-то я и поменяла бирки. Когда прощание с Джином закончилось, его поставили в заднюю комнату, рядом с Джимми. Я все спланировала. Это ведь ужасно?

Это ужасно. Меня распирает от желания заключить ее в объятия – вот насколько это ужасно. Я хочу вальсировать среди могил, обняв одной рукой Эмму, а другой – Дженет.

– Джек, что за бирка? – спрашивает Эмма.

– Ну, в похоронной конторе на гробы, которые должны отправиться в крематорий, цепляют такие специальные бирки.

– О-ох.

– Я в полном дерьме, да? – спрашивает Дженет.

И мы все одновременно поворачиваемся и смотрим на надгробие. Стоим плечом к плечу под полуденным августовским солнцем, и наши тени – словно три голубя, сидящие на проводе. Рубашка у меня на спине мокрая от пота, а у Дженет запотели стекла очков. Одна Эмма свежа как огурчик. Я держу ее за руку – нет, я стискиваю ее руку.

– Так, давайте еще раз проясним ситуацию. – Я стараюсь не показать восторга. – Юджин Марвин Брандт, упокой Господь его душу, на самом деле вовсе не лежит под сим камнем.

– Не-а, – уныло признает Дженет.

– Значит, тут, – я показываю на могилу суровым и сдержанным (как я надеюсь) жестом, – покоится твой брат Джеймс Брэдли Стомарти.

– Ага, – отвечает Дженет. – Вот уже две недели. Думаю, ему хватило времени.

– Для чего?

– Чтобы реинкарнироваться, без забот и хлопот.

– Но хватило ли времени тебе? Ты готова его отпустить? – спрашивает Эмма.

Сестра Джимми кивает:

– Да, готова. После того, что вы, ребята, рассказали мне про Клио, я более чем готова. – Она надувает из жвачки огромный пузырь и тычет его блестящим ногтем. – Мне так плохо. Беднягу Герти хватит удар.

Эмма держится как гранит – должно быть, это воспитание школы медсестер.

– Чем тебе помочь? – спрашивает она сестру Джимми.

– Помогите мне засадить эту шлюху за убийство. И напишите об этом в газете. – Дженет гневно сопит. – Джек, ты мне как-то говорил, но я забыла – кому я должна позвонить?

– Чтобы провели вскрытие?

– Ну, само собой. – Ей даже удается рассмеяться. – Мой брат всегда эффектно выходил на бис.

Эпилог

Татуированная анаконда Джимми Стомы была уничтожена моим приятелем Питом, патологоанатомом. Это случилось почти год назад, после того как двухтонный экскаватор вскрыл по постановлению суда могилу Юджина Марвина Брандта. Там находился гроб с телом Джимми Стомы, как и обещала его сестра.

Несмотря на адвокатов Клио, с пеной у рта заявлявших протесты, суд вынес решение провести официальное вскрытие. Один Y-образный надрез – и змееносной искусительницы на груди Джимми не стало. «Произведение искусства, – с грустью говорил мне впоследствии Пит. – Я словно поднял мачете на Моне». Он добросовестно исследовал внутренности Джимми, собирая урожай внутренних тканей крошечными кусочками, точно для сасими. Ценная находка поджидала его в печени: бенадрил, обычное средство от простуды и аллергии, продается без рецепта. Двух капсул достаточно, чтобы погрузить взрослого человека в глубокий сон. Клио не собиралась рисковать. Она всыпала в похлебку Джимми содержимое по крайней мере двадцати капсул – этого бы хватило, чтобы вырубить бизона. А затем позвала мужа на палубу обедать. После чего он нацепил акваланг и прыгнул с яхты. Пит сказал, что, скорее всего, Джимми отрубился минут через двадцать, впал в каталептический сон и вода неспешно носила его тело по песчаному дну.

Капсулы бенадрила были куплены – вместе с жевательной пастилой «Сладкие щечки» и раствором для обесцвечивания волос – в аптеке на Силвер-Бич, в двух кварталах от квартиры Клио. Сначала Клио заявила, что кто-то подделал ее подпись на чеке. Но завела совсем другую песню, когда прокурор Рик Таркингтон сообщил, что может предоставить свежий образец ее подписи на меню из кафе. Певица дала автограф фанату, известному как Чак и выдававшему себя за разносчика заказов.

К моему удивлению, Клио позвонила мне однажды вечером, до того как ей было предъявлено обвинение. Она решила развеяться в полном одиночестве в «Туда-Сюда». Я взял с собой Карлу Кандиллу – чтобы повеселилась и заодно стала свидетельницей.

Вдова была уже тепленькая, когда мы пришли. В ней мало чего осталось от гламурной поп-звезды. Короткие волосы торчали бесформенным ежиком в стиле «унисекс», а на мрачном лице проступали какие-то пятна. В свете стробоскопа ее запущенный загар приобрел зеленоватый болезненный оттенок. Да, не очень-то походишь в спа-салоны и парикмахерские, когда тебя подозревают в убийстве.

Мы прошли за ней в одну из приватных комнат клуба. Клио стрельнула сигаретку «Силк Кат» у Карлы и сказала:

– Мои адвокаты станут рвать и метать, если узнают, что я была здесь.

– Почему? Вы собираетесь во всем сознаться? – Я с готовностью выложил блокнот на стол.

Клио сморщила нос и нагнулась поближе ко мне:

– Что это у тебя за духи?

– Ваш любимый запах.

Он называется «Тимберлейк». Мы с Карлой проторчали целый час в отделе мужского парфюма в «Бёрдинс», пока его нашли.

– Все ваши приятели им пользовались, – сказал я Клио. – Лореаль. Джерри-горилла. Вы даже полили им Джимми в гробу.

– Что я люблю – мое дело, – ответила она, – но от тебя несет так, что мухи дохнут.

Карла хихикнула. Что ж, этого и следовало ожидать.

Немного накренясь на правый борт, Клио спросила:

– Я должна знать, Таггер. Это действительно ты заварил эту кашу? И все сам, один?

– Не смешите меня. Я лишь старый, усталый автор некрологов.

– Если бы, – фыркнула она.

Тут встряла Карла:

– Клио, дорогуша, у вас весь рукав в сальсе.

– Черт! Это же «Версаче».

Официант принес нам содовую, и Клио принялась оттирать пятно. Я спросил ее, правда ли, что звукозаписывающая компания расторгла с ней договор. Ну и что с того, ответила она, все равно это была дерьмовая шарашка.

– После суда я заключу невероятно выгодный контракт. У моего нового менеджера все на мази.

– Супер, – кивнул я, и, кажется, она была довольна. – А нового продюсера вы себе уже заимели?

Вместо ответа Клио раскрошила зубами кубик льда.

– Или нового телохранителя?

– Это не смешно, чувак. Когда все закончится, – сказала она, – я подам на твою вшивую газету в суд и получу с вас двадцать миллионов баксов.

– Когда все закончится, Синди Циглер, вы окажетесь в тюрьме.

– Ага, размечтался.

Карла, естественно, уловила, что наше благодушие сходит на нет.

– Клио, перед тем как попрощаться, я хотела кое-что спросить: там, в клипе, это были вы или дублерша?

Вдова встрепенулась:

– Разумеется, я. Вся, до последнего завитка.

Ее арест не сходил с нашей первой полосы: Певица обвиняется в убийстве своего знаменитого мужа. Таков был заголовок. И подпись:

Джек Таггер,

штатный журналист

Впервые за четыре года я отослал статью матери. Я также сохранил копию для Анны, по ее просьбе. Они с Дереком были в Италии, где он собирал материал для нового шпионского романа «Служанка епископа». Анна известила меня об этом открыткой, сопроводив информацию мягкой шуткой.

История о смерти Джеймса Брэдли Стомарти получила широкий отклик в желтой прессе и повлияла на музыкальный рынок. К началу процесса «Джимми и Блудливые Юнцы» снова были на коне. Звукозаписывающая компания выбросила на рынок переиздание «Плавучей богадельни» и «Болезненного жжения» двойным альбомом с «неизданным» в качестве бонус-треков. Только за первые три недели танцевальный ремикс песни «Клинический случай» с сайта группы скачали шестьдесят две тысячи поклонников. Был выпущен новый клип с Кейт Хадсон[141] в роли «двуличной стервы», туда были вмонтированы ранее нигде не показанные кадры с концертов «Блудливых Юнцов», в том числе и тот, где Джимми изображал похотливого Пэта Робертсона.

Группа снова стала зарабатывать деньги. Чудесным образом часть сборов просочилась в наследство Джимми, и маленькие обездоленные «морские ежи» теперь смогут больше времени провести на островах.

Суд над Клио длился три недели. Дэнни Гитт прилетал с Сейшельских островов, чтобы дать показания: он рассказал про ссору между Джимми и его супругой, имевшую место в студии, и про их разногласия из-за песни. Тито Неграпонте приехал из Калифорнии с карманами, набитыми обезболивающими, поэтому Рик Таркингтон принял мудрое решение не вызывать его для дачи показаний. Да это и не потребовалось. Дженет Траш оказалась убойным свидетелем: она опровергла все заявление вдовы о том, что песня «Сердце на мели» была плодом совместного творчества.

Я предполагал, что адвокаты Клио попытаются втянуть в процесс меня, но, должно быть, они решили, что это выйдет им боком. Их клиентка уже и так многое должна была объяснить, ни к чему приплетать сюда еще и криминальные забавы Джерри и Лореаля. Не удивительно, что вдова Стомарти отказалась дать показания в свою защиту. Ее адвокаты не растерялись и выдвинули версию, что это сам Джимми перед своим фатальным погружением случайно принял слишком большую дозу. Их коронным свидетелем был офтальмолог на пенсии, который заявил, что нельзя полностью исключать вероятность того, что дальнозоркий человек мог неправильно прочитать вкладыш к бенадрилу.

Присяжные заседали менее трех часов. Клио признали виновной, и судья назначил ей наказание от двадцати лет до пожизненного. В день вынесения приговора номером 9 в хит-параде журнала «Биллборд» была песня «Устрица Синди» (автор Джимми Стома).

«Сердце на мели» заняло в хит-параде пятую строчку.

А Дженет Траш готовилась к переезду из своего скромного домика в Беккервилле в трехкомнатную квартиру с видом на океан в Силвер-Бич. Оттуда она собирается управлять делами умершего брата и благотворительным фондом, носящим его имя. Песни, записанные в Эксуме, были приобретены за 1,6 миллиона долларов компанией «Кэпитол Рекордз», альбом «Сердце на мели» должен выйти через полтора месяца. В пресс-релизе компании говорилось, что у них хватит материала еще на два альбома.

Перед тем как подписать договор, Дженет позвонила мне из Лос-Анджелеса, чтобы посоветоваться.

– Ну а что бы сделал сам Джимми? – спросил я ее.

– Взял бы денежки, – ответила она. – Так чего же я раздумываю?

О том, что Дженет поменяла бирки на гробах, она не рассказала больше ни одной живой душе. Постановление суда об эксгумации было вынесено после того, как кое-кто кое на что намекнул Рику Таркингтону. Я был единственным журналистом, который написал, что в гробу Джимми был обнаружен его любимый альбом «Дорз». В конце концов путаницу, приведшую к ошибочной кремации Юджина Марвина Брандта, списали на Эллиса, вороватого директора похоронной конторы, который заявил о своей невиновности, но при этом тихо уладил проблему с Герти Брандт вне суда; до меня дошел слух, что речь шла о шестизначной цифре. Возможно, он бы отделался меньшей суммой, если бы не спер тапочки с мертвого тела Юджина и не надел их в тот день, когда судебный курьер нашел его на поле для гольфа в Порт-Малабар.

Расследование, обвинение и вынесение приговора Клио дало нашей газете материала на тринадцать передовиц, и все их написал я. Поговаривали, что Рэйс Мэггад III в ярости от того, что моя подпись снова появляется на первой полосе, но Аксакал отказался убирать ее и отнимать у меня материал. Обычно такое поведение главного редактора приводило к его скорому увольнению, но вскоре такой практике, надеюсь, придет конец.

Тем утром, когда Клио вынесли обвинительный приговор, я пришел в редакцию и попросил Эмму меня уволить. Она отказалась. Тогда я отвел ее в подсобку на третьем этаже, снял с нее трусики, и мы занялись любовью.

– Ты напрашиваешься на неприятности, – предостерегла она меня.

После обеда я повторил.

– Ты зашел слишком далеко. Из-за тебя я пропустила собрание, – заявила Эмма, когда мы чуть-чуть отдышались. – Джек, ты уволен.

– Спасибо. Увидимся вечером.

К моему приходу у Чарлза Чикла, эсквайра, все документы по фонду были уже готовы – мне оставалось только поставить подпись. Рэйс Мэггад III томился в ожидании на улице, поэтому мы с Чарлзом не особо поспешали. Я поблагодарил его за то, что он тянул с документами до окончания истории с Джимми Стомой. А затем мы обсудили рыбалку на окуня и достижения «Флоридских Аллигаторов».

Наконец Чарли сказал:

– Вы готовы? – Мы промариновали Мэггада целый час.

– Подайте сюда этого несносного павиана, – гаркнул я.

Секретарша пригласила в кабинет президента издательской группы «Мэггад-Фист», и мистер Чикл с извинениями удалился.

– Садитесь, мастер Рэйс! – рявкнул я.

Он был одет в бесподобный шерстяной костюм, но в остальном выглядел ужасно: измученный и невыспавшийся, с мешками подбегающими зелеными глазами. Даже волосы его отказывались блестеть.

– Здравствуй, Джек! – выплюнул он.

– Вы так и не сказали мне, понравился ли вам некролог старика.

– Разве? Что ж, я нашел его приемлемым.

– Я передам вашу похвалу автору.

Мэггад нахмурился:

– Но я думал, его написал ты.

– Мне помогал стажер по имени Эван Ричардс. Умный парень. Но он не вернется в «Юнион-Реджистер», потому что заметил, что под вашим руководством она изрядно захирела.

Я напомнил молодому Рэйсу, что с нашего последнего разговора прошло семь месяцев и за это время произошли важные перемены. «Мэггад-Фист» потеряла крупную сумму в результате антимонопольного процесса в Вашингтоне и была вынуждена продать две прибыльные радиостанции. Курс акций компании упал с 40 1/2 до 22 1/4 – самый низкий показатель за пять лет. Две конкурирующие медиакорпорации – немецкая и канадская – решительно порывались подмять компанию под себя.

А Макартур Полк, один из крупнейших акционеров, скончался.

– Может, для разнообразия расскажешь мне то, чего я не знаю? – буркнул Мэггад.

– О, у меня отличная новость, босс. С завтрашнего дня вы больше не будете платить мне зарплату.

– Ура! Где шампанское? – Молодой Рэйс оказался в таком незавидном положении, что я дал ему спустить пар. – Газеты должны приносить деньги, Таггер, поэтому не будь таким наивным и самоуверенным. Журналистика перестанет существовать, если не будет приносить доход.

– Да уж, вам вряд ли приходится рассчитывать на хорошую журналистику, если вы пытаетесь выдавить из нее двадцать пять процентов прибыли. Это все равно что на мафию работать, – сказал я. – Кстати, как там ваши «порше», наслаждаются дивным калифорнийским климатом? Больше никакой грязи на ваших выхлопных трубах, верно?

На мгновение мне показалось, что Мэггад засосет собственные щеки в глотку. Я задел его за живое, упомянув Калифорнию, – «Форбс» недавно опубликовал разгромную статью про чудовищную стоимость переноса штаб-квартиры «Мэггад-Фист» в солнечный Сан-Диего. Акционеры были возмущены.

Он холодно посмотрел на меня:

– Мы издаем двадцать семь хороших газет. Они получают премии.

– Ну да – несмотря на ваше вдумчивое руководство.

Все эти рэйсы мэггады от журналистики поют одно и то же, пытаясь оправдать самое обычное мародерство. Их мантра звучит примерно так: американские газеты медленно, но верно теряют читателей и рекламодателей, потому что те предпочитают кабельное телевидение и Интернет. Эту фатальную тенденцию можно обратить вспять только радикальным пересмотром роли газет в обществе. Нам надо быть восприимчивее и чутче, избегать цинизма и конфронтации. Мы должны с большим пониманием относиться к нашим партнерам, особенно к нашим рекламодателям. Мы уже не можем позволить себе ограждать наши статьи и редакторские колонки от тех требований и запросов, что предъявляет к ним бизнес. У нас общие интересы! В эти трудные времена мы должны добиться большего малыми средствами – меньше печатного места для статей, меньше журналистов, которые эти статьи пишут, и, следовательно, меньший бюджет для всего предприятия. Но, даже добиваясь большего малыми средствами, мы никогда не должны забывать наш святой долг перед читателями… ля-ля-ля.

Это просто фонтан сраного пустословия, и ни один человек, у которого есть хоть капля мозгов, в эту чепуху не верит; да и как поверишь, когда на тайных заседаниях высшего руководства компании эти любители поло обсуждают ежегодную двадцатипятипроцентную прибыль. Как и многие другие медиамагнаты, Рэйс Мэггад III не отдает себе отчета в собственной пошлости. Но ему можно занести в плюс то, что он (в отличие от иных Хёрстов и Пулитцеров наших дней) не имеет никаких политических амбиций и не устраивает вендетту на страницах своих газет. Мэггада заботит только одно.

– Ты что, издеваешься надо мной? – спросил он. – Ты отлично знаешь, что нам просто необходимо выкупить акции мистера Полка, и ты знаешь почему. Попытайся забыть о своих личных обидах, Таггер. Подумай обо всех своих друзьях и коллегах, которые могут остаться без работы, если один из наших конкурентов получит контрольный пакет акций компании.

– Вы хотите сказать, что дела в газете могут пойти еще хуже? Это что, возможно? Вы что, хотите сказать, все эти люди переживают по поводу журналистской этики еще меньше, чем вы?

Мэггаду отчаянно мечталось выбить мне передние зубы, но его миссия требовала цивилизованного подхода. Боже, как бы мне хотелось увидеть его лицо, когда Чарли Чикл сообщил ему, что Старина Полк перевел все свои акции «Мэггад-Фист» в фонд. В трастовый фонд, управлять которым поставлен я – тот же самый скот, что оскорбил Мэггада в присутствии инвесторов, тот же наглый сукин сын, чью карьеру он планировал загубить.

– В этом есть своя прелесть, правда, Рэйс?

– К черту прелесть! Сколько ты хочешь за пакет акций?

– Мистер Полк оставил весьма точные инструкции, – ответил я.

Мэггад сложил ухоженные пальцы домиком:

– Мы готовы пойти на определенные уступки.

– Определенных уступок будет недостаточно, – возражаю я. – Вам придется угождать, исполнять прихоти и не задавать вопросов. Цена акций равняется их средней рыночной стоимости за последние тридцать дней.

– Это вполне приемлемо, – холодно соглашается Рэйс III, – но перед тем как акции сменят владельца, – вот тут я наношу ему смертельный удар, – «Мэггад-Фист» должна продать «Юнион-Реджистер».

Казалось, моего щегольски одетого собеседника поразил столбняк.

– Что за бред! – выпалил он.

– Ой, вы, кажется, расстроились.

– Ни за что. Никогда.

– Отлично, – подытожил я. – Чем дольше вы упираетесь и коптите небо Флориды, тем богаче я становлюсь. Разве мистер Чикл не говорил вам, что мне платят за то, чтобы я клевал вас в задницу?

– Продать «Юнион-Реджистер»?

– Да, и притом конкретному лицу.

Мэггад схватился за ручки кресла так, как будто собирался катапультироваться с «F-16». Его шея побагровела, и вены на ней запульсировали, как пожарные шланги.

– Кто? – выдохнул он. – Продать мою газету? Кто?

– Кому? – Я не мог скрыть своего разочарования его грамматикой. – В самом деле, Рэйс.

– Кому? – нарочито переспросил он. – Ответь же мне, черт побери!

– Эллен Полк. Вдове старикана.

– Медсестре?

– Наследнице, – поправил я.

– Господи всемогущий! Это ведь ты придумал, да, Таггер?

Я не стал отрицать, что не очень красиво с моей стороны. Ведь план старикан разработал самостоятельно. Но Мэггад так напоминал побитую собаку, что я не смог заставить себя сказать ему правду.

– Сколько? – спросил он.

– Баш на баш. Она получает газету, вы получаете акции Полка.

– Это идиотизм. – Он быстро прикинул в уме что почем. – Доу-Джонс упал ниже плинтуса, «Юнион-Реджистер» должна стоить в десять, если не в двенадцать раз больше, чем акции старика. Это же очевидно.

– Как хотите, мастер Рэйс. Завтра я обедаю с канадцами.

– Господи, да не торопись!

– Кстати, отличный у вас костюмчик, – не удержался я, – но, черт побери, за окном почти восемьдесят четыре по Фаренгейту! Вы рождены для хаки, друг мой.

В конце концов Рэйс Мэггад III согласился расстаться с одной газетой, чтобы удержать остальные двадцать шесть, помоги им Господь. Сделка была заключена за неделю до того, как любимая лошадка Рэйса наскочила на него в конюшне и погарцевала на его черепе. Он быстро идет на поправку, но доктора сомневаются, сможет ли он теперь гонять на тачке с пятиступенчатой коробкой.

В прошлом месяце Эллен Полк стала первой хозяйкой «Юнион-Реджистер». Первым делом она увеличила штат новостной редакции на двадцать пять процентов. А затем приказала Аксакалу набрать людей на пустующие должности. Сейчас журналисты освещают новости Палм-Ривер, Беккервилля и Силвер-Бич – ковровая бомбардировка, вынудившая политиков отказаться от проведения собраний в стиле восточного базара.

Под руководством миссис Полк даже раздел Смертей воссиял в своей былой славе, публикуя по два больших некролога в день. Эмма больше смертями не заведует. В награду за редактуру истории с Джимми Стомой ее назначили старшим помощником редактора раздела Новостей. Я спросил у нее, означает ли это, что теперь она должна носить на груди медную бляху, а она велела мне выметаться из ванной, чтобы она могла высушить волосы. Она отказывается уходить из журналистики и отказывается уходить от меня. Я самый счастливый в мире псих.

После приключения на озере Эмма без всяких происшествий дожила до своего двадцать восьмого дня рождения, который был в прошлую субботу. Мы ездили в Неаполь пообедать с моей матерью и моим отчимом Дэйвом, а также с Палмерами, членством которых в своем гольф-клубе Дэйв ныне гордится. Такое радикальное изменение в его поведении началось после того, как сын мистера Палмера научил Дэйва выбивать затерявшийся мяч обратно на грин.

Когда мы убирали со стола, я отвел мать в сторонку и спросил, откуда она взяла некролог Джека-старшего. Она сказала, что его переслал брат Джека, адвокат из Орландо. «Вот за кого мне надо было выйти замуж – за адвоката», – заметила мать, и в этой шутке была только доля шутки.

В конверте с некрологом был еще чек на 250 долларов, чтобы возместить стоимость жемчужных серег, которые мой отец прихватил с собой, а потом заложил. После его смерти ломбардную расписку (и путеводитель фирмы «Фодор» по Амстердаму) нашли в коробке из-под обуви у него под кроватью в Ки-Уэст.

– Теперь, когда я знаю, как он умер, ты можешь что-то еще о нем рассказать? – спросил я у матери.

– Он был пропащим человеком. И хватит об этом, – ответила она. – Послушай, Джек, мне очень нравится твоя новая девушка. Пожалуйста, не спугни ее, как Анну. Держи свои мрачные думы при себе, ладно?

– Я постараюсь, мам.

Вчерашний вечер мы с Эммой провели на диване, вырывая друг у друга рукописные главы романа Хуана Родригеса о его путешествии с Кубы в Ки-Уэст. Захватывающе и одновременно трогательно – Хуан куда талантливее, чем я мог вообразить. Серьезное нью-йоркское издательство уже осенью выпустит в свет его книгу, и я надеюсь, что она принесет ему богатство и признание. И еще надеюсь, что теперь его перестанут мучить кошмары. Он посвятил роман своей сестре.

А сегодня мы с Эммой приехали на пирс в Силвер-Бич пообедать, мы теперь часто здесь бываем. Одним ветреным утром пару месяцев назад к нам присоединилась Дженет Траш. Она скинула свои шлепанцы, залезла на перила и развеяла многострадальный прах своего брата над Атлантикой. «Прощай, Джимми», – пропела она и выбросила пустую урну в море. И в этот самый момент – клянусь! – из воды вынырнул дельфин, перевернулся в волнах один раз и был таков.

Я привожу сюда Эмму, потому что хочу познакомить ее с Айком, престарелым автором некрологов, но я не видел его с того самого дня, когда мы с ним разговаривали. Я уже начинаю думать, что он мне привиделся. Эмма тоже сомневается на его счет, но слишком добра и прямо об этом не говорит. Даже если это означает, что я еще не вполне в своем уме, пусть уж лучше окажется, что я выдумал Айка. Я даже думать не хочу, что он умер.

Как всегда, мы с Эммой выбираем скамейку рядом с телефоном в конце пирса – тот самый телефон, по которому я разговаривал с ее похитителями. Однажды я сказал об этом Эмме, в ответ она лишь буркнула: «С этими гадами!»

Сегодня океан тих и спокоен – зеркало, в котором отражается безоблачное голубое небо. У детей закончились уроки, поэтому на пирсе шумно; над нами летают громкоголосые стаи чаек и крачек. Мы с Эммой прикрываем наши обеды на случай бомбардировки. Щурясь на яркое летнее солнце, я ищу седую пушистую голову Айка среди рыболовов, выстроившихся вдоль перил.

– Может, он уехал на север, чтобы переждать жару, – предполагает Эмма.

– Может.

– Или попал в больницу. Ты звонил в «Милосердие»?

– Нет пока. – Я ведь даже не знаю его фамилии.

Мы отвлекаемся на прихрамывающего косматого туриста, на нем майка вся в разводах от пота. Он поймал на спиннинг маленькую барракуду, которая бешено трепыхается на деревянном настиле. Турист, кажется, уже определился с тем, что будет есть на ужин, потому старательно прыгает на рыбе, пытаясь добить, пока она не соскользнула обратно в океан. Но он, очевидно, плохо изучал в школе анатомию рыб: иначе знал бы, что даже молодые особи барракуд обильно наделены зубами. Буквально через секунду из бледных лодыжек туриста брызжет кровь, и он отступает, воя, как свежезаклейменный телок.

Эмма подходит ближе к месту событий и одним толчком темно-синей туфли-лодочки аккуратно отправляет трепыхающуюся барракуду обратно в воду. Вернувшись ко мне под бок на скамейку, она говорит:

– Пора.

– Нет, умоляю тебя.

Каждый день она спрашивает: «Когда ты вернешься в газету?»

Аксакал предложил мне место в новой команде, проводящей журналистские расследования, но сейчас время неподходящее. Я все еще просыпаюсь в холодном поту из-за происшествия на озере Окичоби. Я не рассказываю об этом Эмме – ей собственных кошмаров хватает.

– Джек, ты должен вернуться на работу. Ты же так старался получить это место.

– Может, в этом проблема. Как сказал бы Джимми Стома, я просто «заезженный трактор».

– А как сказала бы Эмма Коул, я собираюсь сделать тебе больно. – И она шлепает меня по голове. – Вернись на работу, черт подери! Мне тебя не хватает.

– Она права. В чем проблема, Таггер? – раздается скрипучий голос у меня за спиной.

Я резко оборачиваюсь и вижу Айка, на заросшем бакенбардами лице человека-опоссума играет хитрая усмешка. В одной руке он несет оранжевое ведро с наживкой, а в другой – сумку-холодильник и три спиннинга. Он бодр и подтянут.

– Где вы пропадали? – спрашиваю я.

– Сражался с одним нехорошим полипом, – весело отвечает он. – Но опасаться нечего. Я выиграл битву.

– Айк, это моя подруга Эмма.

Он кладет рыболовные снасти на пирс и пожимает ей руку:

– Вы очаровательны, Эмма. Счастлив с вами познакомиться.

Старый кобель!

– У вас ведь был день рождения? – спрашиваю я.

– Стукнуло девяносто три, – гордо рапортует он.

– Невероятно, – вставляет Эмма.

– Ничего особенного. У меня все распланировано. Все эти годы, пока я писал некрологи, – понимаете ли, молодая леди, я все брал на заметку. Узнал парочку секретов.

Я так и думал, что старик понравится Эмме. Он устанавливает свои потрепанные снасти, затем методично насаживает что-то на крючки и по очереди закидывает удочки.

– Надо прятаться от солнца, – советует он, склонив голову набок. – А то изжаритесь. Через сорок лет скажете мне спасибо.

Один из спиннингов начинает дрожать, и Айк галантно передает его Эмме. Она выдергивает из воды люциана, которого Айк потрошит и бросает на лед.

– Рыба – это самая здоровая пища в мире. На кладбищах полно людей, которые ели слишком мало рыбы.

– Айк, – говорит Эмма, – пожалуйста, объясните Джеку, почему он должен вернуться в газету.

Он вытирает лезвие ножа о штанину:

– Во-первых, ты не приспособлен для нормальной работы.

С этим я не спорю.

– Во-вторых, тебе нравится быть в центре событий. – Кривыми пальцами он насаживает на большой острый крючок кусочек кефали. – И в-третьих, если будешь работать в газете, сможешь вызывать события. Изменить мир. Это я тебе говорю.

Эмма хлопает в ладоши:

– Отлично сказано!

Все, что сказал человек-опоссум, – правда.

– Но если я вернусь, – возражаю я, – я больше не буду писать некрологи.

– Ничего страшного. Ты написал чертовски хорошую статью про ту молодуху, которая замочила мужа, – говорит Айк. – Я не удивлюсь, если тебе дадут за это какую-нибудь премию. Серьезно, Джек.

Он замахивается спиннингом и забрасывает свежую наживку в море. Слышно, как шлепается в воду тяжелое свинцовое грузило. Эмма показывает на часы: нам пора. Теперь, когда она старший помощник редактора, она не имеет права пропускать собрания. Кое-что в «Юнион-Реджистер» не изменилось.

– Айк, приятно было с вами познакомиться.

– Взаимно. Приходите еще. Порыбачим. – И он улыбается, сверкая протезами. – Когда я снова увижу твою подпись в газете, Джек Таггер?

– Увидишь, не сомневайся. – Я жму его руку, перепачканную рыбной чешуей. – Айк, ты – уникален.

Он нагибается ко мне поближе и тихо спрашивает:

– Ты когда в последний раз был у врача?

– В прошлом году. – Благодаря Эмме я смог отказаться от этих параноидальных визитов к доктору Сьюзан.

– Когда пойдешь в следующий раз, не забудь им сказать, чтобы проверили сантехнику, – советует Айк. – Они запихивают камеру в зад, но это не страшнее, чем обычный бракоразводный процесс.

– Постараюсь не забыть.

– Долгих тебе лет, Джек. Помни, все дело в диете и отношении к жизни.

Мы с Эммой успеваем пройти половину пирса, как вдруг слышим хриплый крик. Айк подцепил большого тарпона. Рыба еще наполовину в воде, бьется на крючке, разбрызгивая вокруг себя серебристые капли. Вдруг она резко дергает, старик прилипает к ограждению, но отчаянно пытается удержать изогнувшуюся удочку. Пара-тройка местных рыбаков подтягивается ближе; все смотрят, но никто не пытается помочь. Тщедушный Айк весит значительно меньше, чем рыбья туша на другом конце удилища. Не могу сказать, что рыбалка – мой конек, но я помню о ней достаточно (еще с тех пор, как рыбачил с матерью) и понимаю, что произойдет, если катушку на спиннинге заклинит.

– Похоже, ему нужна помощь, – говорит Эмма. Я уже бегу к нему.

И думаю, да простит меня бог, о его некрологе. Разумеется, аллюзии на Хемингуэя. А еще какой-нибудь туповатый приятель человека-опоссума скажет, что он умер, занимаясь любимым делом… то есть получится, любил старик давиться морской водой?

И все же утонуть, потому что тебя утащила с пирса в море огромная рыбина, – это не самая глупая смерть, бывает и похлеще. Гораздо бессмысленнее, допустим, умереть, напившись в стельку и свалившись с дерева, где целовался с енотом.

Подозреваю, мистический аспект – был унесен серебристой тварью в морскую пучину – понравился бы человеку, который почти всю жизнь писал про обыденные смерти других людей. И все равно я не могу просто стоять и смотреть. Айку исполнилось девяносто три, но я уверен, это для него не предел. Не думаю, что он готов откланяться.

Я продираюсь сквозь толпу зевак и вижу, что старик перевесился через ограждения. Конечно же, он уже плюнул на здравый смысл и ни за что не выпустит из рук чертов спиннинг; моя мать тоже бы не отпустила, впав в этот абсурдный экстаз рыболова. Тарпон уже размотал всю леску с катушки Айка, но старик мертвой хваткой вцепился в нее, уже порезав до крови правую руку. Сейчас он ездит по перилам туда-сюда, будто человек-пила, голова и грудь висят над водой, а ноги болтаются в воздухе.

Я вижу запачканные наживкой подошвы его ботинок. Я чувствую, как кто-то толкает меня в спину, понуждая двигаться вперед. Это Эмма.

Я хватаю Айка за ремень и вытаскиваю обратно на пирс. А в море тарпон показывается еще один раз, беззвучно распахивает огромный рот. Леска в игрушечных пальцах старика безжизненно повисает.

– Черт меня дери, – задыхаясь, говорит он. – Это было что-то!

Остальные рыбаки весело хлопают в ладоши и, обмениваясь впечатлениями, расходятся. Эмма, несостоявшаяся медсестра, осматривает кровавый порез на морщинистой ладони Айка.

Он так хохочет, что его глаза-пуговки начинают слезиться.

– Ты только представь, какой был бы заголовок! – говорит он. – Джек, ты представляешь?

Клинический случай

Джимми Стома и Уоррен Зевон[142]

Двуличная стерва. Черное бельё

Ангельское личико, а в душе – гнильё

Биполярная мама в наручниках

Моя детка – клинический случай

Невеста вампира, сорвиголова

Хоть дым над водою – ей все трын-трава

Если что не по ней – устроит бучу

Моя детка – клинический случай

Я же с нею совсем с катушек слечу

Я же с нею совсем с катушек слечу

Психопатка, маньячка – не мой идеал

Я в жизни таких заводных не встречал

Два психа в эфире – что может быть круче?

Моя детка – клинический случай

А вчера санитаров прислали ко мне

У моей детки праздник, я по шею в дерьме

И я вместо нее бьюсь в падучей

Моя детка – клинический случай

Вот теперь я наконец с катушек слетел

Вот теперь я вообще с катушек слетел

С моей деткой я совсем с катушек слетел

Наконец-то я совсем с катушек слетел

Примечания

1

Жак-Ив Кусто (1910–1997) – французский исследователь Мировою океана, фотограф, изобретатель, автор множества книг и фильмов. Общество Кусто занимается защитой мировых водных ресурсов и пропагандой экологических ценностей. – Здесь и далее прим. редактора.

2

Дон Хенли (р. 1947) – вокалист и ударник американской поп-рок-группы «Иглз», ныне выступает сольно.

3

Стивен Тайлер (р. 1948) – лидер американской рок-группы «Аэ-росмит»; Джон АлекЭнтуистл (1944–2002) – бас-гитарист британской рок-группы «Ху»; Джоан Джетт (р. 1960) – американская рок-певица.

4

Энгельберт Хампердинк (наст, имя Арнольд Джордж Дорси, р. 1936) – британский эстрадный певец.

5

Марион Гордон «Пэт» Робертсон (р. 1930) – американский религиозный проповедник, основатель «Христианской коалиции» и множества других христианских организаций, крайне правый политик и кандидат в президенты США 1988 г., на которых соперничал с Джорджем Бушем-ст.

6

«Спин», «Роллинг Стоун», «Биллборд» – известные музыкальные издания.

7

Сильвия Плат (1932–1963) – американская поэтесса.

8

Агат – мелкий шрифт, 5 1/2 пунктов.

9

«Встреча с прессой» – еженедельная получасовая передача на канале «Эн-би-си», существует с 1947 г.; прямой эфир пресс-конференции, в которой участвует известная личность и четыре журналиста.

10

Доктор Сюс (наст, имя Теодор Сюс Гейзел, 1904–1991) – американский детский писатель и иллюстратор.

11

Аланис Мориссетт(р. 1974) – канадская поп-рок-певица.

12

Оливер Стоун (р. 1946) – американский кинорежиссер.

13

Номер один (исп.).

14

«Ред Хот Чили Пепперз» (с 1983) – американская альтернативная поп-рок-группа. «Фу Файтерз» (с 1995) – американская грандж-группа, образована бывшим барабанщиком грандж-рок-группы «Нирвана» Дэйвом Гролом.

15

Тодд Рандгрен (р. 1948) – американский рок-музыкант и продюсер, основатель прог-рок-группы «Утопия». Джексон Брауни (р– 1948) – американский фолк-рок-музыкант.

16

Эдвард Ван Хален (р. 1955) – американский гитарист, один из основателей хард-рок-группы «Ван Хален».

17

«Пинк Флойд» (с 1965) – британская прог-рок-группа. Боб Дилан (Роберт Аллен Циммерман, р. 1941) – американский поэт и фолк-рок-музыкант.

18

Роджер Уотерс (р. 1944) – британский рок-музыкант, в прошлом бас-гитарист группы «Пинк Флойд», ныне записывается соло.

19

Деннис Уилсон (1944–1983) – американский поп-музыкант, участник группы «Бич Бойз».

20

Джек Уэбб (1920–1982) – американский актер, исполнитель роли детектива Джо Фрайди в популярном телесериале 50-х гг. «Сети зла» («Dragnet»).

21

«Мясной Рулет» («Meat Loaf») – псевдоним американского рок-певца и актера Марвина Ли Аден (р. 1947), известного своими габаритами.

22

«Тихий парад» («The Soft Rarade», 1969) – альбом американской рок-группы «Дорз». Джим Моррисон (1943–1971) – основатель и лидер группы.

23

Прощай (исп.).

24

Брюс Спрингстин (р. 1949) – американский рок-музыкант.

25

Кит Мун (1946–1978) – ударник группы «Ху». Джон Белуши (1949–1982) – американский киноактер.

26

«Ролл инг Стоунз» (с 1961) – британская рок-группа.

27

«Уличные бойцы» («Street Fighting Man») – песня «Роллинг Стоунз» с альбома «Банкет для ниших» («Beggars Banquet», 1968).

28

Никак, ничто (исп.).

29

Орвилл Реденбахер (1907–1995) – американский агроном, изобретатель одноименной марки попкорна.

30

Джонни Уинтер (р. 1944) – американский блюзовый гитарист и певец; альбинос.

31

«Стикс» (обр. 1970) – американская поп-рок-группа. «Супертрэмп» (обр. 1969) – британская поп-рок-группа.

32

Рэй Купер (р. 1942) – английский музыкант, работал с «Ху», Элтоном Джоном, Джорджем Харрисоном и др. Кортни Лав (р. 1964) – американская рок-певица и актриса, вдова лидера группы «Нирвана» Курта Кобэйна. Тина Мари (Кристин Мари Брокерт, р. 1956) – американская поп-певица, продюсер. Дэвид «Зигги» Марли (р. 1968) – ямайский регги-музыкант, старший сын Боба Марли. Майкл Пени (р. 1958) – американский поп-рок-певец и автор песен. «Бэнглз»(с 1981) и «Гоу-гоуз» (с 1978) – американские женские поп-группы.

33

Ньютон Лерой Гингрич (р. 1943) – американский политик, республиканец, бывший спикер Палаты представителей США(1995–1999).

34

Мадонна (Мадонна Луиза Вероника Чикконе, р. 1958) – американская поп-певица и актриса.

35

Майк Кэмпбелл (р. 1950) – американский гитарист и продюсер, входил в первоначальный состав группы «Хартб рей керз», основанной блюз-роковым гитаристом и певцом Томом Петти в 1975 г.

36

Парень (исп.).

37

«Смит Барни» – транснациональная брокерская и инвестиционная компания, подразделение финансового холдинга «Ситигруп».

38

Популярное ток-шоу американской радио– и телеведущей Салли Джесси Рафаэл (р. 1935), в котором обсуждаются, помимо прочего, острые семейные проблемы.

39

Стивен Крейн (1871–1900) – американский поэт и прозаик.

40

Зельда Фицджеральд (урожденная Сейер, 1900–1948) – жена американского писателя Скотта Фицджеральда (1896–1940), автора романа «Великий Гэтсби».

41

Аллюзия на песню «Битлз» «Красотка Рита» («Lovely Rita») с альбома «Оркестр Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера» («Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band», 1967).

42

Ширли Маклейн (р. 1934) – американская театральная и киноактриса.

43

Гарри Нильссон (1941–1994) – американский поп-рок-певец и автор песен.

44

Рассел Кроу (р. 1964) – американский киноактер.

45

«Полковник» Том Паркер (Андреас Корнелиус Ван Куйк, 1909–1997) – менеджер Элвиса Пресли.

46

Сейчас, немедленно (исп.)

47

«АББА» (1972–1983) – шведский поп-квартет.

48

Шерил Кроу (р. 1962) – американская рок-певица. Стефани Лини «Стиви» Никс (р. 1948) – американская певица, участница англо-американской фолк-рок-группы «Флитвуд Мэк».

49

Роджер Долтри (р. 1944) – вокалист рок-группы «Ху».

50

День из жизни» («A Day in the Life») – песня «Битлз» с альбома «Оркестр Клуба одиноких сердец сержанта Пеппера». «АС/ДС» (с 1973) – австралийская хард-рок-группа.

51

Бонни Рэйтт (р. 1949) – американская блюзовая и поп-рок-певица и гитаристка.

52

Национальное общество Одюбона (осн. 1905) – общественная экологическая организация, названа в честь орнитолога Дж. Одюбона.

53

«Лед Зеппелин»(1968–1980) – британская блюз-рок-группа.

54

Джон Уинстон Леннон (1940–1980) – британский рок-музыкант, участник группы «Битлз»^ был застрелен битломаном Марком Чепменом 8 декабря 1980 г. в Нью-Йорке на улице.

55

Вода (исп.).

56

Билли Престон (р.1946) – американский пианист, работал со многими знаменитыми музыкантами, принимал участие в записи альбома «Битлз» «Пусть будет так» («Let It Be», 1970).

57

Грегг Оллмен (р. 1947) – американский блюз-рок-певец и клавишник, участник группы «Оллмен Бразерз Бэнд» (с 1968).

58

Зд. – подонок (искаж. идиш).

59

Бенджамин Крауниншилд Брэдли (р. 1921) – вице-президент, а с 1965-го по 1991 г. главный редактор «Вашингтон Пост». Известен, помимо прочего, тем, что добивался от федеральных властей права опубликовать «документы Пентагона» (касающиеся участия США в войне во Вьетнаме) и публиковал ключевые статьи о Уотергейтском скандале.

60

Аллюзия на песню «Роллинг Стоунз» «Мамин маленький помощник» альбома «Последствие» («Aftermath», 1966).

61

Тайгер Вудс (р. 1975) – звезда мирового гольфа.

62

Лу Роулз (р. 1935) – американский джазовый певец. В 1980 г. создал музыкальную телепрограмму с целью сбора средств для Объединенного фонда негритянских колледжей.

63

Леонардо Ди Каприо (р. 1974) – американский киноактер. «Бэкстрит Бойз» (с 1992) – американская поп-группа.

64

Сэр Майкл «Мик» Джаггер (р. 1943) – лидер и вокалист «Роллинг Стоунз».

65

«Под каблуком» («Under My Thumb») – песня «Роллинг Стоунз» с альбома «Последствие».

66

«Радиохед» (с 1989) – британская альтернативная поп-рок-группа.

67

Литтл Ричард (РичардУэйн Пеннимэн, р. 1935) – американский певец, пианист, композитор, икона рок-н-ролла.

68

«Перл Джем» (с 1990) – американская грандж-рок-группа.

69

Анджела Лэнсбери (р. 1925) – американская актриса, исполнительница главной роли в детективном телесериале «Она написала убийство» (1984–1996).

70

Джими Хендрикс (1942–1970) – американский гитарист, певец и композитор. Дженис Джоплин (1943–1970) – американская певица, «первая леди» рока и белого блюза. Брайан Джо не (1942–1969) – гитарист и мультиинструменталист, участник «Роллинг Стоунз».

71

Марка минеральной воды.

72

Мэрайя Кэри (р. 1970) – американская поп-певица.

73

Стинг (Гордон Самнер, р. 1951) – английский рок-музыкант и певец. Боно (Пол Хьюсон, р. I960) – лидер ирландской рок-группы «Ю-Ту».

74

«Уоллфлауэрс» (с 1990) – американская рок-группа, созданная Джейкобом Диланом, сыном Боба Дилана. Бек Хансен (р. 1970) – американский альтернативный поп-рок-музыкант.

75

Анн-Маргрет Олссон (р. 1941) – американская киноактриса шведского происхождения.

76

Роберт «Боб» Вудворд (р. 1943) – американский журналист; расследование Вудворда и его коллеги из «Вашингтон пост», Карла Берн-штейна, привело к Уотергейтскому скандалу и отставке президента Никсона. Сеймур «Сай» Хёрш (р. 1937) – звезда американской политической публицистики, освещавший деятельность ЦРУ и американских спецслужб, работает в журнале «Нью-Иоркер».

77

Фил Спектор (р. 1940) – музыкальный продюсер, работавший со многими известными группами; в частности, продюсировал альбом «Битлз» «Пусть будет так» и первые сольные альбомы Джона Леннона.

78

Филипп Марлоу – персонаж детективных романов Рэймонда Чандлера, которого в фильме Говарда Хоукса «Большой сон» сыграл Хамфри Богарт.

79

Панчо Вилья (наст, имя Хосе Доротео Араньо Арамбула, ок. 1878–1923) – один из лидеров мексиканской революции, национальный герой Мексики.

80

«Блэк Кроуз» (с 1984) – американская хард-рок-группа. «Каунтинг Крауз» (с 1991) – американская кантри-рок-группа.

81

Существует флоридская поп-рок-группа «Двадцать спичек» («Matchbox Twenty», с 1996).

82

Зд. – творец (фр.).

83

Боб Сигер (р. 1945) – американский рок-музыкант.

84

На подземной стоянке в ходе расследования скандала вокруг Уотергейта Боб Вудворд нередко встречался с анонимным информатором, известным как Глубокая Глотка.

85

«Военные суда Джейна» – авторитетный ежегодный справочник, издается в Великобритании с 1898 г.

86

Янни Хрисомаллис (р. 1954) – американский мультиинструменталист и композитор греческого происхождения, исполнитель музыки нью-эйдж.

87

«Лига плюща» – ассоциация восьми старейших и наиболее престижных университетов и колледжей США: Гарвард, Принстон, Йель, Браун, Коламбия, Корнелл, Дартмут и Пенсильвания.

88

«Антракс» (с 1981) – американская трэш– и хэви-метал-группа.

89

Кен Гриффи – младший (р. 1969) – звезда бейсбола, игрок американской Высшей лиги.

90

После смерти (лат.).

91

Натали Мерчант (р. 1963) – американская поп-рок-певица.

92

«Блюз вентилятора» («Ventilator Blues») – песня «Роллинг Стоунз» из вышеупомянутого альбома «Изгой на Главной улице» («Exile on Main St.», 1972).

93

Арнольд Палмер (р. 1929) – американский профессиональный игрок в гольф, звезда конца 1950 – начала 1960-х гг.

94

Гандикап определяет уровень мастерства. Пять – достаточно низкое значение и свидетельствует о профессионализме. Высший класс – это отрицательный гандикап.

95

Дэвид Ли Рот (р. 1955) – американский певец, бывший вокалист хард-рок-группы «Ван Хален».

96

Принц (Роджер Нельсон, р. 1958) – американский поп-музыкант. Ходят упорные слухи о его нетрадиционной сексуальной ориентации.

97

Эминем (Маршалл Мэзерс Ш, р. 1972) – американский белый рэп-исполнитель.

98

«Грейтфул Дэд» (1965–1995) – американская блюз– и фолк-рок-группа.

99

«Шугар Рэй» (с 1992) – американская фанк-метал-группа. Снуп Догги Догг (наст, имя Кэлвин Броадус, р. 1972) – американский рэп-исполнитель.

100

Лига юниоров – женская благотворительная организация, имеет филиалы в большинстве крупных городов США.

101

Цитата из стихотворения Эмили Дикинсон. Пер. Б. Львова.

102

Марио Лемье (р. 1965) – легенда мирового хоккея.

103

«Спаго» – известный ресторан в Голливуде, посещаемый знаменитостями.

104

Майкл Джексон (р. 1958) – американский поп-певец, был женат на Лизе Марии Пресли, дочери Элвиса. Элизабет Тейлор (р. 1932) – британская киноактриса.

105

Фрэнсис Альберт Синатра (1915–1998) – американский эстрадный певец и киноактер.

106

Марка гитары.

107

Роберт Митчем (1917–1997) – американский киноактер и певец.

108

Карлос Сантана (р. 1947) – американский гитарист, лидер джаз-и блюз-рок-группы «Сантана». «Эй, Джо» («Hey Joe») – знаменитый блюз, исполнялся чуть ли не всеми музыкантами по обе стороны Атлантики (включая «Дип Пёрпл», «Бёрдз» и Ника Кейва), в 1967 г. стал дебютным синглом «Джимми Хендрикс Экспириенс». По одной из версий, автором песни является американец Дино Валенти (наст, имя – Честер Пауэре, 1943–1994), вокалист группы «Квиксилвер Мессенджер Сервис».

109

«Это спинномозговая пункция» («This Is Spinal Tap», 1984) – псевдодокументальный фильм американского режиссера Роба лайнера о буднях вымышленной рок-группы «Спинномозговая пункция».

110

Крупные фирмы звукозаписи.

111

Стив Маккуин (1930–1980) – голливудская звезда 1960-1970-х гг.

112

«Бунт против машин» («Rage Against the Machine», 1991–2000) и «Корн» (с 1992) – американские хэви-метал-группы. Пи-Джей Харви (р. 1969) – американская рок-певица и гитаристка. Бритни Спирс (р. 1981) – американская эстрадная певица.

113

«Милли Ванилли» – германский данс-поп-дуэт середины 1980-х в составе Фабриса Морвана и Роба Пилатуса, одна из крупнейших афер в истории звукозаписи; «Милли Ванилли» – единственные исполнители, у которых отобрали премию «Грэмми», когда выяснилось, что они пели под чужую фонограмму. Суд постановил, что компания звукозаписи «Ариста» Должна вернуть деньги за купленные альбомы «Милли Ванилли» всем желающим.

114

Джимми Баффетт (р. 1946) – американский кантри-певец и писатель; помимо прочего, автор романа «Соленый клочок суши».

115

«Апельсиновая чаша» – стадион в Майами.

116

Первая поправка к Конституции США гласит, что Конгресс не должен поддерживать какую-либо религию либо утверждать государственную религию, запрещать свободное вероисповедание, посягать на свободу слова и печати, ограничивать свободу собраний и право народа обращаться к правительству с петициями об удовлетворении жалоб.

117

Дэн Сяопин (1904–1997) – деятель компартии Китая. Клодетт Кольбер (1903–1996) и Грир Гарсон (1904–1996) – американские киноактрисы. Элджер Хисс (1904–1996) – государственный деятель и дипломат, соратник президента Рузвельта в годы «нового курса», участник создания ООН.

118

Андрес Сеговия (1893–1987) – испанский классический гитарист, считается основоположником современного классического гитарного направления.

119

Джек имеет в виду американского киноактера Брэда Питта(р. 1963) и его бывшую жену Дженнифер Энистон (р. 1969). Рамми – карточная игра.

120

Уитни Хьюстон (р. 1963) – американская поп-певица и актриса. Кевин Костнер (р. 1955) – американский киноактер и режиссер. РуПол Андре Чарлз (р. 1960) – американский киноактер и певец, трансвестит.

121

Чарлтон Хестон (Джон Чарлз Картер, р. 1924) – американский киноактер, президент Национальной стрелковой ассоциации, общественный деятель крайне правого толка.

122

«Менса» – организация, объединяющая людей с высоким коэффициентом умственного развития.

123

«Ноу Даут» (с 1987) – американская альтернативная рок-группа.

124

Клайв Дэвис (р. 1934) – знаменитый продюсер, основатель звукозаписывающей компании «Ариста Рекордз».

125

«Maкартур-парк» («MacArthur Park», 1954) – песня Джимми Уэбба, впервые исполненная Ричардом Хэррисом в 1968 г. Наиболее известна в исполнении Фрэнка Синатры.

126

Дерек и Домино» (1970–1971) – американская блюз-рок-группа, созданная британским гитаристом Эриком Клэптоном.

127

Зд. – бревно, недотепа (искаж. идиш).

128

«Фарго»(1996) – триллер американских режиссеров и сценаристов братьев Этана и Джоэла Коэнов о похищении человека, основанный на реальных событиях.

129

Дерьмо (исп.)

130

Дж. Мильтон. «На недавнюю резню в Пьемонте». Пер. Ю. Корнеева

131

«Синхронность» («Synchronicity», 1983) – альбом британской группы «новой волны» «Полис».

132

Яйца (исп.).

133

Нил Янг (наст, имя Нил Персиваль Кеннет Роберт Рэгленд Янг, р. 1945) – канадский певец и композитор (кантри-рок, хард-рок, акустические баллады).

134

Сериал «Перекресток женских судеб» («Petticoat junction») шел на канале «Си-би-эс» с 1963 по 1970 г. Римейк – вымысел автора. Дрю Бэрримор (р. 1975), Шарлиз Терон (р. 1975), Кэтрин Зета-Джонс (р. 1969) – американские киноактрисы.

135

Зейн Грей (1872–1939) – американский писатель, автор приключенческих романов и вестернов.

136

Бруно Гауптманн (1899–1936) – американец немецкого происхождения, был казнен за «преступление века» – похищение и убийство в 1932 г. 20-месячного сына летчика Чарлза Линдсберга.

137

Хэнк Уильямс (1923–1953) – американский кантри-музыкант, певец и композитор.

138

«Рамоунз» (1974–1996) – американская панк-рок-группа.

139

Сэр Джеймс Пол Маккартни (р. 1942) – английский рок-музыкант, участник группы «Битлз». Мелодия песни «Вчера» («Yesterday») в процессе написания сопровождалась текстом «Яичница, как же я люблю яичницу».

140

«Старый Брехун» («Old Yeller», 1957) – фильм студии Уолта Диснея по одноименному роману Фреда Гипсона. Старый Брехун – кличка собаки, которая в конце фильма умирает.

141

Кейт Хадсон (р. 1979) – американская киноактриса, роковая блондинка.

142

Уоррен Зевон (1947–2003) – американский рок-музыкант и автор песен. Песня «Клинический случай» вошла в его альбом «Мой попутчик уже здесь» («My Ride's Here», 2002).

Content

Карл Хайасен
Клинический случай

Благодарности

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

Эпилог

Клинический случай

Примечания