Ольга Тарасевич

Тайна перстня Венеры

Часть I

Москва, апрель 2009 года

Я не понимаю, что произошло. А вы понимаете?

Ерунда какая-то, правда?

Куда ни сунься – в телевизор, Интернет или просто в битком набитый людьми вагон Московского метро, – все одно: кризис, кризис, кризис…

Привычный мир рассыпался, разбился вдребезги, горсть осколков былой роскоши равнодушно ранит ладонь. И можно, наверное, собрать колкий пазл, старательно пытаясь сохранить хотя бы внешние атрибуты прежней жизни. Но это будут только атрибуты, лишь видимость. А прежней жизни уже не получится.

Ой, вот только не надо говорить мне о том, что все давно к этому шло, и американский доллар – зеленые фантики, не обеспеченные золотовалютными резервами, и экономики всех стран интегрированы настолько сильно, что биржевой смерч на другом континенте уже через секунду лихорадит Россию. Я тоже умею перебирать длинные струны предложений, извлекая мелодии, уместные в той или иной ситуации. Честное слово, более чем прекрасно делаю это. В конце концов, не так давно за подобное жонглирование фразами мне платили хорошие деньги.

Впрочем, это все – лишь слова. Слова – не обязательно правда. А в случае с кризисом они вообще не являются ни правдой, ни объяснениями, ни оправданиями.

Правда в том, что люди много работали. Жертвовали нормальными семейными отношениями, отдыхом, увлечениями. Они скупо цедили жизненную сущность, ограничивая краски, эмоции, запахи. Они понижали градус собственного счастья до минимальной отметки, достаточной лишь для того, чтобы в полном соответствии с дресс-кодом деловито сновать по комфортным ячейкам офисных клеток. Хотя никто ведь и не собирался всегда довольствоваться этой хилой, как серый поток в талии песочных часов, струйкой жизни. Предполагалось дошагать до желанной ступеньки карьерной лестницы, дотянуться до вожделенного кресла, забросить ноги в правильных итальянских туфлях за пять штук гринов на стоящий в правильном кабинете правильный стол, и вот тогда… Тогда будет все. Любовь, красиво и чувственно, как у Тинто Брасса. Капитал – Михаил Прохоров нервно курит в сторонке. Приключений – больше, чем у покорившего все моря-океаны Федора Конюхова. Но у большинства людей этого «тогда» уже никогда не случится. Потому что случился кризис. И я, к сожалению, не исключение.

Все происходящее кажется кошмарным сном. Невозможно поверить, что последние события коснулись меня. Это меня-то! Мне всегда представлялось: лузерство – удел слабых, со мной ничего подобного не может произойти в принципе. Но тем не менее сначала урезается соцпакет, потом зарплата, затем предлагается работа, на порядок ниже оплачиваемая. И в этой ситуации увольнение становится меньшим унижением, чем получение суммы, которой хватает на три ужина в приличном ресторане…

Оказывается, топ-менеджер – такая смешная ненадежная профессия. Несколько лет назад мне казалось: кто, если не они, занимается интересным делом и хорошо живет. О, ради таких перспектив стоит потерпеть. И пожертвовать курортом, но получить очередной сертификат МBA и променять опять не сделанного младенца на новую должность. Ну и вот теперь, значит, приплыли. Работы нормальной нет, детей нет. Перспектив тоже нет никаких. Наш сегмент на рынке услуг будет лежать еще лет пять минимум…

Меня наполняет изумленная звенящая боль. Тону в океане свободного времени, захлебываюсь ничегонеделанием. Ломает, как наркомана. Вспоминаю свой кайф, свою дозу: прорваться через автомобильные пробки на совещание; придумать план, низвергающий конкурентов; с деланым равнодушием пожимать плечами, слушая восторги изумленного руководства. Вечно пьяная в последнее время голова постоянно перемешивает винегрет из слов и фраз, политых, как майонезом, горьким отчаянием. Но что теперь фонтанировать идеями, пережевывать то, что было сказано, что, возможно, следовало бы сказать? Поезд ушел, квадратик последнего вагона скрылся с глаз, и надо пытаться со всем этим как-то жить… Однако как пытаться?! Слишком страшно, мучительно холодно, не хочу, не могу. Лучшее средство от страха и для тепла – дешевый виски.

Когда вдруг неожиданно трезвею между двумя бутылками – понимаю, что жизнь прошла, ничего в ней не было, все усилия насмарку. Судорожно пытаюсь прогнать грустные мысли, но получается плохо. Только кошмарные сны иногда дарят легкое забытье. Вот в моих снах кризиса нет. Но, может, лучше бы он там был…

Мне все время снится Дима – последний, несостоявшийся, непопробованный. Вообще любой Дима – для меня, как правило, ловушка, западня. Не знаю, в связи с чем, у меня нет логичного объяснения, только роковой опыт. Если у парня такое имя – мое дело плохо. Почему-то именно к этому имени прилагаются обжигающие глаза, искушение губ, устоять перед которым невозможно, и такие красивые изящные руки, что мгновенно хочется ощутить их неспешное скольжение по своему телу.

У него имелся полный комплект: имя, интеллект, внешность. Диму называли Аленом Делоном нашего холдинга. Действительно, походил: темными волосами, раздевающим невинно-порочным взглядом, уверенными манерами избалованного вниманием красавчика. И он сразу же стал плести для меня паутину из сетей своего обаяния. Но – не срослось, хотя мне лично отчасти даже хотелось. Однако… Дима был ниже ста семидесяти сантиметров ростом, примерно сто шестьдесят семь – сто шестьдесят восемь. Ничего не могу с собой поделать, размер для меня имеет значение. Не по той позиции, которую мальчики всегда измеряют линейкой. Смотрю именно на рост, прежде всего – на рост. В моих глазах привлекательный мужчина начинается от ста семидесяти пяти сантиметров. Все, что ниже, меня интересует в вертикальной, а не горизонтальной плоскости: дружба, сотрудничество, вражда, взаимная ненависть – но только не постель. Хотя к Диме, несмотря на все эти заморочки, меня тянуло со страшной силой. Мы даже нечаянно, но страстно поцеловались. Не сговариваясь, задержались после совещания. Сначала встретились наши пальцы, синхронно протянувшиеся, чтобы повернуть защелку в двери конференц-зала. От Диминого легкого прикосновения по телу сразу же побежал электрический разряд. Потом обожгло дыхание: «Приходи ко мне в гости. Буду любить тебя нежно. Или грубо. Скажи мне, как тебе нравится?.. И я дам тебе это…» Очень хотелось сгореть с ним, расплавляясь в бесстыдном, без запретов и предрассудков, сексе. Дима мог бы мне его подарить, он был моей крови, безбашенный, авантюрный, стремящийся к новым ощущениям. Только эти мои заморочки по поводу роста – как срабатывающие независимо от вожделения тормоза. Ну почему, почему он такой невысокий?!

Теперь я вижу это в снах – Диму, конференц-зал. Наш Ален Делон был модником, эстетом: голубая рубашка, алый галстук, прекрасно скроенный темный костюм. Любуюсь красивым мужчиной, но… Холодно. Так холодно! Как будто бы в овальной комнате работают сто кондиционеров на предельной мощности. Однако уже через секунду я вспоминаю: кондишены ведь совершенно ни при чем. Просто Дима умер. Умер. Наверное, там, где он сейчас, холодно. И рядом с ним теперь все время ледяная стылость. Он даже в сны ее приносит!

Дима набрал кучу кредитов: на квартиру, машину, а недавно он затеял строительство загородного дома. С размахом, по высшему разряду: топ-менеджер должен жить достойно. Наши ежедневники предусматривали все: планы развития компании, личные цели. Только кризис в них не значился, и долговая западня, соответственно, тоже. В офисе никто не верил, что тот юнец из ресторана, с которым Дима сам затеял драку, оказался настолько сильным, чтобы действительно выбросить его из окна. Непосредственных свидетелей трагически закончившегося мордобоя не было. Но все мы знаем: Дима никогда не пропускал тренировки в фитнес-центре. С невысокими людьми так бывает: не имея идеального тела от природы, они доводят до совершенства то, что есть, и, как правило, добиваются ошеломляющего успеха. Пресс кубиками, проработанная грудь, мускулистая спина – парень сделал себе отличную фигуру. Да, невысоким, но сильным – вот каким он был. И еще, наверное, очень заботливым – на сознательную, хладнокровную маскировку самоубийства под несчастный случай ради спокойствия родных мало кто способен. Или его смерть – действительно роковое стечение обстоятельств? Вообще-то он не хотел доживать до старости. Говорил, что его пугают морщины, уродующие кожу, проблемы с волосами или зубами. Эстет – про хвори и болячки, вечные спутники преклонных лет, – даже не заикался, а вот мысли об увядании красоты его пугали. Впрочем, мы все такие – то есть были такими, высокогламурными, стильными, притягивающими взгляды всех без исключения. Фитнес-центры, массажистки, косметологи, лучшие парикмахеры – по-другому нельзя, моветон, в этой среде надо быть и дельным человеком, и думать о красе ногтей. К элитному уходу за собой быстро привыкаешь. Как мне теперь обходиться без стрижки в «Toni&Guy»?! Как – без маникюра, педикюра и увлажняющих масок? Впрочем, речь о Диме. Итак, не знаю точно, самоубийство или несчастный случай. Но он ушел и почему-то полюбил заходить именно в мои сны.

Я вижу его красивое лицо. Он затягивается вишневой сигариллой, потом делает глоток коньяка. Желанные губы – сладкие – это уже известно. И сексуальный аромат «Dakkar Noir» от «Guy Laroche». Я все это уже знаю, помню, мне хочется других Диминых запахов, других вкусов, узнать бы его целиком и полностью, но…

Он опять – shit![1] – отстраняет мои руки и говорит:

– Забей на все и на всех. Нарушай все правила, какие только можно нарушить. Настоящая жизнь – то, что есть здесь. Там – намного хуже и скучнее, чем можно себе представить. Причем знаешь, в чем прикол? Никто никого ни за что не наказывает! Нет никаких правил!

Очень обидно, что хотя бы во сне между нами ничего не происходит.

Все-таки Дима остался для меня тайной. Не познанной по моей собственной вине. Я уже никогда не смогу разгадать эту загадку, и от этого ее привлекательность усиливается во сто крат.

Нет никаких правил.

Нет никаких правил…

Эти слова сверлят мой мозг, а потом я их заглушаю очередной порцией дешевого виски.

Интересно, как скоро закончатся отложенные деньги? Наверное, этот день не за горами – у меня просто не было необходимости заниматься экономией. Я не знаю цен. До недавних пор на вопрос, сколько именно в портмоне наличных, мне было бы сложно ответить вразумительно.

Все заканчивается. И денежная заначка тоже растает…

И что потом – переходить с качественных напитков на паленую водку? Собирать бутылки? Трудоустроиться по специальности с привычно высоким окладом шансов в ближайшее время нет. Довольствоваться, как и все, зарплатой в тысячу – максимум полторы – долларов? Но ведь я же обладаю большим опытом, редкими ценными знаниями! И гордость не позволит мне понижать планку, даже ежемесячная трешка штук для меня – ерунда. Привычки и пристрастия требуют значительно большего…

Ну и перспективы! За что, за что жизнь так обошлась со мной? За изматывающую честную работу? За отшлифованный, доведенный до совершенства интеллект?

Нет никаких правил…

Сначала мне просто нравится такое утверждение. Затем я с ним соглашаюсь. И вот оно уже становится моей сутью.

Все правильно: к черту все правила, нормы и рамки!

Есть только собственное удовольствие и собственные интересы.

А правил нет вообще никаких…

Эфес, I век н. э.

В сумрачном покое лупанария[2] царил промозглый холод. Огонек, едва дышащий через прорези закопченного керамического светильника, очерчивал на белой каменной стене желтоватое пятнышко. Однако оно то и дело исчезало: через окно комнату хлестали, как розги, жесткие порывы ветра.

Теренция с тоской посмотрела на этот узкий, довольно длинный прямоугольник, завешенный разве что свинцово-серым небом. А потом, сдернув с ложа грубое шерстяное одеяло, вскарабкалась в оконный проем.

Даже через подошву сандалий выстывшие камни обожгли ступни холодом. Ледяной ветер быстро разобрался со складками ярко-голубой туники[3] и темно-синей палы[4], исступленно зацарапал нежное тело.

– Вот так-то лучше, – удовлетворенно пробормотала девушка, прикрепив одеяло к широкому выступу над окном. – Конечно, вид на библиотеку Цельсия отсюда вовсе неплох. Но зимой я с радостью откажусь от него. А что до одеяла – мужчин все равно нет, некому жаловаться на неприкрытое ложе. О, боги, боги! Когда же закончится эта зима!

Присев на низкую широкую скамью, где приходившие гости оставляли плащи с широкими остроугольными капюшонами, надежно скрывающими лицо того, кто спешит за утешением к гетере, Теренция нахмурилась.

Дыхание. Изо рта вырываются белесоватые клубы пара. Даже смотреть зябко. Ужасно… И ведь сделать ничего нельзя с этим невыносимым холодом![5] Этажом ниже располагается атрий[6], с горящим огнем, хрустальным колким фонтаном, ложами[7], расставленными меж колонн, расписанных любовными фресками. Впрочем, в атрии еще прохладнее, несмотря на очаг с дышащими жаром углями! Помещение вроде бы закрытое со всех сторон. Но над ним нет крыши. И сырой ветер, дующий с моря, разгоняет тепло, остервенело треплет навес из скрипящей виноградной лозы. Мульс[8], приготовленный для гостей, остывает мгновенно. Поэтому зимой мужчины совершенно не стремятся, чтобы их развлекали разговорами, музыкой и вином. Рассчитавшись с матроной, они сразу поднимаются наверх, в комнаты девушек.

Найти лупанарий среди многочисленных прекрасно-вычурных зданий Эфеса проще простого. Дорога от порта до города вымощена белыми мраморными плитами. На одной из них – отпечаток ступни, а слева от него – изображение женщины с пышной прической[9], да еще Приапа со своим огромным вздыбленным копьем любви. В общем и целом все совершенно понятно: если жаждешь любви, если хочешь получить красивую девушку – надо идти именно этой дорогой. Кстати, скульптура Приапа установлена и возле фонтана в атрии лупанария. Гостям принято говорить: фонтан – это неиссякаемый чудесный источник. Кто выпьет воды из него, тот наберется такой мужской силы, что сами боги станут завидовать. В каком-то смысле источник и правда неиссякаем. Каждый день девушки моются в больших ваннах, и так же регулярно, каждую ночь, рабы выливают воду оттуда в фонтан. Однако, может, все-таки скульптура Приапа придает обычной не очень чистой воде необычайные целебные свойства? Гости, вне зависимости от возраста, всегда приходят страстные, неутомимые, жаждущие…

Если бы только сейчас здесь появился кто угодно, хоть самый последний, не утруждающий себя посещением терм раб![10] Да что же это такое, в самом-то деле?! Вымерзли все мужчины, что ли? Как будто бы не знают, что любовные ласки – лучший способ согреться во время промозглой зимы!

Обняв себя за плечи, Теренция заходила по комнатке.

– Здешние места отвратительны, невыносимы, ужасны! – шептала она, дрожа всем телом. – Ну почему я не смогла остаться в Риме?! Почему меня продали именно в этот забытый всеми богами город, продуваемый всеми ветрами Эфес!

Внезапно девушка остановилась. И ее правильное нежное лицо озарилось радостью.

Шаги! Ну, точно, тяжелые, уверенные мужские шаги. Наконец-то!

– Теренция, милая, я безумно по тебе соскучился! Девочка моя, ты прекрасна, словно Венера. Твои губы сладкие, как нежный мед! А ты, ты думала обо мне? Зачем же на тебе так много одежды? И эта тусклая лампа, она едва светит. Неужели нельзя подлить масла, я хочу видеть тебя всю, ты такая красивая…

Теренция, притворно уклоняясь от губ Марка Луция Сципиона, наслаждалась жаром его крепкого тела.

Сенатор всегда пылает. Даже теперь, через тунику, сквозь тогу, кажется, будто находишься вблизи жаркого огня. Мужчина испепеляет своей страстью. А ведь он уже не мальчик, не юноша, ему за сорок. Можно представить, сколько удовольствия Марк Луций доставлял своим женщинам, когда только начал носить взрослую мужскую тогу! Он и сейчас очень, очень сильный! Готов предаваться любви всю ночь напролет!

«Уже не холодно, – счастливо улыбнулась девушка. – Этот любовник, как всегда, ловок. Вроде бы только один поцелуй, нежные объятия – а одежды на мне уже нет, даже сандалии развязаны и отброшены в сторону. И сам тоже обнажен. Я с ним всегда как в тумане. Не понимаю, когда он успевает меня раздеть!»

Теренция посмотрела на грудь сенатора, широкую, заросшую курчавыми темными волосками, на плоский живот, рельефные мышцы которого были красивее любых доспехов. И мечтательно закусила губу.

Как правило, мужчины, раскинувшись на ложе, требуют сесть на них сверху. Привычные монотонные движения быстро нагоняют дремоту. Но с Марком Луцием не до сна! Он все делает сам, он непредсказуем, он великолепен. Как же приятно быть легкой пушинкой в его крепких нежных руках!

– А где… – взгляд светло-голубых глаз сенатора удивленно коснулся жесткого ложа, потом метнулся к окну, – сейчас, милая, давай я застелю нам тогу. Моя девочка замерзла. Обещаю, тебе будет тепло-тепло…

Скоро Теренция едва могла дышать от наслаждения. Когда внутри, в жаркой влаге, движется огромная упругая горячая плоть, пальцы любовника пробегают по груди, дразня соски, и рассохшиеся от страсти губы вдруг накрывает требовательный поцелуй… Обычно мужские ласки оставляют равнодушной. Но только не теперь! Сейчас, как ни странно, происходит это, это, и вот до сих пор, так долго, именно это…

– Я люблю тебя, – когда чуть утихла сладкая дрожь, вдруг прошептала Теренция. И испуганно открыла глаза. А если так нельзя говорить мужчинам? Марк Луций может рассердиться, любви место в супружеской спальне, не в каморке лупанария.

Правильные черты сенатора, словно высеченные умелым скульптором из камня, остались напряженно-спокойными. Только его дыхание делалось все быстрее и быстрее.

«Не расслышал», – обрадовалась девушка.

С довольной улыбкой она откинулась на спину, дотронулась до влажных твердых ягодиц мужчины, резко притянула их к себе. Сенатор сразу же замер, потом зарычал и, наконец, обессиленно вытянулся рядом.

«Он хорошо пахнет, – Теренция, перебирая темные волосы любовника, уставилась невидящим взглядом в потолок. – Мне нравится, когда Марк Луций меня обнимает. Наверное, это неправильно. Я не должна так радоваться ему, не должна ждать. Кто я и кто он?.. Но как можно не радоваться солнцу, теплу, свету? И потом, он так богат, никогда не жалеет денег. Все-таки щедрость любовника всегда производит впечатление. Нет ничего хуже мужчин, считающих каждый сестерций…»

– Ты очень красивая, Теренция, – Марк Луций, приподнявшись на локте, нежно обвел пальцами контур ее губ. – Ты выглядишь как патрицианка. Какой правильный овал лица, упрямый подбородок, решительный взгляд… У тебя очень красивые, рыже-огненные волосы и ярко-голубые глаза. Откуда ты родом? Может, из семьи вольноотпущенников? В тебе слишком много породы! Ты выглядишь, как настоящее дитя знатных родителей! Неудивительно, если в твоих жилах течет даже императорская кровь!

Теренция, еще недавно разгоряченная и довольная, мгновенно сжалась в холодный испуганный комок.

А если он что-то узнал? Если узнал или догадался и все разболтает? О, боги! Даже здесь, в сырой комнатке лупанария, настигает ваш отчаянный беспощадный гнев…

…В императорском дворце спрятаться от матери – проще простого. Там много комнат, множество мебели. Хорошо притаиться за высоким массивным бронзовым светильником или за ложем, накрытым красной тонкой накидкой. Но лучше всего, конечно, забраться за ларарий[11], высокий массивный шкафчик, на котором расставлены причудливые статуэтки божеств и возложенные для них дары. Ларарий достаточно большой, из-за него ни за что не разглядеть тонкую фигурку дочери в белой тунике. Мама вообще относится к ларам[12] с большим почтением, ей и в голову не придет, что именно за их алтарем-домиком притаилась шаловливая дочь.

Прижавшись к теплому гладкому дереву, Теренция уже больше часа раздраженно наблюдала, как мама кружит по огромному залу.

Ведь договаривались же играть в прятки. А чем занимается мамочка? Вместо того чтобы искать дочь, она то и дело смахивает пыль со статуэток, легкий веник из длинных перьев без устали порхает по белоснежному гладкому мрамору! Да она просто позабыла о своем обещании! Сказала: «Мне нужно сначала закончить работу». Вот уж действительно, взрослым верить нельзя, они только делают вид, что обещают, а сами ради этой работы на все готовы и обо всем забывают. Надо будет как-нибудь при случае взять мамин веник и тоже попытаться смахнуть пыль. Со стороны-то кажется, что играть в прятки интереснее, а пыль – скучнейшее дело. Но кто знает, может, стоит попробовать, и тогда выяснится, что все наоборот…

Высокий мужчина в белой тоге с пурпурно-золотистой каймой, с лавровым венком на редких седых волосах появился из-за колонн совершенно неслышно.

«Император, – обрадовалась девочка, выглядывая из-за ларария, – так вот он какой! Я часто любовалась его женой, она такая красавица. А вот его ни разу еще не видела. Оказывается, совсем некрасивый и старый. Но что это? Что он делает? Почему он прижимает мамочку к колонне?..»

Сначала ей показалось: Клавдий избивает мать, резко толкает ее вверх, стремится раздавить своим телом о мраморный столб. Но мама только крепче обхватывает его за спину, лицо ее светится от удовольствия, с губ то и дело срывается: «Еще! Как хорошо…»

От странной картины Теренцию отвлек едва слышный звук шагов, доносившийся с колоннады. Девочка обернулась, и ее сердечко екнуло.

Она…

Диковинный цветок, сияющее солнце! Валерия Мессалина, в пурпурной пале, золотых сандалиях, украшенных разноцветными искрящимися камешками, с алой лентой в копне черных локонов, всегда вызывала у Теренции лишь одно желание. Любоваться женой императора как можно дольше. Она такая необычная, такая яркая, такая… Да даже отдыхая на ложе, с лицом, закрытым полупрозрачной накидкой, Валерия Мессалина приковывала к себе взгляд, словно богиня.

Совершенная. Непредсказуемая. Меняющаяся.

Она приближается, уже видно, как хмурятся тонкие темные брови и белоснежные зубы потухли, скрылись за красными округлыми лепестками сжатых губ.

Гроза.

Пожар.

Гнев самого Юпитера…

Чтобы не закричать от ужаса, Теренция зажала рот ладошками.

Валерия Мессалина, выглядывая из-за колонны, наблюдала за мамой и императором, и ее черные глаза, казалось, метали молнии.

– Надеюсь, теперь у нас будет мальчик.

– Дочь, – Клавдий осторожно опустил маму на пол и стал приводить в порядок свое платье, – обещает стать настоящей красавицей, как и ты. Я видел ее, когда она играла в атрии. Залюбовался, очень красива! Но я мечтаю о сыне! Британик слаб здоровьем, а жена больше не может понести. Хочу передать власть кровному наследнику.

Дочь? Мамина дочь? То есть речь идет о… Но ведь тогда выходит, что отец…

Теренция тряхнула медными кудряшками. Нет, она что-то неправильно поняла. Император – муж Валерии Мессалины, это она подарила ему двух детей – зазнайку Клавдию Октавию и совсем маленького еще Британика, бессмысленно улыбающегося любому лицу, которое он видит из своей колыбельки. Мама говорила, что Калигула выдал Валерию Мессалину замуж за Клавдия, когда ей едва минуло шестнадцать лет. Тогда над пожилым Клавдием все потешались. Старенький, он то и дело засыпал на ложе в разгар самого веселого пира. И весь Рим был в недоумении, когда именно Клавдия провозгласили императором.

Император – отец?! Он любит маму? А как же тогда Валерия Мессалина?

Теренция не помнила, сколько времени она провела, сжавшись в комок в полутемном углу зала, не заметила, когда и куда удалились из покоя взволнованные взрослые. Очнулась лишь от острого пронзительного чувства голода. Удивленно разводя ручками, она заторопилась на ту половину дворца, где ели и спали рабы, вошла в свою комнату, и…

– Теренция, беги! Беги отсюда! Иначе она доберется и до тебя тоже! Ты в опасности. Убегай, прошу тебя!

Она не послушалась слабо стонущую маму. Стояла как вкопанная, смотрела на страшную красную лужу, которая натекла из маминого живота на окровавленную тунику, на белое мамочкино лицо.

Кажется, за пределы дворца девочку тайком проводила добросердечная рабыня.

Теренция смутно помнила: ее куда-то вели, потом везли, укрыв жесткой вонючей рогожей, в тележке, запряженной осликом. Его копыта негромко цокали по дороге, протяжно скрипели несмазанные колеса. И весь мир тонул в соленом дожде слез, глаза горели так, словно бы в них щедро сыпанули раскаленных углей. Ничего не хотелось. Даже умереть, отправиться к мамочке – таких мыслей не было, вообще ни о чем не думалось. Просто текли слезы, скрипели колеса, воняла колкая рогожа…

Крестьяне, которые согласились укрыть Теренцию, жили бедно, впроголодь. Хотя ветки деревьев в их саду ломились от оливок, а коровы давали теплое жирное молоко, все это отбирали какие-то люди в блестящих звякающих доспехах. Они грузили свертки и кувшины на телеги (куда ни кинь взгляд, везде были подводы, десятки, а может, даже и сотни!) и иногда приговаривали: «Воистину, самое великое в Риме – это его аппетит». Теренции в лучшем случае доставалась полбяная лепешка или горстка фиников. Разве это еда? Живот от нее прилип к позвоночнику, а по ночам снились то сыр, то мед, то огромный кувшин с дымящимся парным молоком.

Но лишнего рта тем не менее крестьянская семья в конечном итоге терпеть не стала.

Теренции едва минуло тринадцать, когда ее привели на рынок, где стояли, лежали, двигались сотни людей: мужчин, женщин, деток. «Живой товар выглядит каким-то полудохлым, – оглянувшись по сторонам, саркастически констатировала девушка. – И я, должно быть, мало чем отличаюсь от этих скелетов, обтянутых кожей. Нет, не зря я опасалась приютивших меня крестьян. Они только прикидывались добрыми, а сами заставляли работать с утра до вечера, кормили впроголодь и в конце концов притащили на невольничий рынок. Что ж, я рада тому, что уже скоро нам предстоит расстаться. Хуже, чем в деревне, мне у новых хозяев явно не будет…»

В тот день нещадно палило солнце, хотелось пить, поэтому прикосновения ощупывающих липких рук казались особенно противными. Для работы по хозяйству требовались девушки полные, крепкие, выносливые. Те, кто выбирал рабынь на кухню, равнодушно проходили мимо. Однако для лупанария молоденькая, гибкая, стройная Теренция подошла наилучшим образом. «Худая – это хорошо, – одобрительно кивнула матрона в дорогом платье, развязывая мешочек с сестерциями. – Толстых девушек в нашем деле не жалуют, любовница – не корова…» Сначала Теренция жалела только об одном: что ее увезли в Эфес. Рим, где оставался отец, все-таки казался пусть и ненадежным, полным опасности, но домом.

Потом она благословляла тот корабль, и огромное море, и даже долгую мучительную тошноту, не покидавшую ее на протяжении всего долгого пути.

Вести из Рима пришли и смешные, и жуткие. Но кровавых событий все же произошло намного больше. Находиться в том городе теперь было бы опасно…

Да, так и надо Валерии Мессалине, распорядившейся убить мамочку. Преступнице досталось по заслугам. Императрица окончательно спятила! И это в какой-то степени объяснимо… После того когда принимаешь много мужчин, голова пустеет, словно опорожненный горшок, в ней не остается ни одной мысли. Наверное, Валерия Мессалина от своих многочисленных кавалеров вообще утратила способность соображать (еще бы, выиграть соревнования с римской проституткой. Гетера за ночь смогла принять двадцать пять мужчин, а Мессалина всех пятьдесят)! Как только Клавдий уехал из Рима в Остию, собираясь совершить приношение богам, она надумала… выйти замуж за своего любовника, заставила понтифика провести церемонию, распорядилась вынести в сад роскошное брачное ложе. Клавдий, слабохарактерный, туго соображающий, даже после такого позора хотел простить Валерию Мессалину, однако у нее было полно недоброжелателей. И ее убили, якобы по приказу императора, который на самом деле, скорее всего, помиловал бы беспутную супругу.

Поделом же ей! Убийца давно заслужила мучительную смерть.

Однако потом Клавдий женился на Агриппине, и разлилось такое море крови… Может, в беспутстве новая жена уступала предыдущей, но в коварстве и жестокости она, безусловно, превзошла Мессалину. Как извержение вулкана, она выжигала всех и все на пути абсолютно не имеющего никаких прав на титул императора своего сына Нерона. Она пощадила лишь дочь Мессалины Клавдию Октавию, выбрав красивую девушку в невесты своему полусумасшедшему сыну. По ее распоряжению безжалостно устранили законного наследника империи Британика. Потом – незаконнорожденных детей от официальных наложниц. Затем она стала выяснять, имеются ли прямые наследники от работавших во дворце рабынь…

В такой ситуации быть дальше от Рима – благо.

Вот только страх… Он не дает покоя. Все время стоит перед глазами бледное лицо мамочки и темнеющая лужа густой крови. У тех, кто при власти, расправа скорая. И пощады от них не дождешься. Если только Нерон узнает, что незаконнорожденная дочь Клавдия жива, мучительной смерти не избежать. Жестокий, везде видящий заговоры, он не терпит даже тени любого наследника императорского титула…

– …Теренция?! Теренция, что с тобой?! Ты такая грустная… А у меня хорошая новость. Знаешь, я, пожалуй, решил, решился. Сниму тебе дом, подарю десяток-другой рабов, ты будешь там жить, ни о чем не заботясь, свободная, как веселая птичка! С этим занятием для тебя все кончено. Хочу, чтобы ты была только моей. Невероятно, но я тебя…. Ну, в общем, все решено. Меня уже давно посещали такие мысли, и вот…

Девушка, взвизгнув, бросилась Марку Луцию на шею.

– Спасибо! Спасибо, любимый! Какая жизнь у меня теперь начнется! Совершенно новая! Я буду просыпаться на заре и сразу же велю нести себя на носилках в термы. У меня ведь будут носилки с чудесными яркими шторками! А потом я стану ждать тебя к обеду, распоряжаться насчет блюд, следить за тем, чтобы ложа, на которых мы станем вкушать пищу, были украшены цветами! О, боги! О, Марк Луций, я так счастлива!

Оживленная, радостная, Теренция плакала и осыпала поцелуями лицо своего любовника, с наслаждением кричала о том, о чем раньше не позволяла себе даже мечтать. А потом вдруг застыла как изваяние.

– Что с тобой? – Пальцы Марка Луция нежно обводили каждый позвонок на спине Теренции. – Ты испугалась? Но чего? Я же с тобой, милая.

Она кивнула и едва слышно выдохнула:

– Лепида… Как с ней быть?..

Сципион беззаботно пожал широкими смуглыми плечами:

– К счастью, моя жена слишком глупа для того, чтобы причинить нам неприятности. И потом, любовь со мной ее никогда особо не интересовала. Ей хотелось войти в мою знатную семью, я же был рад получить ее приданое. Лепида красива, но холодна как лед. К тому же она настолько недалекая женщина, что у меня нет никакого желания навещать ее в спальне. С дурами и любовь не в радость, честно! Подозреваю, она от такого отношения совсем не страдает. Как-то я наблюдал за ней в термах. Прекрасные рабыни помогали Лепиде не только мыться…

Кушадасы, май 2009 года

Пожалуй, прошло два дня перевозки воды.

Обида на мужа отпускает меня только теперь.

Сквозь еще не рассеявшиеся облака стало пробиваться солнце, я выбралась на пляж, растянулась в шезлонге. И, различая в гоготании немецкой речи (бюджетный четырехзвездочный отельчик на берегу Эгейского моря, в котором мы остановились, просто оккупирован бюргерами) нежный ласковый шум волн, начинаю чувствовать к Леньке искреннюю благодарность.

Я очень редко отдыхаю, последний раз мы выбирались на море лет семь назад, в Болгарию. Профессия у нас та еще, оба – судебные медики. А труд экспертов – это катастрофически ненормированный рабочий день. С утра – вскрытия, потом суды, проверка показаний на месте, затем до ночи – оформление экспертиз. Разобраться с текущей писаниной невозможно физически, часть актов всегда остается на выходные. В понедельник – новый круг любимого ада, работа нон-стоп, поэтому к отпуску мы с супругом подходим, как сироты казанские. Изрядно поизносившись (нет времени выбираться в магазины за обновками), почти без друзей и родственников (прокляли в третьем поколении за то, что мы опять пропустили важные юбилеи и праздники), с еле дышащим, кряхтящим всеми своими деталями автомобилем. Да еще и квартира, предательница, как-то регулярно ветшает. То покупки, то гости, то ремонт – и отпуск вдруг заканчивается.

Но наконец твердо решили – пропади оно все пропадом, потом разберемся с бытовыми делами, а теперь едем на море. Выбрали курорт, отель (не так чтобы уж очень шикарно, но достойный мидл-класс, все-таки один раз живем, чтобы слишком экономно экономить) – и тут моему драгоценному зачем-то понадобилось сломать ногу. На ровном месте упал! Перелом – серьезнейший, со смещением… Мужики, с моей точки зрения, вообще создания беспомощные, а уж болеющие – и вовсе сущими детьми становятся. Ну, как Ленька без меня, но с костяной ногой? Вообще-то при таких проблемах со здоровьем, конечно, дают больничный. Но муж визжит, что с ума сойдет в четырех стенах и не собирается сидеть дома. В принципе худо-бедно он со своим гипсом пару вскрытий в день проведет (часто ежедневно с шестью-десятью трупами приходится иметь дело, но моему инвалидику, конечно, разрешат похалтурить). Однако кто будет его отвозить на работу? Сын с невесткой живут на другом конце Москвы и при всем желании не смогут прорваться к нам через перманентные пробки. А еда?! Кто накормит моего брошенного сиротинушку?! Я, конечно, иногда, увлекшись описанием «огнестрела», сжигаю рис и котлеты, но супруг же вообще готовить не умеет! «Ничего, я справлюсь, – утешал меня благоверный, откладывая костыли. – И собак наших детям не придется отдавать – все-таки им неудобно было бы с непривычки с двумя псами возиться. Деньги не пропадут за твою часть путевки. Уж как-нибудь разберусь: еду приготовлю, с Лаймой и Боськой погуляю. Собаки у нас старые, спокойные, с ними проблем не будет. Не волнуйся, о себе хоть раз подумай. Наташа, ты ведь уже сто лет не отдыхала!» Он был прав, но так не хотелось оставлять его и путешествовать одной. Знаю я такие поездки: никакого отдыха, от мужиков бы отбиться. По паспорту лет мне неприлично много, в портмоне – фотография подрастающей внучки, но внешне я выгляжу как обаятельная рыжеволосая барышня немногим за тридцать. То, что надо для курортного романа с точки зрения большинства мужчин. Повезло мне с генетикой, и маму мою за сестру-ровесницу принимали. Хотя бывают ситуации, когда я о своей эффектной внешности искренне жалею – отваживание ухажеров занимает много времени и сил, а со всем этим у меня напряженка.

Но Ленька пропустил все мои аргументы мимо ушей. Бормоча: «Рыжая, не нервируй меня!» – все-таки заставил собрать чемодан, вызвал такси. Да еще и сам со мной отправился – проконтролировать, чтобы я никуда не сбежала из аэропорта. Ведь я могу! Возле аэропортов и вокзалов часто живут бродячие собаки. Собаки – моя слабость, бездомные песики – боль… Я всегда помогаю приюту для животных: собираю деньги, покупаю корм. Когда вижу на улице такую животинку, затравленную, облезлую, с надеждой разглядывающую двери магазина, у меня сердце кровью обливается. Ох, как хорошо Ленька меня знает: как-то раз, покупая псу мясо и обрабатывая подбитую лапу, я даже опоздала на поезд.

Итак, вот – вопреки всему – все-таки Турция…

Она оказалась совершенно не такой, как представлялось за просмотром буклета в туристическом агентстве. Никакого буйства сине-зеленых красок – свинцовое море, пасмурно-серая, сочащаяся дождем губка неба, сосны и пальмы тоже какие-то нахохлившиеся. Отель, не обработанный в реальной жизни фотошопом, выглядел не столь сверкающе-презентабельным. Окна моего номера выходили на море, но я сразу поняла, что наслаждаться свежим морским бризом, увы, не придется: даже при «задраенных люках» в комнате чувствовались все запахи расположенной этажом ниже кухни. Попытки сначала дать взятку, а потом закатить истерику на рецепции успехом не увенчались. Миловидная темноволосая девушка, натянуто улыбаясь, упрямо твердила, что ей очень жаль, но теперь в отеле большой наплыв туристов, и номер без кухонной «ароматерапии» освободится не раньше чем через неделю. С учетом того, что у меня тур всего на десять дней, я, разумеется, буду счастлива перед отъездом переехать в более комфортную комнату! Вдобавок ко всем бедам за ужином пожилой немец одаривал меня такими страстными взглядами, что я невольно подавилась. И окончательно разозлилась на Леню. Мог бы и не ломать ногу. Или разрешил бы мне остаться в Москве!

Но вот теперь, всей кожей впитывая ласковые поглаживания солнца и теплого ветерка, предвкушая обнимающие прохладные волны, я, кажется, пьянею от моря, счастья, от похожей на наше лето южной весны. И чувствую искреннюю признательность мужу, вытолкавшему меня из душной загазованной Москвы.

– Я могу лежать на этот шезлонг? Или он занят? А, я знать, занят. Красивые женщины никогда не есть свободные!

Поворачиваю голову на звонкий, с жутким акцентом голос. Его обладатель – типичный немец, рыжеволосый, голубоглазый, жизнерадостный. Лет тридцати пяти – сорока, худощавый. Мне нравится его стрижка – спереди короткий ежик, сзади длинные, вьющиеся колечками пряди. Интеллигентные очочки – не солнечные, обычные, со светлыми стеклами, в тонкой золотистой оправе – внушают доверие. Смешная сережка в одном ухе – второе ухо не проколото. Еще так и тянет по-дурацки расхохотаться, мужчина вроде бы говорит по-русски, но интонации – словно в немецких порнофильмах. Все, как ранее и предполагалось: начинаю пользоваться успехом. Леня, Леня, а ведь я тебя предупреждала.

Даже обидно, что муж на редкость не ревнивый. Не уверена, что в аналогичной ситуации вела бы себя столь же великодушно! Я, конечно, сама не ревную, но хату в случае чего спалю. И со шваброй по квартире погоняю – для профилактики. Чтобы я отпустила мужа отдыхать одного – да ни за какие коврижки! Ленька же поспокойнее в этом плане. Верит, не сомневается…

Впрочем, я не всегда в полной мере оправдываю оказанное мужем доверие. Он не догадывается, что порой его отсутствие – как мучительная невозможность уцепиться за берег в бурном потоке чувств. Но я тем не менее стараюсь не пачкать супружеские отношения физической изменой. Даже если очень хочется. Мой Леня – самый лучший, такой любимый, понимающий и великодушный. А искушения существуют для того, чтобы их преодолевать. Хотя иногда с этим тезисом ой как хочется поспорить. Не понимаю, как мне все же удалось устоять перед таким красавчиком, как Михаил Панин[13]. До сих пор помню его манящий, обещающий нежность взгляд…

– Меня звать Дитрих. Я – историк, работать в высшей школа. И я любить путешествовать. Каждый год – новая страна. – Он уже сидит на соседнем шезлонге и, не смущаясь, одобрительно рассматривает мои ноги. – А какое ваше имя? И чем заниматься вы?

– Я заниматься врач-проктолог.

– Какой врач? Про-кто-лог? Я знаю – хирург, пе-ди-атр.

Перевернувшись на бок, я звонко хлопнула себя по ягодице:

– Я лечу вот это, ферштейн?

Немец мгновенно покраснел и смущенно улыбнулся. А я, хотя и соврала, не испытала ни малейшего укора совести.

Нет-нет, увольте меня от расспросов про работу.

…Вообще-то у меня наличествует дурная привычка – зарезать людей правдой-маткой, даже когда меня ни о чем не спрашивают. Говорю быстрее, чем думаю. Если вообще думаю. Врать не люблю и не умею. Хотя бывают исключительные случаи. Все, что связано с профессией судебного медика, например, для меня уже стало поводом ироничных шуток.

О! Я наизусть знаю те многочисленные вопросы, которые возникают у далеких от нашей кухни людей.

Сначала меня спросят, едят ли эксперты в секционных. Само собой! Только там и питаемся, очень удобно. В одной руке скальпель, в другой бутерброд с колбасой. Пикантный аромат крови, формалина и содержимого кишечника здорово стимулирует аппетит! А если серьезно, то для этих целей у персонала морга есть специальная комната, с микроволновкой, чайником, кажется, даже небольшим телевизором. Я туда почти не заглядываю, предпочитаю сгрызть пакет орешков возле компьютера. И еще хорошо отметить выполнение экспертизы парой стаканов молока. Я не думаю, что работа судмедэксперта особенно вредна (хотя по некоторым параметрам мы здорово рискуем, во время вскрытия можно заразиться туберкулезом или, не приведи господь, ВИЧ). Однако у меня с годами развилась наркотическая зависимость от молока, как будто бы вкалываю на самом вредном производстве. Если литр в день не выпью – ко мне лучше не соваться, загрызу! Но возвращаясь к теме полноценного обеда. Времени на него нет. В том числе и официально – никакой перерыв, даже самый коротенький, не предусмотрен. Эксперт, видимо, должен всегда трудиться как робот!

Еще один актуальный блок, очевидное-невероятное, – пытливая любознательность дилетантов. Про оживающие трупы. О! Как же не спросить – бывало ли такое, что к вам привезли покойника, а он вовсе даже и не покойник? Вы ему брюшную полость разрезаете – а он как обрадуется, как завоет?! Да-да. Бывает. Сурова и страшна наша статистика:

– каждый третий человек на самом деле умирает в морге от вскрытия;

– каждый второй находит в себе силы сбежать с секционного стола;

– каждый первый тянет к эксперту холодные пальцы и душит его, душит. А потом хватает скальпель и проводит аутопсию[14] уже судебному медику.

Впрочем, шутки шутками, а как-то раз иду я вечерком по морговскому коридору. Время позднее, пора домой собираться, а мне все неймется. Решила, что надо еще раз рану на трупе осмотреть, затерзали меня ближе к ночи смутные сомнения. Теперь, правда, не помню, какие именно, но не в этом суть. Итак, коридор морга, полумрак, никого уже нет, трупы, вдоль стен на каталках лежащие, конечно, не в счет. И вдруг слышу приятный такой мужской баритон, c игривыми интонациями: «Привет… Как дела? Ты меня ждешь?» В обморок, конечно, не шахнулась. И мурашки по спине не поползли, с нервишками у меня все в порядке. Однако все же как-то удивленно задумалась: в самом деле, как у меня дела и кого именно я жду или не жду?.. Что оказалось. Васька, санитар, между каталками на корточки присел, решил с кем-то по телефону полюбезничать. А что атмосфера? Не благоприятствует нежным беседам? Да Вася тот в упор не видит уже каталок с одетыми навынос трупами, они для него – как деталь интерьера, как плитка на стене. Действительно, привыкаешь со временем к внешним проявлениям смерти, не обращаешь внимания, не боишься. Но вместе с тем есть и то, к чему привыкнуть невозможно, – боль родственников, потерявших своих близких. От сочувствия мучительному горю и слова утешения не находятся, только жалко очень, мычишь что-то маловразумительное. А сердце невыносимо ноет. И так каждый день, много лет подряд – а все равно обида и недоумение захлестывают как в первый раз. Но если вглядеться пристально в эти муки (честно и беспристрастно), то там, на самом дне, видны непривлекательные всполохи неконтролируемой, тщательно скрываемой радости. С тобой и твоими родственниками ведь ничего не произошло, мимо беда прошла, стороной, только холодом и слезами повеяло…

Ну и последнее, наверное. Черный юмор судмедэкспертов. Есть или нет? По мне – так вот нет. Мы – белые и пушистые. А черный юмор – весь у следователей. Меня поражает в них скудость ума в сочетании с буйством фантазии. Недавно одна деваха, занимавшаяся расследованием смерти младенчика, выдала эксперту пассаж. Дескать, скажите, уважаемый специалист, мог ли младенец выпасть из окна без постороннего вмешательства. Я, как всегда в таких случаях, возбудилась, перезвонила этой козе из следственного отдела. И поинтересовалась, как она вообще до такого додумалась – что груднички сами в окно сигают?! Деваха в трубку попыхтела-посопела и застенчиво выдала: «Ну, может, он шел-шел, оказался у окна, заигрался и упал». В два месяца! Дошел, взобрался на подоконник, заигрался! Ладно, бог с ней, с девицей, она молода – и у нее есть шанс если не поумнеть, то сделать ценное открытие о невозможности двухмесячных деток ходить ножками. Но ведь большинство-то следователей – люди взрослые, а чудные! Недавно на дежурстве был выезд на труп, обнаруженный в гаражном кооперативе. Приехали – мужичок возле «ракушки» на земле валяется, в спину нож воткнут. Не надо тут быть семи пядей во лбу, чтобы понять: проткнули бедного дяденьку, и рука у злодея не дрогнула! Но нет – следователь скребет лысину и начинает рассуждать: «Может, мужик не убит, а с собой покончил? Вы скажите, Наталия Александровна, мог ли он себя так ловко в спину пырнуть? Не выйдет, рука под таким углом не гнется? Понятно. Ах, как жалко! Но ничего, кто ищет – тот находит, ведь он мог по-другому поступить. Вон там возле забора кирпичи кто-то сложил, видите? А что, если он нож между кирпичами засунул – а потом спиной да на лезвие с разбега?..» Блин, видел бы кто те кирпичи! Мало их там, невысоко они сложены, до середины бедра всего лишь доходят. Получается, даже если отбросить абсурд следовательской версии, потерпевший должен был в полуприседе о кирпичи спиной шахаться! Смех смехом, но я потом действительно вынуждена была в заключении писать, что очень сомневаюсь в возможности покончить с собой, пятясь на корточках к зажатому в кирпичах ножу. Это только в книжках следователи с огнем в глазах азартно расследуют преступления. В реальной жизни пыл на другое направлен – уголовное дело не возбуждать. А поиск преступника, неотвратимость наказания, справедливость – это все из области литературы. Кстати, не то чтобы я осуждаю подобную поэтизацию образа. Иногда даже сама в детектив краем глаза загляну или под криминальный сериал уборку затею. Ну и нормально – милиция там такая вся из себя порядочная. Пусть люди видят хорошее, верят в лучшее. Сегодня и так все вокруг нервные, несчастные…

Впрочем, что я все над следаками ерничаю. И у нашего брата смешные проколы случаются. Помню, был у нас начальником бюро судебно-медицинской экспертизы один дядечка, склонный к публицистическим излияниям. Статьи любил писать – про совесть, нравственность и прочие моральные категории. К нему человек в кабинет заходит, а он бац ему – и статью «Как начать жить по совести?» в качестве презента. Человек сразу напряженно думает: что именно в его облике натолкнуло на мысль о необходимости такого чтения?! А еще тот начальник бюро очень рассеянным был, и мы иногда над этим подшучивали. Привел он как-то в морг выводок ментов-курсантов, им полагается такие места посещать. Заходит в одну секционную, бодренько спрашивает у эксперта: «Что тут у нас?» – «Двойное удавление». Начальник глаза трет – одна жесткая странгуляционная борозда на шее трупа. «Ну, как же, – продолжает потешаться эксперт, – вот на этом столе труп с удавлением, и на том – тоже. Итого – двойное. Что же вы забываете-то нашу терминологию? От жизни оторвались!» Начальник в следующую секционную молодых ментов загнал, а там тоже два трупа, уже с извлеченными органокомплексами, оба – с явными следами ишемической болезни сердца, ИБС. «Вот, обратите внимание – случай двойной ИБС», – продолжил учить молодежь шеф.

– …Вы уже выбирать экскурсии? Мы можем ехать вместе! Я понимать русский, мне русский гид – очень хорошо, практика, – радостно щебечет Дитрих. Он отметил отсутствие на моей руке обручального кольца и почему-то приободрился. Зря: судебные медики обычно колец не носят, украшения вместе с перчатками на раз-два снимаются. – Эфес, Памукале – здесь есть много интересного! А еще мы можем выбрать прогулка на яхта.

Я собираюсь его расспросить о местных достопримечательностях поподробнее. Все-таки хочется составить хоть какое-то впечатление о стране. Пока я вообще не чувствую себя в Турции! Вокруг – немцы, а персонал отеля, как ни странно, в большинстве своем обладает скорее славянской, нежели восточной, внешностью. И я видела много светловолосых горничных! Почему? Здесь рядом Греция, но там тоже все смуглокожие, черноглазые… Пожалуй, надо действительно съездить на экскурсии. И обязательно выбраться в город. А как иначе понять, какая она, Турция! У бассейна или на морском пляже дыхание страны не почувствуешь. Гид говорил, что возле отеля останавливается местная маршрутка – долмуш. До центра Кушадас всего минут двадцать езды.

Но озвучить свои мысли я не успеваю. Внимание внезапно привлекает хрупкая женская фигурка в красном купальнике, несущаяся вдоль берега с истошными истеричными криками:

– Помогите! Егор тонет! Где спасатели?! На помощь! Кто-нибудь, господи, господи! Ну что вы лежите?! Ребенок там тонет! Помогите! Я плавать не умею!

Пока я вскочила с шезлонга, немца рядом уже не оказалось – помчался к перепуганной бледной женщине. Мне стали заметны две быстро удаляющиеся спины, потом, взревев, море вспенила белая шустрая лодка с синей полоской вдоль борта…

Наш отель называется «Long Beach». Чистая правда: линия пляжа не просто длинная, она огромная, многокилометровая. Чуть ли не до горизонта уходят длинные ряды шезлонгов, перемежающихся зонтиками из чуть растрепанного тростника. Оказывается, в этом есть и минусы, в непредвиденных ситуациях так сразу и не получится прийти на помощь.

«Дура, что же я стою? – пронеслось в голове. – Надо скорее туда, оказать первую помощь, врач отеля так быстро не успеет. Не приведи господь, еще кто угробит ребенка, с наилучшими намерениями, конечно. Не все же медики!»

Эфес, I век н. э.

– Феликс! Феликс… я с тобой разговариваю! Ты что, оглох?! Нет, клянусь всеми богами, с таким усердием тебе не миновать розог!

Квинт, надсмотрщик за рабами, занятыми в общественном туалете, орал что было сил. Но Феликс не слышал его гневных воплей. От едкого запаха человеческих испражнений он почти все время находился в каком-то странном состоянии, напоминающем сон с открытыми глазами. Тело наливалось свинцовой тяжестью. В голове делалось пусто-пусто…

Перед Феликсом, на мраморных скамьях с круглыми прорезями для отправления естественных надобностей, сидели люди. Их фигуры расплывались, превращались в цветные размазанные пятна. И почти полностью исчезали все звуки.

Вообще-то, говорят, летом в общественном туалете не так уж и невыносимо: легкий ветерок постоянно дует под потолком, где предусмотрены специальные отверстия для проветривания зала. Однако теперь слишком холодно, дырки заткнули шерстью, и дышать в туалете стало практически невозможно. Посетителям хорошо – они забегают ненадолго, обменяться новостями, посплетничать. Но если здесь находиться с утра до вечера… Да еще и спать в огороженном дальнем углу этого помещения, где запах практически тот же, мучительно-едкий… А ведь под скамьей все время журчит вода. Направленный в желоб поток смывает нечистоты и уносит их за пределы здания, в специальные ямы. Однако вонь все равно стоит отупляюще невыносимая…

Квинт тем временем не унимался:

– Феликс! Ты будешь играть или нет?! Ты стоишь как столб уже полдня, а у тебя в руках, между прочим, кимвал![15]

Он пришел в себя только от сильного толчка в бок. Понял, что ударил его худенький флейтист, стоящий рядом на постаменте, оборудованном в центре зала. Парень выглядел недовольным и уставшим: от долгой игры лицо его стало серым, темным, как туника из грубой, небеленой ткани, в которую был одет юноша.

Работающим здесь рабам и правда приходится нелегко. По правилам, надо играть, когда в туалете есть хоть кто-нибудь из посетителей, – для того чтобы заглушить естественные звуки и доставить эстетическое удовольствие. Странные они, мягко говоря, люди, эти эфесцы. Удовольствие при таком минутном срамном деле! Туалеты, как и термы, есть в каждом богатом доме. В роскошном особняке Сервилия, например, имелось целых два отхожих места, и все равно хозяин сюда наведывался. Непонятная радость – опорожнить кишечник при свидетелях! Но тем не менее в туалете постоянно кто-то есть, поэтому музыканты вынуждены все время работать.

– Похоже, тебя точно звали не Феликс. Этого имени ты вообще словно не слышишь, – сочувственно заметил еще один раб, со свирелью. – Неужели ты вообще ничего не помнишь о своем прошлом?

Феликс, ударяя половинками кимвала, едва заметно пожал плечами.

Какой он на самом деле Феликс?[16] Хозяин решил так звать его явно в насмешку!

А память, увы, давно похожа на разбившийся сосуд, и только несколько небольших осколков удалось сохранить.

Большой прекрасный корабль с могучими белыми парусами; толстые, ранящие ладони веревки, которые надо то ослаблять, то затягивать; длинноволосые мужчины с коричневыми от солнца лицами в яркой одежде…

Люди в таком броском убранстве, конечно же, изношенном и оборванном, как и у всех, кто выставлен на рынке рабов, иногда встречаются и здесь. Говорят, то платье галлов. Поэтому, возможно, родиной была Галлия. А может, и какой-нибудь другой край. Сложно сказать что-то определенное, потому что других осколков памяти больше нет. И, скорее всего, никогда не будет. Хотя через несколько лет после работы в доме Сервилия воспоминания начинали становиться более четкими и подробными: возникали картины беспощадного шторма, нелепого кораблекрушения, а еще появлялось доброе женское лицо, в морщинках, но такое славное, такое светлое! Однако после того, когда господин, застав жену, как он кричал, «с презренным варваром», долго бил ногами в лицо, живот, в спину, зыбкая память потухла окончательно.

– Кхе-кхе-кхе, – демонстративно покашлял оживившийся флейтист, и Феликс улыбнулся.

В туалете появилась молоденькая рабыня[17]. Приподняв края одежды, она уселась на свободный кружочек, застреляла лукавыми глазками. А это значит только одно: очень скоро здесь появится и ее госпожа, для которой рабыня теперь греет место. Госпожа обычно сидит в туалете долго, ни с кем не общается, не сводит грустных глаз с постамента.

Флейтист умирает от ревности, ему так нравится эта миловидная женщина. Но влюбленный юноша ей безразличен, она ищет взгляд другого. А другой, избранник ее, старательно звеня кимвалом, постоянно отворачивается…

Да, вначале Феликсу это льстило – ни одна девушка не могла пройти мимо, восторженно не оглянувшись вслед. Светлые, с легкой рыжинкой волосы даже после того, как Сервилий распорядился их остричь, спадают на плечи золотыми волнами (а ведь раньше они вообще были до пояса!). Завороженные, будь то рабыни или их хозяйки, восхищались и синими, как море, глазами, чувственным капризным ртом. Все, как одна, говорили, что не видели прежде такого красивого стройного тела…

«Не надо мне больше никаких женщин, – раздраженно подумал Феликс, звеня кимвалом. – И я Флавии избегал, но она своего добилась. Нажаловалась мужу, что я ее не слушаюсь, он потребовал выполнять все распоряжения жены. Мое дело маленькое, я и стал выполнять. Решил: у них так принято. С этим народом и его обычаями вообще спятить можно! Впрочем, красота Флавии меня, конечно, завораживала. Потрясающая женщина: никогда не уставала от любви и многому меня научила. А какой красивейший перстень она мне подарила! Золотой, с ажурными решеточками, в которых закреплен сияющий камень. Под камнем – пластина с профилем красавицы Венеры. От него глаз невозможно оторвать. Каждый раз, когда я смотрю на него, сердце екает – неописуемая красота, совершенная, невообразимая! Наверное, Флавия очень любила меня, если сделала такой подарок… А потом нас застал Сервилий. Я был так удивлен, что он рассвирепел! Мне-то казалось: выполняю его распоряжение! Потом уже вспомнил: Флавия ведь всегда ко мне приходила, когда муженька не было дома. Хитрая интриганка! Поняла, что муж зол, и выставила все так, будто бы это я ее соблазнил. Нет, не надо мне больше никаких женщин! От них радости на пару мгновений, а бед и разочарований – на всю жизнь! Сначала Сервилий хотел забить меня до смерти, но потом решил, что это было бы слишком просто. И отдал работать сюда, в общественный туалет. Здесь стоит такая вонь, что я часто думаю…»

Мысль оборвалась внезапно.

Легок на помине!

В туалете появился Сервилий, и Феликс, презирая себя, понял, что сжимается, съеживается под темным дурным взглядом хозяина. Вроде бы ни в чем не виноват перед ним, а все равно хочется провалиться сквозь землю. Лицо Сервилия опять искорежено ненавистью, он скрипит зубами, и руки сжимаются в кулаки…

– Приветствую тебя, великий музыкант! Ты по праву занимаешь свое место, оно соответствует твоему духу и наклонностям. – Сервилий, остановившись перед Феликсом, нервно повел шеей и взмахнул ладонью, отчего краешек белоснежной тоги, застегнутой брошью из красного сверкающего камня, едва не соскользнул с плеча. – Я давно заметил: от тебя бессмысленно ждать добрых дел или благодарности. Но я не сержусь на тебя. О нет, совершенно не сержусь! В знак моего прекраснейшего к тебе отношения я приготовил кое-какой подарок. Ты очень обрадуешься. В общем, можешь попрощаться тут со всеми. Вряд ли ты еще когда-либо сможешь лицезреть своих товарищей, с которыми ты занимался таким важным делом. Однако же не печалься. Тебя ждет еще более приятное времяпрепровождение…

Голос хозяина звучал обволакивающе-мягко. Обычно Сервилий вообще производил впечатление очень спокойного, уравновешенного человека. Любил читать философов, упражняться в ораторском искусстве в термах. А еще мог, устроившись с чашею вина в атрии, часами слушать, как журчит хрустальный фонтан, омывая струями воды белый мраморный кувшин. И после случая с женой внешне он остался таким же. Вряд ли бы кто-нибудь поверил, что этот статный мужчина может часами истязать соперника, наслаждаясь стонами мучающейся окровавленной плоти…

Когда они вышли из здания общественного туалета, Феликс с удовольствием сделал глубокий вдох, набрал полную грудь холодного чистейшего вкусного воздуха. И, сразу же бросаясь вдогонку, закашлялся. Сервилий, как назло, шагал так быстро, что его белая тога стала напоминать стаю вспугнутых чаек.

Кружится голова – вокруг свежесть, всюду приятные запахи. И ноги слабые, дрожащие…

Едва поспевая за хозяином, Феликс лихорадочно прикидывал, что за очередную пакость задумал мстительный рогоносец.

Судя по тому, что они шагают в сторону, противоположную от самой главной улицы Эфеса, улицы Куретов, застроенной роскошными особняками и лучшими магазинами, о возвращении в огромный красивый дом Сервилия речи не идет. Скорее всего, хозяин решил найти для своего «любимого» раба новую, как всегда, мучительную работу. Но какую?..

Отдать в строители? Действительно, тяжело ворочать каменные глыбы, выкладывать стены из известняка или мраморные полы. Но после туалета такая работа кажется счастьем – свежий воздух, достаточно времени для сна, да и кормят, наверное, рабов на стройке неплохо. Разве много настроишь на голодный желудок?

Или вздумал сгубить на каменоломнях? Ох, там сыро, темно. Кровавые мозоли на руках, порванные мышцы и связки, вечно ноющий от поднятия тяжестей живот, соленый пот, разъедающий глаза… Безусловно, вот она, изощренно-достойная месть за касание упругой груди Флавии, золотистого курчавого треугольника внизу круглого животика…

– Пришли. Проходи же, мой… дорогой друг. – Сервилий подтолкнул опешившего Феликса в спину. – Вот и обещанный сюрприз: я продал тебя ланисте[18]. Надеюсь, по вкусу придется новая интересная жизнь. Впрочем, даже если и не понравится, не ропщи на судьбу. Недовольство весьма быстро иссякнет, так пересыхает ручей в жаркую пору года. Вряд ли ты протянешь здесь слишком долго.

От восторга он едва не задохнулся.

В это было невозможно поверить!

Стать гладиатором! Выходить на арену в шлеме, закрывающем лицо широким забралом, с большим выпуклым прямоугольным щитом-скутумом; с наручем на правой руке, сжимающей меч-гладус! А впрочем, может и не сделают мирмиллоном[19]. У ретиария[20] простые доспехи: металлический наплечник – галерус, надевающийся на левое плечо и закрывающий шею, а еще наруч на левой руке. Куда грознее его оружие: огромная сеть и трезубец. Устоять «рыбке» против такого соперника очень сложно, одно неверное движение – и тяжелая сеть опутывает тело, и только толпа на трибунах решает, будет ли мирмиллон жить дальше. Какие это, должно быть, напряженнейшие, изматывающие мгновения: через застилающую глаза кровь вглядываться в стоящие на скамьях амфитеатра фигуры, пытаясь разобрать, вверх, вниз ли направлены большие пальцы выставленных вперед кулаков…

Смерть все время сражается рядом с гладиаторами. С ней можно состязаться. Или, проиграв, смиренно покориться ее ледяному дыханию. В любом случае это дело настоящих мужчин. Достойнейшее занятие! По крайней мере, не в тарелочки в общественном туалете стучать. Хозяин – идиот, ничего не понимающий в жизни. Неужели он действительно думал, что сражаться в честном поединке – более суровая кара, чем с утра до вечера нюхать дерьмо? Впрочем, хорошо, конечно, что он такой несообразительный…

– Вижу, ты очень рад. – Сервилий, обернувшись, пристально посмотрел на лицо Феликса. – Я ведь говорил, что не разочарую тебя.

Сердце тревожно кольнуло.

Куда же они все идут и идут? Почему не останавливаются?..

Вот уже остались позади казармы, сложенные из темно-серого камня, в которых – весь Эфес это прекрасно знает – живут гладиаторы.

Теперь прошли и учебную арену, на которой, щелкая деревянными мечами, сражаются крепкие юноши в кожаных набедренных повязках. Там дальше (об этом тоже известно всем любителям поглазеть на диковинки) выстроились ряды с клетками, битком набитыми рычащими тиграми и львами. Перед началом игр гладиаторов животных выпускают на арену для того, чтобы они растерзали несколько рабов, подготавливая беснующуюся толпу зрителей к виду невыносимой боли, крови, смерти.

Но тогда получается, что… уготована страшная роль… неужели Сервилий оказался настолько жестоким и задумал самое страшное?..

– Нет! Нет! – побледнев, не в силах совладать с собой, отчаянно зашептал Феликс. – Я не виноват, ни в чем ни капельки не виноват!

– Да, – хозяин счастливо улыбнулся, и морщинка на его лбу, появившаяся в тот самый день, когда он увидел свою любимую Флавию в объятиях раба, разгладилась. – Да, Феликс. Никто не даст тебе красивого звучного имени. Толпа, задыхаясь от любви и восторга, никогда не будет стонать: «Инвиктус»[21] или «Геркулес»! Ты никогда не станешь гладиатором, я продал тебя ланисте с совершенно другими целями. И уже завтра тебя, перепуганного, совершенно безоружного, выпустят на арену к парочке голодных хищников. Кстати, ты слышишь их протяжный вой? Они ждут тебя, они предвкушают! Как думаешь, свет в твоих глазах померкнет, когда тебя станут терзать когтями или клыками? Или же все будет намного проще? И еще до того, как к тебе приблизится разъяренный лев с открытой жаркой зловонной пастью, твое сердце разорвется от ужаса?..

– Если мне суждено умереть, я это сделаю, как мужчина. Мужчина должен быть сильным. Именно сильным, а не издевающимся над тем, кто слабее, – пробормотал Феликс, пытаясь рассмотреть за спиной Сервилия лица гладиаторов, сражающихся деревянными мечами.

Кто там из парней выглядит подружелюбнее?

Сдаваться без боя не пристало в любой ситуации. И эта – тоже не безнадежна.

Если поговорить с кем-нибудь из тех юношей, то, наверное, они помогут бежать. Или, по крайней мере, расскажут кое-что о местных порядках, покажут потайные выходы, а там и до свободы всего ничего. Конечно, Сервилий бросится на поиски. Но деньги – лучшие помощники в бегстве, а денег можно раздобыть. К счастью, удалось припрятать в укромном месте перстень, подаренный Флавией, – дорогой и очень красивый. За него можно выручить не один кошелек, битком набитый монетами! Эх, раньше надо было бежать, из общественного туалета это сделать намного проще. Но – ничего, теперь тоже далеко не все потеряно. Он еще поборется! Он еще всем покажет…

Приободренный своими рассуждениями, Феликс вдруг услышал спокойный мягкий голос хозяина:

– Даже не думай о побеге. Я специально попрошу, чтобы до завтрашнего дня тебя бросили в клетку и заковали ноги цепью. Еда и вода тебе уже без надобности, а пополудни все будет кончено. Никому не позволено безнаказанно касаться моей жены, понимаешь?..

Кушадасы, май 2009 года

В сланцах бежать неудобно, ступни режет песок.

Но нет, без обуви еще хуже – мелкие камешки такие острые.

Что там с ребенком? Только бы обошлось!

Вода – это очень, очень опасно! Впрочем, все может причинить вред, любая мелочь, полная ерунда, о потенциальной опасности которой ничего не свидетельствует, – а жизнь обрывается, человека уже нет. Конечно, все предусмотреть невозможно. Но тем не менее это не причина для неоправданного риска, бравирования, наплевательского отношения к угрозам. Беспечность слишком дорого обходится. Если ребенок в воде плещется, пусть и в лягушатнике, с него глаз нельзя спускать. Фатальным может стать даже банальный глоток воды. Да, есть ведь так называемый вид «сухого» утопления – спазм голосовой щели на воду, раздражение водой и асфиксия по этому типу. А уж когда тонуть начинает – последствия могут наступить жуткие: нарушение работы сердца, кислородное голодание мозга, отек, гибель коры…

Однако – да, я явственно это вижу – с мальчишкой, кажется, все в порядке. Его теперь выносит из моря на руках высокий худощавый мужчина с длинными волосами. Ребенок вцепился в его шею, как клещами, словно бы задушить хочет своего спасителя. Похоже, он даже не особо нахлебался воды – не кашляет, не отплевывается, только дрожит. Худенькое тело, все ребра можно пересчитать, каждую косточку сотрясает сильнейший озноб.

Обошлось. Как хорошо!

Мать не удержалась, понеслась в воду, скорее навстречу своей кровиночке. И, машинально прикрывая лицо от соленых брызг, закричала:

– Егорушка, милый! Прости меня, прости дуру, заснула!

– Я хотел помогать. Но я не успеть. – В толпе взволнованно обсуждающих произошедшее на разных языках людей вдруг оказался Дитрих, тронул меня за руку. – А мать говорить: отец ушел в бар, а мальчик тонуть. Мать плавать сама не уметь, только папа уметь.

Бар, кто бы сомневался… Ну-ну, понятное дело. Увы, не всякий удержится от соблазна бесплатно выпить спиртное. Я думаю, в системе «все включено» для среднестатистического россиянина больше минусов, чем плюсов. Конечно, удобно – на время отдыха можно забыть о деньгах, необходимости расплачиваться почти не возникает. Но эта выпивка в неограниченных количествах мало кого оставит равнодушным. Если бы только люди знали, во что алкоголь превращает печень! Наверное, только для сосудов спиртное в какой-то степени полезно. Аорта у алкашей как у младенцев – чистая, без бляшек. Хотя зачем она, такая идеальная, когда вместо печенки – пригоршня киселя?..

Да уж, не повезло малышу с родителями: отец любит опрокинуть рюмку, мать – вздремнуть. Впрочем, не такой этот ребенок и маленький. Вот из голубого пушистого полотенца с Микки-Маусом выныривает бледная мордашка. Торчат во все стороны белые волосики-рожки, на одном глазике, похоже, лопнул сосуд, и краснота особенно заметна на фоне еще незагорелой кожи. Мальчику лет семь-восемь. Просто у его спасителя высокий рост – поэтому мальчишка и казался на его руках совсем крошечным.

А еще в глаза бросается вот что. Спасенный детеныш совершенно не похож на маму. Она – темноволосая, смуглая, ребеночек же беленький. Странно – как правило, по статистике «темные» гены перебивают «светлые», обратная ситуация возникает намного реже. Возможно, это именно тот самый случай…

– Спасибо, спасибо вам огромное! – Мать благодарно улыбнулась явно пытающемуся улизнуть мужчине. – Не знаю, как так получилось!

Тот смущенно отозвался:

– Если бы люди могли знать, почему происходят трагедии! Хорошо, что все обошлось.

У меня чуть челюсть не отвалилась. Получается, парень, вытащивший мальчика, – русский? Но у него ведь внешность типичного француза! Я была уверена, что этот красавчик прибыл из Парижа. Французы, приезжавшие к нам в бюро на стажировку, все, как один, были такими – худощавыми, мускулистыми, с волосами до плеч и «горбатыми» профилями. Впрочем, иностранцев скорее узнаешь даже не по каким-то специфическим чертам внешности, сколько по взгляду. Наш человек смотрит на жизнь как на потенциального обидчика: едва зазеваешься – получишь по шапке. Стандартно прилагающейся к какой-нибудь кассирше в супермаркете улыбкой никого не обманешь: глубина глаз покалывает настороженными льдинками. Как им растаять, когда нет искренней теплоты, истинной любви к людям и жизни? Впрочем, я предпочитаю перманентно ожидающих удара под дых соотечественников беззаботным до имбецильности американцам. А вот европейское отношение к жизни – как к изысканному вину, красивой любви, безмятежному духовному счастью – мне импонирует. Подобный взгляд – умиротворенно-благожелательный – у беседующего теперь с Егором парня. Интересно, почему?.. Живет в Европе? Часто ездит медитировать в индийский ашрам? Он вообще инопланетянин с планеты вечного спокойствия? В любом случае смотреть на такие лица приятно, как на умиротворяющее явление природы, как на сочно-алый закат солнца или сбрызнутый алмазной росой зеленый луг.

– А почему ты тонуть вздумал? Ты же так плаваешь хорошо и девушек всех обогнал, – говорит мужчина, ероша светлые волосы ребенка. – Я еще вчера вечером, когда купался, внимание обратил: ты сам маленький, а движения рук такие профессиональные! И куда же твои умения все вдруг подевались? Хорошо, что я вовремя заметил, как кое-кто из волн все не выплывает!

– Да, обычно я – как рыбка. Буль-буль, карасики. – Егор втянул щеки, сложил губки бантиком, выпучил глаза. Ого, а малой артистичен. И правда, в этой его гримаске промелькнуло что-то рыбье. – А то! Мы с папкой два раза в неделю в бассейн ходим, тренируемся! Тебя как зовут?

– Андрей.

– А фамилия?

– Вот дотошный! Яковлев моя фамилия. Доволен? Отлично! Приятно познакомиться. – Детскую ладошку сжимает красивая загорелая рука. – Значит, тебе надо еще усерднее заниматься в бассейне. Чтобы не тонуть.

– Я тонул. – Мальчик понизил голос, и я, любопытная, придвинулась поближе. Дитрих, пользуясь моментом, тоже подался вперед, как бы невзначай прижимаясь к моему бедру. – Но не потому, что плаваю плохо, понимаешь? Просто в море, глубоко, на самом дне, живет водяной. И вот он – мамочка так говорит – всегда наказывает непослушных мальчиков. Знаешь, я сколько вчера мороженого у мамы в Эфесе выпросил? Две порции! А потом нашел пять долларов – они на земле лежали, и никто их не видел! – и третий рожок купил. Что потом было, когда меня застукали! Ругали, кричали. Правда, потом я исправился, и меня даже похвалили. Но все равно водяной – он всю правду знает. Он меня хотел на самое дно моря утащить, понимаешь?

Я снова начинаю мысленно ворчать. Ну и родители, тоже мне, Макаренко выискались! Наговорят ребенку всякой фигни, а он потом, чуть что, – и лапки сложил, никаких усилий не прикладывает. Действительно, какая борьба, когда три порции мороженого слопано. Только и остается, что принять наказание от всезнающего водяного.

– Вот! А я вам что говорил! Они пришли за мной! – вопит Егор и быстро прячется за взрослых – маму и Андрея.

Из моря выходят дайверы – с аквалангами, в темно-синих костюмах.

– Зачем Эгейское море дайвинг, когда Красное море – хорошо?! – недоуменно бормочет над моим ухом Дитрих. – Я с ними сегодня говорить. Они мне сказать, что после кризиса много пить. А потом решить ехать в Египет, потому что раньше мало отдыхать, только работать. Но приехать в Турция! Они быть в агентстве так пьян, что перепутать, где есть Красное море! И думать: Кушадасы есть Хургада!

Еще парочка алкашей…

Все понятно: мальчик увидел в воде целый комплект, скорее всего, не шибко трезвых «водяных». Перепугался и чуть не утонул.

– Егор, ты что, не узнал нас? Мы же Сергеи, за завтраком знакомились. Я – Сергей-Толстый. Он – Сергей-Лысый. Слушай, а почему такой аншлаг возле тебя? Что за шум, а драки нет?

– Кажется, все самое интересное мы пропустили! Егор, да хватит тебе за мамой тихариться. Она у тебя худенькая, совсем ненадежное укрытие. И потом, ты же уже взрослый парень. Все, выходи, Леопольд!

Я смотрю на перебивающих друг друга дайверов, и мне кажется, что обоих Сергеев запросто можно назвать толстыми – талии у них нет, зато есть конкретные пивные животики, двойные подбородки. Хотя парни еще молодые, им лет по тридцать. Похоже, они даже сражаются с лишним весом – крепкие фигуры с развитыми бугристыми от мышц плечами свидетельствуют о знакомстве с тренажерным залом. Только вес, да еще при поддержке гастрономических соблазнов, триумфально побеждает в этой нелегкой борьбе. Мне лично, кстати, с обменом веществ повезло: ни целлюлита, ни лишних килограммов, как у этих ребят. Но они, чувствуется, особо не комплексуют по поводу излишнего объема. И придумали для окружающих неплохой способ облегчить коммуникацию. Действительно, если обоих звать Сергеями или толстячками, то можно запутаться. А один из комплекта Сергеев и правда не только толстый, но и лысый. Самокритичные они ребята. И не обидчивые, с чувством юмора.

Мужчины снимают баллоны, а мама Егора, обняв сына, коротко рассказывает о произошедшем. От невольных воспоминаний о пережитом ее голос до сих пор иногда дрожит.

– Счастливое спасение утопающего надо отметить. – Сергей-Лысый махнул рукой в сторону бара. – Не знаете, вон под тем навесиком наливают или там только безалкогольные напитки, а за чем-нибудь покрепче надо в холл главного корпуса идти?

– Наливают, как надо, – равнодушно кивнул Андрей, и брызги с темных волос разлетелись по сторонам. – Но я в такое время – специалист по минералке и яблочному чаю. Кстати, уже хорошо так солнце припекает, градусов тридцать есть. Правда? А с утра казалось – погоды не будет.

– Действительно, Андрей, может, пройдем в бар, посидим? – Мама Егора все не отпускает сына, обнимает его. И не видит, как белобрысый хулиган, уже полностью забывший о произошедшем, гримасничает, делает вид, что мамуля его придушила. – Мы так вам признательны!

Андрей покачал головой:

– Нет, Таня, извините, теперь я пас. Но мы с женой с удовольствием вам составим компанию вечером.

Сложно не проводить глазами его удаляющуюся фигуру. Он хорошо сложен, подтянут, движения порывистые, как у мальчишки. Морской ветерок треплет густые темные волосы. Солнце его любит – подарило очень красивый оттенок загара, шоколадный, без пылающей красноты. Да, пожалуй, не только герой, но и красавец. Таких обычно в рекламе снимают – с выразительными глазами, чуть небритых, с растрепанной темной челкой…

– Руссо-туристо! Ну а мы что застыли?! Пойдемте, вмажем по сто граммов. Виски здесь ничего такое! – Сергей-Толстый, окончательно освободившись от дайверского костюма, звонко хлопнул себя по арбузу живота. – Пойдемте, а то сгорим тут на солнцепеке!

Только теперь я замечаю двух девиц, блондинку и брюнетку, оценивающе разглядывающих «комплект» Сергеев. И они, похоже, тоже россиянки – брюнетка томно обмахивается глянцевым журналом на русском языке.

Ребята мигом подхватывают флюиды их интереса:

– Девочки, не стоим, идем с нами. Будем выпивать! За спасение Егора, потом за знакомство!

– Да, мы по вискарику, вы по шампусику или по коктейльчику, кто на что учился! Вперед! Не дадим себе засохнуть, как говорится.

Девицы благосклонно хлопают какими-то подозрительными, излишне длинными, ресницами. Пока, судя по пресноватому выражению хорошеньких девичьих мордашек, интерес к парням в симпатию не перерос.

Меня не удивляет, что мама Егора, Татьяна, предлагает мне присоединиться к их компании – она принимает меня за ровесницу и думает, что со мной, наверное, проще найти общий язык, чем с худосочными, хищно сверкающими умело подведенными глазами девицами-пираньями.

Но почему я покорно двигаюсь вместе со всеми в направлении бара? Что мне до этих незнакомых молодых людей? Странно, я всегда была уверена, что являюсь кошкой, которая гуляет сама по себе, что одиночество нисколько не напрягает, наоборот, оно даже комфортно, как разношенные джинсы. Старею? А может, на отдыхе и правда возникает особая потребность в компании? Надо же с кем-то обсуждать отель, достопримечательности, температуру морской водички и мощность солнечной лампы.

Верной собакой рядом семенит Дитрих. Пожалуй, мне это даже начинает нравиться – он незаметно сгонял к нашим шезлонгам, прихватил мою шикарную белую шляпу с широкими полями и бело-голубое парео, отлично сочетающееся с бирюзовым купальником, расшитым серебряной нитью. Что ж, галантный симпатичный поклонник – это всегда приятно. Даже если по возрасту он ближе к сыну, чем к мужу…

Эфес, I век н. э.

Сначала она испугалась, даже задохнулась от страха – так много непривычных звуков вдруг оказалось в новом дне.

За окном шипит море, истошно зазывают к себе торговцы полбяными лепешками и подогретым вином, стучат по вымощенной камнем дороге лошадиные копыта, бряцает оружие, перекрикивают друг друга всадники…

Спросонья Теренция не сомневалась: императорские наследники, сошедшие с ума от власти и безнаказанности, опасающиеся заговора даже больше, чем пожара, добрались до нее. И вот-вот перережут острым ножом беззащитное нежное горло. Но в следующий же миг она вспомнила события вчерашнего дня и счастливо рассмеялась.

Нечего и некого здесь бояться, радоваться надо! Это ведь была первая ночь, проведенная за долгие годы не в каморке лупанария! Публичный дом расположен напротив библиотеки Цельсия, там относительно тихо. Здесь, на постоялом дворе близ порта, по утрам оживленно и шумно. Впрочем, гостиница – это ведь ненадолго, только до той поры, пока Марк Луций не подберет уютный домик. После вчерашнего разговора сенатор просто не смог оставить, как он выразился, «свою любимую богиню» в лупанарии. Рассчитался сполна с хозяйкой, проводил в просторную светлую комнату на постоялом дворе, обещал на следующий же вечер прийти в гости, оставил тугой мешочек с сестерциями…

Вот оно, счастье! Свершилось! Постоянный любовник, нежадный, красивый, страстный и умный!

Теренция, сладко потянувшись, перевернулась со спины на живот, с головой закуталась в одеяло. Прекрасно начинается новая жизнь! Можно делать все, что только душа пожелает: пойти в термы, пробежаться по лучшим лавкам на улице Куретов, принести жертву богам, неимоверно благосклонным и милостивым!

– Доброе утро! Как спалось? Госпожа уже желает умываться и завтракать? Или вы еще будете почивать?

Теренция снова вздрогнула от неожиданности. И, резко сев на постели, опять широко улыбнулась. Ведь это же Петра, подаренная накануне Марком Луцием Сципионом рабыня! Подумать только, еще вчера надо было заниматься любовью с каждым мужчиной, который этого пожелает, а сегодня уже можно распоряжаться собственной рабыней! Как быстро все изменилось. И это ведь еще только начало!

Девушка внимательно рассмотрела служанку, стоящую подле ложа. За светлой туникой явно угадывается гибкая стройная фигура, а вот лицо… лицо в синеватых щербинках, и это очень, очень хорошо, просто отлично, значит, поразить красотой Марка Луция рабыня не сможет. Не надо, чтобы возле сенатора вились красивые девушки. Пусть не отвлекается от главного. Сначала он должен нанять домик, потом купить красивую мебель, украшения и одежду…

– Давай займись волосами. – Теренция встала с ложа, присела на невысокий стульчик подле окна. И у нее невольно вырвалось: – Как здорово, что здесь есть такие плотные ставни! В лупанарии я ужасно мерзла!

– Где?! – от изумления Петра уронила гребень, гулко ударившийся о каменный пол. – Я, наверное, ослышалась?

– Нет. Нет! Ты все расслышала правильно. Еще вчера я была гетерой в публичном доме. Ты что, думаешь, я стыжусь этого? Жалею, что меня продали именно туда? Ни одной минуты не сожалела, никогда, ни прежде, ни сейчас. Знаешь, мне нравится любить мужчин. А тебе нравится? Расскажи своей госпоже все-все, будь откровенной, у тебя есть любовник? Или ты еще не изведала мужских ласк? Не знаешь, но хочешь, правда?

Теренция, чуть отклонившись назад, с любопытством изучала некрасивое, становящееся все более и более пунцовым личико.

– Извините меня, – прошептала Петра, смущенно отводя взгляд. – Просто вы так красивы. Я смотрела на ваше лицо, когда вы спали, и думала, как милостив бог к вам. У вас черты чистые, безгрешные, невинные. Простите, вообще зря я об этом заговорила.

– Боги? Или бог, только один? Значит, вот как… Неужели и ты христианка? – Она, гримасничая, поджала губы, втянула щеки, воздела к потолку глаза и шутливо перекрестилась. – Все правильно, так вы это делаете?! Что-то слишком много вас развелось, какого раба ни возьми – окажется христианин. А по мне, так ваш бог – какой-то занудный. У нас одна девушка с христианами подружилась. Уходила далеко за городские стены, к морю, на собрания ваши. Потом стала худеть и чахнуть, у нее испортился характер, мужчины начали на нее жаловаться. Она все время плакала и просила матрону ее отпустить. Никто никуда бедняжку не отпустил, конечно. Потом девушка от тоски померла, а зачем? Какой в этом смысл? Неужели печали и смерть нужны вашему богу? Нужны, выходит, иначе он не допустил бы такого. А ведь та гетера могла бы любить мужчин, как она это делала до ваших глупых запрещенных сборищ, радоваться деньгам, ходить в термы. Но самое главное – она бы жила, любила…

– То не настоящая жизнь, не истинная любовь, – твердо сказала Петра, аккуратно расчесывая длинные вьющиеся рыже-золотые пряди.

Теренция собиралась выпалить: рабыне только и остается, что своему богу молиться. С таким-то лицом щербатым какие еще радости в жизни, не любовь же! А от того, что не имеешь, отказаться ведь проще простого.

Но все-таки она сдержалась, прикусила язык. Должно быть, девушке и так несладко приходится. Ведь явно же смотрелась украдкой в полированное хозяйское медное зеркало, видела, как некрасива ее кожа, переживала, да и сейчас, конечно, страдает. Какая женщина с таким смирится!

– Завтракать мне совсем не хочется. Ой, не надо, что же ты делаешь?! – Увидев, как рабыня потянулась к склянке с румянами, Теренция протестующе подняла руку: – Какие румяна, зачем белила?! Мы же в термы сейчас пойдем. После судаториума[22] все равно лицо «поплывет». Лучше я потом нарумянюсь, ближе к обеду.

Выйдя на улицу, она первым делом направилась в соседнюю лавку, где накупила всякой всячины: полотенец, ароматного масла, скребниц для удаления грязи с тела. Нагрузив покупками Петру, Теренция довольно прищурилась. В принципе, все необходимое для того, чтобы как следует помыться, можно было бы совершенно спокойно приобрести непосредственно в термах. Но разве тогда, глядя со стороны на двух молоденьких девушек, прохожие бы поняли, что это госпожа, идущая в баню, и послушно несущая ее полотенца рабыня?

– Как я люблю термы! – воскликнула чуть запыхавшаяся от быстрой ходьбы Петра. – Зимой можно наслаждаться калидарием[23] и лакоником[24]. Летом одно удовольствие находиться во фригидарии[25], там прохладно. Мне нравится, что прямо из терм можно выйти в тенистый сад, где иногда играют в мяч. Правда же, хорошо понаблюдать за игрой? Или просто подумать о чем-нибудь, сидя на скамье у фонтана…

«Да уж, похоже, ты часто наведывалась в термы. А с кем ты могла их посещать? Конечно, с Лепидой. Вряд ли жена Марка Луция использовала тебя для своих утех, ты вызывающе некрасива. Скорее она жалела тебя? Да, была добра, и ты ее полюбила, и обязательно расскажешь ей все – про меня, нашу с Марком Луцием жаркую страсть, про дом, который он наймет для меня, – с опаской думала Теренция, искоса наблюдая за беззаботно щебечущей рабыней. – Или эта девушка проста, бесхитростна, не коварна? Впрочем, надо будет посоветоваться со Сципионом. Если он собирается дарить мне еще рабов из числа тех, кто трудится в его доме, это может плохо закончиться. Возможно, Лепида и глупа, но не настолько, чтобы смиренно наблюдать, как ее муж сближается с другой женщиной…»

Чем ближе становились термы, тем быстрее шагали Теренция с Петрой. Подгоняемые предвкушением долгого удовольствия, они, увидев резные белоснежные колонны, одновременно радостно воскликнули:

– Наконец-то!

И, переглянувшись, расхохотались, привлекая внимание своей юной беззаботной веселостью.

Осознав, что почти все мужчины, прохаживающиеся на площади перед термами, пожирают глазами две стройные фигурки в ярких палах, Петра смущенно опустила глаза. Теренция, наоборот, распрямила плечи, подняла подбородок и, горделиво поглядывая по сторонам, важно прошествовала к входу для женщин. На пару мгновений замешкавшись (надо было отыскать несколько самых мелких монеток, а они где-то запропастились), она юркнула в просторный, заставленный скамьями аподитериум[26]. И, приложив ухо к стене – так и есть, отлично слышно, как мужчины переговариваются, – замерла.

– Давайте я помогу вам раздеться, – удивленно-неуверенным тоном предложила Петра, мигом уже успевшая не только снять палу, но и выскользнуть из туники. – Вы хорошо себя чувствуете?

Теренция невольно окинула оценивающим взглядом фигуру рабыни – без бедной одежды девушка хороша, как богиня, с упругой грудью, тонкой талией, длинными ногами. Похоже, точно такая же фигура была у Корнелии, гибкая, подтянутая. Та гетера казалась ленивой, неторопливой, весьма старательной. Никто не мог бы догадаться, что она думает о ком-либо, кроме возлегающего на ложе в атрии мужчины, которого надо как следует развлечь, повеселить, раззадорить бросать сестерции горстями. Только зеленые глаза иногда вспыхивали лихорадочно-умоляющим светом и белоснежные зубы мечтательно прикусывали пухлую сочную губку…

Теренция смотрела на замершую Петру – и видела Корнелию. Как та, умащенная ароматными маслами, красиво причесанная, в одной лишь полупрозрачной накидке, завязанной узлом над полной грудью, вдруг появилась в комнате. И сразу же случились ее страстный бессвязный шепот, прерывистое дыхание, нежные умелые пальцы, жаркие влажные губы. Вспыхнувший и разгорающийся интерес. В конце концов, почему бы не узнать, что чувствуют мужчины, проводя языком по коже вокруг соска, скользя по животу и еще там, ниже…

Заниматься любовью с Корнелией оказалось очень приятно. Ее пьянящие поцелуи полностью размягчили тело, сожгли вспыхивающие искрящиеся звезды, смыли, как внезапный свежий ливень, все мысли. И остались только обволакивающая нежная расслабленность и нескончаемые теплые волны, стремительные, крутые, восхитительные. Благодарная, растерянная, Теренция пыталась что-то сказать, но не находила слов – так необычна, совершенна и божественна была любовь, которую открыла ей Корнелия. И вот в тот миг, когда на ресницах дрожат слезы, и хочется навечно впитать прекрасный чужой запах собственной кожей, и невозможно не обнимать подарившее столько счастья тело, в темной комнате вдруг раздалось:

– Теренция, а как тебе удается так надолго сохранять хну на ногтях? Девчонки уже давно заметили: мы покрываем ногти в один день, но наши быстро светлеют, а твои остаются красными!

Потом Корнелия переключилась на прически, затем на ткани для туники. Теренции стало стыдно и горько за свою восторженную нежность. Может, мужчины не дают столько сладкого изысканного удовольствия. Зато они не хихикают, не говорят глупостей, не перескакивают в беседе безо всякой логики то на одно, то на второе, то на третье!

Корнелия молола всякую чушь, Теренция, отстранившись якобы по причине жары, лежала рядом и прикидывала: вот было бы хорошо, если бы боги давали возможность выбирать себе тело – или мужское, или женское. Может, тогда стоило бы попробовать родиться мальчиком?.. В этом случае пришлось бы преимущественно иметь дело с парнями. Отлично: заниматься философией, выступать в суде, разбирать свитки со стихами. Только вот большинство мужчин, как ни крути, спят с женщинами. И если все женщины, как правило, похожи на Корнелию – тогда, выходит, нет страшнее кары, чем мужское тело и любовь к красавицам. Девушки же, после того как все закончится, начинают разговаривать, ни на миг не умолкают – и это то еще испытание! Если бы они только задумались о том, как быстро может неосторожное ненужное слово затушить пожар счастья!

– Вы… так смотрите на меня. Извините, – лепетала тем временем Петра, прикрывая скрещенными руками грудь, – должно быть, я слишком быстро осталась без одежд, а вы еще не раздеты.

Накручивая на палец выбившийся из прически ярко-рыжий локон, Теренция осмотрелась по сторонам. В аподитериуме, кроме них, находится только одна женщина, которая заняла для своих вещей скамью в дальнем углу. Судя по тому, что она раздевается сама, без рабынь, – невелика птица, зачем ради такой стараться, впечатление производить. Запросто можно обойтись без разыгрывания пьесы «рабыня помогает снять платье своей любимой госпоже». К тому же без посторонней помощи стаскивать тунику, честно говоря, намного удобнее. К рабыням, оказывается, тоже надо привыкнуть!

Она махнула рукой:

– Иди скорее, я же вижу, тебе не терпится быстрее насладиться жаром. Я сама разденусь и скоро присоединюсь к тебе. Иди, дозволяю!

Петра и та незнакомая женщина скрылись за дверью, ведущей в парную, одновременно.

Теперь можно присесть на корточки, приложить ухо к стене и спокойно, без лишних свидетелей…

– Будь доволен тем, что в руках имеешь,

Ни на что не льстись и улыбкой мудрой

Умеряй беду. Ведь не может счастье

Быть совершенным.[27]

– Один ты как будто бы знаешь Горация. Да он у всех на устах! Я тотчас же тебе отвечу! Сейчас, сейчас… О, вспомнил!

Что будет завтра, бойся разгадывать

И каждый день, судьбой нам посланный,

Считай за благо…[28]

– Будь доволен тем, что на руках имеешь… И каждый день, судьбой нам посланный, считай за благо, – повторила Теренция, поднимаясь с колен. – Какие прекрасные мудрые слова!

Мужчины, переговаривавшиеся за стеной, явно ушли в парные или массажные комнаты. В их раздевалке воцарилась тишина, подслушивать больше было решительно некого и нечего.

«Как же я люблю вот так тайком узнавать, о чем разговаривают незнакомцы, – прежде чем раздеться, она решила снять золотой венок-ободок, придерживающий волосы. Красивый, но с острыми листочками, за которые цепляется туника, поэтому с ним надо обходиться осторожно. – Мужчины обсуждают политику, поэзию, философию. Так, в термах, я узнала о том, что произошло в Риме с Валерией Мессалиной. А еще как-то велась речь о стоиках и гедонизме. Мне так интересны все эти неторопливые разговоры! Может, это зов крови и моего рода? Иногда я думаю: прекрасно было бы оказаться в императорском дворце. Это меня, а не чудовище Нерона следовало воспитывать Сенеке. Но… Гораций все-таки мудр. Советует: ни на что не льстись. Возможно, я действительно была бы счастлива во дворце. Однако это вряд ли могло продлиться долго, я слишком прямолинейна и не очень-то искусна в интригах и заговорах. Зато теперь у меня скоро будет свой дом и есть Марк Луций Сципион, с которым не только приятно проводить время на ложе, но и разговаривать…»

В соседней раздевалке вновь скрипнула дверь, и Теренция, забыв про тунику, термы и все на свете, снова бросилась к стене.

– Хлеба и зрелищ – такова воля плебса, самое заветное желание людей простых, недалеких и необразованных. Но что же сегодня нам предлагается в качестве таких зрелищ? Театр, гонки на колесницах и гладиаторские игры. Кто не видел, как толпами из театра валит народ на трибуны гладиаторской арены?! Комедии больше не интересуют, плебсу нужны трагедии, причем не придуманные, а настоящие. Так лавина сходит со склонов гор, как толпа бежит увидеть борьбу, кровь, смерть. И это горячит: чувствовать пульсирующие секунды, разделяющие жизнь и смерть, и понимать, что бытие человека, яркое, многообразное, отныне находится в полной безоговорочной воле трибун.

– Не буду спорить, успех гладиаторских боев затмевает все. Стоит лишь политику устроить такие игры – и поддержка народа, и огромная любовь, и популярность ему обеспечены. Варварские обычаи, варварские страсти….

Заслушавшись, Теренция даже шлепнулась на пол: затекшие ноги вдруг ослабели, а потом их закололи сотни иголок боли.

Мужчины обсуждали гладиаторов и гладиаторские игры так возбужденно, что ей стало любопытно взглянуть на действо, вызывающее столь острую критику, своими собственными глазами. И, судя по разговору неизвестных посетителей терм, именно сегодня такая возможность предоставляется всем желающим: пополудни игры будут торжественно открыты в большом амфитеатре, где одновременно помещаются десятки тысяч зрителей…

Кушадасы, май 2009 года

– Лера, ты которого берешь? Толстого или Лысого?

– Ой, я даже не знаю. Мне вообще-то Рияд нравится, фотограф из отеля. Видела его? Такой симпатичный! Но он, похоже, не хочет ничего. Помнишь, ты вчера в сауну пошла? А я шорты свои любимые надела и убежала к павильончику турка. Круги там наяривала, спортсменкой притворялась. Думала, познакомлюсь с ним, как бы между прочим, естественно.

– Ага, шортики у тебя прикольные. Половина попы из них торчит. И стразики на кармашках, ничего очень даже, симпатично.

– Пасиб! Ну вот, я дефилирую. Модель в натуре, спортсменка, комсомолка, красавица: туда-сюда, сюда-туда. Ноль реакции, ни малейшей эрекции. Так, посмотрел, вежливо улыбнулся. В плане свидания – никакого интереса. Наверное, он на какую-нибудь другую девочку глаз положил. Свет, а тебе-то самой какой из Сергеев нравится? Лысенький или волосатик?

Я снисходительно прислушиваюсь к приглушенному девичьему трепу, раздающемуся за спиной. Ситуация проясняется: блондинку зовут Лерой, темноволосая барышня – Света. А я – брюзга. В конце концов, не такие уж девочки и пираньи. Они ищут любовь, обсуждают внешность, а не кошелек. Здесь ведь – я невольно оглядываюсь по сторонам и словно бы впервые вижу окружающую красоту – действительно так прелестно! Над волнистыми, кое-где поросшими соснами невысокими горами натянут яркий тент неба. Голубейшее, без малейшего оттенка зелени море расслабляет теплым, едва слышно шуршащим прибоем. Светлый песочек, чистый большой пляж – что еще надо для того, чтобы день удался! Не менее прекрасны тут вечера. Вспыхивают желтые ожерелья лампочек на пальмах, столики в ресторане освещают трепещущие огоньки свечей, и луна любуется собой в бирюзовой глади бассейна. Теплая ночь обнимает за плечи, свежий ветерок хулиганит с легким разлетающимся платьем, отвлекаясь лишь для того, чтобы расплескать в коридорах отеля бодрящие ароматы кофе с кардамоном и сладкого свежего лукума… Удержаться от курортного романа в этом раю? Нереально! Девчонкам, должно быть, любовь кажется важнее воздуха. Елки-палки, где мои двадцать пять лет!

Двадцать пять – самый лучший женский возраст: уже есть опыт, еще нет морщин, и жизнь настолько вкусна, что хочется объедаться всеми ее проявлениями. Ни отрыжки, ни изжоги. Что бы ни произошло – все мгновенно усваивается, перерабатывается и исчезает. В эти годы на лице не остается отпечатка страданий. И самих страданий, по сути, не бывает – душевные раны заживают как на собаке, проблемы отскакивают от сердца, словно ударившиеся в стену теннисные мячики.

Я толкаю тоже явно подслушивающего Дитриха в бок, заговорщицки подмигиваю его вопросительному взгляду. Ты видишь? Ты все понял? Девочкам нужна любовь! Обрати на них внимание, выбирай любую, обе хороши. Ну, какая из нас с тобой пара – рыжие, голубоглазые, худощавые, мы как брат с сестрой. У меня дома остался любимый муж. Не трать свое время напрасно, лови момент, симпатичная немчура.

Дитрих – идиот! Он отрицательно качает головой, ласкает меня откровенным взглядом, а потом прижимает руку к сердцу.

Что ж, хозяин – барин. Если ему так нравится носить за мной шляпку с парео – ради бога, всегда пожалуйста. Но…

Но…

Ничего не понимаю! Как испарился! Нет, я серьезно: где мой кавалер-очкарик?!

Он явно куда-то стремительно смылся, даже чуть оттолкнул идущих рядом девушек – я услышала, как они недоуменно, словно щенки, взвизгнули.

– Тебя Наташей зовут, да? И мне приятно познакомиться, приветики. Ничего себе – есть мужик, и вот уже нет мужика. Шустрячок такой! Надо тебе за ним бежать. – Лера, озабоченно наморщив лобик, отбросила с глаз длинные светлые пряди. – Беги, лови, а то тут с мужским полом напряженка.

Жаль, у Леры, как выясняется после общения, некрасивый ротик. Наверное, она пыталась придать губкам модной нынче пухлости, но у хирурга или косметолога (не очень-то я знаю, кто такими операциями занимается) руки росли из задницы. Верхняя губа девушки, несимметричная, абсолютно неподвижна. В глаза бросается неоднородность ее структуры, какие-то неровные бугорки, пупырышки. Как будто бы пару вишневых косточек под кожу загнали! Когда Лера говорит, кажется, что у нее рот словно кашей набит. Убила бы таких специалистов! Или сначала тех придурков, которые сформировали нынешние патологические, абсолютно неэстетичные тенденции?! Телевизор включишь – просто оторопь берет, эти губищи на пол-лица, парализованная ботоксом мимика; силиконовая грудь, как воздушные шарики, смешно вываливается из блузки. Ну и мода, с ума сойти можно! Делать из своих лица и тела карикатуру на нормальную внешность, да еще и деньги за это платить такие огромные! Понятно, почему турок остался равнодушным к чарам блондиночки. Наверное, разглядел ее рот как следует и решил, что не надо ему такого счастья.

Света, кивая головой, выражает полную солидарность с подругой:

– Точно, холодный здесь мужик какой-то. Мы уже два вечера на дискотеки ходим – хоть бы кто-нибудь прицепился. Так что держись за своего немчика. А мы, наверное, будем тех Сергеев брать – больше-то холостых-одиноких вроде не видно.

В ее зеленых глазах – такая искренняя грусть, что еще немного, и я стану сводницей. Предложу ей своего бегуна Дитриха. От такой, черноволосой, с изумрудным взглядом, наверное, далеко не убежишь. Света похожа на грустную ведьму. Может, она даже знает какое-нибудь привораживающее мужчин заклинание?

– Он там, за пальмой, – пропищал вдруг появившийся рядом Егор.

Всегда подозревала: дети видят и понимают куда больше, чем думают взрослые.

Мальчик продолжает сдавать немца со всеми потрохами:

– А Дитрих всегда прячется, когда Ванессу видит. Он и за ужином вчера прятался. Под стол залез! Вот это дядька!

Егор восхищенно потирает маленькие ладошки, а Лера со Светой недоуменно переглядываются.

– Вроде читала про Ванессу Паради. Наверное, та, что с Джонни Деппом? Или они уже все, прошла любовь, завяла морковь?

– И еще есть другая, со скрипочкой. Мей или Май – точно не помню ее фамилию.

Браво, браво – примитивные знания о кинематографе и музыке наличествует. Интересно, кстати, где эти девчонки работают? Судя по купальникам, зарабатывают неплохо – они у них люксовых марок, очень красивые, хотя, на мой вкус, излишне ярковаты. Не нравятся мне, даже со скидкой на молодость девочек, оттенки бешеной фуксии и обкурившегося кислотного баклажана. Свете бы подошел изысканно-винный, бордовый. Блондинка Лера, возможно, была бы хороша в графитово-жемчужном. У нее светло-серые глаза, и более темный, насыщенный, с легким перламутром оттенок купальника придал бы им выразительности.

А ива на берегу присела —

Пописать.

И в голову ко мне несмело

Залезли мысли…

Холмики моих грудей

Как яичница-глазунья.

Дитрих, съешь меня!

Я – твоя певунья!

У меня в голове взрывается комета. Кажется, я даже начинаю видеть ее обугленные обломки, медленно парящие в воздухе. Мне даже не смешно – противно.

Писающие ивы.

Груди-яичницы.

Как-то это излишне концептуально даже для моего абсолютно не филологического сознания.

Особа, низким голосом продекламировавшая это (я столько не выпью, чтобы называть посвященный немцу рифмованный бред стихами), выглядит, как ни странно, очень аристократично. Натуральная блондинка, правильные классические черты лица, высокий рост и хорошая фигура – такие женщины играют в исторических фильмах величественных, манерных королев, которые в длинном атласе платьев нервно комкают кружевные платочки и высокохудожественно падают в обморок. Она одета с идеальным вкусом – легкий льняной костюм тепло-бежевого оттенка отлично сидит, придает лицу свежести. Босоножки на невысоком каблучке, оригинальная бижутерия из светлой кожи и дерева, даже лак на ногтях – все подобрано грамотно, тон в тон, хоть сейчас на съемки для каталога. Почему-то ее лицо мне кажется смутно знакомым. Неужели мы встречались с этой идиоткой?! Думаю, я бы такое явление запомнила. Хотя… у нее, пожалуй, просто обычная славянская внешность. Сколько таких, светловолосых и голубоглазых, ежедневно смотрит на нас в магазинах или вагонах метро? Со счета собьешься! У стихоплетки приятное лицо. Но это ее творчество – оно же как кувалдой по голове. У меня есть приятель, судебный психиатр Виктор Новиков. Думаю, он бы заинтересовался подобными экзерсисами. Нравится ему изучать дневниковые записи параноиков.

– Эй, девчонки, вы идете? – Сергей-Лысый махнул рукой. – Давайте быстрее, и вон за тот свободный столик!

Быстро мчусь в бар. Подальше от красивой ненормальной тетеньки. Еще одного стихотворного откровения мне не вынести!

Я долетаю до столиков, где гогочущие бюргеры, прихлебывая пиво, в режиме нон-стоп поглощают картошку-фри и пахнущие жареным мясом гамбургеры. И замираю как вкопанная.

На скамеечке, расположенной в тени пальмы, сбоку от столов, с пластиковым стаканчиком в руке сидит… Егор. Такое ощущение, что ребенок вдруг увеличился в размерах, приобрел развитые мышцы, нацепил синие плавки. Завел светло-рыжие волосы на груди, продольную короткую морщинку во лбу, неприкуренную сигарету за ухом. И присел вот сюда, на скамью, пофлиртовать с симпатичной брюнеточкой.

– Саша! – В голосе Тани задрожали слезы. – Где тебя носит?! Твой Егор чуть не утонул, между прочим!

Горе-папаша мигом вскочил, бросился к ребенку, принявшему в предвкушении рассказа о недавних бедах чрезвычайно важный вид.

– Сына! Сыночка! С тобой все в порядке? Что же ты хулиганишь, балбес! – И тискает, обнимает, целует своего отпрыска. – Балбесина моя! Ну и дятел ты, Егор! Хулиган!

– Это еще вопрос, кто хулиганит! – пробормотала над моим ухом Лера, затягивая на талии узел из кончиков прозрачно-малинового парео. – Видела ту девицу рядом с ним? Такая красотка, Вероникой ее зовут. И сиськи у нее свои, не силиконовые, я специально смотрела, как она на шезлонг ложится. Чуток сплюснулась грудь, слегка растеклась – значит, родная, своя. Протез – чего ему растекаться, он всегда торчком стоит… И, представляешь, эта мадам ведь – жена Андрея. Ну, того, который Егора из моря вытащил! Я еще вчера за ужином, между прочим, заметила. Она глазами так на Таниного мужа Сашку и зыркает. Нормально, да?! У самой мужик такой красивый имеется. А она еще на чужих облизывается. Почему так всегда? Одним – все, другим – ничего!

Мне жаль, что собеседница Саши незаметно улизнула. У нее действительно очень экзотичная и стильная внешность. Жгучая брюнетка, должно быть, с восточной кровью, она останавливает время своими персидскими глазами. Миндалевидные, карие, завораживающие…

Неудивительно, что Танечка стоит вся бледная от ревности. Мама Егора тоже темноволосая и кареглазая, но ее лицо стирается из памяти, даже когда от него еще не отводишь взгляд…

Эфес, I век н. э.

Добравшись наконец до судаториума, разглядев Петру, блаженствующую в облаках обжигающего пара, Теренция с негодованием прищурилась:

– Как щиплет глаза от масла! Потом будут красные, словно у кролика! Слушай, Петра, ты не знаешь, женщин пускают смотреть выступления гладиаторов?

Рабыня кивнула:

– Да. Только сидеть нам приходится на самой верхней трибуне. Вроде бы считается, что оттуда истекающие кровью люди выглядят не так жутко. Будь моя воля – я вообще запретила бы эти битвы и все гладиаторские школы. Жизнь человеческая Богом дана, и только Господь может ее забрать, а там, во время игр, люди один другого уничтожают. Грех, грешно. Человек должен возлюбить ближнего своего, а не убивать.

– Хватит ворчать. – Теренция напряженно улыбнулась. Все-таки с маслом в парной кто-то здорово переборщил: от острой мяты глаза постоянно слезятся. – Прибереги свои проповеди для кого-нибудь другого. Потому что после терм мы отправимся именно на сражение гладиаторов!

Ни обиженное молчание рабыни, ни собственные опасения (а что, если к обеду будет Марк Луций, придет и не застанет никого на постоялом дворе?) не могли омрачить свежей пенящейся радости. Девушка, позабыв попросить Петру о помощи, быстро помылась, привела себя в порядок и выбежала на улицу.

«Жизнь божественна, – улыбалась Теренция, чувствуя, как после терм лицо все еще горит жаром. – Марк Луций Сципион божественен, я божественна! Свобода, которой я никогда не знала, оказывается, пьянит сильнее неразбавленного вина. У меня столько счастья, так много радости, что я еле иду, едва дышу и все равно не могу отказаться ни от одного соблазна. Интересно, успокоюсь ли я после гладиаторских игр или меня опять потянет на новые приключения? Может, попросить Петру, чтобы после амфитеатра срочно свела меня в гостиницу? Иначе придет Марк Луций – а я не то что нарумяниться не успею, меня вообще не окажется в комнате!»

– Сколько людей! – ахнула Петра и взяла госпожу под руку. – Боюсь, как бы нам не потеряться в толпе!

– Почему же я – не ваш раб?! Я отдал бы жизнь за то, чтобы прикоснуться к такой красавице! Хотя бы таким же невиннейшим образом, как это сделала служанка ваша.

Теренция обернулась на вроде бы знакомый, совсем недавно слышанный голос. Так и есть, лицо пожилого мужчины тоже раскраснелось. Видимо, это кто-то из тех мужей, недавно тоже посещавших термы и беседовавших в раздевалке. Вот только кто именно сейчас расточает комплименты: любитель Горация или противник гладиаторских игр?

Она покачала головой:

– Нет, брать за руку меня не надо. А скажите, что, неужели непременно сегодня убьют кого-нибудь? Нельзя ли сражаться не до смерти?

Мужчина развел руками:

– Увы, прекрасная незнакомка! Сегодня смерть, как обычно, соберет большой урожай. Более того, перед самими играми в этот раз решено провести venatio[29] и damnation ad bestias. А вы не знали? Воришки и дезертиры, если их приговаривают к казни, тоже попадают на арену. В последние дни было вынесено слишком много приговоров, так что зрелище ожидается кровавое.

При этих словах Теренция почувствовала: тонкие пальцы рабыни, придерживающие ее локоток, нервно сжались. Петра не вымолвила ни слова, но ее большие карие глаза наполнились хрустальными слезами.

«Может, отказаться от этой идеи? – размышляла девушка, продолжая тем не менее следовать за румяным мужчиной, умудрявшимся, говоря любезности, еще и прокладывать дорогу в толпе. – Вечно меня заносит неизвестно куда! Я так счастлива! К чему вид чужих страданий, да еще, как выясняется, и мучительной смерти?»

Но потом вдруг все внезапно закончилось – мысли, слова, люди вокруг, серые облака на суровом зимнем небе.

Теренция во все глаза смотрела на красивого юношу, схватившегося за прутья клетки, – и не могла насмотреться. Она сразу же поняла – красота его божественна, ослепительна, невероятна. Такой больше нет и никогда не будет. Это один-единственный, уникальный, потрясающий юноша. Красивых мужчин много, но ни один из них не может произвести такого оглушительного впечатления – до занявшегося дыхания, до замелькавших перед глазами разноцветных кругов, до пьянящего головокружения…

Осторожно, стараясь двигаться как можно медленнее, Теренция разглядывала его светлые, цвета спелой ржи, чуть вьющиеся волосы. А какие у него глаза, о боги, глазищи, озера! Огромные, ярко-синие, с длинными темными ресницами, они, наверное, без труда читают душу, как книжный свиток. Полуоткрытые, плавно изогнутые губы чуть треснуты, темнеет запекшаяся ранка в центре рта, подышать бы на нее нежно, коснуться поцелуем – легонько, как перышком.

Бог почти обнажен, только замызганная повязка закреплена на плоском животе, но самая дорогая тога из белоснежной тонкой материи не могла бы украсить его больше. Юноша довольно худощав, тонок, но при этом он так сложен! Гладкая смуглая, почти безволосая кожа кажется вырезанной из мрамора старательным скульптором, выбравшим для своей прекрасной живой статуи идеальные пропорции. Широкие плечи, узкие бедра, тонкие запястья, длинные пальцы, беззащитные ключицы, как хочется потрогать темно-коричневые соски и маленькие крепкие ягодицы, угадывающиеся под тканью. И – о! – не только ягодицы, похоже, материя спереди скрывает тоже невероятную мощную красоту….

А теперь вот – беда.

Горе.

Невыносимая боль.

Пустота, одиночество.

Да что же это такое, в самом-то деле!

Всего-то пожилой мужчина в ярко-алой тоге зашел к юноше. Полностью загородил его своей массивной фигурой, искусно задрапированной.

Похоже, проходит вечность. Или, если разобраться, мгновение – лишь полшага делает идущая рядом Петра. Но как же невыносимо это застывшее клейкое время!

Наконец-то, вот снова он – оказывается, обряжался. Уже в белоснежнейшей тунике, подпоясанной золотой нитью, – еще красивее стал, хотя, казалось бы, прекраснее быть невозможно.

Бога выводят из клетки.

Но зачем… Да, точно, зачем скованы позвякивающей тяжелой цепью его ноги? Мальчик едва может идти. Да еще и этот кретин в алой тоге, урод! Как грубо он подталкивает чудесного юношу в сторону арены…

– Похоже, это первая жертва.

– Жертва? – Теренция изумленно посмотрела на идущего рядом мужчину, словно бы увидела любителя терм впервые. – Какая жертва?

– Я ведь говорил: сначала будут травить львами рабов, потом преступников, и лишь затем – сражения гладиаторов. Впрочем, зачем вам забивать этими деталями свою хорошенькую головку? Когда представление начнется – тогда все и увидите своими собственными глазами.

Какие рабы? Какие львы? Травля какая-то… Нет, он что-то путает, этот человек с до сих пор чуть румяным после парной лицом.

«Наверное, юноша – из числа устроителей игр, – уже разместившись на трибуне, убеждала себя девушка. Память напоминала ей то про клетку, то про спутанные ноги молодого человека, а она упрямо крутила головой, отмахиваясь от страшных мыслей, как от назойливых пчел. – Никакой он не раб, не гладиатор. Его облачили в белую праздничную тунику, значит, он просто занят в представлении. Может, выпускает из клетки свирепых животных. Или что-то объявляет…»

– Такой красивый, такой молодой. Ужасно, – прошептала Петра побелевшими губами.

Как сквозь туман смотрела Теренция на арену.

Юноша, прекрасный, безоружный, беспомощно стоял в центре, оглядывался по сторонам. Казалось, выпущенному откуда-то сбоку льву, с гладким туловищем и лохматой желтой гривой, он абсолютно безразличен. Скорее животное скалило огромные белые клыки на зрителей. Но лев казался не очень злым – хвост его с округлой кисточкой волочился по пыли, движения были мягкими, полурасслабленными.

Чем больше Теренция смотрела на беззащитного мальчика, тем отчетливее понимала все его невыносимо мучительные чувства. Страх – как кусок обжигающего льда, засунутый в грудь. Во рту бедняги запеклась пустыня, соленая, ссохшаяся. Дрожь бьет все тело, но сильнее всего трясет щиколотки, отчего ступни не чувствуют ни колких песчинок, ни камешков, рассыпанных на арене.

Лихорадочный стук сердца, жизнь или смерть – все будет у них теперь пополам, и этого можно бояться. Злой ли это рок или настоящее счастье, все одно, изменить ничего уже не получится, никогда. Вот именно теперь, разделенные людьми, на краю гибельной пропасти, они приближаются друг к другу, соединяются, сливаются в одно общее единое облако чистой любви и мучительной боли…

Внезапно у Теренции хлынули слезы, поэтому она не сразу поняла, отчего вдруг заметался, забегал по арене лев.

– Они дразнят его. Дураки, дураки, – стонала Петра, заламывая руки. – Откуда такая жестокость в людских сердцах!

– Ату его! Ты не лев, ты трусливая кошка! – заорал тот самый мужчина, из терм. – Давай же, растерзай его!

Сначала он нагнулся, пошарил под скамьей, потом взобрался на нее с ногами, как следует размахнулся…

«Камни. Толпа дразнит льва камнями, – пронеслось в голове Теренции. – Что же делать? Ох, уже красна его туника. Ранили, ранили, проклятый лев, как спасти юношу? Вот почему моего мальчика переодели в белое… На белом полотне ярче видна кровь. Хлеба и зрелищ, да?! Как же я вас всех ненавижу, жалкие злые людишки!»

– Пожалуйста, не бросайте камни, не надо! – срывающимся голосом прокричала девушка. Встав на скамью, она замахала руками. – Сюда смотрите, слушайте меня все! Что вы делаете? У него же нет даже меча! Не дразните льва! Давайте попросим, чтобы юношу отпустили! Умоляю! Вы слышите меня?! Слышите?

Раздавшийся со всех сторон хохот парализовал ее, но ненадолго. Выхватив закрепленный на поясе под палой мешочек с деньгами, Теренция засеменила по узкому проходу вдоль скамьи, рассыпая сестерции направо и налево.

– Пожалуйста, пожалейте бедного раба, не надо, вот, возьмите, только не надо злить животное, умоляю!

К ней навстречу тоже стали пробиваться. Чьи-то шальные глаза, жадные потные руки. В образовавшейся давке сначала не стало света, потом воздуха.

«Умру, – задыхаясь, думала Теренция, постанывая от тяжести обрушившихся на нее тел. – Умру и не стану видеть, как он погибает. Но он ведь страдает, бедный, милый. И никто не поможет. Нет, нет!»

Откуда-то взялись неимоверные силы, и в тот же миг она выползла из копошащейся, роняющей и снова подбирающей монетки человеческой массы. Рядом вдруг оказалась Петра – стоя на коленях, она что-то шептала, зажав в сложенных ладонях маленький деревянный крестик с простой грубой ниткой.

Теренция прокричала: «Пощадите его!» – однако своего голоса не услышала.

Сначала ей показалось, что она охрипла.

Но потом уши зарезало от каких-то странных раскатов грома.

Или это не гром?

Катятся волны стона по трибунам. Набирают силы, становятся все громче, мощнее. Даже в животе начинает отдаваться странная лавина…

Толкаться, взбираться на скамью отчего-то не страшно. Там ведь уже стоит Петра, и лицо ее сияет радостью, и, стало быть, самого ужасного не случилось.

И вот…

На арене, подле ног красивого юноши, зажимающего рукой окровавленное плечо, лежал лев.

Бессильно обмякли его лапы, глаза закатились, огромная голова с запыленной, чуть тронутой красным гривой откинута назад.

– Издох-х-х-х…

«Так вот что за стон на трибунах. – Теренция тревожно вглядывалась в удивленные лица людей. А вдруг они сейчас потребуют привести нового льва и опять станут кидать камни? – Зверь околел. Помогла молитва Петры? Наверное, помогла. Иначе и быть не может, я же сама видела, как юноша был на волосок от гибели, а затем чудодейственным образом спасся… Если это сделала она, моя рабыня. То есть нет, если это сотворил он – ее бог, правильный бог, настоящий… Я все сделаю, все отдам Иисусу, только бы жил мой красивый любимый мальчик. Помоги же ему, христианский бог! Лишь бы не погиб, а уцелел…»

Дальнейшие события не то чтобы обрадовали Теренцию. Но и не огорчили очень уж мучительно.

Околевшего льва оттащили в сторону.

Красивого мальчика, еле передвигающего ноги после пережитого, увели.

А потом на арене появились тот самый пожилой мужчина в ярко-красной тоге и молодой стражник с мечом. Секунда – и меч вонзился в спину покорно опустившегося на колени старика. Кровь на алой материи была почти незаметна. Тем ярче выглядело пятно, растекающееся по белому песку.

– Это был дрессировщик животных. – Рядом вдруг снова оказался тот жестокий придурок из терм, бросавший в льва камнями. – Он плохо подготовился к играм. Зверь явно попался больной и недостаточно голодный. Значит, от такого дрессировщика полагается избавиться.

– А что, – Теренция сглотнула подступивший к горлу комок, – что теперь будет с тем юношей, которого ранил лев? Какие правила?

– Сегодня он на арену не выйдет. А дальше – на усмотрение устроителей игр. Думаю, скорее всего, его опять станут травить хищником – и публике будет очень интересно узнать, чем закончится новая схватка…

Кушадасы, май 2009 года

– Я тебя увидеть – и сразу ты мне нравиться. Я знать – у красивых женщин всегда есть муж, бой-френд, любовник. Ты красивая, Наташа. И у тебя есть мужчина. Я – знать. Я – все понимать. Но если твой муж не приезжать теперь к тебе, могу я с тобой дружить? Ужинать, танцевать? Как друзья? Ты мне отвечать сейчас, пожалуйста. Я уже волноваться и начать умирать.

Надо же, как темные турецкие ночи действуют на душевное состояние симпатичного рыжеволосого немца. Смех смехом, но от волнения у него побледнело лицо, и шевелюра встала дыбом. Воинственному рыжему дикобразу срочно требуется любовь! Хотя он и пытается назвать ее дружбой. Но, с другой стороны, в этой жизни нет ничего невозможного. Мне не верится в существование непорочных, платонических отношений между мужчиной и женщиной, но, может, Дитриху удастся меня переубедить.

Я мычу, одобрительно киваю и продолжаю жевать, стараясь совместить несовместимое – побыстрее утолить дикий голод и не выглядеть при этом удавом, заглатывающим кроликов.

Вот про ужинать – да, это Дитрих совершенно правильно сказал! Ужинать, ужинать и еще раз ужинать! И я совершенно не возражаю против компании немца. Моя сила воли сломлена и парализована турецкой кухней, сплошным объедением! Все блюда, которые предлагают в ресторане, – и закуски, и горячее, и десерты – приготовлены именно так, как я люблю. Просто хорошее нежирное мясо, без выпендрежных извращений пожаренное со специями. Ароматный рис, тушеная остренькая фасоль с помидорами. Много сочных свежих овощей, красно-желто-зеленая горка, блестящая от оливкового масла, на салатной тарелке. Сладкие, пропитанные медом бисквиты. Солнечные, светящиеся, с прозрачной кожицей, желтые сливы… В общем, едой заставлен весь стол, за которым мы разместились. Хотя на тарелках всего понемножку, символически. Мы с немцем как-то синхронно, не сговариваясь, решили дегустировать местную кухню постепенно, не всю сразу. Не то что Сергеи, Толстый и Лысый, протопали недавно мимо, с джомолунгмами закусок, словно бы в последний раз едят! Глупые, не знают, как тяжело для органов системы пищеварения и даже для сердца такая неконтролируемая обжираловка. Может, как-нибудь улучить момент и тактично провести с ними воспитательную беседу? Бог с ней, с фигурой. Просто ведь, действительно, умеренность в еде – залог отличного здоровья.

М-м-м, но какая же вкуснятина! Да пусть рядом кто угодно сидит, хоть Дитрих, хоть его авангардная поклонница Ванесса аппетит мне не испортить. Особенно с учетом того, что обед я благополучно проспала. Ну я даю! А ведь выпила в баре всего один стаканчик красного вина. Вот оно, море, солнце, глоток алкоголя – и здравствуй, здоровый сон. Меня разморило так, что я даже не слышала, как звонил телефон. Очнулась только, когда перед ужином немец очень даже неделикатно заколотил в дверь моего номера.

Кажется, Дитриха терзали смутные сомнения, что я не одна. И обед пропустила, так как предавалась разнузданным сексуальным оргиям. Не дожидаясь приглашения войти, он сразу же рванул вперед, уставился на постель. Обнаружив невиннейшую подушку и целомудренную простыню, не найдя никакого порочного мужчины, расплылся в дурацкой счастливой улыбке: «Извини, наверное, ты хочешь переодеться к ужину…»

Марафет я наводила долго, так как пришлось подутюживать смявшееся в чемодане платье. Завозилась, копуша, и вот результат: мы сидим на открытой террасе, но за самым поганым столиком, непосредственно возле здания ресторана. А ведь так хотелось бы полюбоваться ночным танцем волн на лунной серебряной дорожке. Однако все места ближе к пляжу, с видом на негромко плещущее море, скованное огоньками близких и далеких городов, были уже заняты. «Не переживай, – шепнул Дитрих, заметив досаду на моем лице. – Потом мы гулять по берегу. А потом смотреть шоу, если ты хотеть…»

Наконец первый голод утолен. Можно бездумно смотреть на огонек свечи, дрожащий в красивом стеклянном шаре. А потом попытаться украдкой разглядеть и свое отражение в окне ресторана.

О, нет!

Так и есть – памшиновская алая шаль, которую я успела выторговать накануне в магазинчике отеля, выглядит в сочетании с черным атласным платьем, украшенным вставками из полупрозрачной органзы, вульгарно. Естественно: эта вещь, плотная и шерстяная, приобреталась для того, чтобы носить ее с пальто, а не с тонким нарядиком, который я захватила для ужинов.

Не подходит шаль к платью по фактуре материалов катастрофически. Хуже выглядел бы только пуховый платок, наброшенный на нежный атлас!

Ну и ладно. В конце концов, не нарядами едиными. Я ведь ни на что не претендую, к тому же у меня имеется перманентно восхищенный любыми моими шмотками поклонник. И чем мерзнуть на открытой террасе и ужинать в спешке – лучше утеплиться не очень подходящей для вечернего туалета шалькой. Чай, не в Париже на подиуме!

А начало и окончание туристического сезона, наверное, всегда такие – днем жара, вечером свежо. Где была моя голова, когда я собиралась! Можно ведь было жакет захватить!

– Добрый вечер! Приятного аппетита!

Возле меня остановились Лера и Света (первая – в джинсовом мини, позволяющем любоваться уже чуть загоревшими узкими бедрами, вторая – с декольте, скрывающим разве что соски). Тарелки в руках девчонок были наполнены пирожными, лукумом, желе и пастилой.

Раньше, чем успеваю подумать, порчу девочкам аппетит и пляшу на их любимых мозолях:

– А как же талия? Не боитесь распухнуть? Что, с мужиком напряженка, можно не думать о калориях?!

Они синхронно пожали плечами:

– С нашей работой не потолстеешь.

– А если и наберешь вес – то скинуть его за два дня реально.

– Ох, Натусик, вот что я тебе скажу. – Лера едва заметно качнулась, и я поняла, что она явно не останавливала официанта, услужливо подливающего в бокал вино. – Все мужики – сволочи! Пошли они в задницу!

– Ага, идиоты! Еще чего – в еде себе отказывать. Было бы ради кого!

«Натусик»! Обалдеть! Мои коллеги бы со смеху лопнули, услышав такое нежное обращение. «Змея подколодная», «стихийное бедствие», «язва» – вот такие характеристики я слышу намного чаще. Еще иногда меня называют вымогательницей – сразу после зарплаты я обязательно наведываюсь ко всем нашим экспертам, живописую проблемы бездомных собак и предлагаю помочь приюту для животных «Друг». Народ у нас понимающий: тысяч десять-двенадцать в месяц в общей сложности на нужды приюта при помощи моих коллег набегает. Хотя кое-кто, особо жадненький, и считает меня сумасшедшей! Впрочем, мнение окружающих мне почти не важно. Главное – чтобы моя совесть была чиста, чтобы ни о чем не жалеть и знать, что все, от тебя зависящее, сделано по-честному, с душой, на максимальных оборотах. А сплетни, антипатия… Подумаешь! Было бы из-за чего переживать! Это только сто баксов всем нравятся.

Меня опять затерзало любопытство. Что же у них за работа такая?

Кстати, может, неспроста наш сын решительно прервал медицинскую династию и стал журналистом? Окончив мединститут («для вас, дорогие родители, чтобы не загрызли»), он устроился на работу в газету («жизнь одна, и прожить ее надо без мучительной боли – неужели вы будете спорить?»). Карьера его развивалась стремительно – пришел простым репортером, через год уже раздавал визитки «обозреватель отдела политики», теперь трудится замом главного редактора газеты. Что-то такое Женьке передалось от меня – непоседливость, любознательность. Может, если бы я не резала трупы, то с удовольствием бы писала статьи?

Почему же все-таки эти девчонки не боятся поправиться? Они вряд ли занимаются спортом и тем более не могут быть инструкторами по фитнесу. Лера и Света стройненькие, однако не мускулистые.

– А я скажу, – с вызовом вдруг выпалила Светлана, и грудь ее едва не выскочила из хлипкого, расшитого пайетками откровенного топа. – Скажу! Лерик, нефиг меня по ноге стучать, а то я сейчас сама как двину! Перебрала уже, назюзюкалась, так стой тихо, не дергайся. А что сама, я трезва, как стеклышко! В общем, такие дела, Натусик: мы с Лерой квартиры за бабки драим. Денег зашибаем – не меньше полутора штук баксов, а часто и двушка набегает. В общем, покруче всяких козлов офисных. Бывших офисных козлов, кстати! Бывших, сокращенных – и правильно, что их с работы поперли. Кому они нужны, эти менеджеры! – Светлана вдруг запустила прямо в кремовое пирожное палец и нервно его облизала. – Зато вот у нас от клиентов отбоя нет. Лерик, скажи, я ж не вру! Что кризис, что не кризис – всем свое говно лень выгребать, никто с тряпкой корячиться не хочет. Нет, ну да, некоторые клиенты стали не раз в неделю звонить, а через две недели уборку заказывать. А нам без разницы – реклама в Интернете болтается, нам все равно народу всегда больше тарабанило, чем мы могли обслужить. И сейчас отказываем – больше трех квартир в день, как ни крути, не выдраишь, сдохнешь. А эти менеджеры. Менеджеры! Козлы несчастные! Кому они вообще нужны! Вот наша работа – самая полезная. Мы чистоту делаем. В чистой комнате и телевизор приятно посмотреть, и еду сготовить!

Света схватила пирожное, под изумленным, поверх очков, взглядом Дитриха затолкала его в рот и схомячила в считаные мгновения.

Кажется, я начинаю понимать, что произошло.

В первой половине дня, после спасения тонувшего детеныша, девичий «совет в Филях» принял стратегическое решение – брать из мужеского пола то, что теперь наличествует. В конце концов, принцев на всех не хватает, кому-то приходится довольствоваться вот такими Сергеями – толстенькими, лысенькими, немного бэушными, средней паршивости мужчинками. Очень распространенная девичья позиция: лучше плохонький, чем вообще никакого, пусть урод, зато мой урод! Дело было на мази, парочки определились, кто с кем будет любиться, обменялись томными взглядами и начали болтать. И тут Золушки, которые могли бы делать вид, что они принцессы, вдруг решили признаться: вместо кареты – тыква, долой «Ламборджини», «Запорожец» рулит. Похвальная откровенность, с моей точки зрения. И вообще любая честная, не противозаконная работа вызывает уважение! Тем более уборка – это действительно тяжело, и спина ноет, и от всей бытовой химии у девчонок, наверное, аллергия. Я-то в промышленных масштабах не убираюсь, но свою квартиру, конечно, мыть приходится. Чихаю всегда во время наведения чистоты жутко. Интересно, кстати, домработниц хозяева достают? Небось засовывают палец в какой-нибудь хитрый завиток на бра, а потом морщатся: «Вы плохо пыль протерли! Ну что это за уборка?..» В общем и целом девицы молодцы: зарабатывают себе на жизнь, ни от кого не зависят. Может, к этому отпуску они готовились не один год, стараясь накопить на приличный отель, дорогие купальники и очки. С моей точки зрения, это их прекрасно характеризует. Только вот всякими ресницами-губами напрасно увлеклись, глупышки, слегка подпортили свою красоту в угоду моде. Но это не смертельно, разумеется…. И вот парочка присмотренных девчонками Сергеев оказалась на редкость чистоплюистой. Ребятам, видите ли, пролетарских девочек для курортного романа не надо. Может, на проституток бы даже среагировали – расширить свои познания в плане применения «Камасутры». А уборщицы им не покатили, не тот уровень. Жиртрест, а понтов выше крыши. Как будто бы сами красавцы с мегамощным мозгом. Впрочем, девочки эти по молодости так обижаются и бушуют. Большинство мужиков ведь все такие – у самих ни рожи, ни кожи, ни денег. А требования к женщине – упасть и не встать. Надеюсь, Лере и Свете все же повезет найти себе приличных кавалеров. Хм… может, все-таки попытаться обратить внимание Дитриха на кого-то из них? У меня-то жизнь устроена. А немец симпатичный, веселый, жизнелюбивый…

– Давайте, девушки, присоединяйтесь. – Я чуть отодвинула свою десертную тарелку. – Вот и бокалы чистые, сейчас вам Дитрих воды нальет. Нет, вина вам, думаю, не стоит, хватит, было бы что заливать. Тоже проблему нашли! Лучше пойдемте после ужина с нами, танец живота смотреть.

– О, у меня идея. Надо этих менеджеров аниматорами сюда трудоустроить. У них вон какие животы – пущай трясут. – Света осмотрела стол в поисках ложечки, не обнаружила ничего подходящего и запустила в шоколадное желе указательный палец.

Присевшая рядом с Дитрихом Лера расхохоталась:

– Да это уже не танец живота будет, а танец пуза. Зрелище не для слабонервных!

Когда мы приканчиваем десерты, до террасы доносятся звуки темпераментной, пронзительно чувственной музыки.

Умеют! Как же прекрасно турки умеют петь и играть! Я слушаю зажигательную песню и невольно начинаю качать ногой в такт.

– Натусик, – икнула Лера, отодвигая тарелку, – а пойдем после шоу на дискотеку! Ты будешь мужика завлекать, а мы его потом оприходуем.

О, господи! Какие они все-таки глупышки! Я им в матери гожусь и за всю жизнь ни разу не была на дискотеке! И, кажется, в дни моей молодости это называлось танцами – так хотелось покружиться в вальсе, и никогда не получалось выбраться, в мединституте у всех студентов одно занятие – конспекты зубрить. А Ленька мой вообще танцевать не умеет – слоник любимый. По молодости я на него дулась. Муж у меня очень красивый, высокий, голубоглазый, светловолосый. Не у каждого актера, считающегося секс-символом, такая внешность. Мне похвастаться хотелось, что у меня такой парень, в люди выйти – а он, зануда, все по библиотекам засиживался…

Обижаться на пьяную фамильярность девиц или не стоит? А толку-то: зачем возить воду, когда есть столько более приятных занятий…

Мы выходим из ресторана одновременно с тяжело дышащими Сергеями. Их животы округлились, как у беременных женщин на девятом месяце.

Площадка, где будет проходить шоу, расположена высоко, нужно пройти несколько пролетов широких белоснежных ступенек. Непреодолимая преграда для отставного менеджмента – широкие спины неспешно удаляются в направлении главного корпуса отеля.

– Скатертью дорожка, – шипит вслед несостоявшимся кавалерам Лера, отбрасывая назад длинные светлые волосы. Теперь, в полумраке, недостатки ее кустарных губ и ресниц не особо различимы. И девушка вдруг начинает мне напоминать… Памелу Андерсон, так, что ли, зовут белокурую актрису, играющую глупенькие роли? – Я нутром чую, у них обоих не стои́т.

– Не стои́т? Что есть не стои́т? – пытливо интересуется Дитрих, по-джентльменски придерживая меня за локоть.

Света выставляет вперед указательный палец, потом его сгибает и сопровождает сие действо тонким шипением. Немец хохочет так, что у него чуть не соскальзывают очки:

– Я-я, яволь, я понять!

Нет, все-таки мои новые знакомые – такие непосредственные девушки! Вообще-то я тоже за словом в карман не лезу, но барышни меня в этом плане явно опережают.

– Добрый вечер! Похоже, опять русская диаспора в сборе! Отель – как подводная лодка, никуда не деться.

Я оборачиваюсь на голос Татьяны, киваю идущему рядом с ней Саше. Тот стоически тащит на плечах счастливого, сияющего захлебывающимся детским счастьем Егорку. Пацан, с хитреньким личиком, коварно делает папе рожки.

Ах, какая досада! Малыш разоблачен!

Поняв по нашим лицам, что сын делает какую-то пакость, Саша стаскивает сына с плеч и ставит его на землю.

Этой ночью пальма

Мечтает отдаться

Не жди меня, мама

Я буду в номере Дитриха скрываться

И пусть он не хочет

Бифштекса моего лона

Я не злопамятна

И дружка его молча

Возьму в ладони!

Невыносимо!

Блин, что они себе думают, эти турки!!!

Следит здесь кто-нибудь за порядком или как?!

Пожалуйста, кто-нибудь, усмирите эту сумасшедшую…

Ванессы не видно, она вещает с площадки, расположенной значительно выше, в горной части территории отеля. Там растут раскидистые пальмы с растопыренными во все стороны, наглыми, какими-то чисто конкретными ветками. Эта ботаническая распальцовка полностью скрывает страстную поклонницу Дитриха. От творчества дамы у меня вдруг возникли все симптомы беременности, вместе взятые: головокружение, тошнота и страстное желание закатить немцу истерику.

А чего он, елки-палки, провоцирует такие сильные чувства?

И вообще: назвался груздем – полезай в кузов. Делай же что-нибудь с этой сумасшедшей любовищей! Займись с дамой сексом, придуши ее или…

Нет.

Не или.

Вообще.

Мысли выключаются, потому что на территории отеля, на всем огромном пространстве, вдруг гаснет свет.

Надо же, как, оказывается, темно без этих фонарей на тонких ножках, без вмонтированных в клумбы круглых прожекторов, без бус из разноцветных, чуть раскачивающихся на ветру лампочек.

Мгновение люди находятся в шоковом состоянии, и в темноте слышен лишь негромкий шум бьющихся о берег волн, потом раздаются гневные возгласы.

Темень стоит – хоть глаз выколи.

Я только теперь начинаю слегка различать контуры, вижу белую шевелюру Егорки, светлые Лерины локоны.

– Странно – а я думала, только в Москве электричество отрубают, – пробормотала Света, находящаяся где-то слева от меня. У нее сильный, чуть хрипловатый голос, без труда перебивающий возмущенное клокотание наполнившей ночь немецкой речи. – Стоило, блин, в Турцию переться, чтобы тут…

Все остальное произошло в доли секунды.

Захныкал упавший Егор. Осознав, что нахожусь к нему куда ближе, чем Таня, я сделала несколько шагов вперед и нагнулась, чтобы помочь ребенку подняться.

И рядом с нами, в полусантиметре от моей головы, что-то оглушительно громыхнуло.

«Твою мать! Теракт?! Вот уроды, ненавижу, только бы никто не погиб! Знаю я эти взрывные травмы, кучка мяса и костей, кошмар эксперта!» – заметались испуганные мысли, и я, подхватив на руки вопящего мальчика, бросилась в какое-то совсем неправильное место. Нас захлестнула волна несущейся в панике толпы, и в висках застучало: надо устоять на ногах, надо выстоять, потому что иначе нас затопчут.

Когда электричество включилось, люди еще пару секунд машинально бежали вперед. Потом все замерло, только лихорадочный стук сердца показался вдруг звенящим оглушительным набатом.

– Где мама? Папа! Пусти меня, мне больно, ты мне ногу царапаешь! – Ребенок, явно копируя взрослых, всплеснул ручками и горестно покачал головой. – Ох уж эти женщины! Вечно от вас одни проблемы! Скажи, и вот зачем вам нужны такие длинные ногти?!

От последней ремарки я наконец очнулась, нервно хихикнула, опустила тяжеленного мальчика на землю и осмотрелась по сторонам.

Первое же, что бросилось в глаза, – длинный, как столб, Дитрих, отчаянно машущий рукой. Он забрался на скамейку и что-то кричит – но рядом со мной обнимаются его соотечественники, и в воплях их счастья можно оглохнуть.

Потом я увидела черный странный кусок непонятно чего…

Егорка дернул меня за подол, попытался что-то сказать, но тоненький голосок уже было не различить в шумных возгласах радости и негодования. Я присела на корточки и тогда услышала:

– Вот это ветер! Мусорку с цепочки сдуло. Она оторвалась и сплющилась. А если бы по голове попало – больно было бы? Мама говорит: головой падать нельзя, иначе она сломается.

– Правильно мама говорит, – бормочу я, гладя перепуганного, всхлипывающего мальчишку по белым волосикам. Теперь и у него начинается реакция на произошедшее: подбородок дрожит, в глазах стоят слезы. Но он старается держаться: настоящий маленький мужичок. – Мамочка всегда желает тебе самого лучшего. Ты, главное, слушай ее – и все будет хорошо!

Я говорю с Егором и одновременно думаю про свою работу. К нам часто привозят любителей прогуляться под крышами. Падающие сосульки иногда пробивают голову до основания черепа, мозг сильно повреждается. Этой весной доставили молодую женщину, лет тридцать пять ей было. Паскудный щенок с балкона ей на голову что-то тяжелое сбросил. Три дня в коме, потом умерла. А если после таких травм и выживают, то хорошего мало, о полном восстановлении, как правило, речи не идет. Прожить-то пару лет еще можно, но вместо половины мозга – уже киста, полость. Помню, ребенка такого вскрывала – ему, когда он в коляске лежал, на голову что-то уронили. А еще довелось девушкой заниматься – тоже с половиной мозга. Я думала, наверное, инвалидка какая, не может же человек нормально адаптироваться, если половина извилин не шевелится, и вместо них – киста, заполненная ликвором. А тем не менее (потом родные рассказали) девушка в банке работала, институт с красным дипломом окончила, умненькой всегда была, только на головные боли все время жаловалась.

Короче, люди, берегите голову! Мозги не восстанавливаются!

Как же нам с пацаненком повезло! Стой мы хоть немного левее – и все, песенка спета.

С пацаненком?

С пацаненком, пацаненком…

Но ведь это, получается, уже второй случай за сегодня, чуть не закончившийся трагедией! Да. Второй…

– Егор! С тобой все в порядке?!

Прибежавшая Таня, растрепанная, с черными потеками туши на щеках, деловито ощупывает сына.

– Кости целы? Егор! Не молчи! Ничего нигде не болит у тебя?

Мальчик, отвернувшись, быстро утирает слезы. А потом важно говорит:

– Все обошлось! Бог миловал.

Вот же обезьяна малолетняя! У Егора явно имеются актерские способности – он с бесподобным выражением копирует подслушанные у взрослых выражения и интонации.

– Добрый вечер! Как хорошо, что никто не пострадал!

Сначала я реагирую даже не на незнакомый голос. Лицо Татьяны каменеет, очень быстрая перемена мимики – от озабоченной участливости и любви до ледяной, плохо сдерживаемой ярости.

Потом я вижу подошедшую к нам пару, Андрея и Веронику Яковлевых, и начинаю догадываться о причинах Танечкиного раздражения. Сказать, что Вероника выглядит великолепно, – значит не сказать ничего. На ней – всего лишь скромное маленькое черное платье, целомудренно глухое, с рукавом три четверти. Но как же оно идеально скроено! Подчеркивает фигуру, в нем столько стиля, столько шарма. Даже красавец муж со своим роскошным экстерьером как-то теряется на фоне вечного совершенства маленького черного платья. Еще бы Тане не злиться – такой наряд привлекает внимание больше, чем нагота. Если ее муж Саша заглядывался на девушку, когда она была одета в потертые шорты и простенький топик, то уж теперь…

– …и мы видели, кто там стоял. У меня в голове не укладывается, как можно было до такого додуматься! Впрочем, чего от дуры невменяемой ждать. – Вероника, вздохнув, заложила за ухо прядь черных блестящих волос. – Там была Ванесса! Ну, та блондинка, которая все время Дитриху стихи читает. Я думаю, – она повернулась ко мне, сочувственно посмотрела, – эта женщина – ненормальная. Она влюблена, ревнует. И со всем этим надо срочно что-то делать!

Вот и приплыли.

Ванесса. Стихоплетка хамская!

Татьяна, прижав ладони к щекам, изумленно воскликнула:

– Неужели вы сами видели?! Послушайте, обратите внимание… Посмотрите хотя бы вот на эту урну, ближайшую. Они здесь все одинаковые, я так понимаю. Бак на цепочках крепится. И как Ванесса только смогла цепь порвать, это же не нитка! Кстати, мне лицо этой женщины почему-то знакомо. Я даже думала: ну откуда я могу знать эту ненормальную! Впрочем, я ведь журналистка, круг общения широкий. Может, и пересекались когда. Как же я испугалась! Неужели Ванесса сбросила нам урну на голову?! Тогда надо в полицию идти!

Андрей, сидевший на корточках перед Егором, недоуменно пожал плечами:

– Строго говоря, именно как бросала – мы не видели. Но за полсекунды до того, как везде погас свет, Ванесса тушила об ту урну окурок. И больше вокруг ровным счетом никого не было…

Эфес, I век н. э.

Народная молва ничуть не преувеличивала: истинные бои – совсем не гладиаторские. Настоящие сражения ведутся за гладиаторов. И еще можно поспорить, кто опаснее – вооруженные мужчины или распаленные похотливой страстью женщины!

Феликс вздохнул и поморщился. Очень болит прокушенное львом плечо. Кажется, все, какое только есть на свете страдание, сосредоточено в растерзанной до кости пылающей ране. Теперь бы спрятаться в темной комнате, попытаться забыться сном, не думать про боль, кипящую под пропитанной терпкой мазью повязкой. Но разве о желаниях раба спрашивают? Ланиста распорядился прийти сюда, в просторный зал, освещенный горящими факелами. Здесь собрались состоятельные горожанки и гладиаторы. Первых намного больше, чем вторых. Подле каждого возлегающего на ложе мужчины стоят три-четыре женщины, которые, потягивая вино из кубков, без устали состязаются в остроумности беседы и лукавых взглядах. Наверное, если огонь погасить, здесь все равно будет светло от горящих вожделением женских глаз. Вход на такой ужин стоит дорого, и женщины прекрасно знают, что не всякой представится возможность отдаться гладиатору, можно заплатить кучу денег – и ничего не получить взамен. Но все равно каждый вечер во время проведения игр, закрыв лица остроугольными капюшонами, они летят сюда, как мухи на падаль. А кто же они, если не охотницы за падалью?! Должно быть, им нравится искать случая обнять мужчину, который уже на следующее утро окажется в других объятиях, последних, смертельно холодных. Может, матроны даже наблюдают за этим с трибун? И с удовлетворенной улыбкой опускают большие пальцы вниз, призывая меч в ту грудь, которую еще недавно покрывали поцелуями?..

– Какой же ты красавчик! Жаль только, очень бледный. Но ведь лев повредил лишь плечо, а все остальное как, в порядке? Ну, не молчи же! Расскажи, страшно было, когда зверь бросился на тебя? Я присяду рядом? Не возражаешь, красавчик? А ведь я сидела на трибуне, видела, как несладко тебе пришлось. Жуткое зрелище. С какой-то молоденькой рыжеволосой красавицей даже истерика случилась. Ты заметил, как она горстями швыряла сестерции? Разбрасывала монеты направо и налево, только бы тебя пощадили…

Феликс, чувствуя тяжелый, приказывающий взгляд ланисты (он якобы оживленно беседовал в отдалении с какой-то недовольной женщиной, но при этом внимательно наблюдал за всем происходящим в зале), облизнул пересохшие губы и честно попытался промычать в ответ хоть что-нибудь. Но звуков своего голоса не услышал. Почувствовал только, что язык стал горько-соленым.

– Да у тебя, я смотрю, лихорадка, – разочарованно протянула незнакомка. Ее лицо дрожало и расплывалось в зыбком тумане, однако Феликс все же понял: девушка хорошо сложена и красиво одета в короткую тунику из золотистой переливающейся парчи, перехваченную широким золотым поясом. – Ты ни на что не годен, а жаль. Теперь понятно, почему у твоего ложа никого нет. А я-то обрадовалась, думала, вот удача, такой красивый – и один. Что ж, пойду дальше искать свое счастье, времени до рассвета остается все меньше. Ты мне очень понравился, милый. Ты такой славный! Но тебе теперь нужна не женщина, а отдых!

Он хотел сказать вдогонку ее хрупкой фигурке:

«Принеси вина. А еще лучше – воды. И пить, и смочить лоб».

Не вышло даже разомкнуть рта. Только пот с лица, кажется, покатился еще сильнее; в глазах потемнело. И пришло очень отчетливое ясное понимание: умирает.

Так вот ты какая, смерть.

С тенями на белоснежных стенах, чуть чадящими факелами, длинными столами, уставленными изысканными яствами. Вон какие яблоки красивые виднеются на блюде, румяные, горкой, и под их тонкой полупрозрачной кожурой, должно быть, полно сладкого освежающего сока. Уставшие гладиаторы, как покойники, обессиленно раскинулись на ложах, облепленных пиявками-поклонницами. Женское вожделение, словно неспокойное море, жаркими волнами плещется по залу.

Не страшно.

Нет, пожалуй что, совсем не страшно.

Острые клыки льва, тяжелая когтистая лапа – вот тогда предчувствие смерти выстудило душу таким ледяным медленным ужасом, что даже непонятно было, что лучше – страшный мучительный огрызок жизни или темное небытие.

Сейчас же – это совершенно ясно – не страшно. Просто краски, звуки и запахи становятся все более и более приглушенными. Боль и жар погрузились в вязкий туман, чуть рассеялись в нем.

Начало конца.

Умирание.

Расставание.

Все же случилось. Происходит. Теперь.

Феликс, с огромными усилиями подняв нераненную руку, отер лицо и вдруг улыбнулся. Внезапно ему пришло в голову: а что, если после смерти он увидит богиню? Ту самую прекрасную богиню, с ярко-рыжими пламенеющими волосами и кругленькими розовыми щечками, которая неторопливо шла мимо клетки перед тем, как его поволокли на арену к свирепому льву?.. В ее лице, живом, меняющемся, красивом и притягательном, было что-то невероятно чистое, светлое. Глаза смотрели с непостижимой лаской, всезаполняющим умиротворением. В женском взгляде такого обычно нет и в помине, значит, красавица была богиней, недоступной, прекрасной, манящей.

«Но даже если и не выйдет увидеть ее там, в другом мире, – Феликс случайно коснулся пальцами края туники и вздрогнул: чистая, одетая перед самым ужином, она уже вся промокла от пота, – я все равно буду счастлив. Не знаю почему, но мне кажется: те мгновения, когда глаза наши встретились, были самыми важными в моей жизни. Хорошо, что они случились. За какие-то секунды я выпил все счастье, какое только может быть, и познал абсолютную чистую совершенную красоту».

Путаются мысли. О чем же они были? Ах, да.

Умирать не больно.

Глубокий темный колодец.

Лететь туда даже приятно: черный покой, стремительное падение, нет тела, мыслей, ничего уже больше нет.

У смерти нежные руки. Они касаются лба, подносят ко рту губку с прохладной водой, гладят волосы.

У смерти красивый голос.

– Все будет хорошо, Феликс. Ты скоро поправишься. Врач приготовил новую мазь для твоего плеча и дал порошков от жара.

Наверное, смерть не любит открытых глаз – больно, жжет, кажется, никогда не приподнять уже тяжелых, как каменные глыбы, век, но…

Какое же потрясающе красивое у смерти лицо! То самое, божественное: добрые глаза, румяные щечки, озабоченно прикушенная губка…

Ты прекрасна, смерть!

Феликс собирался сказать ей об этом. Приподнялся с неимоверным трудом на дрожащих локтях, слабо улыбнулся и напряженно замер.

В тени, за спиной богини стоял какой-то мужчина в бедной грубой некрашеной тунике. Богиня тоже обернулась, взметнула стаей медных локонов, но бедняк уже бросился прочь, исчез, словно бы его никогда не было в этом темном прохладном покое…

Эфес, май 2009 года

– Город Эфес был впервые основан на берегу залива в месте, где река Кючюк-Мендерес впадает в море. Но потом почва, принесенная водой, заполонила залив, город был перенесен на юго-запад от реки, на склоны горы Корессос…

Вздрогнув от неожиданности, я проснулась и испугалась одновременно. Усиленный микрофоном голос гида Боры, вспомнившего-таки на подъезде к Эфесу о своих обязанностях, завибрировал по салону автобуса, как мощные раскаты грома.

– Доброе утро, дорогая! – приветливо улыбнулся сидящий рядом Дитрих. И чуть поморщился: сгоревшая, как у всех рыжеволосых, белая кожа щек сковывала привычную мимику. – Надеюсь, ты хорошо отдохнуть!

Глядя на его искреннюю, почти детскую радость, отражающуюся в увеличенных линзами глазах, я чувствовала себя совершеннейшей стервой. Вчера в порыве эмоций этот человек услышал от меня столько! «Твоя поклонница чуть не укокошила меня с ребенком! Почему ты трусливо прячешься, а не ставишь ее на место! – кричала я и даже пыталась съездить Дитриху по физиономии. Он, коварный обольститель судмедэкспертов и склонных к рифмованию психопаток, ловко уклонялся. – Хорошо придумал, чуть что – то под пальму присесть, то под стол залезть. Ты мне скажи, неужели все бюргеры такие? Я не понимаю, ты мужчина или как? Проблемы надо решать лицом к лицу! Блин, ты подумай, что могло бы случиться! Меня бы убили какой-то мусоркой! Нормальный финал жизни – мусорным баком да по моей гениальной башке! А если бы Егор пострадал?! Ладно, тебе меня не жаль ни капельки – но ребенок-то в чем перед тобой провинился?!» В общем, Остапа несло, поорала я от души, всласть, с энтузиазмом, восстанавливая за счет чужих нервных клеток собственные. Дитрих – сама любезность – стоически все это выслушивал. Дождавшись, пока я устану бушевать, он взял меня под руку и повел в бар. «Выпьем вина и успокоимся», – думала я, едва поспевая за широкими шагами немца.

Но Дитрих не собирался садиться за единственный свободный столик, стоявший возле роскошного белого рояля. Быстро осмотрев холл, очкарик потащил меня в угол, битком забитый людьми. Через полминуты я уже изучала растерянное лицо Ванессы.

Хороша… Величественная, в красивом переливающемся платье, натуральные светлые вьющиеся волосы чуть вытянуты феном, от этого прическа кажется особенно пышной. Изысканный макияж, сладкие восточные духи. В общем, пока рот не откроет – и не скажешь, что клиническая идиотка.

Мне хотелось обрушить на ее голову поток ругательств. Но то ли я растратила весь словесный пыл на ни в чем не повинного Дитриха, то ли большие голубые глаза Ванессы смотрели на меня с какой-то уж очень искренней симпатией. В общем, к моему собственному огромному удивлению, вместо того чтобы продолжить ор, я поинтересовалась:

– Почему у вас такое оригинальное имя? Французские корни?

Женщина мягко улыбнулась, отодвинула свой стул:

– Здесь есть немного места. Может, если Дитрих принесет пару стульев, мы сумеем разместиться за этим столиком. Вечером в лобби-баре всегда многолюдно. Свободных мест уже почти нет… Очень хорошо, что вы ко мне подошли. Дело в том, что я как раз и собиралась извиниться перед несчастным героем моего творчества. И перед вами тоже – я так понимаю, вы вместе. Представляю, как неприятно, когда к твоему спутнику демонстративно пристают! Но вдруг вы сможете меня понять. Знаете, я – актриса. В основном играю театральные роли, в кино у меня была пока всего лишь пара работ. Кстати, поэтому и Ванесса – типаж внешности у меня стандартный, славянский, свое имя распространенное и заурядное. Так я решила придумать хотя бы оригинальный псевдоним. И знаете, что я поняла: все-таки влияние имени на судьбу человека огромно. Меня Ванессой по моей просьбе все начали называть – друзья, родные, коллеги. И через какое-то время я стала… другой породы, более интеллигентной. Когда отсматривала видеоматериал со своим участием (актеры часто снимают свои спектакли на видео: находясь на сцене, сложно дать объективную оценку работе), мне хотелось прыгать от радости! Появилось то, чего никогда не было и в помине, – изысканность, манерность… Но вот теперь мне предстоит сыграть абсолютно нетипичную роль. Это будет экранизация книг моей любимой писательницы, и мне особенно важно, чтобы все удалось…

Когда Дитрих раздобыл пару стульев, я уже была влюблена в Ванессу по уши. Подумать только: нам нравится одна и та же писательница – Мария Брикер! И скоро по ее романам снимут сериал! Скорее бы! Если не смогу посмотреть сериал по телевизору – так на дисках куплю! Как же можно пропустить экранизацию самых современных и остроумных детективов!

– А кого вы будете играть? – я просто умирала от нетерпения разузнать подробности. – Может, Алю из «Мятного шоколада»?

Задавая вопросы, с трудом удерживалась от того, чтобы не расхохотаться. Романы Брикер наполнены сногсшибательной иронией. После чтения ее книг у меня прекрасно чувствуются мышцы пресса. И иногда я бужу своим неконтролируемым хохотом спящего Леньку.

– Следователя Зотову! – отозвалась Ванесса и сделала знак официанту, а потом показала на бокал с еще не допитым коктейлем. Темноволосый юноша понимающе кивнул. – Режиссерское видение роли отличается от писательского, он изначально искал значительно более молодую, чем описывает Брикер, актрису. Вы помните, как бесподобна Зотова?! За словом в карман не лезет, спит с гантелькой, все время готовая дать отпор посягателям на ее женскую честь. Этот персонаж нарушает привычные каноны и правила. Она может позволить себе сделать все, что угодно. Я чувствую, что внутренне я совершенно другая, не столь свободная. У меня нет такого опыта – совершать эпатажные выпады. И вот я решила потренироваться. Меня совершенно не смущает, что я – публичный человек, и кто-то узнает меня во время моих дурацких выходок, может рассказать журналистам. В нашей среде такое правило: пиара много не бывает, главное – чтобы имя-фамилию правильно указывали. А так – пусть говорят, пишут и думают все, что угодно!

– Как я понимать, стихи есть, любовь ко мне – нет? – уточнил Дитрих, не без разочарования поглядывая поверх очков на раскрасневшуюся Ванессу. Рыжий изменник! – Ваш стихи была ре-пе-ти-ци-я для синематограф?!

Ванесса покачала головой:

– Как же без любви! Без любви ничего не бывает! Конечно, вы мне понравились! А что касается стихов, то идею для тренировки-импровизации мне подсказала одна критическая статья на романы Брикер. Журналистка, ясно, была полной идиоткой. Когда я читала ту рецензию, мне казалось, что она посвящена книгам какого-то другого автора. Я подумала: «Интересно, что это за баба такая, которая не головой, а попой думает?» Набрала ее фамилию в поисковике и выпала в осадок. Все эти высокохудожественные образы, которыми я эпатирую здешнюю публику, придуманы не мной. Оказывается, глупые статьи – только вершина айсберга. Большую часть времени дамочка посвящает «поэзии». И все эти сногсшибательные метафоры в контексте ее стихоплетства звучат без тени иронии.

– Неужели? И писающие ивы, и груди-яичницы?!

– Ага, ага, – закивала Ванесса и сделала глоток красно-зелено-желтого коктейля. – Я себе файликом ее бред скачала, сейчас вот при его помощи в роль вхожу. У меня до съемок как раз еще месяц, успею приготовиться к сумасбродным выходкам. Вообще всегда стараюсь получить хоть какое-то представление о людях тех профессий, которые мне предстоит изображать. Например, за судьей, ведущей процесс, наблюдала. И знаете, что меня поразило? Судья зачитывала приговор и под столом все на ногти свои посматривала, оценивала качество маникюра. Преступника на зону отправляет – и ноготками любуется, я никогда до такого бы не додумалась! Мне надо видеть самых разных людей, испытывать разные эмоции. Театральные роли – это прекрасно. Я обожаю зал, сцену, запах кулис. Но вместе с тем театр – это камерность. Со временем весь репертуар становится таким знакомым, как собственные платья. Появляется привычка, автопилот. Мне бы хотелось больше сниматься в кино. Кинороли дадут мне возможность реализоваться, дышать. Знаете, так плохо, когда не завален работой. У меня ломка. Я хочу всего: сцены, экрана, телепроектов, интервью – всего, побольше и без хлеба! Проклятый кризис! Все рухнуло! Вы не представляете, как сильно он отразился на нашей сфере: количество снимаемых картин сократилось втрое…

Прекрасная собеседница, умная, умеющая и увлекательно рассказывать, и внимательно слушать, она не просто восхищала. Ванесса завораживала. Беседа с ней превратилась в потрясающий спектакль. Серьезно, иногда я ловила себя на мысли, что нахожусь в зрительном зале. Меняющаяся мимика, какие-то незначительные штрихи, особенности взгляда и интонации – и перед тобой уже сидит совершенно другой человек. Я так увлеклась, что только после полуночи вспомнила: надо же расспросить актрису о том, что произошло, когда на территории отеля отключили свет.

– Я действительно находилась на той площадке, – простодушно призналась Ванесса. – Готовилась к очередной серии «марлезонского балета». Очень всегда боюсь шуметь, долго настраиваюсь. Покуриваю – хотя и вредно это для здоровья, конечно. В общем, выкурила сигарету, покричала чудные стихи… Дитрих, Наталия, вы не обижайтесь, но я еще пару раз поприкалываюсь, чувствую, я не от всех внутренних барьеров пока освободилась. Мне же очень важно, чтобы роль получилась убедительной! Опять покурила – все-таки стыдно мне еще в глубине души эпатировать публику. А потом свет выключили.

– И все? – уточнила я, хотя и по лицу Ванессы было понятно: молодая женщина совершенно искренне рассказала обо всем, что знает. – Вы не бросали мусорный бак вниз – может, случайно как-то так вышло? Вы могли его задеть нечаянно, он был плохо закреплен и рухнул вниз… Пожалуйста, будьте со мной откровенны, это очень важно. Тем более никто ведь не пострадал.

Ее большие глаза вмиг стали и вовсе громадными.

– Наталия! Вы что, думаете, кто-то сбросил эту штуковину вниз сознательно?! Да она сама оторвалась. Может, прикреплена была плохо! Ваша страсть к детективам делает вас такой подозрительной! Да зачем надо мусорный бак вниз швырять?! И кому?! Это же так опасно, людей можно покалечить, если не убить!

Сначала мне показалось: виновный человек не может возмущаться так искренне. Но потом я вспомнила, что рассказывали Вероника и Андрей («за секунду до того, как погас свет, она тушила об урну окурок…») – и сомнения затерзали меня с новой силой. Ванесса же полностью отрицает, что временной промежуток был таким минимальным. И что это может значить?..

Актриса… Она же актриса, причем какая! Преотличная! Только что я словно побывала в театре – передо мной пронеслись и следователь Зотова, и вредная журналистка, и еще вагон и маленькая тележка разных персонажей. Каждый из них был так убедителен даже в своей мимолетности! А что, если Ванесса на самом деле играет? Притворяется? Что-то скрывает?..

Однако если она не психопатка, влюбленная в Дитриха, как я думала раньше, то ей нет никакого резона пытаться проломить мне череп. И Егорка, очаровательный малыш, конечно же, никак не мог насолить Ванессе. А больше там в радиусе падения металлической конструкции никого не было.

Да, Андрей и Вероника сказали, что видели Ванессу возле злополучной урны, – но она же этого и не отрицает. А время… Или Яковлевы что-то перепутали, или просто кто-то что-то забыл, не разобрался, понял по-своему. Вот и все, никакого криминала.

Итак, разобрались. Случайность. Неприятная, досадная – но случайность…

Я так увлеклась беседой о книгах, кино и расплющенной мусорке, что спохватилась лишь тогда, когда в баре выключили электрическое освещение.

Сквозь огромные окна в холл ударили мощные потоки восходящего солнца, и вся наша троица, не сговариваясь, одновременно восхищенно охнула.

Вид из окна открывался великолепный! Курчаво-зеленые горы, синее море под одеялом белой сонной дымки, еще тронутые розовым редкие облачка, бирюзовое зеркало бассейна… В этом сочетании красок было столько умиротворения, так много гармонии, что от восхищения жизнью у меня заняло дух, а грустные мысли испарились. И я подумала, что если реинкарнация есть, то я хочу быть сочно-зеленой пальмой, которая всегда будет видеть безмятежную синь неба и каждый день станет принимать душ из яркого солнца и свежего игривого ветра…

Если бы не Дитрих – конечно, я бы проспала выезд на экскурсию. Но мой верный паж заботливо разбудил меня, потом сбегал в ресторан за коробочками с завтраком. Увидев, что у меня слипаются глаза, прекратил восхищаться проносящимся за окном пейзажем и деликатно умолк.

Теперь, глядя на его искреннюю улыбку, мне вдруг захотелось расплакаться.

Похоже, судьба перепутала. Прислала мне по ошибке прекрасного мужчину. А та женщина, которой предназначен Дитрих, теперь, бедняжка, страдает от одиночества.

– Так как порт Эфеса был полностью засыпан почвой, принесенной рекой Кючюк-Мендерес в начале Средних веков, Эфес уменьшился и утратил свой статус портового города и торгового центра…

Слушая гида, я смотрела в окно, и мне казалось, что время стремительно перематывается в обратном направлении. По обе стороны дороги располагались цветущие зеленые сады, кое-где глаз выхватывал яркие красные пятна – турчанки в традиционной одежде занимались деревьями. И все это было точно так же много веков назад, и есть теперь, и будет, наверное, еще очень долго. Как по-своему прекрасны эти простота, неприхотливость и предсказуемость жизни…

Зафилософствовавшись, я не заметила, как Дитрих отошел в туалет. Оглянулась на «закуковавший» вдруг телефон, и…

Он просто лежал на сиденье – черный добротный телефонный аппарат с загоревшимся экраном, высвечивающим квадратик непрочитанной, только что пришедшей эсэмэски…

Я знала телефон немца как свои пять пальцев, потому что у меня последние годы были аппараты только этой марки. Я вообще поняла, что есть мобильники красивые и есть мобильники работающие. По приемлемой цене совместить и первое, и второе, как мне кажется, нельзя, поэтому я выбираю не дизайн, а надежность, и в этом мы с бюргером схожи…

Сиденье, располагающееся напротив нашего, через проход, было не занято. Сзади – я украдкой оглянулась – тоже никого нет, мы с немцем, не сговариваясь, выбрали в автобусе практически самое уединенное место, как «ряд для поцелуев» в кинотеатре. Впереди сидели туристы, но они внимательно слушали гида. Никто не обращал на меня ровным счетом никакого внимания, и тогда…

Мои пальцы в полсекунды нашли папку со входящими сообщениями.

SPASIBO TEBE ZA KLASSNIJ SEX!!!

Как же больно, когда неожиданно и изо всех сил бьют молотком по голове…

Когда Дитрих вернулся, я так же невинно смотрела в окно и внимала рассказу Боры. На сиденье немца, совершенно в том же положении, как и был оставлен, лежал телефонный аппарат. Не хватало лишь маленькой детали – прочитанной эсэмэски, которую я, сдерживая слезы и одновременно проклиная себя за дурацкую мелодраму, удалила.

Мне было так противно, так гадко, что я второпях даже не успела посмотреть, с какого номера она пришла. И теперь безумно себя ругала.

А может, это расписалась какая-то его давняя русскоговорящая подружка? Ну, вдруг они встречались раньше, давно, в прошлой, докурортной жизни? И вот теперь она, вспомнив непонятно с какого бодуна приятные минуты, просто захотела еще раз ему нежно сказать «дас ист фантастиш!».

Ведь не мог же он, проторчав со мной всю ночь в баре, глядя на меня с преданностью собаки, заботясь обо мне, как о малолетнем дитятке, потом отправиться за приключениями? Ведь он же уверял: ему нужна только я. И что он с удовольствием примет наши дружеские отношения, потому что лучше хоть что-то, чем вообще ничего…

Зачем врать?! Зачем ему было врать?!

– Я принес тебе воды, – улыбнулся Дитрих, протягивая мне маленькую бутылочку минералки. – Я взять холодной, из холодильник, но у водителя есть теплый тоже. И если ты хотеть – то я с удовольствием сходить еще.

– Не надо теплый, – машинально повторила ошибку я, открывая воду. – Мне сейчас как раз надо охладиться!

Щеки пылали. Обида? Да! Она звенела во мне натянутой струной, готовой вот-вот лопнуть, разразиться слезной истерикой, выстрелить очередью упреков.

Когда-то, еще до знакомства с Леней, на первом, что ли, курсе мединститута, у меня был кавалер, который угощал мороженым, водил в кино, дарил цветы. Высокий красивый мальчик – я охотно подставляла губы под его поцелуи, мечтая, что уже скоро мы будем не только целоваться. На экране моих фантазий все время показывали фильмы с нашим участием. Вот он знакомится с моими родителями и говорит о нашем желании пожениться. Вот свадьба, какое роскошное у меня платье. Ребенок, маленький, красивый, наш. Вот…

В общем, там было много всякого разного, кроме одного – застывшего, заевшего, невыносимо надежно впаянного в мою память кадра, где любимый целуется с лучшей подругой.

Не знаю, зачем мне морочил голову он.

Не понимаю, почему подруга так поступила.

Как человека прямого, прямолинейного, откровенного, меня вся эта история выбила из колеи. И даже теперь, через миллионы лет любовей, счастья, горестей, мне больно называть имена тех людей.

Я вижу себя, высокую рыжеволосую девушку, рыдающую в туалете мединститута, неумело затягивающуюся вонючей сигаретой, представляющую свое застывшее тело в гробу – и ни в чем не находящую утешения.

Я вижу ту Наталию.

Хотя смотрю на уже показавшиеся вдалеке величественные белые руины античного Эфеса…

Эфес, I век н. э.

Белые, чуть тронутые розовинкой облака заполонили собой все пространство – и небо, и землю. Как так бывает? Где унылые, нахохлившиеся от зимы пальмы, свинцовое, бьющее наотмашь холодными волнами море, амфитеатр и агора? Где, в конце концов, вечные толпы галдящих, суетящихся людей? Как-то здесь все странно, непонятно.

Впрочем, от такого засилья бело-розовых комков не страшно. Потому что по ним носится улыбающийся и хохочущий Феликс, здоровый, разрумянившийся, с растрепанными волосами. У ног его прыгает щенок, светло-рыжий, игривый. Все ему хочется добраться до ладони Феликса, цапнуть за палец еще беззубой мягкой пастью. Не тут-то было – рука поднимается все выше, никак, вот просто никак не достать вредному шалунишке.

Точно такой же щенок, рыженький, мяконький, готовый резвиться днями напролет, жил во дворце императора Клавдия. Но бегал он там недолго – стянул кусок мяса со стола, предназначенного для пира, и сразу же издох. Пир отменили, стряпавшую еду рабыню на всякий случай закололи кинжалом, а мертвого песика куда-то снесли…

Наконец они устают от забав, Феликс и собака. Юноша садится, берет на руки щенка. Белые облака, как туман, плывут мимо них, иногда полностью скрывая красивое лицо и хитренькую мордашку. Феликс, похоже, ждет, зовет к себе нежным взглядом, мягкой улыбкой. Но вот в отдалении появляется чья-то фигура в длинной накидке. Не разобрать лица сквозь плывущие облака. Только руку видно – она все машет, манит…

– Феликс, – застонала Теренция.

Проснулась и зажала ладонью рот, который, кажется, дышит любимым именем, одновременно.

Быстро, обмирая от страха, посмотрела на ложе – никого, как хорошо, должно быть, Марк Луций Сципион ушел вскоре после полуночи, когда она задремала. Вряд ли бы ему понравилось чужое мужское имя, со счастливой улыбкой произнесенное сквозь сон. К тому же Сципион до сих пор ворчит, припоминая, как он недавно просидел на постоялом дворе до рассвета – но так никого и не дождался. Интересно, любовник действительно поверил, что с непривычки она заблудилась в многочисленных улочках Эфеса, или только сделал вид, что поверил?..

Тело, сразу вспомнившее все ласки сенатора, мучительно заболело.

Хотя накануне не было ничего плохого или особенного. Минувшая ночь, знакомая до каждого объятия, ничуть не отличалась от тех, которые раньше всегда так нравились.

И все же она оказалась ужасной. Груди, губам, вьющимся волосикам внизу живота так тошно, так противно, невыносимо гадко.

Теренция понюхала свою руку. Отбросив назад длинные ярко-медные локоны, нагнулась к тонкому колену и снова поморщилась: какой-то едкий кисловатый запашок чувствуется и там.

Наверное, это пахнут нелюбовь, тоска, разочарование. Отчаяние. Предательство. В какой-то степени – стыд…

Надо же, какая чувствительность – после лупанария, где за ночь порой приходилось принимать по десять мужчин! И никакой брезгливости не было.

Впрочем, ведь сразу, при первом взгляде на Феликса, стало понятно – теперь все будет по-другому. А так, как раньше, уже не получится жить никогда. Всего одно мгновение, короткое, будто вскрик, удар ножа, блеск молнии. И уже вся жизнь перевернута с ног на голову…

Шепотом, очень осторожно, Теренция попросила:

– Петра, просыпайся! Нагрей воды.

И все равно рабыня от страха дернулась и скатилась с ложа. Сначала эта ее манера – пугаться спросонья любого окрика – Теренцию забавляла, потом стала вызывать сочувствие. Длинные стройные ноги Петры были покрыты синяками. Нехотя она призналась, что прошлая хозяйка – жена сенатора Лепида – по утрам просыпалась злая до ужаса и всегда поколачивала, стоило лишь немного замешкаться. И от боязни удара до сих пор не удается избавиться.

Когда рабыня поставила перед ложем высокую бадью, наполненную теплой мыльной водой, Теренция с наслаждением погрузила в пену руки, плеснула на лицо, протерла шею.

Вместе с запахом любовника исчезли остатки сна, и счастье, яркое, теплое, будто летнее раскаленное солнце, засияло в душе.

Приводя в порядок волосы, девушка улыбнулась.

Как же велико желание поговорить с Петрой о Феликсе! Порадоваться: ему намного лучше, жар спал, рана на плече затянулась темно-коричневой корочкой, и оттуда уже не льется желтоватый гной.

Любимый начал понемногу вставать! Разве можно в это было поверить, когда он, беззвучно шевеля губами, едва приподнимался на ложе! Теперь – доходит, пусть и придерживаясь за стену, до прикрытого ставнями окна, жадно глотает через небольшую щель свежий воздух.

Красота любимых лица и тела по-прежнему завораживает. Смешно, наверное, было бы признаться, но – всю жизнь хочется провести, купаясь в его синих теплых глазах. Слова рядом с Феликсом не нужны, бессмысленны. Любимому не требуется говорить: возьми меня за руку, обними, поцелуй – сначала губы, а потом ямочку между ключицами. Он просто делает все это, а как угадывает или понимает – не признается. И о своей любви они в принципе почти не говорили. Сияющее счастье и нежное тепло сладко дурманят голову. И без слов все понятно. Постоянно хочется одного – улыбаться, целоваться, трогать друг друга… Впрочем, кое-что все-таки пришлось обсудить. Бывший хозяин Феликса, Сервилий, ругался на ланисту и требовал, чтобы на следующих же играх Феликса растерзал лев. Ланиста, конечно, пообещал то, что Сервилий хотел услышать. Но потом заверил: как только он получит денег, Феликс может быть свободен. Нельзя сделать его вольноотпущенником – Сервилий поднимет шум. Но вот для побега препятствий не будет. Ланисте, фактически придумавшему этот план, можно верить. Его так поразил лев, совершенно здоровый и вдруг внезапно издохший под улюлюканье распаленной толпы! Он просто боится, что, опять отправив Феликса на арену, навлечет на себя гнев богов. Впрочем, какая разница, почему решил помочь этот перепуганный человек? Главное – поможет… Да, все очень-очень непросто: денег надо много, а Марк Луций Сципион ничего пока не дает, говорит, что покупает мебель для уже снятого дома. Впрочем, у Феликса есть (ну, в смысле, припрятан в укромном месте) красивый дорогой перстень. И если его выгодно продать, может, выйдет откупиться от ланисты. Конечно, находиться в бегах, скрываться тяжелее, чем раздобыть деньги. Но просто, легко ли – какая разница. Главное, что вместе – и будь что будет!

Только вот говорить обо всем этом с Петрой – Теренция посмотрела на стоящую возле окна рабыню, пристально вглядывающуюся в серую морскую бесконечность, – не надо. Она хоть и не осуждает вслух любовь с Феликсом и отношения с Марком Луцием, но, видно же по грустному озабоченному лицу, не поддерживает! А как-то даже сказала, что надо Теренции и Феликсу не размениваться на такие пустяки, как любовь земная, а думать о жизни вечной и принять христианское крещение. Что лев, издохший по воле Господа, был знаком истинной веры, попыткой помочь неопытным душам понять всю силу и любовь Бога. «Что же тогда Иисус сам себя не спас?» – невольно вырвалось у Теренции, которая про себя уже молилась христианскому богу даже больше, чем Юпитеру и Венере, но признаваться в этом Петре не собиралась из вредности. Рабыня пожала плечами: «А по-другому разве люди в него уверовали бы? Всем нам чудо подавай, да сильное, необычное. Вот и пришлось… Люди видели муки его, смерть и воскрешение, свидетельства силы и милосердия. И только потом приняли Бога в свое сердце…»

– Госпожа, у вас, должно быть, появился новый поклонник, – Петра отошла от окна, взяла красивую палу хозяйки и стала оттирать едва заметное пятнышко засохшей грязи. – Стоит под окнами, выглядывает все, когда вы появитесь. И вчера тут торчал. Беднягу можно понять. Вы так красивы!

Теренция едва заметно кивнула. Любовь к Феликсу, должно быть, зажгла в ней такое ослепительно-яркое счастье, что это привлекает внимание. Конечно, и прежде на улице мужчины поглядывали украдкой, одобрительно цокали языками, пытались заговорить или даже коснуться руки. Но теперь – все, как один, оглядываются вслед. И это очень некстати. Не хватало еще, чтобы кто-то из друзей Марка Луция Сципиона, которым он недавно представил свою постоянную любовницу, заметил б, как подруга сенатора бегает в казарму гладиаторов…

– Ох, Петра, что-то я сегодня заспалась совсем. – Девушка сладко потянулась, поправила тунику, разыскала под ложем сандалии. – Давай мне палу, пойду в лавки выбирать домашнюю утварь.

Некрасивое, но обаятельное лицо рабыни вытянулось:

– Опять меня с собой не берете? А если случится что? Кто поможет? Какая же вы легкомысленная! И ведь знаете, что думают о женщине, которая идет одна, без рабыни, какие предложения ей делаются!

Теренция расхохоталась и показала возмущенной Петре язык. Все-таки она чудная! Предоставлена целыми днями самой себе – и еще ворчит! Сходила бы в свои любимые термы, прогулялась вдоль морского берега. Нет, работы просит, беспокоится!

– Не спорь со мной, все решено. – Теренция покачала головой. – Нечего тебе по лавкам ходить, там душно.

«Знаю я ваши лавки», – читалось в осуждающем взгляде Петры.

«А если знаешь – то зачем настаиваешь? Третий – лишний, чем мне тебя занять, пока я буду держать Феликса за руку?» – мысленно ответила девушка и, аккуратно задрапировав темно-синюю накидку, выскользнула за дверь.

Погода выдалась теплой и солнечной. Правда, в соленом дыхании моря еще не чувствовалось весеннего благодушия. Но и ледяного остервенения в нем не было тоже.

По аллее, усаженной пальмами, Теренция скоро вышла к оживленному шумному рынку.

Мимо, мимо!

Надо идти прочь от лавок с тканями – сейчас не время думать о красивой одежде.

Прочь от хозяйственной утвари, всех этих милых плошечек и кубков – в нормальном доме жить с Феликсом в ближайшее время не придется. Хотя все-таки так хочется кухоньку вон с теми симпатичными глиняными горшочками, украшенными белой каемкой, с влажно блестящими гладкопузыми сковородками, изящными чашами для вина…

А вот ювелирная лавочка – это хорошо, надо бы ее запомнить. Очень скоро она может понадобиться.

От рынка до общественного туалета, о работе в котором Феликс вскользь упомянул с нескрываемым отвращением, было всего пара минут ходьбы.

Теренция обошла невысокое прямоугольное здание, из которого доносилась заунывная музыка, с замирающим сердцем приблизилась к стене из скрепленных раствором крупных белых камней.

Оглянувшись по сторонам (свидетелей – ни души!), она присела на корточки. И, как учил Феликс, отсчитала второй ряд от земли, второй камень слева.

– Он раскрошился, в нем появилось углубление, как маленькая пещерка. Перстень там, – рассказывал любимый. – Кольцо очень красивое, думаю, за него можно много выручить.

Итак, пока все сходится: камень, выемка. Вот только… только…

Когда Теренция, устав безрезультатно шарить в пыли, уже была готова смириться с отсутствием перстня, ее пальцы вдруг нащупали среди раздробленных мелких камешков теплый металлический ободок.

Извлеченное кольцо, конечно же, в налете белой пыли, вначале не показалось ни красивым, ни дорогим. Однако когда оно было протерто краем туники, Теренция восхищенно ахнула.

Невозможно поверить, что тончайшая золотая решеточка, окаймляющая камень, ажурная, с изгибами и завитками, может быть выполнена из драгоценного металла. Линии – тоньше травинок, изящнее цветочных лепестков. Как только изготовили такую паутинку, искусную, прелестную!

А камень… Сначала казался он простым стеклом, хотя и отполированным весьма и весьма старательно, до гладкой зеркальности. Под ним помещалась овальная золотая пластина, на которой, как на монетке, был отчеканен ровный правильный профиль Венеры. Но потом вдруг солнце полоснуло по прозрачной поверхности лучом, и в камне засверкали яркие переливающиеся капли росы – синие, зеленые, желтые, красные.

– Алмаз… Спасены! – пробормотала Теренция, закрывая кулачок с перстнем складками палы. – Теперь в ювелирную мастерскую, раздобыть денег, и сразу к Феликсу.

Однако быстро продать кольцо не удалось.

– Это не золото, а медь. Не алмаз, стекляшка, – твердил толстенький торговец, едва умещающийся за прилавком. С притворной озабоченностью он чмокал губами, якобы выражая сочувствие. Глазки же его при этом хитро блестели. – Но я, так и быть, дам тебе за него хорошую цену. Не обижу такую красивую девушку, хоть и себе в убыток.

Он опустил в ладонь Теренции легкий мешочек с монетками и, довольно усмехаясь, собрался положить перстень в стоящую на прилавке большую терракотовую шкатулку.

– Забирай свои деньги! Ты что, думаешь, на дурочку напал! – Девушка метнула мешочком в торговца (тут же зазвенели рассыпавшиеся сестерции), ловко выхватила из потной лапы опешившего мужчины кольцо и выбежала на улицу.

Чуть отдышавшись, она бросила взгляд на небо и с досадой закусила губу.

Солнце миновало зенит, близится вечер. Пока разыщешь новую лавочку – будет еще не очень поздно, на постоялый двор до прихода Марка Луция Сципиона вполне можно успеть воротиться. А вот навестить Феликса – точно нет.

Представив себе долгий мучительный вечер, сначала в обществе Петры, потом постоянно требующего ласк сенатора, Теренция застонала.

Милый Феликс!

Как же хочется быть с тобой!

Темные брови, длинные, вразлет, с красивым изгибом. Глаза – прекрасное озеро. Губы все время искусанные, что за наказание, вот же дурацкая привычка: как задумается, так непременно надо рот обгрызть! Поцелуи любимого поэтому нежные, пьянящие – но с привкусом крови. Неизведанное, невообразимое прежде наслаждение – чтобы его ладонь с тонкими пальцами просто накрывала руку. Вроде бы мелочь. А голова кружится, время исчезает, только теплый сияющий свет счастья заполняет убогую каморку. И в нем хорошо. И ничего-то больше в жизни не надо…

Она очнулась, когда поняла, что уже успела добежать до казарм. Помахала рукой отчаянно рубящимся на деревянных мечах гладиаторам, заторопилась к той части серого здания, где находилась комнатка Феликса.

Все-таки хорошо, что любимый не похож на гладиаторов. Он не такой сильный, не такой отчаянный. Но, кажется, от этого только сильнее разгорается любовь к нему. Сила – она и есть сила, ей ничего больше не надо.

А Феликс, он такой милый, такой славный… Он нуждается в помощи, и благодарен, и похож на большого красивого ребенка, который слабо представляет, чего хочет.

Чего хочет, чего хочет…

Ого!

Ого!!

Ого!!!

Уткнувшаяся в смуглую гладкую грудь, сомкнувшая руки на тонкой спине, где прощупывался каждый позвонок, Теренция испуганно замерла.

Ее мальчик, любимый Феликс, он явно хочет не целовать виски, не гладить волосы, не петь на ухо, щекоча дыханием, смешную песенку. У них между животами зажато такое…

Да, Феликс очень красивый там. Когда у юноши был жар и по всему телу от неимоверной слабости струился влажный пот, врач сказал обмыть его всего. И даже помог развязать заскорузлый узел набедренной повязки. Большой, спящий, с черненькой овальной родинкой член Феликса показался самым прекрасным на свете. Но он не вызвал тем не менее даже мыслей о плотском наслаждении. Только удивление: раньше всегда до дрожи нравились мужчины с такими огромными орудиями любви; стоило только подумать о большом члене, и вспыхивало мучительное вожделение, а сейчас любые телесные утехи кажутся такими бессмысленными. Даже с Феликсом. Не это главное, не в этом суть. Любовь, чуть болезненным комком в горле, требует одного: просто видеть глаза, быть рядом, улыбаться ему, наблюдать выздоровление.

Но вот любимый поправился, и…

– Моя девочка, любимая, не бойся, я буду нежным с тобой. Ты такая красивая. – Феликс, опустив Теренцию на ложе, расстегнул накидку, развязал пояс на тунике. – Я так мечтал о тебе. Очень боялся, что не смогу любить тебя. Но вот силы вернулись. Как же мне тебя хочется, хочется, хочется. Можно? Я буду ласковым, я постараюсь, чтобы тебе было хорошо.

Она слушала его шепот и едва сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

Вся прошлая жизнь – грязное мучение.

Настоящее счастье – только объятия любимых рук.

И желание, оказывается, может закипать лавой – нежно-обжигающей…

Эфес, май 2009 года

Смешная, глупая, обиженная, разозлившаяся, доверчивая, обманутая, подозрительная, раздосадованная, оскорбленная…

Я иду вслед за группой, делаю вид, что слушаю рассказ Боры, останавливающегося то возле здания парламента, то рядом с общественным туалетом. Но на самом деле меня занимают вовсе не отлично сохранившиеся античные руины, щедро освещенные ярким теплым солнцем. Пытаюсь осознать свои эмоции. Чтобы потом их быстро безболезненно отпустить.

Осознать получается, без проблем – как гляну на нежно улыбающегося мне Дитриха, в груди кипит-пылает испепеляющий огонь раздражения. Как все понятно! Ошибиться невозможно! Вот ведь навешал лапши на уши! Прекрасный актер, гениальный! Так и взяла бы древний обломок капители и шарахнула его по рыжей черепушке! И была бы такая конкретная черепно-мозговая травма, нанесенная твердым тупым предметом с комбинированной травмирующей поверхностью! Вот такое у меня сейчас простое, понятное и совершенно справедливое желание!

В общем, осознать – да, отпустить – ничего подобного. Но надо к этому стремиться, пытаться отключить клокочущую во мне ярость. Не так уж и часто ведь представляется возможность увидеть что-нибудь, кроме изъеденного опарышами трупа. И вот вместо того, чтобы слушать увлекательные исторические байки, я страдаю из-за человека, который мне неважен, который совершенно не стоит моих мук! И который, кстати говоря, ровным счетом ничего мне не должен. Ох уж эта уязвленная женская гордость! Настоящая злобная собака на сене – вот я кто!

– Мы стоим на Мраморной дороге, – наш жизнерадостный, то и дело сверкающий белозубой улыбкой гид вдруг начал лихо отплясывать чечетку. Как завороженные мы наблюдаем за легкими движениями его обутых в белые мягкие мокасины ног. – Под ней проходит подземная водопроводная система, сохранившаяся с эллинистического периода. Дорога эта начинается от ворот Корессоса и продолжается до библиотеки Цельсия. И покрыта она, как вы уже, наверное, догадались, самым настоящим мрамором. Для пешеходов с обеих сторон Мраморной дороги имелись специальные дорожки. На одной из них сохранилась первая реклама, указывающая направление к публичному дому. Попрошу, подойдите ближе! Вот видите – здесь, внизу, выбито изображение красивой женщин.

«Красивая женщин» мне лично неромантично напомнила почему-то Адольфа Гитлера в кокошнике. Древний художник не шибко умело изобразил рот продажной особы, добавив туда лишний штрих. От этого у гетеры появились гитлеровские усики над тонкими поджатыми губками.

Но уже в следующую секунду со мной происходит что-то непонятное. Я вдруг начинаю чувствовать эту дорогу и эту картинку своей ногой– так явственно, будто бы ступаю по ней, ступаю не босиком, но в какой-то странной обуви с тонкой подошвой, позволяющей ощущать каждый камешек, всякую соринку…

– Вот такой красивый женщин изображен на мраморе, – продолжал тем временем Бора, раскрывая огромный синий зонтик. Солнце и правда начинало нещадно палить, я почувствовала, как покалывает сожженную кожу возле воротника футболки. – Античная реклама, чтобы моряки шли верной дорогой – налево, к гетерам. Тогда все было по-другому, не как сейчас. Гетера-жена тогда воспринималась очень хорошо. Многие хотели взять опытную девушку. Это сейчас налево – плохо. Прежде правильно было: налево – хорошо…

От явно любимого гидом слова «налево» я, неимоверными усилиями воли только начавшая приходить в себя, снова разозлилась.

Беззвучно отошла от Дитриха, увлеченного рассказом Боры. Сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Заприметив не очень высокий обломок колонны, достала фотоаппарат. Кого бы озадачить фотосъемкой богини на постаменте? Очкарика-дойчланда ни о чем больше принципиально просить не буду! Как там ему написали – спасибо за классный секс?! Всегда пожалуйста! Приходите к нему еще!

Словно прочитав мои мысли, ко мне повернулась Света. Солнечный свет, скользнув по ее зеленым глазищам, превратил зрачки прямо-таки в вампирские зловещие огоньки. Впрочем, Светлана, дернув подругу за руку, приветливо кивнула:

– Давайте, давайте! Только аккуратно забирайтесь на эту штуковину, не рухните оттуда. А то мужик нынче привередливый пошел, не нужны вы ему с синяками будете.

– Ой, Светик, не надо ля-ля. У Натусика это, как там оно называется?.. Слово есть такое. А, харасмент!

– Харизма, деревня! – распрямив худенькие плечи, Светлана снисходительно посмотрела на подругу. – Харасмент – это типа диссертации той чувихи, которая нас пробочки в ванной заставляет драить. Прикинь, Натусик! Мы к ней второй раз когда пришли убираться, она нам разуться даже не дала, в ванную затащила, пробку выдернула и показывает ободок налета. «Как вы могли! Это что?!» – кричит, в слезах-соплях уже вся. Ну, я тоже ору: «Это ванная, а не операционная». Потом мы, правда, помирились. У нее шиза – что микробы на пробках специально кучкуются, чтобы ее поразить. А так тетка невредная – даже по шкафам не лазит, мы с Лериком это как просекли – так и перестали каждый раз крышки надраивать, раз в две недели – достаточно. Ванную, конечно, вылизываем – че психов злить. Так вот, эта девка – «Пробочка» – о преследовании женщин мужиками диссертацию строчит. Я, когда пыль на столе вытирала, просмотрела пару бумажек, для общего развития. И чуть в осадок не выпала. «Как свидетельствует мой личный опыт, домогательства мужчин могут носить самый разнообразный характер…» Упасть и не встать! Да кому она нужна, чумичка очкастая, чтобы ее домогаться! Страшненькой бабе только и остается, что диссертации на эту тему писать! Фигня, конечно, вся эта наука, полная. Глупости одни, далекие от жизни. Это же как сложно сегодня такого мужика найти, чтобы сделал доброе дело и преследовать начал! Тут радоваться надо, если вдруг что складывается. А когда мужик сам идет как на магнит и приклеивается – это харизмой называется. Слышишь, Лерик? Сечешь – харизмой?! Деревня ты моя!

Лерка обиженно надула свои ужасные губы с «вишневыми косточками»:

– Ай, сама ты деревня! Че, уже и перепутать нельзя? Это я к тому, что мы и без синяков-то особо никому не нужны! Я вчера Рияда отловила, к стенке прижала. Говорю: «У меня тут путевка горит, а ты не смотришь на меня, может, болеешь?»

– А он че? – Света, насупившись, внимательно изучала мой фотоаппарат. – Наверное, сюда надо нажимать, потому что больше вроде некуда…

– Рассмеялся турок! Говорит: не может больше с русскими девушками встречаться. Типа, когда только начинал в отеле работать – балдел, девок куча, блондинки, и все его хотят. Потом надоело ему, приелось, устал, в конце концов. А счас у него невеста есть, и он только с ней будет сексом заниматься. Верный! А туристок вообще, говорит, не хочет.

– А я что всегда доказывала! Дохловат мужик нынче пошел. И вообще он теперь в большом дефиците!

Под переругивание девчонок, одетых в яркие, сверкающие стразами и пайетками платьица, я взобралась на возвышение и приняла картинную позу. Оттуда наша группа – русскоговорящие туристы, собранные из нескольких отелей в Кушадасах, – видна как на ладони. Боюсь, девчонки, явно приехавшие на экскурсию для того, чтобы познакомиться с парнями, пролетят, как фанера над Парижем. Мне определенно кажется, что я понимаю их простую логику. Без мужика – жизнь не жизнь. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Если в нашем отеле никого подходящего обольстить не удается, может, имеет смысл поискать парней в соседних гостиницах? А приметить «товар» можно на экскурсии. Рассказ гида о древностях девчонкам, кажется, до фонаря. Только вот – обломись моя малина! Группа наша состоит в основном из представительниц прекрасного пола. Подружки, мамы с детьми, одинокие женщины… Всегда подозревала, что женщины лучше мужчин! Они более любознательны, легки на подъем. Даже если у барышень, осматривающих древние руины, имеются кавалеры, тоже приехавшие в Турцию, они явно предпочли тупой тяжелый отдых и пиво увлекательнейшей прогулке в историю.

Впрочем, впрочем, впрочем…

Что же меня смущает?..

Здесь что-то не так…

Похожие эмоции и ощущения – этот вдруг пробежавший между лопаток холодок и такое чувство, что мозг гудит, как вдруг проснувшийся системный блок компьютера… – они ведь обычно появляются у меня не просто так. Когда я вижу при вскрытии что-то подозрительное, но еще не осознаю, что именно, мне всегда становится как-то не по себе… И теперь тоже… Но почему?.. Почему?..

– Натусик! – Лера, скривив подпорченные губы, махнула мне рукой – Ты че там, застыла?! Слазь давай! Помочь тебе?!

Света, сопя, оттащила от моего постамента пару булыжников и тоже завопила:

– Вот теперь прыгай! Только ноги не переломай, а то мужик…

– А то мужик нынче привередливый пошел, – закончила я любимую фразу любвеобильных девиц, приземляясь рядом со Светланой. – Девочки, а забирайте моего немца. Достал уже – сил никаких нет, надоел – хуже горькой редьки. Кстати, я бы, если познакомиться хотела, то в город бы выбралась. Что вы в отеле сидите? И экскурсия – тоже не лучший для ваших целей вариант. Поезжайте в город, в центр, там всякие ресторанчики-лавочки, и кто-нибудь обязательно с удовольствием соблазнится!

Света с Лерой, как мне показалось, заинтересованно переглянулись, похлопали длинными, до бровей, ресницами. Лерин несимметричный ротик шевельнулся, чтобы что-то сказать, но…

– Дорогая! Вот ты где есть! Я тебя потерять! Я тебя искать!

Ослепительно-рыжий, худой, счастливый, как мальчишка. Уже тянется ко мне с тюбиком крема – помазать мою сгоревшую пылающую шею. И так рад, что может оказать услугу, лицо светится, а улыбка – во все белоснежные тридцать два.

Псих какой-то!

SPASIBO TEBE ZA KLASSNIJ SEX!!!

Убила бы!

Убью!

Но какое же у него счастливое лицо, когда он на меня смотрит! Вот именно теперь, в этот момент, голову даю на отсечение, он любуется мной с искренним восторгом.

Поди пойми этих мужиков. Мной любуется – с какой-то другой бабой трахается. Кстати, как же интересно, с какой именно? И зачем они затеяли весь этот цирк с моим участием?!

– Ой, Наталия, Дитрих, какая встреча! В автобусе я вас не видела, дремала. – Ванесса в голубом легком платье выглядит так прекрасно, как будто бы не проболтала с нами полночи в баре, налегая на крепкие коктейли. – А я и не знала, что вы тоже собираетесь на экскурсию. Вы первый раз в Эфесе?

После того как я кивнула, актриса продолжила:

– А я уже, наверное, раз в пятый. Я вообще в Турции люблю отдыхать. Пара часов в самолете – и уже на месте, никаких виз, никаких очередей в посольствах, можно сразу идти на пляж. Но люблю не Средиземноморское, а именно Эгейское побережье. Обычно в Бодруме останавливалась, но это более дорогой курорт. Теперь, как и все после кризиса, стала учиться жить экономнее. Решила посмотреть, что за Кушадасы такие – здесь в сравнении с Бодрумом дешевле. И опять не смогла удержаться, чтобы не съездить в Эфес. В эти камни влюбляешься мгновенно, правда? А еще знаете…

Я не знала.

Я ее уже не слышала.

Я поняла, что меня настораживало.

И собиралась выяснить все подробности…

Эфес, I век н. э

Надев на палец перстень (голова как пьяная, не потерять бы дорогое украшение, в нем – все: свобода Феликса, жизнь, любовь), с бессмысленной счастливой улыбкой, Теренция возвращалась домой.

Как не хватает теперь подруг-гетер из лупанария! С ними можно было бы вдоволь насплетничаться, рассказать все-все, не упуская ни единой подробности. Однако теперь рядом, увы, только рабыня. Конечно, Петра – очень милая девушка. Она добра и многому научила Теренцию. Но есть такие вещи, о которых с ней не поговоришь. Ай, сколько раз уже было. Как заладит: «Грех, грешно, во грехе живете, надо по-другому!» С ней можно поспорить, сказать, что если бы Господь на самом деле был таким суровым, как про него думают, он ни за что не стал бы избавлять Феликса от верной смерти. Но ведь спас – для любви, для радости. Значит, нет ничего такого плохого в ослепительно-ярком прекрасном счастье. Только Петра – она такая упрямая. Не понравятся ей эти рассуждения, расстроится, разворчится, поэтому лучше с рабыней на такие темы даже и не заговаривать.

А Феликс… Теренция залилась смехом.

Нет, сначала все было не смешно. А очень нежно, красиво, чувственно.

От его дразнящих поцелуев тело мгновенно стало сладко вздрагивать. Захотелось тоже провести язычком по его смуглой гладкой коже, добраться до большого твердого члена, распалить ласками.

Феликс шутливо вжал ее в ложе:

– Т-с-с, тихо, все потом. Не трогай меня пока. Наслаждайся…

Его губы превратили грудь, живот и бедра в алтарь, который боготворят, которому поклоняются, жертвуя бесчисленное количество изматывающих поцелуев.

– Люблю твои соски… Ты знаешь, какой красивый у тебя пупочек… А здесь ты такая нежная-нежная… Любимая, сколько я мечтал о том, как поцелую тебя и пойму: ты хочешь, чтобы я вошел в тебя… Ты такая влажная, вкусная, вот возьму и съем тебя…

Теперь не понять, что сводило с ума больше – его ласки или его слова.

Любимый голос шептал непристойности. Перед глазами все плыло. Воздуха не хватало.

Наконец сжалился, развел согнутые в коленях ноги.

Какой же он все-таки там прекрасно огромный. Но медленный, изматывающе неторопливый. Член входит в вагину так неспешно, что хочется схватить Феликса за ягодицы, поскорее проткнуть себя им…

Так умирающий от жажды глотает воду, так любовь наполняет все тело до краев. А потом вдруг неожиданно выплескивается через край и уносит, сладко, стремительно…

Отрезвление происходит быстро.

– Я хочу, чтобы у нас был ребенок!

Когда тело еще бьет сладкая дрожь, внутри находится член, а пересохший рот закрывается нежным поцелуем… Тогда ничего возразить невозможно, остается разве что наслаждаться все убыстряющимся ритмом, резкими движениями, вскриками.

– Как хорошо, – простонал Феликс, обессиленно уткнувшись в плечо.

«Любимый, но такой идиот. Только ребенка нам теперь не хватало. Совсем с ума сошел!» – с блаженной улыбкой подумала Теренция. И сразу же расхохоталась. Не бывает после излития семени такого твердого, чуть вздрагивающего, требующего продолжения любовной схватки члена.

– Как быстро ты догадалась! Я так старался тебя обмануть, – обиженно пробормотал Феликс и стал целовать мочку уха, потом шею. – Теренция, любимая…

Потом они еще долго любили друг друга. Дурачились, хохотали. Поругались, помирились, искусали плечи. Открыв вдруг неимоверное наслаждение болью, расцарапали спины и бедра, перецеловали каждую кровоточащую ранку…

«Я бы рассказала девочкам, – думала Теренция, поднимаясь по крутой, освещенной факелами лестнице в свою комнату, – что любовь так потрясающа! Можно любить и смеяться, любить и шутить, любить и мучиться. Да, мучиться. Мы с Феликсом так увлеклись, что чуть не сгрызли друг другу плечи, а еще у меня содралась кожа на коленках. Ног вообще не чувствую! Какое же это счастье!»

– Госпожа, – Петра оторвала голову от шитья, потом резко отложила тунику, вскочила со скамьи, – что с вашим ртом?

– Со ртом? – Теренция провела пальцами по губам. Ужас какой: так и растягиваются в улыбке. И чуть болят. – А что такое?

– Да он же распух, на пол-лица.

– Пчела, должно быть, – Теренция на негнущихся ногах пошла к ложу, понимая: чем оно ближе – тем все меньше сил остается. – В этих лавках так шумно, так людно. В общем, я ужасно устала и ничего не выбрала. Не надо ничего теперь говорить, хорошо? Потом ты меня повоспитываешь. Теперь умираю от усталости, честно. Разбуди меня, когда Марк Луций Сципион придет.

Петра осуждающе покачала головой:

– Совсем спятила со своей любовью. Какие пчелы зимой? И что скажет сенатор?..

Но Теренция уже не слышала рабыню. Черный мягкий желанный сон мгновенно накрыл ее с головой.

В нем оказалось так хорошо, тепло, уютно…

Белые облака с розовинкой.

Феликс – смеется, возится со щенком.

Потом устает, берет рыжую собаку на руки, садится в пушистую белизну.

Но ведь это, получается, уже было совсем недавно. Конечно, было. Вот поплыли рваные облачка мимо любимого, то прячут, то потом открывают прекрасное лицо, нежно глядящие глаза. Теперь появляется странная фигура, с головой задрапированная в темную накидку. Рука ее манит легкими взмахами. Зовет, призывает, машет, и вот…

Покрывало падает, белоснежные воздушные комки быстро проглатывают струящуюся извивающуюся ткань.

Мама?

Мамочка!!!

Как все знакомо – ярко-медные вьющиеся волосы, нежный овал лица, голубые очи. Единственная, любящая, всепрощающая и принимающая все улыбка.

Мамочка!

Как же я по тебе тоскую, мама.

Мне так не хватает тебя.

Люблю тебя очень.

Будь со мной рядом всегда, пожалуйста, пожалуйста, ну, пожалуйста!

Феликс, со щенком на руках, подходит к маме, становится рядом.

Самые любимые, вместе. Зовут, ждут…

Теренция проснулась от собственного отчаянного крика. Поняла, что в висящем у ложа светильнике выгорело все масло, и он потух; но все это неважно, потому что через ставни сочится серо-голубой, почти утренний свет.

Еще поняла, что вчера Марк Луций так и не пришел. Что рабыня опять скатилась с ложа и потирает ушибленное колено. Что…

Думать о чем угодно.

Кроме самого важного и самого страшного.

Кроме того, что Феликса больше нет.

Нет…

Нет-нет-нет, это неправда! Так не должно быть!

Но это осознается, невыносимо отчетливо, пугающе ясно. И чем больше усилий прилагаешь, пытаясь избавиться от этого кошмара, тем беспощаднее ноет сердце.

Как больно… Как же глубоко замирающе больно…

Эфес, май 2009 года

– Сколько, вы говорите, зрителей вмещал этот театр? А где жили гладиаторы? Неужели действительно многие женщины платили сумасшедшие деньги за то, чтобы провести ночь с обреченными на смерть? Но как к этому относились мужья этих женщин? Что значит «как и сегодня: они об этом не знали»? Знаете, это ведь просто проконтролировать – если жены нет дома, значит, она где-то гуляет. Неужели им никто не задавал вопросов? Захотела – пошла на ночной пир?! Свободные нравы, понятно…

Гид терпеливо отвечает на Танины вопросы. Группа с интересом слушает – Бора, при всей своей приветливости, не очень-то разговорчив. Точнее, он неглубок, формален, отрабатывает свой гонорар на автопилоте, без души. В его улыбках нет искренности, от шуток разит нафталином. А мама Егора вцепилась в него, как клещ. И давай бомбить вопросами, вытаскивать всю информацию. Не выдерживая такого напора, турок начинает заводиться, сыпать подробностями, даже разыгрывать целый спектакль. Да и место для этого самое подходящее: мы стоим на трибунах амфитеатра, где ставились пьесы и проходили гладиаторские бои.

Постройка величественна, огромна! Находясь здесь, наверху, чувствуешь себя птицей, парящей над временем, ничтожной песчинкой, которой повезло оставить свой отпечаток среди богатых россыпей жизни.

У меня очень странное состояние теперь. Жара расплавляет воздух, тот начинает дрожать стеклянной дымкой. И сквозь это колеблющееся марево я начинаю видеть трибуны, заполненные людьми в тогах, сражающихся гладиаторов, полуобнаженных и мускулистых. Я придумываю себе шумные улицы, вереницы лавочек, воинов в звякающих доспехах, развратных красавиц и просветленных философов. Придумываю – или я вижу все это? Перед глазами проносятся настолько яркие картины, что они даже начинают казаться собственными воспоминаниями. Должно быть, это вспоминаются исторические романы и фильмы – история Древнего Рима привлекала многих писателей и режиссеров, и теперь, оказавшись здесь, невольно воскресает в памяти увиденное, прочитанное… Ванесса права: в этот город влюбиться проще простого. Его белые колонны и выложенные мрамором улицы – ловушка. Попадаешь – а потом уже не вырваться. Но мне нравится в этом плену.

Ну вот, опять. Опять мне кажется, что я уже здесь была, я видела все это. Вдруг начинают вспоминаться беспощадный обжигающий зной и струящаяся ткань длинных одежд, сковывающая движения. Какая-то штука, придерживающая гриву волос, – мне кажется, я даже вижу ее золотой блеск и одновременно испытываю досаду, – украшение с острыми декоративными листочками, слишком сильно сдавливает кости черепа, а еще им легко порвать тонкую материю туники…

Вот это фантазия! Или просто влияние античных руин?..

Как же я люблю жизнь! Как страстно мне хочется жить! Долго, много! О, если бы только было можно иметь множество жизней, как ворох платьев в шкафу! Я перемеряла бы их все – разные времена, разные эпохи, разные страны, разные профессии, разных мужчин…

Татьяна тем временем все не унимается:

– Скажите, пожалуйста, а находили ли во время раскопок клады? Все-таки во времена Римской империи Эфес, как я поняла, был финансовым и культурным центром этого региона… Да вы что! Одна обнаруженная здесь монета стоит сто пятьдесят тысяч долларов?! Но почему так дорого? Античная редкость, конечно, понимаю. Сколько, вы говорите, процентов Эфеса раскопано, всего пятнадцать? Получается, основные находки еще впереди?

Бора, почесав уже забитый черными колючками щетины подбородок, устало вздохнул:

– Я тоже думал – впереди. Я даже ходил на раскопки как доброволец. В таких случаях сразу предупреждают: за работу платить ничего не будут. Но если находишь во время раскопок ценные вещи, то получаешь хороший процент от их стоимости. Не всю стоимость, конечно. Надо делиться с государством. Как всегда, во все времена. И мне не хочется делиться! Но что делать… Я такой настойчивый был, о! Ходил-ходил, копал-копал. Никаких монеток не обнаруживал, как ни старался. Зато были такие тяжелые носилки с землей! И спать все время хотелось. Эфес ведь раскапывают по ночам, чтобы не беспокоить туристов. Да, все для вас, дорогие гости! И после пары месяцев такой жизни я решил, что пусть лучше я буду не очень богатый, но живой. И что мне легче водить экскурсии днем за не очень большие деньги, чем работать ночью вообще бесплатно. Знаете, тогда, много лет назад, Эфес был оставлен жителями совершенно сознательно. Они поняли, что море отходит все дальше, торговля тоже становится не такой активной, как раньше, а не станет торговли – жизнь вообще остановится. Поэтому жители не торопясь собрали свои вещи и уехали. Искать лучшей жизни, более удобного места для своих домов. Здесь осталось очень мало ценных вещей и предметов. Но как-то раз мне повезло. Я показывал руины туристам, поскользнулся, камни покатились, и вот…

Бора, пошарив в кармане, вытащил позеленевшую монету. Я успела разглядеть чей-то орлиный профиль, лавровый венок, а потом гид протянул кругляшок стоящей рядом с ним пухленькой блондинке:

– Пожалуйста, вся группа может полюбоваться моей находкой. Да, вот просто пустите ее по рукам, пусть каждый посмотрит. Только потом верните обязательно. Как-никак сто пятьдесят тысяч долларов стоит! А то я вас знаю, еще прикарманите, а потом продадите!

– Это имитация, – шепнула мне на ухо Ванесса, прихлопывая ладонями вдруг взметнувшееся вверх платье. Расклешенный подол вкупе с местными жаркими сильными ветрами – вечное эротическое шоу, мечта Мэрилин Монро. Следователь Зотова обладает стройными ножками! – В любой лавке здесь такие монеты продаются, стоят копейки. Но я лично сувениры для себя вообще не покупаю – лениво с них пыль стирать. Да и друзьям стараюсь что-то такое презентовать, вкусненькое, для хозяйства пригодное, и чтобы с уборкой люди не напрягались. Из Турции лукум обычно привозят, памшиновские шали, яблочный чай. Только не вздумайте делать покупки в лавках, куда во время экскурсий гид приводит группу. Он говорит, специальная цена будет, и, в принципе, не врет. Цена действительно специально высокая. Просто туристы этого не понимают. Им кажется – ах, сразу тридцать процентов от стоимости, указанной в ценнике, сбрасывают – «только для вашей группы». И потом еще можно торговаться, уменьшая полученную сумму вдвое. Но на самом-то деле в городе все товары – керамику, шали, сладости, кожаные куртки и сумки – можно купить намного дешевле. Есть ведь разница – коробочку лукума за доллар-два покупать или за десять! И так со всеми товарами! Разницы в качестве нет, в ценах – огромная.

– Спасибо, буду иметь в виду, – пробормотала я, не спуская глаз со все еще беседующей с гидом Танечки. Заплетенные в косу волосы, простая белая футболка и джинсовые шорты – она выглядит совсем девчонкой, студенткой, и не скажешь, что замужем, ребенка воспитывает. – Действительно, если разбежка цен такая существенная, то зачем за аналогичные товары переплачивать!

Дождавшись, когда мама Егора отпустит уже тяжело дышащего и взмокшего Бору, я, незаметно ускользнув от Дитриха и Ванессы, подошла к Тане и как бы между прочим, к слову, заметила:

– Как прекрасно, что вы так интересуетесь историей! Наверное, это ваше хобби? Вы им настолько увлечены, что буквально не можете держать себя в руках! Мне ведь Егор рассказывал: вы уже были в Эфесе! Он еще три порции мороженого слопал, причем одну самостоятельно купил. Нашел вроде бы пару долларов на земле, которые кто-то из туристов потерял… Кстати, у вашего сына явно актерские способности! Он так талантливо копирует людей, передает их интонации – а сам ведь еще совсем малыш…

Татьяна резко покачала головой, и лежащая на плече темная косичка сразу улетела на спину:

– Я люблю историю. Но не до такой степени, чтобы на одну и ту же экскурсию несколько раз ездить. Просто работа у меня специфическая. Я – журналистка. Журналистский отпуск – слишком условное понятие. Эх, и угораздило меня, как я и обещала коллегам, на телефонные звонки отвечать! Правду говорят: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Но мне же всегда больше всех надо. Волнуюсь: может, статей моих не нашли или по иллюстрациям возникли вопросы. Не сбросила вызов – и вот результат. Начальница срочно затребовала репортаж из Эфеса. Менеджеры по рекламе привлекли крупного рекламодателя, но он не хочет только модуль размещать, ему и статью подавай. Как я упрашивала свою шефиню, вы бы слышали! Говорила: в Турции уже описан каждый камень, ну что вам стоит сделать компиляцию на основании материалов из Интернета. Все без толку. Ей как вожжа под хвост попала: надо писать собственный материал, клиент привередливый, и прочь халтуру из нашей жизни. Короче, отвертеться не получилось, пришлось работать. Хорошо еще, что ноутбук у мужа с собой оказался. Он бизнесом занимается и не может себе позволить не держать руку на пульсе, пару часов в день стабильно переписывается то с замом своим, то с бухгалтером. Иначе пришлось бы мне рыскать по Кушадасам в поисках компа с русской клавиатурой!

Она все говорила правильно, худенькая девочка с незапоминающимся, невыразительным личиком и длинными ровными ножками.

Все – очень правильно.

Кто общался с журналистами, тот согласится: любые их планы летят в тартарары, если возникает срочная работа. И никогда нельзя отключить мобильник, и всегда надо таскать с собой ноутбук и диктофон, и постоянно вот так – то пожар, то наводнение, то кризис, то катастрофа. Приходится забывать обо всем, бежать, узнавать, писать, обгонять конкурентов, обижать своих родных, которые перманентно недополучают заботы и внимания. Такая специфика профессии – ее надо или принимать полностью, или держаться подальше. Моему сыну повезло, его жена – мудрая женщина, которая никогда не скажет ни слова упрека во время очередного аврала, но всегда поможет пережить очередную запарку с наибольшим комфортом.

Так что в словах Тани меня ничего не насторожило.

Но ее глаза…

Я видела отчаянный страх, который в них взметнулся.

Он никуда не исчез, он разрушал и грыз девочку, хотя я изо всех сил старалась перевести разговор на другую тему…

Эфес, I век н. э.

– Слушайте, ну куда же вы направляетесь? Теренция, милая, холод-то какой! Давайте воротимся… Мы идем вперед уже так долго. У меня ноги болят, я озябла. И я знаю, что вы задумали, и я не позволю, вы слышите?! Не позволю, и можете делать со мной что хотите!

Наконец, Петра, запыхавшись, умолкла. Но сразу же вцепилась в локоть хозяйки, демонстрируя тем самым серьезность своих намерений: ни за что не допустить совершения самоубийства.

Сил сбрасывать цепкие пальцы Петры у Теренции уже не было. Прошагав по горам несколько часов, она вообще стала опасаться, что с минуты на минуту потеряет сознание. Какой уж тут прыжок в смерть, в бездонную пропасть. Не та ситуация, не те условия. Тело налилось свинцовой сковывающей усталостью. Да еще и эта семенит рядом, сумасшедшая рабыня-спасительница, еле ковыляет, но все время бормочет: «Бог жизнь дал – он ее и заберет. Все в его власти, и за все испытания, которые он посылает, благодарить надобно…»

Но все равно, упрямо стиснув зубы, еле передвигаясь, почему-то все равно хочется идти вперед – к серому пасмурному небу, гладким скалам, заросшим невысокими деревьями горам.

Может, когда идешь – меньше думаешь? И не так больно от случившейся страшной трагедии?

Но как же не больно, когда…

Теренция сделала глубокий вдох, готовясь к очередному приступу мучительных страданий.

Они были очень похожи – приступы.

Сначала вскипало возмущение. Какая же Лепида коварная циничная дрянь! Она все рассчитала правильно. Если муж уходит к другой, то глупо устраивать ему сцены ревности, взывать к совести, кричать о своей любви – вымышленной ли, реальной, не суть важно. Такое поведение изначально выглядит жалко. Битва проиграна, супругу хорошо в объятиях другой женщины. Открыть Марку Луцию глаза на неверность любовницы? А если он не поверит, решит, что это – просто зловредные козни, попытки бросить тень на его прекрасную любимую девочку? Или поверит, но сможет ли он после этого быть с женой, которая стала причиной сильной боли, мучительного разочарования? Однако вот если соперницу уничтожить, отнять у нее самое дорогое, вынудить самой отказаться от сенатора… То куда придет блудный супруг в поисках утешения? Коварная, гнусная Лепида! Марк Луций ошибается, считая свою жену недалекой глупышкой. О, нет, дура такой план разработать бы не смогла никогда! Она превратила своих рабов в зорких, внимательных наблюдателей, выяснила все про Феликса и отточила каждую деталь кровавого дьявольского замысла. Нанесла удар, больнее которого ничего нет, раздавила, уничтожила… Внешне, конечно, никто ничего не заподозрил. Ночной пир, изысканные яства, сражение гладиаторов перед гостями в роскошном атрии – обычное дело, традиция в богатых знатных домах. Конечно, Марк Луций согласился. У него ведь легкое чувство вины, и он, несомненно, захотел доставить жене радость – довольная женщина не так внимательна и ревнива. А то, что супруга просит привести для сражения в том числе какого-то там Феликса, – ему было абсолютно все равно. Потом, конечно же, был тугой кожаный кошелек, переданный жадному ланисте, потом страх бедного Феликса, потом…

Теренция остановилась и со стоном прижала ладонь к животу. Почему-то всегда вот здесь, на этом витке выматывающих болезненных размышлений, начинает ужасно резать живот. Неужели милого мальчика ударили ножом туда, в смуглую незащищенную мягкость, созданную для легких прикосновений и нежных поцелуев?.. Бедный, сладкий! До конца не оправившийся после болезни, измученный долгой любовной игрой, должно быть, Феликс едва держался на ногах. И умер, наверное, быстро. Любимый, слабый! Почему никто не увидел, что он – сущий котенок против гладиатора?! Почему не вспомнили, какой странный чудесный случай произошел с ним недавно? Но нет – заставили драться, вынудили погибнуть. Должно быть, вдоволь натешившись видом агонии, Лепида распорядилась оттащить еще теплое тело Феликса в сторону, а гости, попивая вино, стали наблюдать со своих лож за следующей схваткой.

Любимый Феликс, обкусанные губы, синие прожилки под нежными веками с длинными черными ресницами… Он был совсем один перед смертью, и никто его не утешил, не ободрил. Прекрасное тело его – где оно? Домашние рабы не занимались им! Знакомые Петры рассказали, что пришел какой-то специально нанятый Лепидой человек и увез труп. О, да – проклятая жена Марка Луция все рассчитала правильно. Если нельзя ничего сделать для любимого, то тело его – как храм любви, которому хочется воздать почести. Но осквернен храм, разрушен целиком и полностью. Не будет у мальчика могилы, достойной его божественной красоты, и даже места его упокоения не выяснить…

А теперь – Теренция снова это почувствовала – идти стало легче, и боль улеглась, как присмиревший шторм. Свет и тепло, которые были в любви, подаренной Феликсом, почему-то на мгновение согревают сердце и теперь. Любимого нет – а все равно кажется, что он так близко, даже ближе, чем в сладкие минуты любовных объятий. И от этого становится очень хорошо и спокойно. Петра говорила: душа Феликса теперь видит и познает Бога, и лучше этого нет ничего. Возможно, рабыня права, и Феликсу хорошо, поэтому утихает, успокаивается боль.

Надо пользоваться этой короткой передышкой. Дышать. Чувствовать свое спокойно бьющееся сердце – без втыкающихся в него острых иголок боли. Ощущать живот, не разрубленный надвое то ли мечом, то ли страданиями. Потому что очень быстро эти мгновения пройдут. И появится бездна пустоты. И ужас перед жизнью без Феликса. Какой любовник, какой дом? Все это пустое, все это не нужно. Главным в жизни, оказывается, была настоящая любовь, чистая, как горное озеро, прекрасная, словно нежно-розовый восход золотистого солнца. Без Феликса же все не в радость. И никогда не будет в радость. Время такое не лечит, это ясно и очевидно. Хочется вырваться из превратившейся в пытку жизни – стылой, темной, терзающей. Только вот эта вредная рабыня, которая семенит рядом, все портит…

«Все в воле Бога», – весь день твердит служанка. Она права: жизнь, смерть, любовь, счастье, горе – все это пронеслось через душу, как ураган. И ясно уже теперь: Феликс был спасен, чтобы показать настоящую любовь, и ушел, потому что, наверное, слишком горячим, всезатмевающим стало счастье. Все ясно и понятно. Кроме одного. Вместо души осталось кровоточащее пепелище. Невыносимо оно, ненавистно все. И хочется мчаться вперед, разбивая кулаки о мрамор городских стен, сбивая ноги на горных дорогах, и потом нырнуть в пропасть, как в забвение…

– Смотрите, – Петра, поддерживая едва стоящую на ногах хозяйку, замедлила шаг, – похоже, мы нашли дом, и здесь даже живут люди. Уму непостижимо – поселиться в глухих горах! Но вы же видите: огонек от лампы прекрасно заметен через ставни!

Теренция поморгала сухими, воспаленными от слез глазами. Странное видение не исчезло. В горах, среди деревьев, вдруг оказался простой домик, сложенный из серого, поросшего мхом камня. Возле него бежит чистый извивающийся ручеек, рядом с которым, на каменной невысокой скамье, стоит кубок для воды. Еще в воздухе чувствуется аромат свежеиспеченных лепешек, где-то в отдалении негромко блеет козочка, квохчут куры…

Да, Петра права. Здесь живут, об этом свидетельствует множество деталей. Но вместе с тем здесь, здесь…

Теренция посмотрела на рабыню, пытаясь понять, чувствует ли Петра то же самое. Или это просто ее измученное болью сознание начинает постепенно затухать – от усталости и страданий? Но какие же странные, непонятные ощущения… Почему-то вдруг все тело словно превратилось в чашу, заполненную невообразимым вином – покоя и умиротворения. Появляется счастливая уверенность: здесь надо быть. Именно здесь сосредоточено все на свете: счастье, смысл, спокойствие, любовь…

Она вскрикнула.

Некрасивое лицо Петры преображалось прямо на глазах. Исчезли оспинки, разгладились морщинки на лбу и печальные складки у губ. Глаза засияли невероятным умиротворяющим светом.

– Теренция, Господи! – рабыня перекрестилась, а потом осенила крестом и хозяйку. – В какое святое место помог нам попасть Бог! Я смотрю на вас и вижу – сама жизнь возвращается в ваше лицо.

Войти туда.

Все равно, кто окажется за калиткой и что произойдет.

Просто войти – и важнее этого ничего нет.

Медленно продвигаясь вперед, понимая, что происходят какие-то странные, непостижимые изменения, Теренция дошла до невысоких потемневших ворот, отворила дверь и по выложенной камнями дорожке пошла к скромному жилищу.

Дом тянул к себе как магнит.

В целом мире существовало одно только скромное жилище, ставшее вдруг центром всего.

Ничто не может остановить на этом пути…

Внутри оказалось темно. Двигаясь на ощупь по узкому коридорчику, Теренция вдруг с удивлением поняла: спешит, торопится, стремится вперед так, как не стремилась никогда и никуда ранее, и даже спешка на свидание к Феликсу не может сравниться с этим жадным нетерпением.

Потом была еще одна дверь, а за ней кухня с горящим очагом, сидящей у огня темноволосой женщиной. Также в том покое находился мужчина, нестарый, но с длинной бородой, одетый в толстую шерстяную тогу.

Теренция захотела поздороваться, спросить разрешения погреться у огня – и с каким-то звенящим восторгом поняла, что приглашение остаться в доме уже получено! Что люди эти понимают мысли так, как будто бы они были словами. И вообще они знают все – про императорский дворец, лупанарий, Марка Луция, Феликса, выжженное, пропаленное бедой сердце.

– Иоанн, принеси девочкам одеял, ты же видишь, они замерзли.

– Конечно, Мария…

«Я тоже понимаю их мысли, – вдруг осознала Теренция, не в силах отвести взгляда от лица женщины. Оно было восхитительно красивым, и ни сеточка морщин, ни темные круги под глазами не портили красоты, а, наоборот, непостижимым образом сами тоже были красотой. – Женщина не произнесла ни слова, я смотрела на ее лицо и видела: губы даже не шевельнулись».

– Говорить не нужно, все главное – в сердце. Я знаю, ты обижена. Не понимаешь, почему он дал тебе любимого, а потом отнял. Не принимаешь этой боли, помышляешь о смерти. Знаешь, я тоже его не понимаю. Он взял на себя грехи людские, отдал себя людям и ушел. Мне было так больно. Каждой матери больно терять дитя свое… Зачем я здесь без него? Но я стараюсь принимать это. Хотя понять не могу… Конечно, я попрошу за тебя. Он никогда не отказывает мне, когда я прошу для других. Он очень странный, мой сын. Но я люблю его всем сердцем моим…

Потом исчезли слова-мысли красивой печальной Марии, а окружающие предметы и люди стали нечеткими, расплылись, раскололись на отдельные части. Теренция поняла, что Петра, упав на колени, целует руку подающего ей одеяло мужчины. А что сама она отчего-то лежит на полу. Отблески огня делают чуть золотистым бледное лицо Его матери. Мария наклоняется, складывает на животе руки ее, поправляет чуть сдвинувшийся на пальце перстень. Но это только одна Теренция лежит на полу с закрытыми глазами и счастливой улыбкой на губах. А вторая стоит рядом, удивленно сморит на плывущие к ней бело-розовые облака, легкие и воздушные. Потом среди облаков появляются сначала Феликс, беззаботно играющий со щенком, а чуть позже и мамочка. Очень хочется сказать им всем: Марии, Иоанну, Петре. Прокричать во все горло: «Я так счастлива, вот, смотрите, там мой любимый, и щеночек из детства, и милая мама моя». Но желание обнять близких сильнее.

И Теренция побежала вперед, прямо по облакам, к любимым лицам, к приветственно машущим рукам, к яркому прекрасному свету…

Эфес, май 2009 года

Турецкие собаки великолепны! Разомлевшие на солнышке, избалованные туристами, они высокохудожественно лежат рядом с античными развалинами или современными кафе. С достоинством, чуть помахивая хвостом, выискивают в толпе глаза сумасшедших собачников. И всем своим видом показывают: мы вовсе не против угощения, но, конечно, ни на чем не настаиваем, потому что мы не попрошайки какие-нибудь, а гордые турецкие псы, воспитанные и самодостаточные! А еще мне нравится, что на всех собачках, мимо которых проносится наш автобус, надеты противоблошиные ошейники. Вряд ли у этих собакинов есть хозяева. Судя по тому, что они гуляют сами по себе, да еще и с нескрываемым удовольствием валяются в грязи и пыли, песикам не приходится отчитываться за свое антисанитарное поведение. Некому о них беспокоиться, и ругать тоже некому. Но, похоже, турецкие власти более гуманны к братьям нашим меньшим и реализуют специальные программы помощи для бездомных животных. Не удивлюсь, если здесь проводятся бесплатная вакцинация и стерилизация бродячих собак. Интересно, когда у нас дома появится все это – внимательное, вдумчивое отношение к проблемам бездомных животных? Пока приюту, которому я помогаю, любой вопрос приходится решать с боем. И речь даже не идет о финансах, которые постоянно нужны, но которые, конечно, не всегда можно получить из бюджета – он ведь не безразмерный, а потребностей у разных отраслей множество. Дело не в деньгах, а в сочувствии и понимании. Увы, как много вокруг брони ледяного равнодушия! Люди не всегда осознают, что от их решения или даже просто от кусочка брошенной голодному псу булочки зависит очень многое…

Мои любимые песики, Лайма и Боська… Как же я по ним соскучилась! Даже больше, чем по мужу и сыну. Мальчишки – взрослые и самостоятельные, они могут сами о себе позаботиться. Проблемы собак иногда понять сложнее: животные не умеют говорить, приходится угадывать по выражению любимых мордашек, как зверье себя чувствует и чего изволит желать…

– А сейчас, – Бора с микрофоном в руках стал в проходе между сиденьями, – мы с вами едем посещать дом Девы Марии, где она провела последние годы своей жизни. Известно, что святой Иоанн привел Деву Марию в Эфес через четыре-пять лет после смерти Христа. Этот дом, заранее приготовленный Иоанном, находится на горе Корессос (или, как ее еще называют, Бюльбюль) на высоте четырехсот двадцати метров над уровнем моря. Немецкая монахиня Анна Катерина Эммерних, бывшая всю жизнь парализованной, установила духовную связь с Богородицей и написала книгу «Жизнь с Девой Марией». Дева Мария очень обижалась, что люди не знают того места, где прошли ее последние дни. И вот священники, используя книгу Эммерних в качестве путеводителя, нашли развалины дома, где мать Иисуса Христа жила вплоть до своего вознесения на небеса. Тот дом, который мы уже через несколько минут увидим своими собственными глазами, был реконструирован более ста лет назад. Настоящая постройка не сохранилась – давно все это было, как вы понимаете. Однако само место от этого не становится менее значительным! Паломники со всего мира – и христиане, и мусульмане – стараются обязательно побывать в этих краях. Также возле дома Девы Марии бьет источник, вода из которого считается целебной…

Далее последовала утомляюще подробная инструкция: из какого краника надо набирать воду для того, чтобы забрать ее с собой, из какого – чтобы сделать несколько глотков для исполнения желания. Со здоровьем там было все как-то с точки зрения Боры особенно мудро – сначала омыть лицо, потом глотнуть, затем опять умыться, и только тогда хворь исчезнет.

– А я думать, Дева Мария умирать в Иерусалиме, – пробормотал Дитрих, делая слабее бьющий на него поток прохладного воздуха. – Тебе кондиционер уменьшать? Я не хочу, чтобы ты болеть!

Я собиралась сказать, что очень многие события из жизни Богородицы неизвестны и неоднозначно трактуются. В Евангелиях ей, на мой взгляд, вообще не уделяется того внимания, которого она заслуживает. Но пуститься в объяснения не успела – автобус вдруг лихо затормозил. Потом водитель, включив заднюю передачу, на огромной скорости сдал назад, с хирургической ловкостью вписываясь в небольшое пространство между легковыми автомобилями. Мне, правда, за эти доли секунды уже успели миллион раз представиться наши бренные тела, истерзанные падением громоздкой техники в пропасть. И я даже преисполнилась глубоким сочувствием к экспертам, которым придется до черных мушек в глазах описывать все наши царапинки, ссадины, переломы и разрывы внутренних органов.

– Приехали, – объявил Бора и скорчил печальную рожицу: микрофон начал душераздирающе шипеть-хрипеть. – Сейчас мы выходим и идем пешком. Дальше дорога слишком узкая и автобус не пройдет. Кстати, настоящие паломники поднимаются пешком в гору от самого подножия!

Через окно виднелись крутые скалы, поросшие густым лесом, и глубокие жутковатые обрывы. Да, этот рельеф – не Кавказ, величественный, пугающий, вызывающий одновременно ужас и восхищение. Но покалечиться и здесь можно запросто! И как сумасшедший лихач-водитель не боялся сорваться в пропасть и угробить и всех нас, и себя, любимого?! Ох уж мне этот южный темперамент вкупе с тягой к эффектным жестам!

Впрочем, страх и раздражение проходят быстро. Едва я успела выйти из автобуса и глотнуть жаркого, прокаленного солнцем воздуха, как мне сразу стало очень спокойно на душе. Показалось, что нежно и заботливо, с невообразимой мягкой любовью, меня протерли изнутри, вычистили все волнения, проветрили от тревоги и наполнили светлыми, радостными мыслями.

От красоты роскошной природы захватывает дух. Лица окружающих меня людей преображаются, становятся красивыми, спокойными и умиротворенными.

– Благодать Божья, – шепчет где-то за моей спиной Лерка, – прямо конкретно так чувствуется. Очень хорошо мне, как будто бы мужика нашла. А ты, Светик? Тоже балдеешь и тащишься?..

Ее подруга восхищенно отозвалась:

– Не то слово! Меня прет!

Ко мне, с легкой улыбкой на губах, поворачивается Ванесса. И, кивнув в сторону девчонок-домработниц, подмигивает.

Я понимаю, о чем она хочет сказать: у девочек такое навязчивое желание закрутить роман, что все кавалеры в ужасе разбегаются. И даже оказавшись в таком святом месте, барышни просто не могут думать ни о чем другом, такая у них специфическая система ценностей и образ мыслей. Не воспитали девчонок вовремя. Теперь, наверное, уже поздно. Или учиться никогда не поздно? Но отвалившаяся печень, факт, могла бы поспорить!

А потом я слышу Танин голос:

– Мам, ну как еще может себя вести придурочный избалованный ребенок! Как и в Москве: портит мне нервы и ни в чем себе не отказывает. За последние дни он успел утонуть в море, расшибить коленки, слопать пуд мороженого и застудить горло. После того как Анжела погибла в аварии, Сашка его совсем разбаловал. Ну, как же, сирота, без родной мамы, со злобной мачехой… Конечно, был бы Егор родным, я бы так не бесилась. Нет, к самому мальчику никаких претензий – он меня любит, зовет мамой, старается вести себя хорошо. Только у него ничего не получается. Характер такой, все ему надо, все ему интересно. А вот Саша… Нет, мамуль, никаких новостей. Саша больше детей не хочет. Его отцовский инстинкт, видите ли, реализован! А на мои планы и желания он всегда плевать хотел. Говорит, зачем ему опять бессонные ночи и пеленки – он только от детства Егора отошел. Мам, ну что ты такое говоришь, ты как маленькая! Как я его обману и подловлю, если он всегда мне на живот кончает! Ладно, все, уже успокоилась… Тем более толку от этих разговоров никакого. Погода? Отличная, только по вечерам немного прохладно. Нет, не простудилась. Да, буду беречься…

Со мной иногда тоже бывали такие проколы. Гудящая толпа обманчива. Вроде бы дарит иллюзорное одиночество. И может показаться, что никому нет никакого дела до содержания телефонных разговоров, что окружающий шум позволяет не понижать голос. Но в итоге нет ни одного человека, который бы остался в неведении относительно содержания беседы. Как-то раз я сделала аналогичную глупость. Позвонила Леньке и стала жаловаться, что на меня давят, требуют явное убийство классифицировать как смерть в результате несчастного случая. Такое в нашем деле, к сожалению, случается. Я в этом плане человек непробиваемый, на меня где сядешь, там и слезешь, душой кривить не приучена, характер не тот. И это всем известно – но почему бы не попробовать в очередной раз поломать несгибаемого человечка. Все это сопровождалось моими воплями, слезами, соплями, нервами. И в конечном итоге – передачей материалов другому эксперту, который сделал, что требуется. И вроде бы я уже большая девочка, и сильная, и со мной такие номера не проходят. Но как же захотелось пожаловаться мужу, срочно! Такое чувство возникло – вот умру с горя, если не переговорю с ним, и он в своей обычной цинично-сочувствующей манере не скажет то, что мне более чем хорошо известно… Секционная была битком забита народом, визжала пила, ругались, извлекая органокомплексы, санитары. И мне казалось: ну кому какое дело до меня, забившейся с телефоном в уголок возле окошка. Ага, как бы не так. Суть проблемы потом обсуждало все бюро!

А ведь Таня – кто бы мог подумать – может дать мастер-класс Ванессе! Я еще раньше обращала внимание: внешне между мамой и сыном нет ничего общего. Но генетика такие вещи в принципе объясняет. А поведение Тани всегда казалось самым что ни на есть материнским. И вот, пожалуйста, выясняется: на самом деле мальчик – не родной сын. Что ж, дай бог этой семье найти взаимопонимание…

Мы медленно, буквально по миллиметру, продвигаемся вперед. Самого домика Богородицы, расположенного выше, я пока не вижу – передо мной ввысь уходит поток людей, зеленый забор деревьев скрывает угол обзора за изгибом дорожки. Но слева уже различима темная медная статуя Девы Марии. Кто-то, совсем безмозглый, фотографируется рядом, игриво приобнимая статую за талию. Кто-то почтительно целует отшлифованные временем белые камни постамента. Многие женщины уже убирают волосы под платок, как в церкви. Богородица смотрит на всех нас с любовью, прощает грехи, молится за спасение душ. Сколько доброты и ласки в ее ладонях, протянутых нам навстречу…

Тем страшнее вдруг мне становится. Как будто бы сердце вырвали и швырнули в морозильную камеру ледяного ужаса.

Я очень хорошо помню, как это все было. Наверное, любая женщина такое никогда не забывает. Ребенок, сын. Растет в животе, толкается. Как хочется скорее увидеть, взять на руки! Боль родов забывается быстро – в любви, заботах, счастье. Мальчишки – очень интересные, забавные, неугомонные. Характер с пеленок, еще сидеть не может, а уже упрямая складочка на гладком лобике: быть по-моему. Ну и конечно, чем дальше в лес – тем больше дров. Сбитые коленки, синяки, обувь и одежда горят, рвутся, рассыпаются. Но какие сияющие у сына глазенки – всех обогнал, или первым решил задачу, или придумал что-то разэтакое. И я горжусь своим сыном, до слез, хотя стараюсь не показывать вида. Он самый лучший, самый красивый, самый умный, самый-самый-самый…

Она, конечно же, тоже радовалась и гордилась. Как и любая мать, как всякая женщина.

Искренне надеюсь, она не знала, что предстоит ее сыну.

И что ей помогли пройти через боль испытаний. Потому что, отдавая своего ребенка за чужие грехи, можно сойти с ума, а жить после такого, как раньше, уже нельзя, не получится. Не вытереть ведь из памяти его глаза, улыбку, сутулые плечи, огромную лапищу – ногу, в которую вдруг как-то незаметно превратилась розовая нежная ступня с умилительно крошечной пяточкой. Ничем не заполнить пустоту страдающего материнского сердца…

Господи, Господи, как многого я не могу понять. Дай же мне сил хотя бы принять, смириться. Я хочу жить с Богом в сердце. Хочу делать добро, нести свет…

Домик Девы Марии выглядит совсем простым. Небольшие серые камни, примыкающие прямо к горам. Освещенная солнцем скромная, безыскусная кладка отражает свет множеством слюдяных вкраплений – и от этого кажется, что дом, окруженный зелеными кудрявыми деревьями, излучает сияние.

Интересно, она действительно озарила своим присутствием это место или вера и молитвы многочисленных паломников создали такую уникальную ауру святой чистоты, теплой любви?..

Внутри – я медленно продвигаюсь в потоке людей и верчу головой по сторонам – дом мало напоминает жилое помещение. Пустые комнаты, полукруглые своды, алтарь – белый, мраморный, на нем стоят свечи и лампадки, а еще за ним находится статуя Девы Марии, небольшая, золотистая.

Вход находится в одной части домика, выход – в противоположной. Возле выхода ручей туристов разделяется на примерно равные части – кто-то остается возле поддонов с песком, где можно зажечь свечи, кто-то спускается вниз, к источникам. Сначала мы с Дитрихом, не сговариваясь, делаем пару шагов вперед, вертим в руках свечи, разминаем фитильки. А потом перед нами вдруг оказывается толпа шумных курящих людей. Не могу понять, на каком языке они переговариваются – испанский, итальянский?..

– Майн гот, – застонал немец, беря меня под руку, – давай подходить потом. Теперь совсем не есть хорошо.

В очереди к источникам никто не курит – но она еле движется. Наверное, все старательно пытаются сделать нужное количество глотков и загадать побольше желаний. Сверху видна стена, которая идет от источников. Вся она забита тряпочками, записками, ленточками, поясками. Кто-то за нашей спиной поясняет: если оставить тут какую-то свою вещицу, Дева Мария будет помогать во всех делах.

– Ты не будешь возражать, если я отходить купить воды? – поинтересовался Дитрих, вытирая лоб аккуратно сложенным белоснежнейшим платком. – Здесь есть очень жарко!

Я киваю, и немец, послав мне нежнейший взгляд, исчезает.

От жары у меня начинает кружиться голова, перед глазами все плывет.

Душераздирающий крик и грохот камней где-то левее того места, где я стою, вначале кажутся мне просто вызванной солнцепеком галлюцинацией. Но не бывает массовых галлюцинаций. Я вижу, как многие люди поворачиваются к горам, откуда доносятся крики и стоны. И устремляются туда.

Бегу вместе со всеми, в толпе…

Часть 2

Кушадасы, май 2009 года

Я ненавижу Турцию до скрипа зубов, трясущихся рук, сдавленного дыхания! Как же убого буквально все, что связано с мидл-классом! Смотрю на наш отель «Long Beach», и меня начинает колотить от отвращения. Когда-то он был уровня пяти звезд, и огромная территория, роскошный мраморный лобби-бар, шикарные бассейны и оригинально спроектированные рестораны еще напоминают о тех временах. Но, наверное, дела у хозяев в финансовом плане пошли не очень. Теперь в турагентстве характеристику отеля сопровождает напряженно-виноватая улыбка менеджера, ремарка «крепкая четверка» и торопливое уточнение: «Вы же понимаете, за такие деньги получить сервис экстра-класса невозможно, с какими-то мелочами придется смириться». И вот я честно пытаюсь смириться. С облупившейся позолотой дверных ручек, прожженным ковровым покрытием коридоров, явственно ощущаемым в номере запахом кухни. С полотенцами – просто оставленными на полочке в ванной, не выложенными красивыми узорами на постели, не украшенной живыми цветами. Горничная регулярно находит в номере свои чаевые – но ей и в голову не приходит удивить меня хоть чем-нибудь, кроме наскоро пропылесошенных ковриков. «Четыре звезды». Бедненько, но чистенько. Без души, без лоска, без элегантности… И так в этом отеле относятся ко всему, аналогичная убогость царит везде! Выбор закусок за шведским столом минимален и непритязателен. Рестораны а-ля карт скудны, словно школьная столовая. Аниматоров и участников шоу-программ можно смело отправлять на пенсию в связи с полной профнепригодностью.

Только необъятные морские просторы здесь по-настоящему прекрасны. Море ничто и никто никогда не испортит.

Я пытаюсь чаще смотреть на него – безмятежно синее, неспешно катящее белые гребешки волн, обнимающее мое измученное тело и сожженную душу.

В прохладной освежающей воде еще получается не думать. Там есть покой, свобода и независимость. Соленая бесконечность убаюкивает боль, растворяет страдание.

Но потом я выхожу на пляж, вижу не такой белый, как на Мальдивах, песочек, не такие удобные, как в Эйлате, шезлонги. И мысли невольно делают новый мучительный виток.

Среднее благополучие. Средненькое – но более-менее. Тьфу! С моей точки зрения, издевательство над собой, жизнью и качеством. Экономное жлобство, жалкая расчетливость. Телефон максимум за четыреста баксов («они же быстро падают в цене, ломаются, аппарат можно потерять, нет-нет, люксовый мобильник – это так нерационально»). Машина – новая иномарка – ни в коем случае не дороже тридцатки, а еще лучше – двадцатки («а если угонят? По „Каско“ все равно полную стоимость не выплатят. И потом, в джипе-„бумере“ движок пять литров, на фиг такие траты на бензин, если разгоняться в городе приходится максимум от одного перекрестка к другому. Лучше япошка – ест меньше, в обслуживании дешевле, практичнее»). А еще все эти средненькие и целеустремленные всенепременно носят дешевую ширпотребную одежду от молодежных французских фирм («зачем платить за крутой лейбл? Ведь шмотки отличаются только надписями на ярлыках!»). И выбирают недорогой курорт – о да, и здесь тот же принцип, дешево и сердито – в Египте или Турции.

Ненавижу все это – такие рассуждения и такую жизнь.

Такое среднестатистическое болото не для меня.

НЕ ДЛЯ МЕНЯ!!!

Я хочу жить по-другому! Если машина – то «BMW» последней модели, если телефон – то сверкающий бриллиантами «Vertu», если ноут – то «Apple MacAir» с мегамощным мозгом!

И я буду так жить!

По большому счету, мне всегда в глубине души казалось: честность – это глупость. Она была моей нормой жизни скорее от лени. Люди из моей среды, наше поколение – мы более осведомлены о том, как заработать деньги, нежели о том, где их украсть. Ну так сложилось, так воспитали.

По-честному – теперь это уже совершенно ясно и понятно – у меня ничего не вышло.

Значит, приходится искать другие варианты.

«Нет никаких правил. Все возможно. Делай, что хочешь», – сладко шептал в моих снах несостоявшийся любовник.

По большому счету, именно бегство от покойного (но прыткого, как живого!) Димы привело меня в это убогое место, турецкий Урюпинск. Ну и желание хоть как-то ограничить употребление спиртного. От перманентного поглощения виски в зеркале стало отражаться какое-то опухшее создание, имеющее весьма мало общего с моей обычно эффектной выхоленной внешностью…

Впрочем, действительно: все, что ни делается, к лучшему.

Сначала у меня получилось прогнать Диму из сердца, прекратить бесконечную череду фантазий о том, каким бы мог быть наш секс. Даже нет, не так… Прогонять – это прикладывать усилия. А все получилось очень просто и легко, естественно. Так делаешь пару глубоких вдохов свежего утреннего бодрящего воздуха – и вдруг неожиданно осознаешь, что проблемы остались во вчерашнем дне, они отделены надежной прочной стеной прошедшей ночи и больше уже не имеют к тебе ровным счетом никакого отношения.

Все в прошлом – теперь я могу это говорить даже о моем мучительно несостоявшемся романе с Димой…

А дело было так. Обычное туристическое разводилово: едешь на экскурсию, час прилежно пялишься на древности и четыре-пять – изучаешь ассортимент лавок, куда хитрый гид, особо не интересуясь мнением туристов, привозит группу. Сначала нас загнали в магазин, торгующий ювелирными изделиями. Как смешно было видеть менеджеров, суетящихся возле кустарных самоделок с бриллиантами. «Мы предоставляем нашим покупателям сертификат качества. Если изделие вам надоест – приезжайте через год, и мы совершенно бесплатно поменяем вам его на любое другое», – заливалась соловьем работающая в лавке русская девчонка. Она, наверное, иногда великодушно разрешает потискать свою молодость какому-нибудь потному жирному турку.

Смешно все это было – слышать глупые обещания, видеть самопальный ассортимент, презентуемый с такими понтами. Кстати, а у меня ведь на самом деле мало украшений. Не люблю, особо не трогают. Всех покупок-то: консервативно-классические часы «Chaumet» и строгое платиновое кольцо с бриллиантами от «Chopard». И больше мне ничего не надо. Здесь дело не в количестве, а в качестве, стиле, истинной элегантности…

Потом было немного затертых глазами туристов уставших старых памятников – и какая-то дурацкая лавчонка с лукумом, яблочным чаем и вонючим оливковым мылом по астрономическим ценам (блин! Я уже начинаю смотреть на цены!). Затем нас загнали в ангар, заваленный дешевым турецким текстилем, жуткими черными кофточками и желтыми махровыми халатами. К тому моменту, когда группу привезли в магазин, торгующий кожаными куртками, мне было уже все до голубой звезды. Фляжка с виски опустела, наполнив меня редкостным благодушием.

Мы сидели на выставленных вдоль стен рядах стульев, пили неистово малиновую сладкую, но прохладную бурду и смотрели на якобы показ моделей. Смешные турецкие девчонки с большими попами и неуклюжие шкафообразные парни – все они с апломбом вертелись перед нами в разноцветных кожаных куртенках. От ужасной одежды и подиумного дилетантства меня затошнило, захотелось выйти на свежий воздух…

Не знаю, кем он работал в этом ужасном месте – показывал одежду, шил те жуткие куртки или был собственником этой фабрики-магазина.

Не знаю, сколько ему лет, чем он интересуется и что считает важным.

Знаю только – у него было Димино лицо, и рост около ста восьмидесяти сантиметров, и глаза его заискрили сумасшедшим неистовым неконтролируемым желанием, а в светлых джинсах стал набухать заметный бугорок.

Мы очень быстро поняли друг друга. Он кивнул в сторону какой-то двери, и уже через минуту наши губы высасывали друг друга с таким отчаянием, как будто бы это был последний глоток жизни.

Он все делал быстро и очень правильно – содрал мою одежду, щелкнул молнией брюк, опустил тяжелую ладонь на мою спину и вошел, резко, болезненно, глубоко.

Насилие – оказывается, наша общая эротическая фантазия.

Потом, когда мы смогли говорить, смеяться по поводу разорванных футболок и испачканного в пыли белья, он сказал, что его зовут Ахмет и что ему было очень хорошо. Мое имя и состояние его не интересовали – очень по-мужски, возбуждающе эгоистично, настоящие мужчины именно так себя и ведут.

В тот день Дима стал мне близок и понятен до каждой мелочи: оргазменных всхлипов, цепких пальцев, сжимающих мои бедра, запаха спермы, ее сладкого ананасового вкуса.

Меня отпустило. Мне захотелось жить и заниматься сексом. Среди туристов, которые остановились в нашем отеле, есть такой симпатичный рыжий немец. Кстати, он говорит по-русски – с общением проблем не будет. И смотрит на меня очень даже заинтересованно.

Это стоит отметить. Освобождение снов – отличный повод…

За балконом лениво плещется море. Дрожит свеча на столике. Я забрасываю ноги на стену, и, рискуя свалиться с пластикового кресла, делаю небольшой глоток теплого виски…

Не знаю, насколько типична для мая Турции такая погода, как теперь: днем жарко, вечером свежо. Неприятно натягивать на сгоревшую кожу джинсовую рубашку или тонкий свитер. Но по-другому на балконе долго не высидишь, замерзнешь.

А потом вверху, прямо надо мной, раздались голоса…

– Егор нашел очень дорогое украшение! Саша, ты понимаешь, его стоимость может составлять миллионы долларов! Камень – алмаз, как он сияет под электрическим освещением, ослепнуть можно. И этот медальон под камнем, женский профиль, фантастика! В жизни ничего похожего в плане техники не видела, ни в Грановитой палате, ни в Эрмитаже, ни в Грюнесгевельбе! А какая тонкая работа вокруг камня, микроскопическая, я бы сказала! Невероятное ажурное плетение из золота, как леска или паутина! Я уверена: перстень старинный, древний! И не надо так скептически хмуриться, именно миллионы он стоит, вот такой порядок цифр на здешние находки… Ты покопайся в учебнике истории или просто в Интернет зайди – этот регион кишмя кишит всякими драгоценностями. Здесь Шлиман раскопал сокровища царя Приама, тут находятся руины древних городов – Гелиополиса, Пергама… Твой сын обнаружил настоящий раритет – это с первого взгляда видно. Ты просто посмотри на кольцо – оно же дышит историей!

– Тань, ты такая смешная. Даже если предположить, что ты права. Как ты собираешься вывозить эту вещь из Турции? Нас поймают на таможне, и что потом? Суд, тюрьма?! Спасибо, не надо, у меня тендер на заказ мэрии через две недели. А если все сделать по-честному. Если поставить в известность власти о своей находке – нас же замучают вопросами. Что да как и при каких обстоятельствах эта вещь оказалась в вашем распоряжении?! Нам могут не поверить, что сын нашел только это кольцо, что нет других сокровищ, которые мы спрятали. Да мало ли что случится, тут все не предусмотришь. Я не вижу безболезненного, беспроблемного выхода из этой ситуации. Не вижу! Только одно понимаю: мне все это очень не нравится!

– Ну, если тебе не нужны миллионы долларов – отдай перстень мне. Я вернусь с ним в Москву на раз-два. Я сама пройду контроль в аэропорту! Да я уверена – можно просто надеть его на палец, и никто ничего не заподозрит. Лучший способ что-либо спрятать – демонстративно положить на видное место и не париться. Ну не рассматривают ювелирку пассажиров. Ремни просвечивают, ботинки – а сам ты хоть с ног до головы золотом обвешайся, не смотрят. Камень можно внутрь повернуть. Никто ничего не заподозрит!

– Нет, солнце. Никакой самодеятельности. Мы приехали на отдых вместе – вместе и уедем. А перстень все-таки лучше передать турецким властям. Если он имеет историческую ценность для этой страны, то вывозить его – преступление. Захотят нам заплатить вознаграждение – скажем спасибо. Нет – ну, на нет и суда нет. Надеюсь, нам никто претензий не предъявит, только поблагодарят.

– Какой ты честный! И смелый! Ну просто бесстрашный лев!

– Какой есть. Ты чем-то недовольна? Видели глазки, что ручки брали, кто за меня замуж стремился побыстрее выскочить?! Ты вцепилась в меня, как пиявка, еще при жизни Анжелы. А уж когда она погибла, ты даже годовщины ее смерти не дала мне достойно дождаться, перед родственниками до сих пор неудобно.

– Надо же, какие мы нежные! Не понимаю, кто из нас мужчина! А ты подумал, как мы жить будем? Я – безработная. А ты разорился. Ты разорен, Саша! Какой тендер, какой бизнес, какая фирма! Мы выгребли последнюю заначку, чтобы поехать на море. В начале туристического сезона туры стоят по минимуму. Мы же с тобой всегда отдыхали ранней осенью, когда цены на отдых намного выше. И не в таких убогих отелях, как этот! Носить мне уже нечего, я себе в этом сезоне ни одной новой кофточки не купила, все зимние распродажи прошли мимо меня, и купальник тоже прошлогодний. А скоро нам и есть будет нечего – ты это понимаешь?!

Наши соседи еще долго ругались, оскорбляли друг друга, разбудили своими воплями ребенка, уложили его спать. Наскоро позанимались сексом и снова ругались – только потише, почти шепотом.

Но меня все это уже интересовало постольку-поскольку.

Прекрасный циничный план возник сам собой.

Если они обнаружили ценную вещь и не знают, что с ней делать, – я с удовольствием им помогу ею распорядиться.

Кто не рискует – тот не пьет шампанского.

Ничто и никто меня не остановит.

Для меня теперь нет никаких преград, барьеров и препятствий.

Ведь никаких правил не существует…

В общем, буквально через несколько дней пребывания в турецком среднестатистическом болотце все изменилось.

Мне сразу стало проще дышать и интереснее жить. Когда знаешь, что в перспективе получишь деньги, позволяющие вести привычный образ жизни, по венам вместо крови хлещет бурлящий адреналин. И даже новый любовник, Дитрих, побывал во мне, но словно прошел стороной, мимо моей жизни. Наверное, это логично. Когда идет охота за крупной дичью, получение мелкой рыбешки, конечно, приятно, но особо не радует, не вызывает ослепительного драйва счастья…

* * *

У сгубленной любопытством кошки сбитые коленки, ссадины на локтях и подбородке, а еще ушиб в области левой лучевой кости. Руке, с фиолетовым отеком, крупно повезло – еще немного, и был бы перелом. Впрочем, это частности. Повезло ли кошке в общем и целом? Я не знаю…

В отеле нет рентген-кабинета. Томографию, естественно, здесь тоже не сделаешь. Можно, наверное, поискать клинику с соответствующим оборудованием в городе. Но у местных эскулапов, похоже, никаких намерений в этом плане не возникает.

Турецкий врач (со скудным арсеналом медикаментов в почему-то ярко-розовом чемоданчике. Протонизированная таким оригинальным цветом, я особенно внимательно изучила содержимое гламурного кофра: аспирин, пантенол, активированный уголь и микроскопический пластырь. Последний он наклеил на Танино колено – на всю ссадину повязки не хватило, однако турка это не смутило) авторитетно заявил: «Все будет карашо. Завтра пойдешь плавать море». Жизнерадостный дурак. С такой дыней-торпедой в районе талии, похотливыми губами и лихорадочно горящими из-под спаянных на переносице бровей глазками можно быть экспертом в следующих областях:

– нежнейшее тирамису;

– жареное мясо;

– сговорчивые туристки.

Или – с учетом цвета чемоданчика – сговорчивые туристы? Впрочем, нет, насколько я понимаю эти вещи, тогда саквояж для инструментов и препаратов был бы нежно-голубеньким. Но почему это чудо решило, что умеет лечить людей?..

Ох, да, яд из меня так и хлещет. Нервы, нервы. Я сама себе противна. В серпентарий эту мадам, изолируйте меня, и побыстрее, а то всех загрызу!

Спокойствие, только спокойствие…

На самом деле мне ведь тоже очень хочется надеяться на лучшее. Для осторожного оптимизма есть основания: с девочкой не случилось многого из того, что приводит к летальным последствиям при падениях такого типа. Например, Татьяна не налетела грудью на валяющееся возле места трагедии старое рассохшееся дерево. В том случае мог бы возникнуть ушиб сердца и мгновенная смерть. Она не ударилась заднебоковой или нижней частью груди, не повредила ребра – а это при таких падениях часто случается, ломается пара ребер, рвется селезенка, и наступает смерть от кровотечения. У меня был жуткий случай – молодой парень катался на роликах, не смог затормозить, налетел со всей дури на скамью с металлической спинкой. В травмопункте его посмотрели – поставили перелом ребер. Мальчишка со слезами пожаловался: «Болит живот, очень болит…» У врачей в таких ситуациях традиционный ответ: «Болит, а вы как хотели, молодой человек? Раньше надо было думать. А теперь терпите, мальчики не плачут». Тоже мне, эскулапы! Глаза бы разули, мозг включили! Там ведь у парня еще гематома образовалась под капсулой селезенки. Через какое-то время она разорвалась, и кровь, естественно, потекла в брюшную полость. И в «Скорую» мальчик героически не звонил – терпел, глупенький, страдал, изо всех сил пытался себя вести как настоящий мужчина… А еще при падении можно сильно удариться головой, порвать при этом небольшой сосудик между оболочками дернувшегося, сместившегося в момент соударения головного мозга. Привозили к нам недавно тетушку – в погреб свалилась, головой о бочку шарахнулась. Пришла в себя, долго думала и решила – не тошнит, крови нет, значит, все в порядке. Дело ближе к ночи происходило, она спать легла. Муж утром будит – а добудиться не может. После такого не просыпаются: там была нарастающая сдавливающая мозг гематома под твердой оболочкой головного мозга. Тетушка не спала, она в коме находилась. Померла потом. А еще…

Так. Стоп. Наталия Александровна, мать вашу, смените пластинку. Затыкаю фонтан судебно-медицинского опыта, отключаю память. Вперед и с песнями – мысленно выхожу из морга, секционных, своего кабинета с компьютером, на винчестере которого хранится целое кладбище покойников.

Закрыть дверь и забыть.

Надо думать о хорошем. Мысль материальна. Раздавим опарышей дурацких предположений и страхов о возможных последствиях! Все-все. Глупости – прочь из моего рыжеволосого чердака!

Первым делом после того, как мы вернулись в отель, я избавилась от моего хвостика и неизвестно чьего сексуального партнера Дитриха. «Я хотеть тебе помочь, я волноваться за Татьян», – бормотал он, и рыжий ежик волос как-то сочувственно сник, а в голубых увеличенных линзами глазах читалось искреннее беспокойство. Беспокойные – в сад. Толку от ваших метаний. Я сама нервная.

Потом по моей просьбе и Саша с Егором ушли на пляж – помощи от них теперь тоже никакой, одни проблемы. Девушке надо пара часов покоя, а с мужиками это невозможно – они все время трещат, как сороки. Всхлипывает Егор, размазывает сопли по зареванной мордашке: «Мамочка, ну как же так, а если бы ты умерла?» Саша раздраженно читает едва дышащей жене морали: «Вечно тебя несет неизвестно куда! Я ведь тебя предупреждал: не надо никуда ехать. Как знал, как чувствовал…» Конечно, все это очень прекрасно. Что Егор нежно относится к мачехе и великодушно называет ее мамой. И что Саша весь из себя такой взволнованный, переживающий и заботливый. Но после полученного сильнейшего стресса молодой женщине нужен отдых. И желательно – под хотя бы временным присмотром медика. Мало ли что. Все-таки я жутко волнуюсь. Все ли с ней в порядке там, под кожей, за косточками. Хрупок человек, нежна жизнь. Нам всем надо себя беречь…

Потом я поднимаюсь с кресла, чтобы задернуть шторы, – яркое солнце бьет прямо в глаза, и девушка, не просыпаясь, загораживается от него ладошкой.

Так лучше. Разгладилась едва заметная негодующая морщинка, разрезающая гладкий лоб. Только пережитое все равно держит в напряжении лицо: не расслаблены губы, хмурятся почти не тронутые пинцетом темные густые брови, испуганные гримаски то и дело искажают черты.

Что же с Танюшей в действительности произошло? В горах, возле святых источников и домика Девы Марии?..

Когда я прибежала к той части склона, откуда доносились крики и грохот камней, там уже находилось много людей. О чем-то перемяукивались китайцы, крупный темнокожий турист на английском кричал, что нужен доктор.

Я увидела Дитриха, мечущегося в поисках то ли гида, то ли врача. Ванесса, с растрепанными волосами, пыталась помочь сидящей на земле Татьяне подняться на ноги.

– Пусть ляжет! Что ты глаза вылупила, роль рыбы репетируешь?! Делай, как я сказала! – в таких ситуациях контролировать себя не могу, ору как бешеная. Ничего, целы будут окружающие, главное, чтобы беды не произошло. – Не кантовать, блин, до осмотра! Положи девку на землю, я кому сказала, положи, где взяла! Нам таких в морг расколбашенных после травм пачками привозят! Резать не успеваем!

– В морг? – ахнула актриса, послушно опуская Татьяну. Та со стоном растянулась на земле, и меня прошиб холодный пот: не приведи господь, травма позвоночника, на всю жизнь можно калекой остаться. – А вы патологоанатом или судмедэксперт?

Надо же, какие глубокие познания приобрела Ванесса в связи с подготовкой к роли следователя. Большинство людей так с ходу разницу между этими двумя профессиями и не назовут. Хотя все достаточно просто. Патологоанатом вскрывает трупы людей, умерших в стационаре. Подсказка в виде истории болезни прилагается. Иногда, если правоохранители уж очень твердо уверены в ненасильственном характере смерти или, что вероятнее, обладают повышенной концентрацией лени и пофигизма, патологоанатом имеет дело с телами людей, скончавшимися дома от тяжелых заболеваний. Хотя это неправильно. Любая смерть вне очевидности подозрительна на насильственную, и работать с такими телами должен судебный медик. По большому счету, к нам везут все подряд: убийства, повешения, электротравмы и другие травмы, отравления, заболевания. Судебный медик, особенно из тех, что пользуется микроскопом, то есть знает гистологию, может работать патологоанатомом. А патанатом вот так с ходу, без предварительной подготовки, судмедэксперта не заменит, специфики нашей не знает.

Впрочем, эти мысли вспорхнули и исчезли. Я педантично ощупывала Танин скелет, радуясь его вроде бы на первый взгляд абсолютной целостности. И посматривала на выступ, с которого она сорвалась вниз, – широкий, заросший кустарником, он выглядел таким надежным и безопасным. Впрочем, я все равно не понимаю, почему Татьяну туда понесло. Там нет никаких достопримечательностей, нет киосков с сувенирами или палаток, торгующих водой и мороженым.

– Там что-то сверкало, – простонала Таня и вздрогнула: мои пальцы ощупывали ее руку и, должно быть, угодили прямо в очаг мучительной боли. – Сверкало… Я вспомнила Бору с его рассказами о кладах. И решила пойти на ту площадку. Мне казалось, дорога такая широкая. Действительно, я добралась без проблем. И даже нашла, что там блестело. Никакого клада, разумеется: туристы, должно быть, сверху набросали монет. Хотели вернуться еще раз в эти места. Бросали в пропасть, но часть денег попадала на выступ. Как я раньше не поняла, что это евро сияют, у них еще блеск такой характерный, ни с чем не перепутаешь… А потом… – Девушка жадно облизнула пересохшие губы и поморщилась: все ее личико (и особенно рот) было испачкано серыми пятнами пыли и грязи. – В общем, я сидела на корточках и рассматривала еврики. Прекрасно видела, конечно, что монеты современные, и все равно надеялась найти среди них старинную, древнюю. И… Я так и не поняла, что произошло. То ли птица какая-то пронеслась прямо перед лицом, то ли животное промчалось. Я не разобрала, просто такое ощущение, что передо мной что-то прошмыгнуло, просвистело, как будто бы воздух рассекли. От неожиданности отшатнулась, не удержала равновесия, покатилась вниз, и вот… Кажется, все кости целы, жить буду? Это чудо, что ничего не сломала!

Чудо – не чудо. Поживем – увидим. Пока вроде бы никаких серьезных последствий для здоровья не наступило. Ну а для полноценного обследования сейчас все равно никаких условий нет. Турок категорически против формулировки «страховой случай» и необходимости привлечь других медиков. А обследование за свой счет выльется здесь в большие деньги, неизвестно, есть ли они у этих ребят. Только и остается, что уповать на Бога и думать о хорошем…

И все-таки что-то меня в этом происшествии насторожило. Я пыталась представить себя в аналогичной ситуации. Допустим, вот сижу на корточках, ковыряюсь в земле, и вдруг мимо просвистывает птица или животное… Да какого рожна им стремительно резко шмыгать? Животные обычно сторонятся гомосапиенс (и правильно делают, некоторые экземпляры хуже зверей себя ведут!). Даже собаки и кошки, домашние и разбалованные, к незнакомому человеку редко когда вот так с энтузиазмом бросятся. Причем еще и разглядеть пробежавшее зверье якобы было невозможно – нет, да чушь, быть такого не может… Разве только одно животное догоняло другого – тут они действительно могли мчаться, не разбирая дороги, куда глаза глядят?

Но, может, все-таки там, наверху, дело обстояло совершенно не так? И Таню столкнул вниз кто-то из туристов? Но почему? Почему рядом с членами этой семьи все время случаются непонятные происшествия? Слишком большая концентрация случайностей, это выглядит подозрительно. Кому перешли дорогу эти ребята?..

И еще один странный момент. Где те самые россыпи евро, которые привлекли Танино внимание? Хо-хо, подайте мне сюда для душевного успокоения презренные дензнаки! Внизу, на месте падения, их не было. Потом, когда мужчины занимались сооружением импровизированных носилок (Таня уверяла, что дойдет сама, но Бора, видимо, опасаясь возможных негативных последствий, сбегал в автобус, взял у водителя пару пледов и кусок плотного пластика), я не поленилась сбегать на ту площадку, выступающую над общим массивом горы, достаточно широкую и заросшую кустарником. Никаких монет! Конечно, может, молодая женщина практично сгребла их в сумочку – но она об этом умолчала. Судя по ее словам, падение случилось стремительно, в тот момент, когда она, опустившись на колени, рассматривала горсть евро. Или, может, это все-таки стеснение? Цапнула-таки денежки – и молчок. Или вот еще какой вариант: монета покатилась к обрыву, Таня постаралась ее поймать и упала, сорвалась вниз? И просто теперь не хочет признаваться, что чуть не отправилась на тот свет из-за пары евро?..

В автобусе я старательно воздерживалась от того, чтобы терзать ослабевшую молодую женщину вопросами. Первое: негуманно. Второе: ни к чему лишние свидетели. Мне показалось, что Лера со Светой и так слишком активно интересуются произошедшим и прислушиваются к тому, что говорят другие. Невероятно: даже забыли в очередной раз обсудить животрепещущую тему поиска мужика! Теперь точно жди беды!

Но когда мы вернулись в отель, после того как турецкий врач закончил осмотр, я в своей обычной прямой манере поинтересовалась:

– Деточка, а вот теперь, когда нас никто не слышит, ты ничего не хочешь мне рассказать? Не очень-то я верю в твою версию с птичкой-невеличкой или зверьком-невидимкой. Может, кто-то из нашей группы решил выяснить с тобой отношения? Поведай мне, облегчи душу. Знаешь, одна голова – хорошо, а две лучше! Давай дружно пошевелим извилинами!

Таня, фальшиво улыбнувшись, сказала, что скрывать ей нечего и к рассказу нельзя ни прибавить, ни убавить ни единого словечка. Вот честное пионерское!

Девушка усиленно убеждала меня: все в порядке, произошло всего лишь неудачное стечение обстоятельств, по счастью, не нанесшее большого ущерба.

Таня говорила, но я явственно видела страх.

Прыг-скок, прыг-скок.

Прыг.

Эта рыжая любопытная особа о чем-нибудь догадалась?

Ско-о-ок!

Нет, пронесло. Или она все-таки что-то подозревает?..

Страх…

Страх, как шарик для пинг-понга, без устали прыгает в Таниных мечущихся по моему лицу (верит? Не верит?) зрачках.

Что ж, насильно мил не будешь. И спасение утопающих – а равно срывающихся в пропасть – дело рук самих болезных.

Татьяна что-то недоговаривает.

Но мне меньше всего хочется выяснять суть проблемы, мотивы и причины. У меня по работе подобного «счастья» – выше крыши. А теперь – долгожданный отпуск, который я сто лет не проводила в таких прекрасных условиях, как теперь. Вот пойму, что Татьяна не помрет, отработаю клятву Гиппократа – и на пляж, подставлять спинку ласкающим лучикам ультрафиолета. И море сейчас, должно быть, как парное молоко – прогрелось за день…

Не хочу влезать во всю эту историю, не хочу и не буду. У меня осталась уже всего неделя отдыха, и пусть она наполнится светом солнца, а не темнотой околокриминальных проблем…

Мой муж часто ворчит: «У тебя, Рыжая, шило в заднице». Мы с ним и правда кардинально отличаемся друг от друга. Леня – спокойный философ, созерцатель. Он любит тишину. Может часами торчать на даче возле клумбы с цветочками, наблюдая, как распускается бутон, который ласково щекочут солнечные лучики. Меня же мутит, если я больше четверти часа остаюсь в одном положении. Я ношусь как угорелая везде – по кабинету, секционной, по нашей кухне.

Соскользнув с кресла, я внимательно посмотрела на Таню – дыхание ровное, цвет лица улучшился, она во сне шевелится – что ж, похоже, и правда, ничего серьезного. Дождусь, пока девица выспится, спрошу про самочувствие и аппетит – и можно отсюда убегать. Тем более что за окном…

Ух, как мне сразу захотелось на улицу! Вечернее мягкое солнце выманило наружу весь отель. Прямо под окнами, на зеленой травке, между пальмами, стоят ряды шезлонгов, на которых разлеглись уже хорошо подкопченные солнцем бюргеры. Еще из окон этого номера видна волейбольная площадка – там вовсю кипит сражение, Лера и Света, вечные Дианы в микроскопических шортах и с фальшивыми ресницами, делают вид, что болеют за загорелых ребят. Пляж, заполненный туристами, тоже отлично просматривается. А из окна моего номера вид совершенно другой. Комната расположена дальше по коридору, практически в торце корпуса – и за окошком только плывет-расстилается волнистое море, море, море…

Интересно, здесь – я скосила глаза на балкон и нахмурилась, – ага, да, и тут такая же беда, перегородки между балконами невысокие, плетеные, чисто символические. По-моему, это не самая удачная дизайнерская находка. Мне бы не хотелось видеть со своего балкона, как на соседнем развалившийся в пластиковом кресле бюргер, не смущаясь, почесывает свое детородное хозяйство. А потом с жизнерадостным простодушием олигофрена приветствует меня искренней улыбкой. Значит, такие балкончики, на которых невозможно уединиться, – беда всего отеля…

Я уже собиралась удирать с подоконника – вечернее солнце более мягкое, но все равно жаркое, а кондиционер в номере включать не стоит, Тане сейчас простудиться – проще простого, – но вдруг заметила, что рядом с прозрачной пластиковой пляжной сумкой лежит какой-то листок, испещренный пометками.

Естественно, читать чужие записи некрасиво.

Полностью с этим согласна.

Но я буду не я, если когда-нибудь мимо них пройду.

И не воспитывайте горбатого. Время и так спринтер, слишком стремительно несется ко все исправляющей могиле…

Впрочем, в пометках не обнаружилось ничего любопытного. Видимо, Таня или Саша просто записывали всякую всячину – время встреч, какие-то станции метро, номера телефонов. Почерк – на первый взгляд мужской, мелкий, остроугольный, никаких круглых буковок. Но я в принципе тоже корябаю аналогичными каракулями. О, поняла! Да, писала именно Таня – вот в уголке помечено название краски для волос и номер оттенка. А еще…

Я развернула сложенную вдвое бумажку и чуть не закричала.

Да ведь это же до превращения в черновик было расчетным листком! Дорогая бухгалтерия: в связи с увольнением Татьяны Кирилловны Липкиной выплатите барышне дополнительный оклад и пособие, как и предусмотрено заключенным ранее контрактом в случае досрочного расторжения по желанию работодателя.

Ну и дела…

А строила-то из себя, а выпендривалась! Центр мироздания, вечносияющая незаменимая звезда на редакционном небосклоне! Ни шага, ни вздоха, ни передранного из Интернета репортажа – только Танечкина несравненная работа все расставит на свои места…

Хотя… Может, девочка все-таки не врет, а лукавит? Ее могли выпереть с основного места работы (кризис действительно очень поганое время, карьеры людей щелкают, как семечки, разлетаются, словно шелуха. У Женьки в газете, судя по его рассказам, тоже бардак начался: гонорары снизили, количество полос сократили, как следствие – лишние кадры, как вынужденная мера – сокращения…), но кто ей мешает договориться о внештатном сотрудничестве? Мой сын одно время, пока его не повысили, а жена в декрете сидела, тоже на несколько изданий пахал.

Что же все-таки там, в углу номера, за птица с разбитыми коленками на широкой постели дрыхнет? Хитрая лгунья или стойкий оловянный солдатик, не имеющий привычки жаловаться на проблемы?

Но – кстати, о птичках – у меня ведь есть Женька! И он может для меня все выяснить! Так, так… сейчас соображу… в эсэмэс ситуацию объяснять слишком долго. Но возле бара имеется комната, а над ней хорошая такая многообещающая табличка: интернет-кафе. Да, я собиралась на пляж, и что? Отправлю письмо – и сразу на шезлонг. Много времени это не займет. Все-таки я жутко любопытная особа, тут уж ничего не поделаешь!..

Нет, нет…

Это все неправда.

Я вру. Ищу повод, предлог, основание.

Только мысли об Интернете – а руки начинают дрожать. Медик во мне бесстрастно отмечает усилившееся сердцебиение и затрудненное дыхание. Интернет-маньяк предчувствует скорую дозу, желанную инъекцию – и весь замирает от счастья.

Эта болезнь, как, наверное, и все зависимости, стала развиваться постепенно.

Все-таки я – барышня уже очень даже взрослая. И прекрасно помню те времена, когда экспертизы печатали на машинке. До сих пор на подушечках указательных пальцев остались чуть уплотненные участки – увлекаясь, я стучала по клавишам, словно дятел, и дробь печатной машинки была лучшим тонизирующим средством. Все равно ведь бумаги оформляются в основном по ночам, глаза слипаются, а тут какой сон под резвое тра-та-та. Когда появились компьютеры, громоздкие, туго соображающие, постоянно «виснущие», я и подумать не могла, что буквально через пять лет такая дура с тяжелым монитором займет полстола каждого эксперта. И что в кабинете обоснуется по-стариковски кряхтящий принтер.

Мне не нравилось все, что было связано с компьютером: необходимость разбираться в клавиатуре и текстовом редакторе, предательски исчезающий несохраненный текст, какие-то постоянные поломки. То ли дело печатная машинка – хоть бей по ней, хоть роняй, все равно работает, и набранная на ней уже почти законченная экспертиза никуда не денется, даже если вдруг внезапно вырубится электричество.

Но когда что-то нельзя изменить – это проще принять, правда?

С неимоверными мучениями я освоила систему dos, потом, слегка поругиваясь, windows 3.1, затем, уже с удовольствием, 95-винду, после чего… Меня стали неимоверно раздражать прилагающиеся к компьютеру вьюноши, гордо именующие себя системными администраторами! Прыщавые и немытые, боявшиеся морга до одури, они требовали слишком большого количества реверансов и пряников, чтобы приступить к исполнению своих непосредственных обязанностей. Понаблюдав за этими ребятами – тыкают отверткой куда ни попадя, с энтузиазмом малыша, получившего конструктор, – я поняла, что нет, видимо, особых сакральных знаний для обуздания куска железа и пары микросхем. К тому же в магазинах полно соответствующей литературы, где путь к реализации любой задачи расписан подробно, как для совершеннейших «чайников». Первый раз поменяв сгоревший вентилятор, я гордилась собой даже больше, чем после проведения боевого крещения первой аутопсией. Теперь я могу даже перепаять чип «видюхи». Но при этом все равно благоговейно не понимаю, к примеру, принципов работы вайфая или блютуза. Технический прогресс погружает меня в состояние восторженного гипнотического транса. Наверное, если бы господин из прошлого столетия увидел наши автомобили, телефончики и компьютеры, то сразу бы опять помер от удивления и мучительной зависти! Все-таки все эти технические штуки здорово облегчают и разнообразят жизнь. И я преклоняюсь перед человеческим мозгом, который создал эту россыпь умной техники!

Параллельно увлечению «железом» меня как магнитом тянуло во Всемирную ловушку, питающуюся чужим временем, нервами и остротой зрения. В Интернете я общалась с однокурсниками, коллегами из других городов, потом появились форумы – судебно-медицинские, посвященные проблемам брошенных животных, и так далее, и тому подобное. Гадание на картах Таро, онлайн-магазины, сводки новостей, социальные сети… Сна не стало вообще, были только покрасневшие глаза и нарастающее иссушивающее чувство жуткого беспокойства. Я мчалась из дома в офис (читай: от одного компьютера к другому) как сумасшедшая. Мне казалось, что придут важные суперценные письма, и если я на них не отвечу, всенепременно случится конец света. Вскрываемые трупы плыли передо мной, как в тумане. Конечно, меня по-прежнему интересовало, что именно в попавших на секционный стол человечках сломалось. Но хотелось, действительно всей душой хотелось, по большому счету, только к монитору. Вот такая ситуация, наверное, возникла потому, что я всегда все делаю по максимуму, на предельной скорости: люблю, езжу, работаю. И даже фигней страдаю – с саморазрушающим энтузиазмом… «Рыжая, ты пропала», – констатировал как-то муж, застукав меня за чтением учебника по Mac OS (мне надоело выковыривать «троянов» из винды, и я подумывала о смене операционной системы, макинтошевский софт вроде бы пока считается менее уязвимым для вирусной заразы). С воплями о том, что я опять провела ночь без сна, он выдрал кабель, соединяющий модем и компьютер. То же самое позднее безжалостный мучитель сделал и с машиной, установленной в рабочем кабинете.

Это было очень больно.

Но очень вовремя!

Я благодарна мужу за помощь радикальными мерами.

Хотя я чуть тогда не сдохла…

Наблюдая мои мучения, коллеги говорили: что-то похожее испытывают курильщики и алкоголики, решившие завязать с вредными привычками. Головная боль, раздражение, дрожащие руки, резкие колебания температуры тела, невозможность сосредоточиться…

Я не выздоровела, как не исцеляются алкоголики. Я просто «не пью» свою водку – и дома, и на работе сделала Интернет с минимальным объемом трафика: отправить почту, почитать новости – и все.

Но когда я придумываю достаточно веский предлог для того, чтобы «уколоться», то… Счастье, трясущиеся руки, замирающее от предвкушения дыхание и невероятно насыщенный, полный вкус жизни – все это свидетельствует о том, что собственная терапия пока дает минимальный результат. К сожалению…

– Да, вот пришлось слетать в Москву, срочно понадобилось завизировать документы. И, я думаю, еще раз придется срываться – на следующий вторник назначено совещание мэра с представителями бизнес-элиты, от участия в таких мероприятиях отказываться не следует…

Мимо меня, пересекающей холл, прошел мужчина, увлеченный телефонным разговором. По корпусу его массивного черного мобильника скользнул солнечный луч, и на мраморном полу сразу же рассыпалась пригоршня разноцветных зайчиков. Я читала о том, что есть производители элитных сотовых телефонов, предпочитающие украшать корпус бриллиантами, – но только теперь увидела, насколько это роскошно, красиво и эффектно. Разноцветный сияющий водопад струился, бежал, извивался на светлом мраморе. От такого шоу глаз не оторвать!

Пока я про себя ворчливо прикидывала, сколько помощи приюту для бездомных собак можно оказать в счет стильной безделушки, мужчина помахал мне рукой.

– Привет! Как дела? Слушайте, вот какой вопрос – у вас в номере тоже горничная убирает из рук вон плохо? У нас с Серым все очень запущено. Такое ощущение, что она не убирает, а по вещам шарит – тряпки разворошены, разбросаны!

Изумленная, я замедлила шаг, прищурилась. Неужели мы знакомы? Но мне кажется, что я бы обязательно запомнила такого франта – туфли из крокодиловой кожи, дорогой костюм, умопомрачительно стильный портфель с золотистой пряжкой. Однако мне незнаком этот человек, не могу его узнать, нет, мы никогда не пересекались, точно.

– Наталия, ау? Как можно такое забыть! В баре только вчера винишко пили! Я на вас еще так посматривал многозначительно. Если бы не ваш Дитрих…

Лишь когда мужчина улыбнулся и подмигнул, до меня, наконец, дошло: да это же Сергей-Толстый!

Как же сильно меняет человека одежда! В этом отлично скроенном костюме Сергей даже не кажется полным!

Вот тебе и якобы уволенный менеджер из автомобильного салона…

Лерик, Светусик, берите вилку и снимайте лапшу, которую ребятки навешали вам на уши.

По крайней мере Сергей-Толстый измучен не нарзаном и кризисом. Судя по обрывку разговора, который мне удалось услышать, все у него в шоколаде. Вот только непонятно, почему он здесь, а не на Лазурном Берегу? И зачем так старательно изображает рубаху-парня?..

* * *

Сладко пахнущий цветами, озаренный отблесками заходящего солнца вечерний час наполняет умиротворением и расслабленностью большой отельный муравейник.

Только что служащие закончили поливать из шланга извилистые белоснежные дорожки, петляющие между ярких пятен клумб. Собраны шезлонги, опустела длинная широкая лента пляжа. Темпераментный Таркан больше не присасывается к кому ни попадя через динамики возле баров у бассейна. Серьезный черноусый дядечка, с важной торжественностью выдающий полотенца, укатил трескучую тележку с высокой сине-красной махровой горкой. Официанты и повара пока еще не наполняют террасу перед рестораном предшествующей ужину звякающей суетой.

Это время оранжевого неба, падающего в море солнца, соленого дыхания волн, засыпающих пальм и сосен.

Я сижу на балконе, наслаждаюсь тишиной, любуюсь отсвечивающими легкой розовинкой волнами и думаю о том, что могу собой гордиться.

Долг врача выполнен. Беспокоиться за здоровье Танюши уже нет особых причин. После того как царевна очнулась от сна, я еще раз провела осмотр, не обнаружила ничего подозрительного и сдала девушку на руки окольцованному ею принцу с четкими инструкциями о возможных проблемах и соответствующей технике реабилитационных поцелуев.

В сети Интернета я путалась ровно столько, сколько потребовалось для изложения сути вопроса моему Женьке. А ведь искушений было великое множество – непрочитанные письма, личные сообщения с форумов, сайты о компьютерных новинках! Устояла. Буду жить реальной жизнью. Отдыхать. Наслаждаться и радоваться. Наша жизнь и так слишком быстротечна. Миг, вспышка. Буду брать с собой только важное и лучшее. Или, по крайней мере, попытаюсь.

А еще я помогла Сергею пообщаться с барышней на рецепции по поводу чистоты номера. Сергей-Толстый, как выяснилось, не говорил по-английски. А девушка в холле не понимала по-русски. Моего инглиша худо-бедно хватило на то, чтобы сказать: уборка комнаты должна проводиться с меньшим усердием, нет никакой необходимости разбираться с личными вещами постояльца. Потом я, правда, не удержалась, чтобы не вставить свои пять копеек:

– Сергей, если у вас такие высокие требования, надо тщательнее выбирать отель.

Сначала он отшутился. Непритязателен, скромен, непривередлив – сущее золото. А потом вдруг схватил за локоть, затащил в свой номер, распахнул шкаф и засмеялся:

– Смотрите сами! Ну, при чем тут мои требования! Да это же бардак полный! Я – далеко не чистюля и аккуратист, но тут уже вообще ни в какие ворота!

Ой, мрак… Стопки белья действительно разворошены, рубашки, синхронно соскользнув с вешалок, беспомощно распластались внизу!

Я осмотрела комнату, и мне показалось, что по ней промчался смерч. Эпицентр случился в кресле – все вперемешку, куча мала – майки, шорты, плавки. Какая же это уборка! Здесь просто все обшарили, перевернули с ног на голову и, должно быть, не успели замести следы…

– У вас очень красивый телефон. Может, горничная его заметила раньше, а потом искала, чтобы прикарманить? – предположила я, обмирая от восхищения. На тумбочке лежал ОН.

ОН, ОН, ОН!!!

Ноутбук «Apple MacAir», тонкий, как папка, с диагональю 13,3 дюйма, весом немногим больше кило, двухъядерным процессором, 2—4, в зависимости от конфигурации, гигами оперативки; скромным по современным меркам «веником», потрясающей матрицей, эх…

ОН слишком дорогой, не полностью удовлетворяет моим пользовательским требованиям, но его дизайн вызывает почти физическое вожделение. Хочу его трогать! Прикоснуться к серебристо-серому пластику, обвести пальцем светлое яблочко на крышке, сыграть нежную мелодию на чутких клавишах эргономичной клавиатуры…

Мужчина, пребывающий в полнейшем неведении по поводу моих мук, пожал плечами:

– Да че его искать, я мобилу даже в сейф не убирал, на пляж с собой не таскал. Что за отдых без вискарика? А когда выпью – трубу теряю, так что мобила в номере оставалась. Ну а с сейфом париться тоже резона нет. Я считаю: захотят обворовать – обворуют, и никакие замки не спасут. Тем более сейфы здесь, кажется, совершенно голимые, замок ключом закрывается – фигня полная. Так что уже имелась у горничной возможность всяких прибамбасов из номера потырить. И сегодня тоже – меня весь день не было, ноут не брал с собой, а он три тысячи долларов стоит… Выдернули меня поутру на работу, конечно, резко. Хорошо, что костюм на отдых взял. Как в воду глядел: пришлось срочно в Москву летать. Зато даже домой не заезжал, переодеваться нет необходимости. Ну в Москве и холодина в сравнении со здешним климатом! Чувствую, уже горло болит, там народ еще в плащах ходит… Знаете, я вообще не люблю понты все эти – тачки, мобилы, шмотки дорогие. Но что делать, приходится терпеть, в нашем круге есть правила и стандарты…

Я не нашлась с ответным словом. Была одна мыслишка – заявить, что не так уж и сложно смириться с необходимостью разговаривать по мобильнику, усыпанному бриллиантами. Что вот пожилому дворнику, который с утра до вечера снег разгребает, на порядок сложнее. Но был у этих рассуждений не только ироничный привкус, горчили они злобно-пролетарским. Глупость подумала! Каждому – свое. Сергей-Толстый нашел удобное высокооплачиваемое место в жизни. Но не за красивые же глаза оно ему досталось. Может, и пахал на порядок больше того же дворника. Скорее всего, именно так: света белого из-за работы не видел. Только почему он все-таки скромничает, не афиширует свой достаток? Успех – это повод для гордости. Особенно у мальчиков, которые со стадии сперматозоида стремятся всех обогнать, стать первыми, после чего с тем же пылом отчаянно самовлюбленно хвастаться. Хотя, хотя… Иногда успех и экономность «в одном флаконе» доходят до таких невероятно извращенных форм, что просто диву даешься! Мне приятельница как раз недавно рассказывала про своего экс-кавалера. Удачливый состоятельный бизнесмен был жаден в быту до неприличия. Обладающий феноменальной памятью, мужчина знал цены на все товары буквально до рубля. И мог объехать несколько магазинов в поисках более дешевых хлеба, молока, крупы, самой обычной еды, которую любой взрослый работающий человек метет себе в корзинку, особо не изучая ценники. Притом бизнесмен одевался в самых дорогих бутиках, обожал стильные бессмысленно дорогие аксессуары. Он менял машины как перчатки и не дарил моей приятельнице, даже хилых тюльпанчиков, заставлял ее экономить на всем – продуктах, моющих средствах, зубной пасте. Надолго девчонки не хватило, сделала ноги от жадного бизнесмена – и правильно. Все люди если не экономят, то обращают внимание на цены и планируют свой бюджет. Но не надо же доводить все до абсурда! Что это за мужик, который на шикарном «Мерседесе» по магазинам мечется, выискивая самый дешевый пакет сахара?! Цирк, да и только! Может, Сергей-Толстый тоже из породы успешных, но жадноватых? На наш отель действовало спецпредложение, тур стоил очень недорого…

И еще один непонятный момент. Проясню, пожалуй:

– Знаете, Сергей, мне Дитрих говорил, что вы с другом здесь, в общем-то, случайно оказались. Собирались в Египет, полюбоваться рыбками и кораллами. Как можно было перепутать!

– Под этим делом, – он щелкнул себя по шее, ослабил узел пастельного галстука, отлично сочетающего с бежевым костюмом, – все, что угодно, случается. Проблема у меня, да. Заливаюсь виски больше, чем следует. Не могу себя контролировать. Время сейчас у всех непростое, буксует работа… Да, мы с Серым конкретно лажанулись. Нарочно не придумаешь! Приехать на Эгейское море со всеми причиндалами для дайвинга! Впрочем, я вообще не помню, как выбирали, что выбирали… Но если уж приперлись с оборудованием – решили, надо хотя бы пару погружений сделать. Хотя и выглядит это по-идиотски, согласен… Кстати, я вот на вас смотрю и хочу кое-что спросить. А с этим рыжим немцем – оно у вас как, серьезно? Наташа, отпуск слишком длинен для одного курортного романа. Вы подумайте как следует. И я, и Лысый – парни хоть куда.

О да, сам себя не похвалишь – так и просидишь неликвидным пузатиком. Из меня, как из бокала шампанского, вырываются пузырьки смеха.

– Боюсь, ребятки, я вас не стою. Не по Сеньке шапка, куда уж нам, простым адептам тряпки и швабры! Я ведь домработницей тружусь. С Лериком и Светусиком! У нас творческое трио. Сначала мы квартир надраимся, а потом выходим охотиться на мужика. Все строго по плану: я его завлекаю, а Лерик со Светусиком оприходовают.

Сергей присел на край кресла и расхохотался:

– Нажаловались, кто бы сомневался! В отношении вас мне это абсолютно безразлично! Вы можете работать кем угодно – с вами все равно интересно. Девчонки же слишком просто заточены. Нужно же мне было к чему-то придраться. Между нами, малышки глупы, как пробки, даже для одноразовых отношений. Я ж не спорю, согласен, неловкая ситуация: сами с Лысым их кадрили, потом сами соскочили. Но еще хуже с такими тусоваться. Вот вы – совсем другое дело. Дался вам этот немец!

Сейчас. Сейчас произнесу свою коронную фразу. Аплодисменты, занавес, вспыхивают софиты. Итак:

– Думаю, моей внучке вы бы не понравились.

– Кому?! – Отвалившаяся челюсть – это, оказывается, не преувеличение. – Не сказал бы, что у вас даже дочка наличествует. С такой-то фигурой нерожавшей бабы! Вы выглядите младше меня! Вот это да, до чего дошли всякие омолаживающие технологии… Слушайте, Наташ, так, может, вы это, девчонкам, Лере и Свете, подгоните телефон вашего хирурга. Жалко же, молодые девочки, а так себя изуродовали. Я как представил Лерин рот за работой…

Тоже мне, заботливый выискался! Хамло похабное!

Прочие физиологические подробности я уже не слышала, выскочила из номера Толстого, оглушительно хлопнув дверью.

На себя бы посмотрел, эстет! Самые красивые части в Сергее – мобильник и ноутбук!

Мужчины неисправимы. Иногда мне кажется, что они думают исключительно головкой своего осеменительного агрегата. Ни манер, ни такта, ни культуры. Все мысли снизу бегут!

Вопросов о том, чем заняться до ужина, не возникло.

Люблю оранжево-розовые закаты! Самые желанные для меня, самые лакомые кусочки южного лета. Как хорошо, что иногда представляется такая возможность – остановиться, понаблюдать за красотой гаснущего солнца, насладиться каждым нюансом меняющихся красок. Рисование – еще одно мое хобби, неистовая страсть. Я специально не брала в Кушадасы мольберт – и так вещей много, тяжело тащить с собой еще и чемоданчик с кистями и тюбиками. К тому же на отдыхе хочется как можно больше увидеть. А если начнешь писать картину – потеряешь время и что-то упустишь. Переносить впечатления на холст можно и позднее. Обязательно нарисую турецкий закат – роскошный, насыщенный, свежий, вкусный! И погода налаживается – я до сих пор торчу на балконе в легком коротком желтом сарафанчике, и мне ничуть не зябко. Вот только…

Блин!

Твою мать!

Нет, я все понимаю! Я сама свободный человек без комплексов! Но есть же какие-то правила поведения!

Демонстративно встав со стула, я пошла в номер и что было сил хрястнула дверью.

Может, бюргер-сосед, наконец, поймет, что меня нервирует его появление с рукой, запущенной в плавки.

Вот хам: как приклеилась лапа к яйцам, постоянно!

Если у него чесотка в этом месте, вши лобковые, то пускай лечится! А если ему нравится мять свой стручок на моих глазах, то я, то я… Даже не знаю, что сделаю, но так просто это не оставлю!

Пометавшись по номеру, я схватила телефонную трубку, набрала номер Дитриха.

Он снял в ту же долю секунды, и сначала было дрожащее «алло», потом нервно-громкое дрожащее «алло» и вот уже даже крик, взвинченный, нервный…

– Привет, привет! Да не ори ты так, оглохнуть можно! У тебя все в порядке? Зайди ко мне, пожалуйста, если ты ничем не занят.

– Я… – он запнулся, вспоминая нужное слово, – я… хорошо, я сейчас приходить и тогда все объяснить. Кажется, я скоро буду умирать.

«Не надо мне ничего объяснять. Соседу моему все объясни. Объясни, прошпрехай – и потом умирай себе, сколько влезет! – Кипение раздражения – процесс длительный. – Да, я в курсе – у европейцев вообще и особенно у немцев нет никакого стеснения в отношении своего тела. Они с пеленок о наготе не задумываются. В сауну всей семьей ходят. А в плавательных бассейнах даже раздевалки не всегда оборудованы, плавки или купальник при всем честном народе разного пола в Германии натянуть – не проблема. Но у нас другие культурные традиции. Хорошие или плохие, не суть важно, они другие, и их надо уважать! Тем более бюргер этот! Он же без штанов не ходит, то в трусах, то в плавках дефиле на балконе устраивает. Но себя там регулярно лапает, извращенец проклятый!»

В дверь номера постучали.

Распахнув дверь, я ахнула. Жара на улице стоит, а Дитриху осталось только шубу надеть! Плотные черные джинсы и голубая джинсовая рубашка с длинным рукавом уже наличествуют.

– Ты заболел?

Прикасаюсь к бледному лбу под ежиком-рыжиком – теплый, не горячий, обычный.

– Я купить на экскурсия турецкий еда. Сладкий, орехи, вкусно. Но там теперь, – Дитрих указал пальцем на живот и закатил глаза к потолку, – я думать, что я умирать. Очень плохо там теперь чувствовать.

Детский сад, старшая группа! А ведь взрослый человек, путешествовать, судя по его словам, любит. Неужели так сложно запомнить: нельзя есть в жарком климате всяческие разносолы. Захлебывайся слюной, но не жри! Неизвестно, где все это готовилось, в каких условиях и сколько темпераментных бактерий там радостно наплодилось под ласковым солнышком!

– Сейчас я тебя спасу. У меня таблетки есть от всякой такой хвори. Еще водки хорошо выпить. Ты пьешь водку?

– Я любить пиво. – Дитрих присел на кресло и грустно вздохнул. – А водка я пробовать – невкусно, и потом крепко хотеть спать.

Я протянула ему упаковку с таблетками, повернулась к столику, чтобы наполнить стакан минеральной водой, и…

Застегнутая на все пуговицы рубашка Дитриха чуть собралась в складки, позволяя сбоку увидеть грудь, тронутую золотистым курчавым пушком. Но меня интересовал не он. А ссадины, свежие, багровые, особенно заметные на белой коже…

– Вот, выпей сразу две таблетки. Теперь вода. Конечно, минеральная, поздно ты стал обращать на такие вещи внимание.

Я говорю и при этом думаю о том, что, когда мы ездили на экскурсию, Дитрих ушел, оставив меня в очереди у источника. А через пару минут раздались крики Татьяны. У нее на руках обломаны все ногти, под корень, до крови. В автобусе немец старательно от меня отворачивался, а когда мы приехали, пулей помчался переодеваться. Кажется, теперь понятно, почему…

– Слушай, поговори с моим соседом. Он меня достал, все время рука в трусах. Ну что ты смотришь так непонимающе! Он выходит на балкон и мнет себя здесь, – я помахала ладошкой ниже ремня Дитриха. – У русских так делают только больные люди.

– Конечно, я ему объяснить. Я его знать, это Ганс, из Штутгарта. Может быть, Ганс тебя тоже хотеть любить. Это есть нормально. Ты такая красивая, Наташа.

Безусловно. Вся красота при мне. И, кажется, в связи с этим у меня возникла одна идея.

Музыку мне! Джо Коккер, небритый развратник, ты бы прохрипел что-нибудь соответствующее!

– Дитрих, как ты себя чувствуешь? Уже лучше? Отлично! Я знаю еще одно очень хорошее средство от всех болезней. Сейчас, милый, тебе понравится…

Забираюсь к нему на колени. Глубоко вздохнув – прости меня, Леня, ты сам во всем виноват, не надо было ломать нижнюю конечность и выпроваживать меня на море в одиночестве, – касаюсь губ немца осторожным поцелуем.

Напряженные, неприветливые. Как испуганного истукана облизываешь…

А если попробовать поерошить волосы, гладить затылок, целуя мочку уха? Шею? Ключицы? Любой каприз! Просыпайся же!

Нет контакта. Нет контакта!

Только бы успеть расстегнуть рубашку, только бы успеть, что за дурацкие тугие петельки, интересно, если бы у меня имелись длинные ногти, этот джинсовый панцирь было бы расстегивать проще или…

– Натали, я тебя хотеть. Но я теперь болеть. Ты очень красивая! – Рука Дитриха перехватывает мою безуспешно пытающуюся его раздеть ладонь. Сколько искреннего страдания в увеличенных очками голубых глазах… – И потом, у тебя есть муж. Я не хочу, чтобы ты жалеть. А ты потом жалеть. Ты ведь говорить, что ты его любить. Но если ты все-таки меня хотеть – я быть счастлив, потом, завтра. Я знаю, ты мне подарить классный секс.

SPASIBO TEBE ZA KLASSNIJ SEX!

Проклятая эсэмэска мелькает перед моими глазами, вздрагиваю от плетки воспоминаний.

Нет ничего удивительного, что он запомнил это выражение, хотя и не прочитал стертое мной послание.

Да-да-да, ведь такое сначала стонут, с трудом разлепив пересохшие губы. Благодарная исступленность, да, Дитрих? Высокий профессионализм, неутомимый член, изматывающая обстоятельность – ваши национальные особенности? Твоя девочка захлебывалась от благодарности: спасибо, спасибо?.. А потом, когда утекло немного времени и воспоминания окутали все еще сладко ноющее тело нежностью, любовница во всем призналась маленьким кнопочкам мобильника. Чтобы потом, с сытой полуулыбкой отбросив телефон, потянуться, выгнуть спину и промурлыкать: «Жизнь прекрасна…»

А я, кажется, все поняла.

Наконец-то до жирафа дошло!

Я знаю, кто твоя кошечка, милый!

У Дитриха же роман с Таней! А я – просто удобная маскировка. Для усыпления бдительности супруга.

Ох, «женатые» романы – постоянный бег с препятствиями. Толком не поговоришь, спаривание похоже на спринт, и даже поругаться особо негде.

Они там выясняли отношения. Танечка была очень зла, выпустила коготки. Дитрих покорно подставил свою белую кожу, позолоченную красивым пушком. Их это завело? Вряд ли – они бы тогда сорвались вниз вдвоем или не расшиблись бы вовсе. Просто была ругань, со вкусом слез, отчаянными шлепками, поболезненнее и прямо туда, где еще недавно заедала пластинка поцелуев…

Все сходится, все объяснено, все совершенно ясно и понятно. Вот почему я не нашла монеток – Таня их попросту придумала. Дитрих прибежал к той части склона, где лежала его любовница, одним из первых – а ведь он якобы ушел к палаткам, которые находятся в противоположном конце от места падения, возле стоянки для многочисленных автобусов. Как трогательно немец пытался остаться у нее в номере. Еще бы, такая возможность, брат милосердия у постели любимой девочки, белоснежные простыни, мягкий свет, пробивающийся сквозь шторы. Дальше все понятно – дас ист фантастиш, еще, еще, так хорошо, порноактеры мрут от зависти пачками. А когда я все-таки вытолкала Дитриха из Таниной комнаты, он закрылся в своем номере, гипнотизируя телефон. Вдруг у них еще будет возможность встретиться после того, как я уйду, но перед тем, как вернется муж? Ловить момент и быстро-быстро им наслаждаться – что еще остается таким парам? Успеть, не опоздать…

Дитрих все рассчитал правильно: замужняя, не ищущая приключений, но и не возражающая против дружеской компании, я стала отличной ширмой, за которой можно прятать от Таниного мужа страстные объятия, распухшие счастливые губы и ссадины обиды.

Какой неожиданно умный мальчик! А ведь я поверила твоим восхищенным глазам, предупредительности, комплиментам. Впрочем, восторг – я это знаю – был небезосновательным, спасибо маме, папе и Господу Богу, у меня роскошная роковая внешность, подходящая скорее для театральной сцены, чем для морговских кроваво-кафельных интерьеров. Я люблю и умею красиво одеваться. Повышенное мужское внимание привычнее воздуха. Жалуюсь на него, но мне бы не хотелось, чтобы оно полностью исчезало. Иногда мне даже кажется, что меня не станет, если я перестану чувствовать в отношении себя эти вечные интерес, восхищение, желание… Немец не особо лукавил, осыпая меня комплиментами, выбранный объект объективно стоит высокой оценки. А любовь… Любовь в его взгляде тоже была самой искренней, настоящей, только она адресовалась немного другой женщине. Все выглядело так убедительно, так естественно!

Аккуратно спихнув меня с коленок, Дитрих поднялся с кресла:

– Я пойду лежать. Ужинать я не ходить. Извини меня, пожалуйста.

Я вежливо улыбнулась:

– Действительно, какой уж теперь ужин. Поправляйся скорее! От всех своих болезней, без исключения…

* * *

Сделайте мне хирургическую операцию. Пожалуйста, чик-чик, удалите уязвленное женское самолюбие. Как же сильно мешает думать, дышать и наслаждаться жизнью эта невыносимая разрастающаяся опухоль дурацкой обиды!

Я сижу в баре, красивая до неприличия для отдыхающей без мужа барышни. На мне шикарное красное платье, чуть ниже колена, восхищайтесь все: облегающий верх, расклешенный низ, открытая спина, располосованная перекрещенными шелковыми жгутиками. С моим ростом и фигурой каблуки не нужны, но в шпильках столько эстетики, сексуальности и аристократизма! Золотистые туфли, девять сантиметров как девять граммов, прямо в сердце. Золотое колье, распущенные рыжие кудри. Немного туши, влажный алый блеск для губ. По логике, для завершения образа требуется капелька Chanel, но я ненавижу правила, стандарты и стереотипы. Заимствую иногда у мужа его туалетную воду. На сей раз умыкнула Kenzo и отчасти разочарована, в нем слишком много цитруса, и аромат недостаточно пряный. Настроение у меня теперь в духе резкого перечного Paco Rabanne или, может быть, даже Hugo Boss. Одобрительные мужские взгляды, как очереди, прошивают со всех сторон. А еще я каждой клеточкой загорелой шоколадной кожи чувствую женские глаза, пронзительные, завистливые. Отогреться в лучах такой явной славы – проще простого.

Тем более было бы о чем грустить.

Пусть немчик наврал. Пускай поганый очкарик лукавил, хитрил, притворялся. Мне-то что от ледяных губ и спящего члена Дитриха? Только плюс. Да за счастье надо считать такое равнодушие. А иначе бы что? Объясняла причины активного использования динамо-машины. Если бы смогла, если бы успела. Мужчины вообще часто все понимают очень и очень плохо. А уж в возбужденном состоянии – не знаю, каким надо быть величайшим педагогом, чтобы донести самую простую мысль…

Думай о хорошем.

Мысли позитивно!

Кому сказала, улыбайся!

В моей жизни – полный комплект, все ингредиенты женского счастья. Ленька – мой лучший друг, телепат, генератор тепла и радости. Наверное, у всех на работе бывает: достанут так, что больше терпеть, кажется, невозможно. И у меня такое случается. Я еще только собираюсь живописать мужу все ужасы изрезанных трупов, глупых следователей или нечестной экспертизы, которую из меня выдавливает начальство, – а он уже достает из-за спины огромную красную розу на длинном колючем стебле, или пакет моего любимого молока, или новый детектив Марии Брикер. Не знаю, как милый фокусник всегда угадывает, что я в «бурчащем» настроении! После приятного сюрприза мимолетное недовольство исчезает без следа, решение проблем находится, и весь вечер я то и дело расплываюсь в улыбке.

Муж – потрясающий любовник, чувственный, свободный. Волнуюсь от его губ, люблю его тело. Наша спальня – это как дверь в другой мир, иное измерение, фейерверк ощущений и эмоций.

Ну и главное, наверное. Он настолько легкий в общении человек, что жизнь рядом с ним, вне зависимости от того, что происходит, похожа на вечный праздник. Мой Ленька – парк, в котором никогда не заканчиваются ни свет, ни радость, ни развлечения, ни аттракционы. Все для меня: сладкая вата, попкорн, тир, американские горки. Не знаю почему, но мне нужен этот быстро меняющийся калейдоскоп. Щелк – одна картинка, щелк – уже другая. Ага, похоже, точно шило в заднице. Лене вряд ли так же комфортно в этом калейдоскопе, как мне. Муж по характеру другой, но он меняется для меня, подстраивается под меня. Рядом с ним любые проблемы – как облачка, ненадолго и неплотно закрывающие солнце. Поэтому можно себе позволить не бояться туч: совсем не страшно, солнце ведь видно, и его тепло проникает через облако, а муж всегда спасет, утешит, выручит…

Наш супружеский стаж уже исчисляется пыльными замшелыми веками, однако я редко об этом вспоминаю. Только когда сын с невесткой поздравляют с очередной годовщиной семейной жизни и внучка интересуется, сколько лет мы живем вместе. И мне становится страшно. Вот тогда я начинаю ощущать ускользающий между пальцами песок времени. Жизнь мчится так стремительно, сын вырос, я давно стала бабушкой. Однако как мгновенно все пронеслось, будто бы вчера все было: первое свидание, наша первая тесная квартирка, безмятежная улыбка сына еще беззубыми деснами. И пусть мое лицо и тело старательно хранят эту тайну, от себя не утаишь лихорадочно-равнодушную гонку времени. Досадно. Обидно. Но потом я вижу сияющие глаза мужа – они не меняются, в них плещется все то же теплое море любви, ко мне, к миру, окружающим людям. И я понимаю, что все в моей жизни происходит очень правильно и верно. И что надо благодарить Бога за то огромное богатство, которое он с неимоверной щедростью послал мне в дар. А время снова исчезает из моего сознания – до какой-нибудь очередной болезненной годовщины.

Вот только этот проклятый атавизм – женское самолюбие. Рефлекс сильнее меня. «Меня отвергли! Попросту использовали! Меня никто не хочет! Я начинаю стареть, вянуть и портиться!» – звенят его истеричные выкрики. Этот гад заставил меня надеть соблазнительное платье, выгнал в бар, и вот я провожу вечер за негламурным стаканом молока, дразня своим видом достопочтенных бюргеров.

Господи, да какая ерунда это все – равнодушие Дитриха, его роман с Таней, мои каблуки и красное платье!

Жизнь прекрасна.

Все, что ни делается, к лучшему.

А теперь мне надо срочно переодеться в неприметные светлые льняные брючки и целомудренную маечку. Иначе меня растерзают и изнасилуют здесь же, в полумраке, под нежный шепот клавиш белого стенвеевского рояля. Меньше всего мне нужны такие страсти!

Все-все, убегаю. Не очень быстро – шпильки любят и требуют неспешного дефиле.

Коридоры, витрины магазинов (здесь они открываются ближе к ночи, а днем висит табличка «closed»). Слева, справа, голоса, одно и то же, вот попугаи: «Заходи, скидки, распродажи, только для тебя, красивым женщинам подарок». Невероятно: у турков уже нет акцента. В Москве какая-нибудь кавказская теточка возле метро зазывает к своим трусам-колготкам куда менее грамотно. Правду говорят: Турция – преимущественно российский курорт.

Останавливаюсь…

Телефон, эсэмэс.

Сыночек, чтоб тебя, лишил мать такого веского предлога сгонять в интернет-кафе! Не мог мейл прислать, муля моя!

Ага, вот что он пишет: «Таня Липкина – бездарность. Выгнали при первом удобном случае. Таких „блондинок“ в стрингеры не берут. Как погода? У нас холодно, папа и собаки – нормально».

Благодарю сына, смотрю в окно, чтобы закончить эсэмэску, – какая же здесь погода? – и сердце замирает от восхищения.

Погода… Ах, какая романтичная здесь погода! Потрясающая ночь, оказывается! Роскошная, теплая, едва слышно шелестящая морскими волнами.

Бар старательно морозил мощный кондиционер, поэтому я так и не могла оценить всю ночную нежность. Теперь же, в коридоре, тепло затекает через открытые окна – прекрасное, ненавязчивое, с едва различимой ноткой соленой свежести.

И почему я не на улице? До корпуса, где находится мой номер, вполне можно прогуляться по пальмовой аллее, а не идти по галерее, соединяющей все здания отельного комплекса! Кстати, отличная идея! Как я люблю такие ночи – не зябкие, но и не душные…

Значит, сыночек все разузнал. Наша Таня горько плачет. Безработная, не особо востребованная, не подрабатывающая внештатником. В общем, что и требовалось доказать – второй раз девочка на экскурсию ломанулась для того, чтобы с любовником встретиться. Мужу, должно быть, лапши навешала – и вперед, в Эфес, украдкой миловаться-ругаться с рыжеволосым бюргером. Да, я теперь точно начинаю припоминать: на древних развалинах был такой момент, когда сладкий российско-бюргерский твикс куда-то исчезал. Целовались, наверное, укрывшись за стенами публичного дома. Ну и бог с ними – меня все это совершенно не касается. Зачем мне по поводу чужой личной жизни париться. Лучше займусь своей собственной. Позвоню Лене, спрошу, как поживает моя любимая костяная ножка, а еще…

Увы, я не могу передать ему ни этого ночного тепла, ни яркого сияния подсвеченного бирюзового бассейна, ни сладко-горького аромата крупных фиолетовых цветов, которых тут повсюду целые заросли.

Но все-таки кое-что из прелестей этой ночи получится оценить и в Москве. Я буду с мужем говорить под шум бьющихся о берег волн. Ленька помнит: мы любили слушать шипящий плеск, обнимались, смотрели на лунный мостик, переброшенный через море…

Идти на каблуках по пляжу – та еще пытка, каждая песчинка норовит ввинтиться в ступни. Но сбрасывать обувь ночью нельзя – под покровом темноты берег обожают исследовать морские ежи, и выковыривать из пяток их иглы – удовольствие ниже среднего.

Хоть и медленно, но уже почти добралась. Думаю, еще один ряд зонтиков впереди – и можно доставать мобильник, и Лене будет казаться, что волны совсем рядом, очень близко.

Не знаю, почему я замедлила шаг.

Не понимаю, как не налетела на них, переплетенных, растерзанных страстью.

Сначала меня притормозила интуиция. И вот уже различаю в полумраке, слегка сбрызнутом лунным светом, белый шезлонг, светлые волосы Саши, закрытые от удовольствия глаза, его мускулистые руки, сжимающие статуэтку изящного женского тела. В его объятиях, на его коленях мерно покачивается не Таня – у той длинные волосы, а я различаю темненькое каре, растрепанное ветром и Сашиными пальцами. Сладкие волны удовольствия выгибают женщину, она со стоном откидывает назад голову, и…

Вне всяких сомнений, конечно, это она.

Вероника! Вероника Яковлева, симпатичная жена Андрея. Все-таки своего добилась, стервозина с умопомрачительными персидскими глазами!

А Саша! Это уже вообще за гранью добра и зла…

Ну мужики, ну народ! Жена едва дуба не дала, чуть мозги по горам не разбрызгала, я до сих пор беспокоюсь, не зайдут ли у нее шарики за ролики от такого опасного падения, – а он с другой женщиной через пару часов трахается! И никаких тебе ни волнений, ни переживаний. Только отличная эрекция!

Блин, чем больше узнаю людей, тем больше люблю собак!

А еще…

Мысли заканчиваются внезапно.

Есть только чьи-то крепкие руки, неслышно выскользнувшие из темноты. Они бесцеремонно зажимают мне рот и одновременно тащат прочь от пляжа…

* * *

Вообще-то я страстно люблю слова. Мне нравится их вкус, цвет, объем, запах. Мои экспертизы всегда отличаются безупречной грамотностью – стилистической, орфографической, грамматической. Знание языка, как ни крути, – это признак хорошего воспитания, образования и культуры. Развитого интеллекта, высокопроизводительного мозга, достаточной емкости памяти. И, безусловно, слова – это еще и просто очень большое удовольствие, полет, путешествия, истории, поддержка, отдых, опыт, знания, весь мир…

Но иногда слова иссякают, заканчиваются. Пересохший ручеек в пустыне, трещины на желтоватой потрескавшейся почве. Беспомощность, выпавший из гнезда на асфальт мокрый птенец. Еще можно почувствовать биение сердечка под теплыми серыми перышками – а только помочь ничем уже нельзя. Вот как сейчас…

«Андрей, я понимаю, вам очень больно».

Фигня полная. Не надо говорить ерунды, ничего я не понимаю. Я не видела, как Леня занимается любовью с другой женщиной, и всей моей бурной фантазии для представления такой картины не хватит. Этого не может быть, потому что не может быть никогда, по определению. Мой Ленька – красавец, парень хоть куда. Конечно, это не остается незамеченным. Даже теперь, когда, в общем-то, «молодой уже немолод», ему оборачиваются вслед: высокий, подтянутый, с насмешливым взглядом. Ценительниц сколько угодно, женщины вешаются на него пачками. Муж их вежливо и тактично отлепливает, а потом, щедро раздаривая утешительные комплименты, разъясняет технику безопасности по обращению с собой, любимым. Смотреть можно, руками трогать нельзя. Мне нравится такая позиция!

Еще можно сочувственно пробормотать что-то вроде этого: «Говорят же, все, что ни делается, – к лучшему».

Ах, не то, глупость, неубедительно. Боль – хорошенькое такое «лучшее». Разочарование, нет почвы под ногами, пепелище семьи, предательство – все это к добру? Мне такого «счастья» не надо. Никому не надо, не приведи Господь. Это тезис для анализа и рассудка. Кровотечение сердца им не остановить.

«Лучше горькая правда».

«Все можно пережить, жизнь продолжается».

«Время лечит».

Хватаюсь за соломинки слов, но не нахожу опоры. Слишком хрупкие, неутешительные, ломкие. Кромка льда, сомнительное сочувствие полыньи, студит, отвлекает, но никак не выбраться.

Молчу. Банально не знаю, что сказать в этой ситуации. Утешительные конструкции пробуксовывают.

Впрочем, в клубе – дымный полумрак, так что моих нахмуренно-сморщенных напряженных мыслей, должно быть, особо не видно. Скрещиваются красные, желтые, синие и зеленые шпаги – лазерные лучи. По кругу медленно движется серебристый, разбрасывающий пригоршни бликов, переливающийся шар. И вдруг гаснет, а шпаги тоже уже исчезли, остается только дрожащая музыкой темнота. Теперь зеркальный шар начинает строчить очередями-вспышками, отчего все движения танцующих кажутся замедленными. Особенно эффектны изломанные, извивающиеся руки, как крылья, взмах, еще взмах. Люди – птицы, почти парят над танцполом.

Зажигательные латиноамериканские ритмы сменяет романтичный плач Энрике Иглесиаса. Он так жалобно голосит, что заглушает настоящие страдания Андрея Яковлева. Вот оно, то, что доктор прописал? Нам песня измену пережить помогает…

Лицо Андрея – поразительно! – кажется спокойным, невозмутимым, чуть уставшим и осунувшимся, но очень, очень красивым. Я даже ловлю себя на мысли, что мне хочется переместиться с парнем в лобби-бар, там более яркое освещение. Судорожно не хватает света. У Яковлева слишком прекрасные глаза, как прохладное манящее море. Вообще чем дольше я изучаю черты сидящего напротив молодого мужчины, тем больше убеждаюсь: в этом лице завораживающе яркое сочетание красок, фактур и пропорций. Красивым быть не запретишь. Темные, чуть вьющиеся волосы до плеч, вишневые выразительные губы, щетина на смуглой коже, нервный профиль с легкой горбинкой, белоснежнейшие ровные зубы, хулиганские ямочки на щеках. Помню, знаю, любовалась с шезлонга: еще и фигура атлетическая, и рост под сто девяносто. Такая красота не для полумрака, ее грешно прятать.

Не понимаю, как Вероника могла променять такую совершенную, изысканную внешность на простоватую белесую грубость Саши. Быстрый секс? С малознакомым человеком? Но если он – дурак? Заниматься любовью с таким, по мне, так совершенно никакого удовольствия, один смех и проблемы. Не верю я в радость плотских утех с каким-нибудь водопроводчиком или газонокосильщиком, даже если у самца наличествует полный комплект визуально радующих параметров. Сантехник оценит вкус устриц или творчество импрессионистов? Фигушки, на другое заточен. И точно так же он никогда не сможет подарить любовь, похожую на изысканное блюдо или прекрасную картину. В сексе ему никогда не обогнать мальчика с айкью выше среднего. Я по молодости пару раз проверяла. Причем глупость партнера можно не осознать в процессе общения, но постель обнажает не только тело, там и душа вся такая голенькая, неприкрытая, что выросло, а если не выросло – то это сразу же понятно. Самое сексуальное в мужчине – мозг, самое возбуждающее – интеллект… Саша в сравнении с Андреем – тот же газонокосильщик, ретивый и нешибко воспитанный. Что же произошло между Яковлевыми? Такая красивая пара, кажется, они созданы друг для друга… Впрочем, чужая душа – потемки, чужая семья – тайна за семью печатями, чужая боль – не мое дело по определению. Не мое, честно! Мне было бы комфортнее не видеть этих прохладных, равнодушных глаз Андрея. Но парень утащил меня с пляжа, привел сюда, на дискотеку, заказал мохито. Царящее здесь пьяноватое, угарное, пронизанное молниями сексуального интереса веселье – анестезия?.. Рядом со мной, в галдящей извивающейся толпе потерять себя – проще, не так больно?

Скажи же мне хоть что-нибудь! У меня нет слов, но это оглушительное молчание душит. Когда же ты захочешь поговорить?

Андрей произносит совсем не те слова, которых я от него подсознательно ожидаю:

– Наталия, а пойдемте потанцуем. Пожалуйста. Можно вас пригласить? Вы очень красивы, а это красное платье так изысканно. Знаете, поражен до глубины души – совершенно другая женщина, роскошная, эффектная. Я вас даже не сразу узнал, честное слово. И раньше уже замечал – вы очень красивы, но теперь у меня просто нет слов. Все-таки одежда может очень сильно изменить человека.

Меня отпускает. Слова, наконец, начинают оттаивать. Звонкая бессмысленная капель становится все сильнее.

Я – красивая, это очевидно. Роскошная-прероскошная. Только вот мой курортный кавалер с этим не согласен – прошла любовь бюргера, увы и ах, не любит, не хочет, игнорирует. Впрочем, нет поводов для грусти. Мужчины – ничто, отдых – все. Пляж, море – лучше любого романа. А еще здесь потрясающий выбор экскурсий, буду кататься на яхте, отправлюсь на вечер танца живота, может, даже решусь прыгнуть с парашютом. Да, очень длинная медленная песня, просто удивительно длинная и красивая. Нет, я не устала танцевать, с таким чудесным партнером танец – одно удовольствие.

Я говорю всякую ерунду, пытаясь понять по дыханию Андрея, его рукам, целомудренно прикасающимся к моему телу, по почти слышному сердцебиению, насколько эффективна беззаботная словесная терапия.

Говорю и понимаю: меня кружит само спокойствие, истинная невозмутимость. Или он просто весь заледенел от боли, ушел в себя, натянул привычную светскую маску воспитанного, интеллигентного человека? Который может вести непринужденную беседу в любой ситуации?

Садо-мазо, абсурдо-маразмо, интересно, ребятки играют друг с другом в эти игры? Я знаю, какая роль отведена Андрею. Вероника без устали хлещет его плеткой. А он ловит кайф от страданий.

Плохой из меня, похоже, психотерапевт. Никакой – скажем прямо. Зато – чистота совести. Делай, что можешь, и будь что будет. Я, кажется, все-таки уже сделала все, что могла.

– Вообще я сто лет уже не танцевал. Оказывается, это так здорово! Когда-то давно, еще в школе, бальными танцами занимался – наверное, навыки остались, вот сейчас ноги сами собой повороты вспоминают. Наталия, осторожнее – сейчас вы будете немного крутиться. Отлично! Видите, нам даже поаплодировали… А мы с Вероникой на экскурсии пока не выбирались. Хотелось отогреться, наплаваться и позагорать. Поздняя весна в этом году, зябкая, неправильная. На Москву смотреть противно – нахохленная, как ноябрьская, люди особенно злые. Зато тут – теплый рай. Но через пару дней собираемся все-таки съездить в Памукале, вы еще не были? Судя по путеводителю, зрелище потрясающе. Там термальные источники выбелили горы, просто целые снежные массивы получились. Или горы хлопка, как-то с хлопком связан перевод, то ли хлопковый замок, то ли хлопковая долина, или хлопковые холмы – Памукале… Источники иссякают, воды там становится все меньше и меньше. Но, говорят, еще работает бассейн, можно поплавать среди античных колонн. Когда-то в этих водах купалась сама Клеопатра, и якобы в них секрет ее красоты. Да уж, чего не придумаешь для привлечения туристов!

У Андрея приятный голос. Его дыхание пахнет мятой. Я волнуюсь от близости красивых глаз, но ехидна во мне неутомима, так и сыплет комментариями.

Нормальная ситуация: рогоносец собирается со своей женушкой расширять кругозор, планирует плотную экскурсионную программу. Мальчик, расслабься, ну что ты ведешь себя как ребенок. Посмотри правде в глаза! Веронику интересуют источники другого типа! Те, что скрываются за зипперами чужих штанов! И уж эти экскурсии она предпочитает совершать самостоятельно, тут спутники не требуются.

Все понятно: осуждения, а равно и обсуждения адюльтера не будет. Или слишком больно, или очень личное. А в бар – во всем мне хочется дойти до самой сути – Андрей меня притащил вот по каким соображениям. Во-первых, он, случайно наткнувшись на меня, созерцающую страстную любовь на пляже, просто не захотел устраивать там сцену. Я действительно чудом не вскрикнула от неожиданности. На всякий случай Андрей ловко зажал мне рот рукой. Все правильно! Не надо отвлекать ребят от увлекательного занятия. Такие сцены хороши в кино – она смущенно натягивает платье, он впрыгивает в штаны, обманутый муж выдергивает из песка зонтик и с воплями: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?!» – охаживает благоневерную по блудливой заднице. На экране смотреть на такое – одно удовольствие. Но быть героями аналогичной трагикомедии в жизни – бр-р-р, мерзость. Еще и я рядом торчу – непосредственный свидетель темпераментной измены. Нет-нет, Андрей все сообразил быстро, все сделал правильно. Нам нужно было срочно делать ноги с пляжа – и мы удрали. Ну а вторая причина наших с ним посиделок-танцулек тоже ясна. Андрей обязательно попросит меня не трепать языком. Не говорить ничего прежде всего Татьяне. И в разговорах с другими туристами обсуждать все, что угодно, кроме пикантного происшествия на морском берегу темной лунной ночью. Правильно: мы все на подводной лодке, и меньше всего порадуют выяснение отношений, бурные сцены, поиск другого отеля, лихорадочное перетаскивание чемоданов. Впрочем, Яковлев точно какой-то излишне невозмутимый, дипломированный йог, что ли? Неужели Андрею самому хватит силы воли натыкаться на Сашу то в ресторане, то на пляже и делать вид, что все в порядке, что ничего не произошло, что это не с ним его вторая половина прекрасно проводила время?! Я бы – вот честно – убила бы. Травма тупым предметом по голове, летальный исход. Впрочем, я – определенно не йог, эмоции из меня фонтанируют сплошным потоком, в режиме нон-стоп.

Я лихорадочно соображаю, прикидываю, анализирую ситуацию и возможные варианты развития событий.

Андрей тем временем невозмутимо говорит о своей работе, расхваливает супругу. Дизайнерская фирма, разработка проектов, оформление интерьеров. Предложений много, репутация отличная, среди клиентов полно капризных представителей бомонда. Без таланта и связей Вероники достичь такого уровня бизнеса было бы невозможно. Конечно, кризис проехался, но не сильно, выплыть можно. До поры до времени – как и всем. Никто не мыслит стратегически, вперед, на перспективу – и совершенно напрасно. Нынешние экономические проблемы – только предвестники настоящей бури на фондовом рынке. И будет резкое обесценивание доллара и агония евро; до свидания, сбережения; приветствую, банально-мучительный голод; и кто выживет в этой катастрофе – станет спешно учить китайский язык, Китай – основной держатель долговых обязательств США, в Китае сила и правда, брат…

Я краем уха слушаю разглагольствования Андрея, стараюсь не отдавить ему ноги и при этом перемигиваюсь с Лериком и Светусиком. Ярко накрашенные, разодетые в блестящие переливающиеся одежки, они кружатся в объятиях бочкообразных стареньких бюргеров. И, кажется, вызывают неожиданно ревнивые взгляды сидящих за столиком у танцпола Сергея-Толстого и Сергея-Лысого. Да, точно: ребята накачиваются виски и ревниво поглядывают на девиц. «Не бывает некрасивых женщин, бывает мало водки», – говорит в таких случаях мой сосед по кабинету Витя. И, хлебнув из металлической фляжечки (елки-палки, как жаль мужика, после развода все чаще прикладывается к бутылке), отирает губы, карабкается на стул, достает со шкафа дамскую голову с блондинистыми кудрями. Не знаю, у какого манекена он ее отвинтил, не признается. Говорит только, что это его любимая женщина, блондинка с голубыми глазами и губками бантиком, которая никогда не предаст, будет любить вечно. Иногда он гуляет с этой головой профессора Барби по длинным тускло освещенным коридорам морга. Зрелище, надо признаться, не для слабонервных. Как-то раз, завидев Витю, совершающего променад в обществе златокудрой любимой, молоденькая следачка даже шахнулась в обморок. Ее, конечно, откачали, радостно отметили целостность костей черепа и отсутствие необходимости возложения следовательского бренного тела на секционный стол. «Весело у вас тут», – простонала, придя в себя, девица. По слухам, больше ее в наших коридорах никогда не видели. Между прочим, барышня многое потеряла. Витя – он такой, с ним никогда не бывает скучно. То он затарится в секс-шопе длинными черными плетками и непонятно какого лешего начинает их развешивать по стенам кабинета (сдираю эту гадость и начинаю гонять соседушку по моргу с гневными воплями: лучше бы денег на приют для собак дал, чем всякое дерьмо покупать!), то принесет на работу американских белок. Белки симпатичные, пушистенькие, что-то друг у друга в головах все время выщелкивают (робко и наивно надеюсь, не блох). Обманчивая трогательность – звери как терминаторы, за ночь умудряются разгрызть клетку, превратить в труху ножки Витиного стула и зашиться в угол возле двери. Только я с утра пораньше появляюсь на пороге – сумасшедшие звери, истомившись, устремляются на свободу. В общем, фраза «с утра белочку ловят» – это точно про нас. Белку-пацана Мишу, как правило, удается поймать сразу, парень он не вредный. Белка-девица Маша в руки не дается, верещит и кусается. Витя им уже третью или четвертую клетку покупает. Как они прогрызают стальные прутья – не имею ни малейшего понятия… Но это я к чему. Как уверяет мой болезный сосед по кабинету, не бывает некрасивых женщин – бывает мало водки. Или виски – как в этом конкретном случае. Комплект Сергеев, тяжело дыша, смотрит на девиц с максимальной страстностью, на которые способны расфокусированные алкоголем глаза. Лерик и Светусик – стопроцентные Ванги: когда дело касается умозаключений мужика – это явно просекают и с преувеличенной страстностью лапают бюргеров за мощные массивные затылки. Факт: нет места жалости в отверженном женском сердце. Торжествуют сияющие глаза честных тружениц ведра и тряпки: все-все, мальчики, поезд ушел, наше вам с кисточкой. На раскрасневшихся лицах немцев, пребывающих насчет этих страстей в блаженном неведении, тоже лоснится радость. Наверное, даже в их престарелых снах им уже давно не являлись столь юные симпатичные девы. Вижу, у одного из немецких старичков радикулит, он явно еле переставляет ноги – и все равно норовит стиснуть плохо гнущимися пальцами с распухшими суставами вертлявую задницу Лерика. Ох, мужчина – на смертном одре такое вытворять, вы бы постыдились…

Через шум музыки очередной стихотворный экзерсис Ванессы не слышен. Кино без звука: размахивает руками в центре танцпола, шевелятся губы, горят глаза. Уже патология какая-то – постоянно притягивать к себе внимание. Может, репетировать надо все-таки на репетициях? А не веселить весь отель! Причем девушка же явно мешает другим отдыхать – вон от нее спешно ретировалась элегантная пара, подозреваю, французов. По-моему, Ванесса уже начинает переигрывать, привлекать к себе излишнее внимание. А если это происходит по каким-то иным причинам? Актриса ведь красива, но, похоже, одинока. Во всяком случае, обручального кольца на пальце нет, а пора бы, девушка созрела, еще пару лет увлеченно поработает – и мужа себе в доме престарелых будет подыскивать, возрастной ценз у подходящих холостяков – нимфеточно-лолитный, хотя из самих уже труха сыплется. Впрочем, на такие стишки если кто и поведется – то явный псих. Или бюргер, который по-нашему не шпрехает. Впрочем, пусть славит Дитриха, чем громче, тем лучше. Так ему и надо, коварному предателю.

– Наташа, а давайте сбежим отсюда. Здесь душно, шумно. И вообще…

Что вообще?

Клин клином?

Мальчик, идея в принципе хороша. Только вот объект для ее реализации не очень. Ты же мне в сыновья годишься! Я просто тобой любуюсь, как любуются красотой моря или цветов – не более того, с искренним восторгом и совершенно безо всяких горизонтальных намерений.

– Неужели вам не жарко? Давайте пройдемся. Только на пляж, – в прохладных аквамариновых глазах запрыгали чертики, – мы больше не пойдем. Не люблю мешать в таких ситуациях. А вы?..

Мне кажется, формально он не говорит ничего пошлого. Только вот его красивое лицо – темнеющие глаза, чуть улыбающиеся губы – пошлят и похабничают.

Я бы с удовольствием впечатала ладонь в смуглую небритую щеку. Но придется отказать себе в этой радости, похоже, у него это без злого умысла, просто нервное. Ох, тяжело жить особам вроде меня, с врожденным гуманизмом повышенной концентрации!

Продолжает обволакивать меня своим чуть хрипловатым голосом:

– Давайте возьмем бутылку вина и посидим в вашем номере… Всего лишь поговорим. Там это удобнее, чем здесь, перекрикивая музыку. Но если вы очень устали – могу вас просто проводить. Время уже позднее, не хотелось бы навязываться.

Что ж, согласна.

Уболтал.

В конце концов, человеколюбие не позволяет мне оставить мальчика в компании раскидистых ветвистых рогов. А в случае излишнего интереса красавчика (как-то он все-таки слишком нежно улыбается) я успею удрать через балкон к бюргеру, постоянно массирующему свой детородный орган. Шило на мыло, конечно, но разве все происходящее в жизни имеет хоть какое-то отношение к логике?..

* * *

Я уже говорила: Андрей похож на француза, тот же самый небрежно-изящный, чуть порочный типаж. Он напоминает вдруг оказавшегося рядом настоящего парижанина или в крайнем случае европейского актера из французского фильма. И еще, оказывается, прекрасно умеет все вокруг себя превращать в неожиданные красивые декорации.

Свет в ванной выключен. Я лежу в плотных хлопьях белоснежной, пахнущей клубникой пены, смотрю на расставленные вдоль раковины круглые свечи, пью потрясающее сладкое вино. И с удивленным удовольствием понимаю – во всем этом нет ничего пошлого или вульгарного. С таким кайфом, безо всяких задних мыслей, я могла бы, валяясь в пене, болтать со своей старой приятельницей.

О да, теперь я точно верю, что семейный бизнес Яковлевых успешен. В Андрее столько такта, понимания, обходительности! Наверное, столкнувшись с таким прекрасным к себе отношением единожды, не продолжать общения просто невозможно! Он опять меня по-настоящему удивил. Я ждала наконец-таки болезненных откровений, снова мысленно перетасовывала колоду утешительных фраз – а парень заботливо предложил, пока он будет ходить в бар за вином… сбросить тесные туфли, снять макияж и забраться в ванну!

Ну счас, умный, понимаешь, выискался! Я тута в ванне буду лежать, расслабляться. А вы придете, начнете руки распускать, и бегай потом от вас. Фигушки, я грамотная, меня на козе не объедешь!

Улыбнувшись, Яковлев ушел, чтобы через пять минут вернуться с флаконом пены, упаковкой свечей и прозрачной коробкой, наполненной разноцветными небольшими шариками ароматизированной соли.

– Если хотите, я могу помочь вам даже смыть тушь. Вероника, когда устает, меня иногда просит, я умею. И массаж, немного, – его пальцы уже энергично сжимают мои плечи, – да, здесь чуть зажато. Ого, а тут как мышцы передавлены! Девушка, да вам надо курс массажа пройти! Если на общий времени нет, то хотя бы массаж спины поделайте, не ленитесь!

Интересно, от обращения «девушка» тащусь только я, бабушка со стажем? Или подобная мелочь тонизирует любую барышню после тридцати?

Прикосновения Андрея были какими-то отеческими, заботливыми, родственными. Или дружескими, подруга иногда по моей просьбе именно так разминает мне спинку. От этого вдруг сделалось легко-легко на душе. Мне стало казаться, что я знаю этого мужчину сто лет, он мой старый приятель, я могу ему доверять. И еще я поняла, что рядом с ним мне очень комфортно.

Я послушно прошла в ванную, повернула кран, плеснула в воду пахнущей клубникой жидкости, стянула платье.

Когда появился Андрей, с бокалами, бутылочкой вина и свечами, я блаженствовала в хлопьях пены, растворивших усталость долгого, насыщенного событиями дня и не менее сумасшедшей ночи. Потом хозяйственный Яковлев притащил с балкона пластиковый стул, повернул его спинкой к ванне.

– Ну вот, а я только собралась кокетливо извлечь из пены ножку и вас соблазнить!

Он весело рассмеялся:

– Вам это не нужно! И мне тоже. Иначе меня бы здесь просто не было. И это – миссия невыполнима, даже для вашего безусловного шарма. Пожалуй, моя жена как-то умудряется заменять мне всех женщин на свете, самых красивых, самых соблазнительных. Знаете, она – уникальный человек. Для меня Вероника – действительно одна-единственная, неповторимая. Других таких нет. Я очень ей благодарен и так счастлив, что она позволила быть рядом с собой…

…Справедливо или нет: одним – все, другим – ничего? «Несправедливо! – закричат страждущие, алчущие, обделенные. – Все забрать и поделить!» А те, у кого это все есть, с ними, как ни странно, согласятся: «Несправедливо…» Лучше – кто бы мог подумать – меньше, да хуже. Легкая ущербность, непреодолимая трудность, болезненная проблема – все это надо бросить в топку характера. Так закаляются сталь, злость, упорство, решительность. Сами по себе они мало что значат. Или даже ухудшают ситуацию. Действительно, выбор между дураком или упорным дураком – это не выбор. Но для совершенства вот такой крепкий стержень – лучшая оправа…

Андрей – успешный мальчик, счастливый, везучий.

Отличная картинка из кусочков генетической мозаики сложилась. Мама – известная актриса, темноволосая красавица с голубыми хрустальными огромными глазами. Стоило лишь слезинке с таких покатиться – рыдал весь прилипший к экранам телевизоров Советский Союз. Отец – баскетболист – спасибо ему за высокий рост и спортивное телосложение. Отдельное мерси – за ранний уход. Не из семьи – вообще в мир иной. Он добился лучшего результата, поставил не существовавший ранее рекорд – ребенка – и умчался прямо в пропасть, непосредственно в вечность. Это было все, что он мог дать и сделать. Молодец: не испортил детство наследника руганью с женой, дальше которой от него ментально была разве что Антарктида. Бабуля по линии мамы – преподаватель истории в МГУ – щедрый дар, высококачественные гуманитарные гены. Дедушка, папин отец, – известный инженер, талантливый математик, так что с соображалкой технического характера тоже все удалось. А еще отчим, режиссер, куда же без него. Снимает редко, но метко. Действительно, гений – все его работы становятся культовыми, растаскиваются на цитаты, обсуждаются до каждого кадра. И при этом – невероятный случай: талант оценен еще при жизни, деньгами, дачами и всем прочим, по максимуму, очень щедро. Художник не голоден, и все его близкие тоже всегда сыты, одеты в заграничные шмотки и постоянно могут получить все, чего только душенька советского человека пожелает.

В общем, повезло. По всем позициям.

Эффектная внешность, совершенный мозг, спортивные показатели в норме, аттестат краснеет одними пятерками, внимание девчонок, любовь учителей, стопка дипломов (выигранные олимпиады по всем предметам общеобразовательной школы), связка медалей (быстрее, выше, сильнее всех на всех соревнованиях по самым разным видам спорта), стихи и музыка собственного сочинения. Ну, там еще по мелочи всякого разного – чудные осенние пейзажи, доказательство считавшейся прежде недоказуемой теоремы, стилистическая виртуозность (училка по русскому языку сходила с ума от шуток-стилизаций, все ей чудились, бедняжке, отрывки из неизвестных романов Достоевского или Толстого).

В общем, есть все, нет ничего невозможного. Кроме одного. Использовать свои данные, таланты, способности; распорядиться ими – вот это катастрофически не получается. Мало обладать, надо уметь пользоваться. Как выясняется…

Мама, красивая, элегантная, с горящими в глазах тысячами желаний, возмущалась: «Андрей, ну где твой характер? Что ты за человек, ни рыба ни мясо! У меня такое чувство, будто ты постоянно спишь. Ты так всю жизнь проспишь! По сути, ты ведь ничем ну абсолютно не выделяешься! Как все, ходишь на работу, как все, читаешь газеты, пьешь водку неизвестно с кем! Но ведь это не для тебя, не с твоими данными! Ты – особенный, уникальный, такой талантливый во всех сферах! Ты должен творить, и пусть весь мир восхищается! Милый, только вдумайся, представь: слава, успех, популярность, большие деньги… Все это может быть у тебя, может стать твоим…» Впрочем, тогда еще у Андрея не было особенно острого ощущения собственной неприспособленности к жизни. Тогда все одноклассники, собиравшиеся в задрипанном кафе, пьющие вонючий ерш («пиво без водки – деньги на ветер») из грязных бокалов, жаловались на маленькие зарплаты, с явным наслаждением жрали резиновый шашлык из собачатины и вытирали жирные пальцы о бюст хихикающих рядом девиц.

А другая жизнь уже сверкала, искрилась, манила. Красивые машины, дорогие рестораны, деньги. В каком-то смысле она была рядом, отблески маминой славы, тепло успеха отчима. Мысли о том, что ты все равно никто, и звать тебя никак, и твой институт давно закрыт, и даже пару сотен на посиделки с одноклассниками приходится стрелять у отчима, – они старательно прогонялись. Другие – еще хуже, и пьют, и не работают, и при этом – всем довольны!

А потом на очередную встречу, в очередной февральский день, в, как всегда, убогое кафе с плохо протертыми жирными столами приехала Вероника.

Сначала никто и не понял, что это Вероника. Неудивительно: она ведь изменилась до неузнаваемости.

В школьных альбомах остались фотографии пухленькой, щекастой девчушки с двумя светлыми косичками. В коллективной памяти класса – ее громыхающий потертый этюдник, который она зачем-то таскала с собой в школу (может, после общеобразовательной бежала в художку?); безразмерная унылая серая кофта, не застегивающаяся на пережатом коричневым платьем полненьком теле; а еще записки с любовными признаниями. Объекты страсти Вероники не часто, но менялись. Однако всем без исключения девушка писала стихи, а ребята – тоже дружно, как сговорившись, – читали их всему классу. Подписи под стихами не было, но по старательно повернутому к окну личику, побелевшим костяшкам пальцев и отчаянно пылающим рубиновым ушам всем все сразу становилось понятно. И вроде бы где-то в глубине души Андрей жалел ее, толстую, некрасивую, раскрасневшуюся от стыда. Только вот когда в собственном портфеле нашлась такая записка, не прочитать ее было невозможно, очень уж хотелось повеселить класс. Впрочем, по большому счету, в школьной жизни на Веронику обращали внимания не больше, чем на какую-нибудь парту: есть, стоит, ну и ладно. Ни романов, ни скандалов, ни успехов, ни неудач, ни знаменитых родителей – в девушке не усматривалось ровным счетом ничего примечательного.

А потом, лет через шесть после окончания школы, в убогом кафе вдруг появился ангел.

Ангел…

На пороге, испуганно оглядываясь, стоит худенькая девушка с прекрасными, как на восточных миниатюрах, миндалевидными глазами. Она хороша и беззащитна, словно диковинная птичка, случайно запорхнувшая в колхозное зернохранилище. Белая коротенькая шубка, сексуальное мини, черные высокие сапожки выше колена, а между ними – широкая полоска изящных стройных бедер. Светлый мех, черная челка, карие глаза и (это тоже сразу почувствовалось, несмотря на висевший в воздухе синий дым от бесчисленного количества выкуренных сигарет) тонкий аромат изысканных духов – во всем этом было столько чарующей запредельной красоты! Парни стали многозначительно покашливать и расправили плечи, девчонки зашушукались. У Андрея мелькнула восхищенная мысль: «Как же она хороша! Наверное, актриса, как и моя мама. Случайно забежала в отстойную кафешку выпить кофе. Сейчас осмотрит здешние плюшевые интерьеры и убежит». Откуда-то сбоку раздался робкий мужской голос: «Милости прошу к нашему шалашу! Мы, так сказать, хорошим людям всегда рады». Нервный женский визг перебивает: «Ой, ну вы па-асма-атрите-та на нее, только пасма-атрите! Как проститутка вырядила-а-ась!»

Испуганное выражение лица ангела сменилось заинтересованным. Нет, ангел не упал, сминая крылышки, в глубокий обморок, он даже не растерялся, напротив, с каким-то жадным удовольствием встрепенулся, активизировался. В два счета красивая девушка оказалась рядом со столами, бесцеремонно взяла бывшую когда-то красавицей Илоной бабу за подбородок и рассмеялась: «Может, я и проститутка, а вот ты даже на дешевую шлюху не тянешь. Кстати, никогда не понимала общественного порицания „ночных бабочек“. Без куртизанок, гетер, дам полусвета история многих стран была бы иной! А вообще, люди, вот что я вам скажу. Наливайте поскорее и побольше водки – так мне будет проще на вас смотреть. Меня вы, как я понимаю, не узнали. Подумаешь, я вас тоже, если честно, не идентифицирую, правда, подозреваю, по другой причине. В школьные годы чудесные как-то вы, ребята, посимпатичнее были. Вероника Игнатьева я. Ага?! Теперь признали?..»

Ей мгновенно плеснули в чью-то рюмку, щедро, до краев.

Вероника присела на стул – но сразу же вскочила и, ничего не объяснив, помчалась в дальний угол зала, откуда очень редко появлялась ярко накрашенная официантка.

– Куда она побежала?

– Кожа да кости. Исхудала-то как Игнатьева, прямо высохла вся. Наверное, болеет.

– А с моего места все видно, на кухне она. Что-то просит, может, за посудой ломанулась? Такая вся из себя, куда уж там, может, ей и рюмка нужна хитрая?

– А посуда здесь, кстати говоря, могла бы быть и почище! Я вот сейчас тоже пойду и потребую – пусть помоют, в конце концов, мы тут не просто так сидим, а деньги пло́тим!

Такая вся из себя особенная вернулась… с большой очищенной морковкой.

Грызет ее жадно, хрустит – аж зажмуривается от удовольствия. И при этом непринужденно общается, рассказывает о своей жизни.

Похуделось как-то само собой. Окончила художественную академию. Картины хорошо продаются в Европе. Только что вернулась из Парижа – персональная выставка, через пару дней Рим – аналогично, полотна будут демонстрироваться в самой престижной художественной галерее. А морковка – да что вы к ней прицепились, подумаешь?! Захотелось! Просто очень сильно захотелось, до смерти! Витаминов не хватает! Не на приеме в английском посольстве, все свои, что за стеснение?!

Вот эти ее кулинарные заморочки – они до сих пор умиляют. Вероника ест мало, может запросто забегаться и не вспомнить про обед или ужин. Но иногда, как правило, покупая продукты в супермакете, вдруг начинает страстно хотеть что-нибудь уничтожить. Так хотеть – до дрожи в руках! В последнее время в качестве объектов даже не удовлетворения голода – скорее средств для выживания – фигурировали: консервированные ананасы, сырой картофель, замороженное мясо кальмаров и биг-мак (последний был замечен в руках худого длинного подростка, после чего Вероника металась по Арбату, с маниакальным блеском в глазах разыскивая «Макдоналдс»). Но особенное впечатление, конечно, было произведено ею на паркинге возле магазина. Поедание сырой картошки – такое действительно не каждый день увидишь! Эффектная, хорошо одетая женщина бросает в салон дорогой машины пакет с продуктами, ломая ногти, извлекает из него картофелину и бутылку минералки и, дрожа от нетерпения, ополаскивает овощ водой, потом с наслаждением откусывает – и только тогда идет к водительскому сиденью, заводит двигатель и грызет, грызет картофелину…

В такие моменты Вероника напоминает вампиршу. Прекрасные темные глаза стекленеют, в них видна только продуктовая цель. Заглотив требуемое, чревоугодница довольно постанывает: «Мне теперь так хорошо, и я только сейчас понимаю, что было конкретно плохо».

Говорят, так у беременных женщин бывает. Значит, она постоянно беременная – жизнью. А детей, кстати, не хотела никогда, все откладывала: потом, после реализации очередного проекта, когда будет еще больше успеха, еще больше славы. Ну да время пока терпит, позволяет.

Энергичная, сильная, жадная до всего – она не живет, горит, плавится, разбрасывает себя, истощает по максимуму. И всегда быстро восстанавливается, возрождается. Как стремительный чистый горный ручей. Как вечный двигатель, спрятанный под оболочкой красивого тела, выхоленного до каждого пальчика, каждого ноготка.

Впрочем, все эти особенности Вероники Андрей изучал и осмысливал позднее. Тогда, в кафе, просто молча смотрел на нее, красивую, бесцеремонную, непредсказуемую. Стало стыдно за то, что читал ее стихи всем на потеху; что сидит здесь, как бомж, в свитере с катышками, с немытыми волосами; что не радуется ее успеху, а чувствует пекучее глухое раздражение. И еще было понятно, что стрескавший морковку эльф прилетал ненадолго, скоро упорхнет назад в свою красивую сказочную свободную жизнь, а за этим столом, в этой компании впредь станет еще тоскливее. Начнется ожесточенное перемывание косточек эксцентричного эльфа. И кто этим займется? Жалкие, серые, ничтожные людишки. Все жалкие, включая самого Андрея. Только сказочному эльфу чудом удалось взлететь из школьного болотца в яркий успех…

– Андрюша, ты едешь со мной, – заявила Вероника, вдруг подскакивая в середине собственного монолога о Париже. – Здесь мне все понятно, была рада всех повидать. Больше мне на таких сборищах ближайшие пять лет делать нечего – а вот потом я, может, и загляну на огонек, любопытно. Как говорится, не поминайте лихом – если получится. У вас, конечно, и не получится, но мне все равно. Яковлев, подъем, кому сказала! Я к тебе обращаюсь! Говорю, поехали ко мне в студию. Портрет твой буду писать!

У Вероники было все. Свой автомобиль – красивая серебристая иномарка. Похоже, даже покруче, чем у отчима, от волнения Андрей даже модель автомобиля не запомнил. Своя студия – в центре Москвы, с видом на памятник Пушкину, светлая, просторная. Своя квартира – с зубчиками Кремлевской стены за окнами (кто бы сомневался). Но самое, пожалуй, главное – у нее были свои картины.

Очень разные по тематике, в разнообразной технике, многих стилей и направлений, они сначала напоминали пестрый, веселенький, но особо не примечательный винегрет. На одной стене – пейзаж, тут же рядом – портрет, далее по курсу какая-то абстракционистская импровизация, а еще в манере импрессионистов – точечки, мазки, пятнышки, расцветающие вдруг веткой сирени.

Но уже через минуту сердечный мотор набирал обороты, воздуха не хватало, то жар, то холод исступленно хлестал повлажневшую спину. Каждая из работ, любая картина излучала невероятную экспрессию. Если Вероника писала букет подснежников – то это были первые увиденные человеком цветы на земле. И от восторга перед ними занимало дух. Все полотно пропитывали любовь и красота. Каждый мазок восхищался: вы только гляньте, какие краски нежных тонких белых лепестков, как сияют алмазные росинки в зеленом стебле, и ароматная пыльца припудривает крепкий пестик! Если Веронику заинтересовывало чье-то лицо, красота послушно наполняла и освещала каждую деталь, всякую черту, и можно было иногда очнуться от дурмана (мужик-то на портрете старый и плешивый, что в этом красивого?!). Но потом такая мысль, как шипящая змея, уползала, и очень хотелось, чтобы она исчезла скорее, потому что сознание уже вновь напитывалось светом, любовью, радостью. Как можно было вообще употреблять такие оскорбительные грязные слова: старый, плешивый?! Мужчина с портрета, должно быть, многое повидал, загар вытемнил его лоб, а морщины уже начали рассекать лицо. У чуть прищуренных глаз изучающее выражение. Губы – мягкие, готовые к улыбке. Это лицо уникально и прекрасно, как всякое лицо. Как каждый человек. Как сама жизнь…

Картины Вероники были стремительным водопадом. Стоишь рядом – и мелкие брызги покалывают кожу, уши закладывает от грохота величественных каскадов. Благодарность и счастье струятся по венам, становятся дыханием. Как многообразна и прекрасна жизнь! Какое счастье – смотреть это увлекательное невероятное кино!

Когда у Андрея получилось говорить, он пробормотал:

– Вероничка, откуда в тебе это все? Я ведь тоже занимался живописью, и поэтому я отчасти могу оценить твой талант. Или, может, он даже без специальных знаний очевиден? Ты видишь жизнь с радостью и чистотой ребенка! Ты наслаждаешься всем, всему радуешься. Откуда оно в тебе, такое мировосприятие? Я глаз не могу оторвать от твоих работ, захлебываюсь счастьем! Это такая сила! Должно быть, твои работы стоят кучу денег! Мне кажется, рядом с такой картиной просто постоишь – и… как в церкви, как после сауны, как в отпуске. Покой и счастье. Нет слов, у меня нет слов! Ты так талантлива!

Вместо ответа она разрыдалась. Как малышка, у которой отобрали куклу, – горько, отчаянно.

Странное дело – даже в слезах Вероники была красота. Никакого покрасневшего носика или размазанной косметики. Просто хрустальные огромные слезы выкатывались из вдруг ставших зелеными глаз, струились по щекам. И губы распухли, стали особенно красивыми, ярко-пунцовыми, чувственными.

– Успокойся, успокойся. – Андрей растерялся. Неужели сказал что-то не то, и девушка расстроилась? – Извини, если обидел. Ну, все, все. Даже в школе ты никогда не плакала. Прости, мне так стыдно, что я зачитывал те твои стихи, которые ты мне посвящала.

В ее взгляде засверкали молнии. Слезы высохли, цвет глаз потеменел, стал даже не чайно-карим, как обычно, каким-то черно-чернильным.

– В школе?! Не говори со мной об этом! Никогда не говори со мной о школе, ты слышишь! Я только через семь лет после ее окончания нашла в себе силы прийти и на рожи ваши без омерзения посмотреть! Вот так – учились десять лет, после выпускного уже семь прошло, целая жизнь, а меня до сих пор колотит и еще не отпустило. И уже вряд ли отпустит! Я никогда не забуду этот ад, я никогда не прощу учителей, я всегда буду проклинать это дебильное время, эту жуткую тюрьму, это насилие! Я была в аду, я жила как в погребе, не видела солнечного света, у меня детства не было, я чуть с ума не сошла!

– Ничего не понимаю. Ты так переживала из-за того, что мы над тобой посмеивались? Но это же было совсем не так жестоко, как мы все могли бы. Некоторым приходилось намного хуже. Помнишь, Витька заикался, и все его передразнивали, блеяли. Он, бедняга, никогда ничего у одноклассников спросить не мог, все сразу начинали кривляться. – Андрей старался говорить уверенно, но ему становилось все страшнее. Лицо Вероники побледнело, тело била дрожь. Похоже, пора звать на помощь медиков. – Ты даже не плакала никогда. Хотя… я, кажется, начинаю понимать, в чем дело. Неужели физрук?.. Да? Он приставал к тебе?

Девушка истерически рассмеялась, вцепилась в свои черные короткие волосы:

– Приставал – какая ерунда! Ну, потискал бы, даже если бы изнасиловал – фигня. Нет, Андрюша, умный мальчик, которому все легко давалось. Меня имел не физрук. Меня имели Антонина Петровна, дура-математичка, Елена Ивановна, идиотка-физичка, Ольга Алексеевна… Нет, ну вот Ольга Алексеевна была не такой мерзкой теткой. Ее предмет, эту гребаную химию, я знала на три балла, и она знала, что я ничего не знаю, но ставила мне всегда четыре. Только как-то бешеная муха цеце химичку покусала – и заставила меня Ольга Алексеевна выучить стадии производства чугуна. Вот скажи, Андрюша, на х… нам забивать свой мозг стадиями производства чугуна? А стали? А серной кислоты? Все мы после окончания школы дружными рядами пошли производить чугун?! Это такие узкоспециализированные вещи, которые никогда не понадобятся девяноста девяти процентам школьников. Но все учат! Молчи, – она предупреждающе подняла руку, – молчи, не спорь, или я сейчас тебя просто убью. Ты невольно задел очень больной для меня вопрос. И сейчас ты будешь слушать долго. Очень долго. Так вот, Андрюша. Детства у меня не было. Вообще. Класса с пятого мне пришлось вызубривать наизусть учебники по всяким алгебрам-геометриям-химиям. Потому что понять я это не могла в принципе. Я другая. Я вижу мир через картинки, краски, эмоции. Нет, я способна представить геометрическую задачу, рисунки в моих тетрадках всегда выходили отлично. Но что-то решать, считать, доказывать – я не могу, не могу. Голова так устроена. На летних каникулах мы с папой всегда тупо решали задачи. Чтобы в ходе учебного года мне было хоть немного легче. Все деньги – а наша семья особого достатка не знала – уходили не на поездку на море, а на репетиторов. Ты знаешь, что это такое – никогда не быть на море, хотеть увидеть то, что изображали многие художники, собственными глазами и не иметь возможности поехать?! Оно мне снилось – большое, теплое, нежное. Я гладила его, как кошку, – а когда просыпалась, шла в тупую школу, решала тупые, абсолютно никому не нужные задачи, занималась с тупыми репетиторами! Мне хотелось так много – и такой малости. Походить по парку, и чтобы яркие кленовые листья шуршали под ногами. Посмотреть телевизор, «Гостью из будущего». Съездить с папой на Птичку, мы раньше ездили, когда я совсем маленькой была, там такие котятки, беленькие, пушистенькие. У меня не было ничего. Ничего из этих желаний не осуществилось, понимаешь?! Вот какой кровью мне давались мои четверки. Все эти тангенсы, котангенсы, синусы, косинусы, уравнения с несколькими неизвестными, физические законы и астрономические формулы. Я вынуждена была забивать свой чердак этой мутью. Я ненавидела учителей, которые заставляли меня все это учить. И я не могла сказать тупым теткам в лицо все, что я о них думаю, по одной причине – мне требовался приличный аттестат. Аттестат! Кусок картона, ненавистный! Даже в художественную академию без него не берут. Даже там смотрят на оценки. А я хотела рисовать, для меня жить, рисовать, дышать – одно. Андрей, ты помнишь, я всему классу делала рисование или черчение? Впрочем, именно ты не помнишь. Ты со всем справлялся самостоятельно и всегда получал пятерки. Ты был универсальным. А я – одностороннее движение. Но я всегда знала – у меня талант. Я помню те взгляды людей, которые цеплялись за мои первые работы. Помню их улыбки, удивление. И я всегда хотела дарить радость. Удивлять, интриговать, показывать свежий ветер, или теплоту солнца, или головокружение весны! Я хотела – я могла, – но была связана по рукам и ногам формулами, графиками, задачами. Всякой х…ней! Моя мамочка унижалась, ходила к математичке и физичке и просила-умоляла, чтобы они не е…ли меня своими котангенсами, потому что у меня международный конкурс или важная выставка. А убогие тетки поджимали свои поганые узкие губы и говорили: «Ну и что с того, что ваша дочь увлекается живописью? Предмет надо знать». Помню, какое удовольствие математичке доставляло мучить меня. Я была тупее, чем ты, Андрей. Поэтому издеваться над тобой ей было неинтересно, даже если ты не заглянул в теорему, ты посмотришь в учебник и все поймешь. Я – другое, неразвитый мозг, но хорошая память. Она меня путала, она меня засаживала – и притом радовалась. На ее скучном лице появлялось горделивое выражение. Чем она гордилась, идиотка?! Помню ее рыжеватые, плохо прокрашенные волосы – седые корни отрастали, я их видела, когда Антонина Петровна склонялась над журналом, чтобы вывести мне трояк. Помню ее длинноватый остренький носик, красные капилляры, выступающие на щеках. Она так радовалась моему трояку! Ужасно! Ты понимаешь, что происходит с ребенком в школе? Вот сейчас, на взрослую голову, ты понимаешь? Одни дебилы ввели совершенно ненормально широкое изучение предметов, а другие садисты мучают детей. Ребенок ведь абсолютно беззащитен перед педагогом. Мне кажется, нормальная школа должна учить другому – великодушию, благородству, пониманию красоты. Ведь учиться – это на самом деле прекрасно! Если бы только мои дети могли заниматься только тем, к чему они предрасположены! Знаешь, я такая счастливая была, когда школу окончила. Меня как из зоны выпустили! Я ведь ничего не видела – ни лиц, ни улиц, только учебники с е…ными формулами! Ну и вот результат. Я не хвастаюсь, ты не подумай. Но уже первые мои студенческие работы стали уходить с престижных заграничных аукционов. Мэрия выделила студию, помогла с квартирой. А потом уже вообще стало денег – куры не клюют, поменяла «панельку» на элитную «сталинку». Я, девчонка, заработала такие деньги! Безо всяких усилий! Мои картины висят даже на даче у президента, представляешь! Недавно я была на встрече главы государства с представителями культуры. Сама боялась и радовалась, столько знаменитостей вижу, а ведь я – совсем еще зеленая – среди них! Знаешь, мне кажется, математичка наша… она подсознательно мне всегда завидовала и понимала, что мне дано больше, чем ей, и еще и поэтому так мучила. Не прощу ее, не могу. Я слишком люблю свои картины, чтобы рисовать ее физиономию в образе какой-нибудь ведьмы. Но уж вот заявиться к ней на урок и высказать, какая она садистка недоразвитая, прямо в оплывшее лицо, перед полностью разделяющими мое мнение детками – о, в этом удовольствии я себе не отказала. И еще там портретик какой-то со стены сорвала и им ей о стол херакнула. Не помню, чей портрет, такой дядька в букольках.

– Декарт…

– Хуярт!

– Не ругайся…

– Хуярт!

– Тебе не идет материться!

– Хуярт! Хуярт! Антонина Хуевна!

Андрей не выносил нецензурную лексику. В семье никогда таких слов не употребляли, а когда он их в детстве цеплял, как заразу, и с любопытством интересовался значением, мама говорила: «Это мат, им пользуются дурачки, которые по-другому свои мысли не могут выразить».

Был только один способ заставить Веронику, бегающую по студии и матерящуюся, как сапожник, хотя бы ненадолго замолчать.

– Ого, – чуть отдышавшись от долгого поцелуя, она сразу завозилась с его ремнем на брюках, – да помоги же мне!

– Подожди!

В студии нет кровати. Нет душа. И вообще – еще два часа назад Вероники не было рядом, не существовало в его жизни в принципе. И сразу вот так… Нет, ну так нельзя. Люди – не кролики, пусть пройдет время. Хотя девушка, конечно, очень красива, но это все так неожиданно, и было бы совершенно неправильно, тем более в личной жизни вроде как все устроено, во всяком случае, есть определенные отношения, которые надо разорвать…

Пока Андрей мычал, пытаясь оформить свой протест вежливыми приличными фразами, Вероника справилась с его ремнем, расстегнула брюки, стащила свою юбчонку, и…

Как ни странно, с ней было очень хорошо…

Тем не менее, влюбиться в нее не получалось. Слишком сильная, совершенно непредсказуемая, Вероника неслась по жизни тайфуном. Она могла исчезнуть на месяц-другой, а потом требовать, чтобы Андрей ежедневно сопровождал ее на выставки. Она насиловала его прямо в машине, а затем орала, чтобы он больше к ней не приближался.

Такая истеричность веселила и утомляла. Но… все-таки Вероника его зацепила. Выяснилось, что рядом с ней жизнь делается невероятно вкусной и сочной.

– Боже, какое утро! – кричала девушка, высунувшись в окно. – Невероятно, синее, желтое, чистое!

Она это видела, чувствовала и любила с такой верой, силой и искренностью, с таким неистовым остервенением, с таким зашкаливающим восторгом, что… утро послушно становилось самым невероятным, кофе – потрясающе вкусным, обычная яичница – изысканным дивным блюдом.

Вероника, как волшебница, умела творить чудеса, она преображала все вокруг себя, наполняя любое пространство и каждое жизненное проявление светом и красотой. В ее мире хотелось расти и развиваться, как цветку в оранжерее. Вероника рядом – и дело спорится, счастье греет, вдохновение уносит вдаль.

Андрей понимал, почему он на ней женился. Почему она согласилась выйти за него, тогда еще полунищего, слабого, потерянного? Вероника уверяла: «Любовь». Только в эти слова не очень-то верилось. Такие люди, как она, – особенные, сложные, противоречивые; обычные среднестатистические эмоции и чувства им несвойственны по определению.

Впрочем, какая разница – почему. Она позволила приблизиться, и это главное…

В постели все было совершенно в ее стиле – то секс днями напролет, то месяцами, агрессивно: «Мальчик, отстань от меня». А как-то она появилась дома с подружкой, страстно ее поцеловала и предложила Андрею присоединиться.

В сексе втроем, как выяснилось, нет особых прелестей, только техническое неудобство. Но в нем нет и лжи. А правда – она не горькая, она просто правда, и лучше знать все, чем догадываться…

– …В общем, мы через несколько лет супружеской жизни осознали: нам хорошо вместе, но мы хотим секса не только друг с другом. Для нас такая свобода комфортна. Я думаю, все люди – разные, у них разные привычки и потребности. Кому-то проще жить по общепринятым правилам, кто-то их устанавливает для себя сам.

– Ваша жизнь – это как арт-хаусное кино… Все так со стороны красиво… Но не приведи господь в таком положении оказаться… У меня тоже, наверное… свои правила по жизни… но свобода секса для меня неприемлема…

До меня донесся тихий смех:

– Зато свобода сна для вас приемлема, это совершенно очевидно. У вас голос такой сонный! Вы сами выплывете из ванной? Голова не закружилась, все в порядке? Что ж, тогда спасибо за компанию. Спокойной ночи, Наталия! Очень рад нашему знакомству!

Длинный рассказ Андрея меня и правда немного утомил. Конечно, суть его была любопытна. Но все это обилие подробностей… Похоже, мужчина и правда любит свою взбалмошную женушку, если готов принять и простить все ее похождения. Сам-то он, я уверена, не пользуется предоставленной ему свободой, ему такой экстрим даром не нужен. Для него действительно только одна женщина существует. Как заботливо хранит Андрей каждый кадр воспоминаний об истории их отношений!

Надо встать из ванны, закутаться в белый махровый халат, висящий на двери. Добраться до постели и уснуть – я очень устала, а завтра с утра пораньше хочется отправиться на пляж. Буду загорать до черноты, чтобы девчонки наши в морге все обзавидовались. Вот только… может, подремать немного, прямо в ванне… совсем чуть-чуть…

– Ты плохо за мной смотреть, Наталия!

Вздрогнув, я потерла глаза. Дитрих – здесь? Рыжий изменник что, решил наконец-таки воспользоваться моим неприличным предложением? Не прошло и полгода! Ну уж дудки, кто не успел, тот опоздал. Странно, звука его шагов вроде было не слышно. И… дверь! Как он открыл дверь?! Здесь номер закрывается ключом-карточкой, я уже как-то выскакивала в коридор без него – и дверь захлопывалась, приходилось идти на рецепцию, просить новый ключ. Может, Андрей не прикрыл за собой дверь? Но, кажется, дверь тяжелая, она сама собой прикрывается…

– Ты за мной плохо смотреть, Наталия, – повторил Дитрих, печально улыбаясь. – Я хотеть сказать, что скоро ты ко мне приходить. Я тебя ждать, потому что я собираться тебе сказать…

Ой, нет. Надо его заболтать, срочно перевести разговор на другую тему. Все выяснение отношений – потом, я так хочу спать!

– Как твой живот, прошел? – Интересно, слышно ли по моему голосу, что беспокойство фальшивое? – Ты выглядишь очень бледным. Пожалуйста, подай мне халат и отвернись.

– Я не могу…

– Ну, детский сад, старшая группа! – Я резко села в ванне, и… проснулась от плеска воды…

Нет, надо срочно отсюда выбираться! Нельзя спать в не предназначенных для сна местах, кошмары замучают!

Дотащившись до комнаты, я улыбнулась. С моей постели снято покрывало, аккуратно сложено на кресле. Край одеяла отвернут, на подушке лежат фиолетовый цветок и шоколадная конфета…

Все-таки Андрей – очень заботливый друг! Я совершенно им очарована! Какая все-таки, между нами говоря, дура эта его Вероника…

* * *

Я не знаю немецкого языка, но все, происходящее на соседних шезлонгах, понятно настолько четко, как будто бы рядом работает невидимый синхронный переводчик. Пожилой немец —живот – пивной бочонок, красный нос с фиолетовыми прожилками, неопрятный венчик седых кудряшек вокруг лысины – воспитывает молоденькую гибкую красавицу-жену. Прозвище ей придумывается само собой – девочка-Chanel: темные гладко зачесанные назад волосы, большие стильные очки в белой оправе, за дымкой стекол угадываются выразительные глаза. А еще у девушки, как у всех рекламирующих Chanel моделей, крупный красивый рот, чуть тронутый прозрачным блеском.

И вот в такое нежное скуластое личико без устали строчит-шпарит агрессивный немецкий язык.

Кайся, немедленно кайся, великая грешница! Все твои тяжелейшие проступки ведомы наперечет:

– пялилась на черноволосого турка-спасателя (ревнивый супружник гневно указует перстом в сторону сияющего вдалеке маяка белозубой улыбки);

– строила глазки лысому загорелому мальчику, выдающему катамараны, моторные лодки и прочие причиндалы (улику надо всенепременно пнуть ногой, надувной матрас рядом с шезлонгом, разве можно его брать без тайного сексуального умысла?!);

– забросила несчастного ребенка (кивок в сторону абсолютно счастливой девочки в красной панамке, увлеченно лепящей куличи).

То краснея, то бледнея, опозоренная на весь пляж, супруга испуганно оправдывается, бормочет что-то утешительное, заискивающе улыбается. Потом девушка устало снимает солнечные очки, и… Я не могу сказать, кто она по национальности – может, вьетнамка, может, филиппинка, возможно, тайка, очень гладкая кожа, восточный разрез глаз, точеный аккуратный носик. Бюргер с чувством выполненного долга кряхтит и откидывается на шезлонге, подставляя колыхающийся брюшной бурдюк солнцу. Но все мужику неймется, время от времени опять фыркает воспитательной речью. Вот ведь садюга: не может просто наслаждаться молодостью купленной им женщины, еще и нудит постоянно над ухом.

Как российский комар.

Почему именно российский?

Потому что турецкий комар, падла, не пищит, нападает без предупреждения. И он не просто падла, он – темпераментная падла. Жрет и жрет беззащитно посапывающее туристо. Среди ночи подрываешься от жуткого зуда и понимаешь: сожран, вот просто начисто сожран! Со мной эта беда произошла в первую же ночь. Утром я попыталась выпросить на рецепции такую штуку, которая включается в розетку и лишает кровопийц аппетита (вечно из головы вылетает ее название). Девушка-менеджер сочувственно заявила: увы, таких причиндалов не держим. Но выжить рядом с турецким комаром, как оказалось, все же можно. Экспериментальным путем я довольно быстро установила: местные насекомые при всем своем коварстве и прожорливости очень скромны. Им стыдно заниматься своим гнусным делом не под покровом темноты. Включенный ночник – и расстроенный комар исчезает, наверное, летит жрать посапывающих в темном номере соседей.

Опять немец орет, вот же бурчалка старая…

На редкость неудачно я сегодня расположилась на пляже! Мне нравится, загорая, отпускать свои мысли. Чтобы они, как волны, наплывали, сменялись, замирали или ускоряли ритм. Я бы вспомнила моих лохмусек, псиночек, Лайму с Боськой, придумала бы новые способы оказания помощи приюту, поностальгировала на рабочие темы, представила бы встречу с мужем. Да уж, погрезишь тут о всяком-разном хорошем, когда над ухом такое темпераментное наматывание молодых нервов на плотно набитый кошелек!

Впрочем, по остальным позициям жизнь удалась. Горячий полдень прокаливает каждую клеточку растекшегося от наслаждения по шезлонгу тела. Соленый аромат теплого спокойного моря смешивается с запахом кокосового масла на моей коже, а еще я различаю в жгучем ветре горьковато-сладкие нотки цветов, разогретых солнцем сосновых игл, терпкой хвойной смолы. Кто-то принес работающим в баре ребятам приличный диск – у Таркана теперь выходной, спокойная инструментальная музыка плывет над пляжем.

Счастье – есть.

И теперь я точно знаю, где оно есть.

На берегу Эгейского моря…

– Я рыбка, я рыбка, я золотая рыбка, а вовсе не медведь!

Егор. Идет вдоль кромки моря, синие плавки, белые вихры. Вихляет бедрами, кричит и в такт хлопает себя по загорелому животику.

Откуда дети все это берут? Мальчик цитирует песенку? Стишок? Где Егор услышал такие строчки? И, строго говоря, по-моему, это бред какой-то – как можно перепутать рыбку с медведем?

Звенит, не умолкая:

– Я рыбка, я рыбка, я золотая рыбка…

Ага, понимаю. Похоже, у мальчика началась любовь. К малышке в красной панамке, которая старательно возится с песком, ведерком и лопаткой; к той самой дочери злобного бюргера и молоденькой девочки-Chanel неопределенно-восточной национальности.

Егор приблизился к объекту симпатии, особенно громко прокричал свою песенку и даже сопроводил ее активной жестикуляцией. Рыбка – сложенные ладошки, вытянутые вперед руки, и пошли вперед волнообразные движения. Медведь – ведет, ведет ручонкой, старательно очерчивает вокруг своего худого тельца, пытаясь изобразить объем. Потом, скосолапив ноги, делает пару шагов.

– Я рыбка, я рыбка, я…

Девчушка не выдерживает напора оказываемых знаков внимания. Бросает Егору под ноги ведерко и, заливаясь слезами, бежит к уже наблюдающей с задумчивой улыбкой эту сцену маме.

– Сегодня не мой день, – опечаленный малыш, опускаясь на песок рядом с моим шезлонгом, явно решил пожаловаться на свою тяжелую судьбину.

Я сразу начинаю копаться в пляжной сумке, пытаясь найти конфету, и при этом прекрасно понимаю, что ее там сроду не было, не люблю сладкое.

Перечень бед тем временем активно продолжается:

– Мама поругалась с папой. Так кричали, так кричали – это просто конец света! За завтраком мне папа опять не разрешил есть дыню…

– Почему? – Я протягиваю ребенку журнал, там вроде были картинки с машинами; вдруг облегчат муки томящегося сердца. – У тебя аллергия?

– Не то слово. Плачу, чихаю, сопли льются. Да уж, старость – не радость. Из меня уже вообще песок сыплется…

Улыбаюсь. Жаль мальчишку, который страдает между молотом и наковальней родительских проблем. Но он – такой смешной попугайчик! Кривляющаяся малолетняя обезьянка! Вещает про сыплющийся песок с серьезным-пресерьезным личиком, и этот вздох, обреченное махание рукой… Актером может стать, точно!

– Доброе утро, Натусик! Вот они мы, не помешаем?

Сегодня девицы вызывают у меня раздражение. Думаю про то, что идиотизм, как правило, всегда бодр, радостен, энергичен. Логично: нет познаний – нет печалей, нечему умножаться, Соломон фореве.

Вру девчатам. Что вы, что вы, не помешаете, я так рада, так рада!

Натянуто улыбаюсь, продолжая безмозглый приветственный щебет. А на самом деле жутко жалею, что забыла дома наушники. Музыки накачала в телефон – на полгига, ну и толку с нее без «ушей»? Отгородиться бы теперь от девчонок! А как гордо называется отель – «Long Beach», и ведь чистая правда. Очень-очень лонг, много пространства, зонтиков, шезлонгов. Но как медом всем именно возле меня намазано! С утра выбрала себе самое тихое местечко: я, море, солнце и больше никого. Наползли, тараканы. Каким бы дустом мне вас всех травануть? Кто-нибудь, подскажите!

– А мы, Натусик, всю ночь и все утро с немцами колбасились. Дохлый номер, – Лера, старательно расправив на шезлонге синее полотенце, достала из сумки солнцезащитный крем. – Смотри сюда, – ее указательный палец сгибается вниз. – Ложная надежда, путевка все еще сгорает. И у Светика та же беда, только…

Перебиваю ее:

– Эй-эй, сбавь обороты! Дети – цветы жизни!

Егор, правда, вроде бы не прислушивается к разговору. Успокоенная мамой роковая малепуся опять вернулась к своим куличикам, и мальчишка явно обдумывает план дальнейших действий.

– Наташ, а как будет «Как тебя зовут?» по-немецки? – интересуется мальчик, лихорадочно почесывая затылок.

Светусик с Лериком отзываются одновременно. Способные, урвали свой клок от паршивой овцы с плохой потенцией. На бессексии и пара немецких фраз приобретает ценность. Интересно, какими еще словами пополнился лексикон прытких барышень?

Я собираюсь сказать Егору, что девочка еще слишком мала для бесед, но откуда-то сверху, с дорожки, петляющей между пальмами и соснами, раздается невыносимый ор. С таким отчаянием, наверное, вопил бы котяра, которому садисты зажимают в тиски мужское достоинство. Покачиваясь, как камыш на ветру, комплект Сергеев, притворяющихся сирыми уволенными менеджерами, дарит миру гордые революционные песнопения:

– И вновь продолжается бой!

– И сердце так бьется в груди!

– И Ленин…

Всполошившаяся пляжная публика видит следующую картину: еле переставляющий ноги Сергей-Толстый вдруг отпихивает Сергея-Лысого и сгибается в рвотном позыве. Парень не успевает даже ни отойти в сторону, ни хотя бы отвернуться – красные жидкие массы хлещут фонтаном на белоснежный мрамор, растекаются по сторонам.

Фу-у, гадость!

Впрочем, я и не такое вижу по работе. Человек ко всему привыкает…

– Вот прикол! Да пацаны, похоже, не ложились еще, – пытаясь скривить практически неподвижные губы, комментирует инцидент Лерик, – на Толстом та же рубашка и те же белые брюки, что и вчера в баре. Сто пудов с вечера бухают.

Светусик, прикрывая нос клочком журнала, ехидно замечает:

– Неа, портки уже теперь не белые. А конкретно такие розовые, заблеванные. Как они нас завернули, а?! Ну и пусть, мы девчонки простые. Все равно нам мужика в таких портках сейчас даром не надо. Пусть уж лучше путевка сгорает.

– Не скажи. Ты что, не помнишь – с утра да вечера ведь вкалываем, весь год – как белки в колесе, и на личную жизню времени совсем не остается, а тут мы расслабляемся, надо ловить момент и мужика завлекать. Будем брать пример с Натусика. Молодец, девчонка! Не останавливается на достигнутом! Только она немца оприходовала, и сразу на Андрюшу глаз положила, зырк-зырк. Ну че ты отмахиваешься, Наташ! Видели мы вчера, как вы на дискотеке отжигали. Вот я правильно сразу просекла: Натусик – наш человек. И это здорово, так и надо. Жизня у нас одна, и приходится ловить любого мужика, который под руку подворачивается…

Трехэтажный мат – такая ерунда. У меня в сознании уже Манхэттен, десятки небоскребов взмывают к облакам.

Тем временем шоу наверху продолжается. Видимо, Сергей-Толстый еще не настолько пьян, чтобы не стыдиться разметанного на глазах всего отеля фарша. Подхватив пошатывающегося Лысого под руку, он пытается уйти. Но они движутся слишком медленно, и к мужчинам приближается служащий отеля. Насколько мне видно, лицо одетого в белую униформу турка выражает скорее сочувствие, чем раздражение. Судя по его мимике, он не высказывает претензии, а интересуется, нужна ли помощь. Бац-бац-бац! В ответ на его вопрос Сергей-Толстый вдруг размахивается и выбрасывает вперед кулак! Турок без труда уклоняется, удар приходится в ухо Сергею-Лысому. Тот неожиданно перестает покачиваться, на лице появляется осмысленно-удовлетворенное выражение – и Сергей-Толстый улетает в сторону ближайшей скамейки.

Твою мать-перемать!

Надо ли еще удивляться, что на курортах не любят русских!

Да мы же как свиньи себя иногда ведем!

А с меня – довольно! Я знаю, что сейчас сделаю! С балкона я заприметила отличный закуток – на газоне, между пальмами, возле прекрасной красно-фиолетовой клумбочки. До пляжа придется идти минут десять, но это мелочи. Зато никакого трепа, никакого музицирования и никакой, никакой тошниловки! Поваляюсь там до обеда. Схожу перекушу, а потом убегу в город, шататься по улицам и изучать местные лавочки. Подальше от русскоязычной компании, как-то мы все излишне плотно в последнее время общаемся!

– Натусик, можно у тебя кое-что спросить? Только без обид, оки? – Света, подняв на лоб солнечные очки, смотрит на меня умоляюще. – Твой немчик сейчас как, свободен? Ты же проверяла, у него там все работает? Так, может, мы с Лериком попользуемся? Путевка ведь сгорает!

Лера завистливо вздыхает:

– Да уж точно, работает. Вон как Натусик его оприходовала – на завтрак Дитрих не ходил, на пляже до сих пор не появился. Или он в Памукале дернул? Без тебя, что ли, уехал? Прошла любовь, завяли помидоры? Впрочем, таки да, есть такой мужик. Сначала дело свое делает, а потом – делает ноги. Реально сразу интерес теряет. Вот и Дитрих этот, похоже, из той же породы гадов… Наташ, только без обид, ты же свой человек…

Мысли прямо-таки взвиваются в моем чердаке, кричат наперебой ломаным русским, голосом немца.

«Я всегда завтракать. Можно не ужинать, но завтракать надо для того, чтобы быть здоров».

«Я купить билет на экскурсия в Эфес и Памукале вместе с русский гид, мы ехать с тобой вместе».

«Я никогда поздно не спать, я любить рано вставать и рано ходить спать».

Дитрих – жаворонок, энергичный и подвижный. Экскурсия в Памукале, на которую он собрался ехать вместе со мной, в составе русскоязычной группы, организуется раз в неделю, до нее еще целый день. Значит… Что-то произошло?

А ведь, кстати говоря, да, могло случиться все, что угодно…

Предположения появляются быстро. Они просты, как дважды два, бесхитростны и незатейливы, словно адюльтерное спаривание. Саша, узнав о похождениях своей супруги, оторвал немцу его рыжую голову. А то, что сам не идеален, лишь усилило бы его жажду крови. Знаем мы такую распространенную мужскую точку зрения. Мы же мужики, значит, нам все можно. Причем это все отнюдь не означает покорение всех возможных высот и убиение всех мамонтов с их последующим раскладыванием у ног любимой. Все – это в смысле все дерьмо, измены, вранье, и опять вранье, и снова вранье. А женщины – да, они должны прилежно поджидать у окошка, любить, кормить, стирать, а потом еще с энтузиазмом демонстрировать «Камасутру» в супружеской спальне. Впрочем, я не феминистка. Я знаю много нормальных достойных порядочных мужчин. Но меня до глубины души возмущает несправедливость требований и общественных стереотипов.

Мужчина, у которого много женщин, – мачо, Казанова, герой-любовник, и даже если он в своей киноипостаси мрет от сифилиса и изуродован гримом до неузнаваемости, – он все равно достоин восхищения и сочувствия.

А женщина, у которой было много мужчин, – шлюха, проститутка и еще всенепременно какое-нибудь покрепче пятибуквие.

Но… все-таки где Дитрих?! Он не может уединиться с Татьяной – я слышала ее голос, она звала Егора.

– Натусик, ты че, обиделась? – переполошилась Лера, когда я поднялась с шезлонга и стала завязывать над грудью узел парео. – Или ты в бар за соком? Пошли вместе!

Я покачала головой.

Шутки шутками, но пойду-ка проведаю Дитриха. Он ведь действительно вскакивает ни свет ни заря, всегда завтракает и с утра пораньше устраивается на шезлонге. Его отсутствие – необычно, непривычно. Ах, Саша-Отелло, ой, секир-башка. Шутки шутками, но как-то мне стало тревожно. А если с рыжеволосым бюргером действительно что-то случилось?.. И этот сон вчерашний, тяжелый, неприятный. «Наталия, ты плохо за мной смотреть…» Вспоминаю – и просто мурашки по коже…

* * *

Увидев табличку «Do not disturb», повешенную на ручке двери номера Дитриха, я, не смущаясь, заколотила по гладкому коричневому дереву. Звук вышел знатным, гулким – но, похоже, никакого эффекта не возымел.

Никто не спешит открывать дверь, и мое ухо явно прижимается к полной тишине.

На какую-то долю секунды у меня закружилась голова. В глазах потемнело, и…

От ударов в каменную стену кулаки сбиты в кровь. Равнодушно смотрю на растекающиеся по белым плитам красные капли. Невероятное горе и жажда смерти – не понять, что сильнее, только очень, очень больно. В отчаянии бегу вдоль белоснежных колонн, длинное платье, какие-то обвившие меня куски материи сковывают движение. «Кольцо, потеряла. Это все, что у меня осталось», – вдруг прошивает голову ледяная мысль. Испуганно сжимаю пальцы и с облегчением чувствую между ними легкое покалывание. Снова боль, потом темнота, и очень тяжело подниматься в горы, а потом весь мир вдруг превращается в розовые облака, плывущие в прекрасном синем небе…

Так, так и вот так – я повертела гудящей головой по сторонам – вроде бы поблизости никого нет. Можно себе позволить одну мысль, никто не увидит, никто не подслушает. К столь почтенному возрасту, как мой, полагается зарубить себе на носу: по солнцепеку без панамки ходить нельзя. Я уже научилась захватывать на юг широкополую шляпу – теперь дело за малым: привыкнуть ее постоянно носить, не подставлять черепушку обжигающему солнцу. Что, склероз начинается?! Я ведь по жизни не совсем адекватна, а буду и вовсе плоха. Нельзя мне мозги жарить, в голове уже конкретно мутится, вплоть до галлюцинаций…

Под мысли о вреде прямых солнечных лучей опять стучу в дверь. Уже чувствую усталость, особо не буйствую – просто тукаю по дереву костяшками пальцев.

Может, попробовать лучше ногой? Нет, в сланцах не то, никакой акустики, мне бы сейчас босоножечки на каблуках…

– Мисс, мисс, ноу, ноу! Мисс!

Горничная. Ко мне по коридору мчится горничная и истошно голосит.

Дура какая-то в белой пижаме.

Чего орешь? Чего нервничаешь?

Прибежала. Вцепилась в меня и трясет стянутыми в хвост патлами, болезнь Паркинсона ходячая.

Не рубишь? Не понимаешь английского совершенно? Объясняю ведь тебе, как белому человеку, на языке международного общения.

Моему другу вчера было плохо. Сегодня он не вышел к завтраку и не пришел на пляж. Так что не надо обращать внимания на эту табличку. Надо открыть дверь! Мой друг нуждается в помощи!

– Ноу, ноу, мисс, ноу!

Ох, болезная ты, твоя моя не понимающая.

Впрочем, ладно. Честно говоря, у меня, наверное, полностью отсутствуют педагогические способности. Дураков я никогда не учу, не воспитываю, не стремлюсь им доказать свою правоту. Если сорвусь, не смогу нажать на мысленный тормоз, то просто выпалю: «Ну и дурак!» А объяснять таким – напрасная трата времени. Тем более, как правило, всегда есть вариант получить желаемое, минуя напрягающую недалекую личность. Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет.

Вот и я обойдусь без помощи голосящей девицы. Легко!

Когда я шла с пляжа, то видела: балконная дверь в номер Дитриха открыта. Поселили нас, к счастью, на одном этаже, хотя и в противоположных концах здания, меня – ближе к морю, Дитриха – возле бассейна, близко к главному корпусу. Так что нет проблем – я попаду в его номер по коридору из балкончиков, буду переступать через символические решетки и по этой дорожке запросто доберусь до комнаты рыжего бюргера. А если меня кто за этим делом застукает – ну, попытаюсь объяснить, не все же, наверное, столь одарены в плане английского, как горничные этого отеля.

О’кей, белая пижамка, о’кей, болезнь Паркинсона. И уже, пожалуй, базедова болезнь тоже – вон как зыркалки на меня выпучила, сейчас из орбит вылезут. Ты меня убедила – перестану стучать в эту дверь. Все, бай-бай.

Я стряхиваю цепкие пальцы горничной с запястья, поворачиваюсь, чтобы припустить к своему номеру, и взгляд невольно цепляется за квадратик пластыря, лежащий на полу возле номера Дитриха.

Не узнать его невозможно! Такую «щедрую» повязку я запомню надолго! Турок, гламурный докторенок с розовым чемоданчиком, помощь Татьяне оказывал «по-богатому» – у нас бы даже студенты бились в истерике от хохота. Синяк у девушки на коленке – с кулак. А врач распечатывает такой малюсенький пакетик пластыря (детский, похоже) и зачем-то лепит его строго по центру ссадины, а вокруг «повязки» все синее синего! Короче, ермолка какая-то дурацкая на Танином колене вышла! Кто местных врачей учил, учил ли вообще хоть чему-то?! Разве только с розовым саквояжиком ходить умеют и безосновательно важничать…

Да уж, Татьяне, похоже, все неймется. Так и шастает к своему любовнику. Ее номер располагается этажом выше, так что случайно пройти по этому коридору она не могла. А ведь Лерик со Светусиком явно угадали причины летаргического сна Дитриха. После хорошего секса спится сладко! Пока мужа не было, Татьяна сумела распорядиться парой часов свободного времени. Наверное, с точки зрения справедливости, есть в этом какая-то сермяжная правда…

Ну вот, наконец, и мой номер. Переступаю через решетку на территорию онанирующего бюргера. Немца не видно, но не надо расслабляться. Быстро-быстро отсюда! Через следующую перегородку!

Ого, грабителям, вздумавшим повторить мой хадж, было бы где разгуляться.

Балконные двери настежь, шторы не задернуты, я невольно вижу на прикроватных тумбочках и столах всякую всячину – часы, украшения, мобильники, ноутбуки. Впрочем, гид Бора уверял, что воровство в здешних местах – явление чрезвычайно редкое. Только в Стамбуле случаются досадные для туристов инциденты. А здесь, в курортной зоне, все друг друга знают, и известие о том, что в семье вдруг случайно взращен вор, является чуть ли не поводом для разрыва родственных отношений. И это правильно, и…

Задумавшись, я уже почти проскочила мимо номера Дитриха. Потом притормозила, заметила натянутое на пластиковый стул полотенце с медведем, символом Берлина. Дитрих объяснял, что не пользуется отельными пляжными полотенцами, предпочитает свои, по соображениям гигиены. А я еще тогда ему возразила, что согласно этой логике ему следовало и постельное белье с собой притащить, если не доверяет местным прачечным и до ужаса боится микробов.

В общем, маяк приметный, возвращаюсь на пару шагов назад, бросаюсь к балконной двери, на секунду замираю, и…

На трупе надеты трусы.

Труп молодого мужчины правильного телосложения, удовлетворительного питания, длиной, думаю, около ста восьмидесяти пяти сантиметров. Кожные покровы бледные. Трупные пятна на задней и боковых поверхностях тела, сливные фиолетовые, не бледнеют при надавливании. Трупное окоченение хорошо выражено во всех мышцах. Голова без повреждений. Лицо синюшное. Глаза закрыты. Веки слегка отечные. На грудной клетке и животе – раз, два, три, четыре или пять? одна раздваивается… – ладно, решим, что все-таки четыре горизонтальные полосовидные ссадины, шириной, думаю, меньше половины сантиметра, а длиной…

Так!

Стоп!

Дура, совсем спятила! Что ты делаешь! Чем ты занимаешься? А что надо делать в таких ситуациях?!

Прекратив осматривать уже остывшее тело Дитриха и безучастно мыслить формулировками акта судебно-медицинской экспертизы, я бросилась к телефону, позвонила на рецепцию и объяснила: обнаружен труп, требуется вызов полиции. Менеджер испуганно уточнила: уверена ли я, что человек мертв, может, необходима всего лишь помощь врача?

– Никакие врачи ему уже не помогут, поздно, – пробормотала я по-русски и положила трубку. А потом присела на застеленную кровать и вздохнула.

Болит сердце, и виски сдавливает жаром. Давление, что ли? Да уж, тут от всего произошедшего и самой ласты склеить можно.

Дитрих, глупая твоя рыжая башка, что же с тобой случилось?..

Судя по состоянию тела, смерть наступила еще вчера, в десять-одиннадцать часов вечера.

Причины наступления смерти не очевидны. Нет следов травм тупыми или острыми предметами, нет огнестрела, нет признаков воздействия некоторых отравляющих веществ (хотя многие отравления не имеют визуальных проявлений, сложно выявляются при вскрытии и даже не всегда определяются на химии).

Убийство, скоропостижка? Сам или все-таки помогли?

Не знаю…

Поза, в которой я нашла тело, на первый взгляд не вызывает подозрений. Руки на грудной клетке в области сердца, голова откинута назад, спина чуть выгнута. При агонии так бывает. Приступ?.. Сердце?.. Но ведь сердечники возят с собой препараты, а возле тела ничего подобного не найдено. Бессимптомно такие заболевания не протекают, и обстоятельный немец при малейшем недомогании обратился бы к врачу, а тот назначил ему таблетки…

Потенциально конфликтная ситуация в последние дни явно назревала. Роман с Таней – не плод моего взревновавшего воображения, там за дверью пластырь с Таниной коленки валяется. Ее это пластырь – уверена, уголок приметно подвернут, турок, руки из задницы, даже приклеить ровно не смог…

Но в номере вроде бы порядок. Нет следов драки, мебель без повреждений.

Может, все-таки сердце прихватило? Но он вроде ни разу на сердечные боли не жаловался…

Посмотреть бы на его «химию». На вскрытии-то, скорее всего, картина не прояснится – полнокровие органов, отек легких и головного мозга, а в чем причина – точно не ясно. Анализы бы помогли…

Вопросы появляются один за другим.

Если гражданин Германии умирает в Турции – где вскрывают по местным порядкам?

А как расследование проводить? Те же Саша с Таней, главные мои подозреваемые, через неделю в Москву вернутся, да и остальной народ тоже разъедется. И как задерживать граждан иностранных государств следственным структурами Турции?

Нет, пожалуй, дохлый номер. Никто ничего не установит, никто ничего не докажет. Тут и ежику понятно: будут пытаться замять этот случай, никому не нужно в деле копаться, ни полиции, ни администрации отеля, ни тем более туристам.

Если все-таки вскрывать тело будут здесь – надо попробовать попасть в морг. Уровень врачей здесь – ниже плинтуса, интересно, какова компетентность турецких судмедэкспертов…

Потом мысли вдруг закончились.

Я просто смотрела на рыжие волосы Дитриха, светлые ресницы и заострившийся подбородок – и ни о чем не думала.

У меня много навыков обращения со смертью, я переполнена профессиональными рефлексами, сомнениями, подозрениями. Наверное, мне проще не впадать в панику, столкнувшись с оборванной жизнью. Но не испытывать боли и горького сочувствия при виде такого зрелища – невозможно…

Когда приехала полиция… Впрочем, множественное число – это я по привычке. В России в таких случаях на место обнаружения трупа являются следователь, криминалист и судмедэксперт, также приходят участковый и оперативники. Если что серьезное – может и начальство подтянуться. В общем, всегда полно народу. Здесь же – один как перст, лет двадцати пяти, симпатичный, счастливый, с любопытством на труп косится. Может, не видел никогда мертвецов? Может, он кого на помощь позовет-покличет? Старших товарищей, например?..

Однако непредставившийся полицейский, в форменных брюках и голубой рубашке с коротким рукавом, сделал совершенно не то, чего я от него ожидала.

На идеальном английском он произнес:

– Мисс, спасибо вам за помощь. Пожалуйста, оставьте сейчас эту комнату. Если у меня появятся к вам вопросы – я вас найду. Как ваше имя?

Да, я предполагала такой вариант, и в Турции бывают хаты с краю. Но, блин, хотя мы иногда цапались, Дитрих мертв, и поэтому я объясню все этому напряженному взгляду и скривленным губам недовольного мальчишки, по недоразумению одетого в полицейскую форму.

Мы с вами коллеги, и давайте я вам прямо сейчас расскажу все, что знаю, зачем откладывать. И, похоже, к Дитриху вчера приходили гости, на сердце он никогда не жаловался, а еще…

Не дослушав моего отчаянного бормотания, молодой мужчина схватил меня за локоть и аккуратно повел к двери.

– Спасибо вам, мисс, до свидания, хорошего отдыха.

И он вытолкал меня, сукин сын! Я едва успела выпросить его визитную карточку!

* * *

Наверное, полицейский оставил машину на парковке перед отелем. На самой территории ее не видно, и туристы пребывают в полном неведении относительно произошедшего: плавают, загорают, смывают соль под душем, едят гамбургеры и картофель фри в барах возле пляжа.

Все осталось, как прежде, – визг плещущихся в бассейне детей, темпераментная восточная музыка, лихорадочное метание официантов, готовящих к обеду террасу перед рестораном.

Со смертью все меняется лишь для одного человека.

А жизнь продолжается, всегда…

Я медленно иду по пальмовой аллее, удаляюсь в наиболее тихий уголок территории отеля, но при этом мысленно все еще остаюсь в номере Дитриха.

Что там сейчас происходит? Осмотр тела, составление протокола? Или здесь на такие мелочи, как осмотр места происшествия и допрос свидетелей, не размениваются?

Нет, приехавший полицейский определенно не внушает мне доверия. Даже наши дуболомы-следователи, которым все до фонаря, не отправили бы так восвояси свидетеля, не расспросив его об обстоятельствах обнаружения трупа! Похоже, тут уже схема накатанная. Смерть на курорте – несчастный случай. А если некие рыжие мисс попытаются рассказать хоть что-нибудь, допускающее иную трактовку произошедшего, – с ними надо как можно скорее распрощаться.

Почему я так взвинчена? Реакция на бесцеремонность здешнего мальчика в полицейской форме? Жалость, пылающий огонь мщения? Или что-то меня сильно беспокоит?.. Все-таки здесь очень странное место и очень странное общество. Дня не проходит без происшествия. И вот уже случилось непоправимое…

Думай, думай, думай…

Если не получается выбросить всю эту историю из головы – значит, что-то тебя в ней настораживает. Надо просто время для того, чтобы осознать, что именно вызывает подозрения…

Я опустилась на скамью, потуже затянула узел парео, обхватила руками колени и попыталась, абстрагируясь от эмоций, тезисно перечислить имеющиеся в распоряжении сведения.

Из более-менее конкретных фактов, пожалуй, можно выделить следующее:

– с Егором и Таней происходили происшествия, которые могли привести к трагическим последствиям. Точно нельзя сказать, были они стечением обстоятельств или результатом чьего-то злого умысла. Тот же мусорный бак, едва не проломивший мальчишке голову, мог просто отвалиться и рухнуть вниз. Если речь идет не о простом стечении обстоятельств, Татьяна явно покрывает таинственного пакостника – вряд ли она не разглядела, кто ее столкнул вниз с площадки;

– с кем-то из барышень (не со мной!) Дитрих явно крутил роман. Соответствующая эсэмэска сожрала немало моих нервных клеток, сам бюргер поцарапан в любовных схватках так, что смотреть больно. Скорее всего, бюргерскую страсть разожгла Татьяна – очень уж он за нее переживал;

– пластырь с Таниной коленки валялся возле номера Дитриха;

– смерть наступила в десять-одиннадцать часов вечера.

Последний пункт заставил меня вздрогнуть.

Я сняла с шеи пластиковый прозрачный шнурок, на котором болтался сотовый телефон, залезла в раздел эсэмэсок, и…

Мой сын Женька прислал мне эсэмэску с информацией о том, что Танюша безработная, в десять часов десять минут. В десять пятнадцать я уже стояла на пляже, ошалело созерцая страстную любовь Саши и Вероники. Судя по тому, что я увидела, процесс был в самом разгаре и далек от завершения. Что ж, по крайней мере, у двух людей есть алиби… А оно есть – потому что если смерть Дитриха носит насильственный характер, то речь идет об отравлении. Допустим, Саша, закончив приятное времяпрепровождение с Вероникой, возвращается к себе, не находит Таню, потом обнаруживает ее в номере Дитриха. Все сошлось бы в том случае, если бы Саша схватил нож и построгал бюргера в капусту. Но никаких представляющих угрозу для жизни ранений на теле немца нет. Так что, предполагая убийцу в Саше, приходится констатировать: времени у того было в обрез, и в этом цейтноте травануть бюргера он не мог. Да, все правильно! Или… Нет. Нет! Нельзя исключать и вот какой вариант. Яд был дан ранее, в обеденное время, например, до секса с Вероникой (еще один способ отомстить неверной Татьяне?). Ведь, приходя ко мне, Дитрих жаловался на плохое самочувствие. Он решил – пахлава, съеденная на экскурсии. А на самом деле это могло быть отравленное Сашей пиво, или еще какой-нибудь напиток, или еда, куда отец Егора щедро сыпанул яда. Получается, это могло произойти, когда я, опасаясь за состояние здоровья Тани, сидела возле ее постели. Вот только… Где же он его достал?! Опять полный бред: собираясь в отпуск, брать с собой отравляющее вещество, предполагая, что жена пустится во все тяжкие и возникнет желание травануть ее любовника?! Да и вообще: зачем убивать любовника?! Что это решает?! Как это способствует налаживанию нормальных отношений и профилактике измен?! Надо сходить, наконец, за шляпой – я точно перегрелась на солнце… И еще один момент: в кино какой-нибудь злобный злодей, сделав гадость любовнику жены, возможно, и сможет заниматься сексом, заводясь от мыслей об агонии обидчика. Для кинематографа такое органично. Но в реальной жизни я себе такой ситуации не представляю. Хотя… рассматривая нормальность или ненормальность поведения, мы думаем о психически адекватных людях. Ох, мне мой приятель, судебный психиатр Витя Новиков, порой такого понарассказывает, волосы дыбом…

Короче, дело ясное, что дело темное.

Плохой из меня Шерлок Холмс, как-то я вроде шевелю серыми клеточками, а все без толку.

– Привет, Наталия! Я вся сгорела, ужас просто. А ведь максимум полтора часа на солнце провела и кремом пользовалась, но вот, – подошедшая ко мне Ванесса, в красивом бело-голубом купальнике, повернулась спиной, – видите? Сначала ничего не чувствовалось. А потом я в море захожу, и…

Надо ее перебить, или я сойду с ума от этой беззаботности.

– Дитрих мертвый.

– Что, тоже сгорел? Это солнце, оно такое… – Внезапно ее черты каменеют. – Как мертвый? Что случилось?

Для роли следователя ей еще работать и работать. Ванесса слушает меня и, кажется, сама умирает, то бледнеет, то краснеет, потом вдруг как подкошенная падает рядом со мной на скамью.

– Ужас, ужас, – шепчет она побелевшими губами. – Бедная вы, представляю, так перепугаться. А вы врача вызвали? Может, он просто в обморок упал? Наташ, да он сознания лишился, вот и все. Перегрелся и упал… Впрочем, что это я, – она смотрит мне в глаза и быстро отводит взгляд, но я успеваю там заметить крутящийся смерч ужаса, – вы же профессионал, я помню, вы рассказывали. Вам ли обморок от смерти не отличить… Как жалко немца… Я вам очень сочувствую! Ужасно – наверное, у вас только начались серьезные отношения, и тут такое… А вы знаете, Дитрих вчера с Сергеями нашими подрался. Они, кажется, его стукнули. Представляю, как им будет стыдно… Я за обедом это видела. Похоже, они первые к Дитриху стали цепляться. А сами еще не пьяные были, трезвые как стеклышко. И даже вина не пили. Официант им хотел в бокал налить, а они отказались, сообщили, что воду будут пить, так как у них скоро встреча какая-то важная…

Слова Ванессы отдаются в висках набатом.

Толстый и Лысый, Сергеи, полный комплект, полное стремление вести трезвый образ жизни, а потом такой же полный провал всех планов, полный финиш, полная Ниагара тошниловки. Да, точно – мне ведь Сергей-Толстый накануне и говорил, что вынужден будет еще раз слетать в Москву по делам. И вот – ребята сорвались. Это может случиться просто потому, что они алкоголики. С таким контингентом – обычное дело, держатся, терпят, а потом как с цепи срываются. Или, или… Или они хотели о чем-то быстро забыть, хотели напиться до беспамятства? Надо срочно выяснить, почему они чуть не подрались с Дитрихом. Что-то не поделили? Решили продолжить выяснение отношений и это плохо закончилось?

От размышлений меня отвлекает звонкий собачий лай. Оглядываюсь по сторонам и невольно расплываюсь в улыбке.

Скотчтерьер! Такая волосатая черная растрепанная щетка на коротеньких ножках. Хвост торчком, и бегает, бегает по клумбам, нос уже перепачкан в земле. Ну, конечно, мы же охотники, гены предков дают о себе знать. Охотиться здесь не на кого, но для пса это не повод расслабляться. Такая деловая колбаса, энергичный, огонь! И хозяйка у него – оборачиваюсь – очень даже симпатичная, немка с короткой стрижкой и приветливой улыбкой.

Тоска по моим псинкам нахлынула так остро и болезненно, что я всерьез размышляю над тем, а не изловить ли мне скотчика и слегка его потискать? Конечно, это не дело, когда чужой человек собаку гладит, но как же мне хочется полохматить шерсть хоть какого-нибудь песика, как же я тоскую по Лайме и Босяку…

– Не знала, что в отелях разрешают держать собак, – пробормотала Ванесса и зацокала языком: – Хороший песик, иди к нам.

– Почему бы и нет. Если собака небольшая по размеру, взрослая и не имеет привычки грызть мебель, то ущерба от нее никакого. И потом, видите, у немки в руках пакет и совок. За границей хозяева всегда убирают за своими питомцами.

Я рассуждаю, а Ванесса, опустившись на корточки, щелкает пальцами, подзывает пса.

Все, летит, смешно перекатывается на коротеньких лапках.

– Гав! Гав-гав-гав!

Я всегда готов к знакомству, и хочу играть, и вот какая у меня есть классная игрушечка, сжата в зубах, забирайте!

Немка что-то нам объясняет, я по-английски хвалю ее песика, а Ванесса уже опередила меня, дорвалась, гладит черную лохмусечку.

– Иди ко мне, хороший, хороший!

Коварный предатель! И вот уже удрал от Ванессы, ко мне прикатился. Любишь общаться? Молодец! Морда моя, усатая-бородатая. Ты рад, ты рад всем, кто тебя зовет?!

Конечно, он не может не ответить:

– Гав! Гав-гав!

Из пасти собаки со звоном что-то падает.

Я думала – это игрушка. Или кусочек ветки – пес цапнул какой-то небольшой предмет перед тем, как помчаться на зов актрисы. Однако это, это…

Это все меняет.

И многое объясняет.

Дитриха убили.

Теперь никаких сомнений в этом у меня уже нет…

* * *

Не знаю, удобно или нет планировать преступления в отелях. Наверное, в таких, не очень-то шикарных, как наш, преступнику действовать вольготно. Обеспечение безопасности – нулевое. Камеры видеонаблюдения здесь, похоже, изначально не предусматривались. На входе нет даже привычного металлодетектора! Охраны тоже, думаю, не имеется – бродя ночью по территории, не видела никого, хотя бы мало-мальски приглядывающего за порядком. Толпы туристов, конечно, бурлят-кипят повсюду. Однако никому ни до кого особо нет дела, все озабочены своими проблемами: поиском партнера, присмотром за детьми, солнечными ожогами, шопингом или банальным перевариванием ужина. Потеряться и раствориться в равнодушной галдящей толпе – проще простого.

Но!

Вот что делать в таких местах плохо – так это избавляться от улик.

В мусорное ведро в номере не зашвырнешь, в унитаз не смоешь. В море выбрасывать тоже рискованно – может волной прибить к берегу. Урны отпадают – уж про то, что в их содержимом копаются, благодаря криминальным сериалам знают даже маленькие дети.

И вот… куда, куда?..

Было бы лучше, если бы преступник избавился от этой вещи в городе. Всех дел-то – дождаться долмуш, доехать до центра, уж там точно никто не найдет.

Но… похоже, он или не смог отлучиться, или старательно где-то светился, привлекая к себе внимание и обеспечивая алиби…

А от улики он решил избавиться просто. Закопал на клумбе. И был уверен – никто ничего не заподозрит. Только вот все предугадать невозможно.

Ну не повезло, так совпало – в отель притащили собаку. Да не просто декоративную игрушечку, высовывающую дрожащую мордочку из дамской сумки, а ту, которая порыскать по окрестностям любит и в земле поковыряться.

И вот – я посмотрела на стоящий передо мной металлический флакон от препарата, чуть сплюснутый, со следами острых зубов скотчика – тайное стало явным.

Он не дурак, убийца Дитриха. Нет, он очень даже умный человек и все рассчитал правильно. Если бы не этот флакон, если бы не мои подозрения, то никто никогда бы не стал проводить специальное химическое исследование. В России бы точно не стали. Да и за границей, подозреваю, аналогично. У нас на судебной химии чего только не ищут – производные барбитуратовой кислоты, имизин, атропин, димедрол, морфин, кодеин, стрихнин, эфедрин и еще целую кучу всякой всячины. А вот это вещество, содержащееся в отпускаемом без рецептов препарате-стимуляторе, на химии просто никогда не определяют. Не входит эта кислота в перечень того, что в обязательном порядке ищет химик в забранных у трупа моче, желчи, а также в стенке желудка, тонкой кишке, печени и почках. Не препарат – голубая мечта преступника. Таблеточки махонькие, без вкуса-запаха, в воде растворяются. Две щепотки их в любом напитке намешаешь – и все, летальный исход. Нет, эксперт понимает – отравление, еще на вскрытии все симптомы налицо: отек легких, отек-набухание головного мозга, периваскулярные кровоизлияния в ткани головного мозга, полнокровие внутренних органов, жидкое состояние крови. Понятно – траванули. Но вот чем траванули – точно сказать невозможно, на химии ничего не «поймано», и в акте используется формулировка «смерть от отравления неустановленным ядом». В последнее время такие случаи в практике судебных медиков участились. Методом проб и ошибок, ценой многих человеческих жизней и, возможно, неустановленных, оставшихся на свободе преступников мы, наконец, выяснили: превышение дозировки безобидного тонизирующего стимулятора, продающегося в аптеках без рецепта, может стать опасным орудием в руках злоумышленника. На форуме судебных медиков эта ситуация периодически обсуждается, вопрос болезненный, очень актуальный. Из бюро судмедэкспертизы многих регионов в Минздрав направлялись соответствующие документы, с описанием конкретных случаев, с копиями актов. Было бы хорошо добиться если не изъятия этого лекарства из продажи, то хотя бы рецептурного отпуска. Но… Нет, я понимаю, что там произошло, в кабинетах, заваленных нашими отчаянными письмами, прокурорскими запросами. Представитель компании-производителя стимулятора вручил чинуше из Минздрава конвертик с толстой стопкой вечнозеленых купюр – и дело в шляпе. Естественно, рецептурный отпуск снизит объемы продаж.

И вот – новая жертва передозировки безобиднейшего в разумных пределах стимулятора.

Рассматриваю чуть погрызенный флакон.

Надписи яркие, на русском языке, дата изготовления свежайшая – конец апреля 2009 года.

Да, все сходится.

Конечно, мы – не первые россияне, которые отдыхают в этом облюбованном преимущественно немцами отеле. Кто-то уже в этом сезоне, наверное, приезжал и до нас. Кто-то, возможно, даже пользовался таким стимулятором, его часто назначают при пониженном давлении, только вряд ли предупреждают, что передозировка вызывает сердечные нарушения, вплоть до фибрилляции желудочков и остановки сердца. Но вот тщательно закапывать пустой флакон, не используемый со злым умыслом, под пальмой… В такие совпадения я не верю. Тот, у кого совесть чиста, просто выбросил бы упаковку в мусорное ведро в своем номере.

Все сходится. То есть почти все. Ясно, что Дитрих убит. Ясно, когда убит, – смерть его наступила между десятью и одиннадцатью вечера, однако убойную дозу стимулятора он принял намного раньше. Когда именно – установить сложно, никто ведь не проводил клинических исследований на эту тему. Очевидно лишь, что смерть наступает не мгновенно, у потенциального покойника еще есть время прибегнуть к помощи врачей – но разве мы каждый раз, когда в животе крутит, бежим делать промывание желудка?.. Могу предполагать, что яд Дитрих принял в обеденное время, но когда именно, сказать сложно, и это, конечно, облегчает жизнь убийце. У него нет алиби, но разве оно требуется, когда точное время совершения преступления установить сложно?.. Не знаю, кто мог совершить такое чудовищное убийство, теряюсь в догадках. Ищи, кому выгодно, советуют в таких случаях. Но я же не телепат! И откровенно запуталась в бурных страстях, испепеляющих русских туристов даже сильнее турецкого солнца…

Едва только мне удалось, ничем не выдав своего удивления, ловко спрятать флакон из-под стимулятора в кулаке (только скотчик обиженно гавкал, требуя вернуть его законно отрытую добычу), я попрощалась с девушками и помчалась к номеру Дитриха. Мне казалось: полицейский все еще там, ведь осмотр любого места происшествия – это часа три как минимум, а скорее всего, и все пять-шесть. Дверь знакомой комнаты оказалась широко распахнутой, тела и вещей убитого немца уже не было и в помине. А уже знакомая мне белая пижамка, болезнь базедова-Паркинсона, ноу инглиш, с высунутым от усердия языком, пылесосила ковровое покрытие. Общаться с ней, судя по предыдущему опыту, было делом абсолютно бессмысленным. Отойдя от двери, я взяла сотовый телефон и визитку, фактически выпрошенную у полицейского, быстро набрала его номер мобильного.

– Я вас не понимаю, мисс, – жизнерадостно отозвался паскудник, выдавая себя своим восторгом.

Все он прекрасно понял – и кто звонит, и по какому вопросу. Вот только желания меня выслушать у него как не было, так и нет.

Как же все-таки они до обидного похожи – наши равнодушные милиционеры и турецкие пофигисты-полицейские! Вот случись что – никогда у них не найдешь поддержки. Да что и говорить, единственное, что могут, – это послать подальше. Послать даже меня, коллегу. Что же тогда о простых людях говорить? Где им правду и защиту искать?..

Впрочем, где наша не пропадала, никогда не сдавайся – я набрала указанный в визитке рабочий номер и попыталась объяснить ситуацию обладателю низкого нервного голоса. Тот плохо понимал по-английски и все повторял, что сотрудник полиции в отель «Long Beach» уже поехал.

Вот ведь сукин сын, ну гаденыш!

Похоже, малый своего не упускает! На работе говорит, что выехал на место происшествия, а сам быстро тяп-ляп все якобы осмотрел и ходу, наверное, к девке на очередное свидание!

Расстроенная, злая до невозможности, я позвонила на рецепцию, нажаловалась менеджеру, что у меня есть новая информация по поводу смерти Дитриха, и никто не хочет меня слушать, и я требую приезда полиции. Девушка обещала перезвонить, но…

Вот я уже битый час сижу в номере, задыхаюсь от запаха жарящейся внизу к обеду рыбы, верчу в руках злополучный флакон. И совершенно не знаю, что мне делать.

Обратиться в российское посольство? В немецкое? Да нет в Кушадасах никаких посольств, они, наверное, располагаются в Стамбуле или Анкаре, а в многочисленных курортных городках посольств не наоткрываешь. Перед тем как отправиться в Эфес, нас провозили по Кушадасам, с трех-пятиэтажными белыми домами, огороженными заборчиками коттеджами, лавочками и кафе. И я еще тогда подумала, что здесь нет даже зданий, похожих на банки! Привычная административная нашему глазу офисная инфраструктура полностью отсутствует. Какие посольства, это территория морских волн, бикини, роскошных цветов, дешевых сувениров, свежих фруктов и приторно-сладкого яблочного чая…

И что мне теперь делать? Что же делать?..

* * *

Дайте мне еще пару пар глаз! Очень нужно. Пытаюсь наблюдать за поведением собравшихся за столом людей – едят, не едят, пьют или нет? – и понимаю, что ничего у меня не получается. Русских туристов слишком много, реакцию каждого не отследить…

Если смотрю на них – не могу говорить. В смысле, я продолжаю что-то произносить, однако при этом чувствую, что фальшивлю, халтурю, вру недостаточно эмоционально и правдоподобно. Тогда я перевожу взгляд вверх, там чуть колышется на ветру тент, натянутый над террасой возле ресторана. Или смотрю на море, безмятежно синее, пойманное в мелкую сеть солнечных лучей. И тогда собственный монолог набирает силы и мощи.

Итак, продолжаю:

– Конечно, за границей постоянно к нам такое отношение – русские крайние. Как деньги тратить – так приезжайте, всегда пожалуйста, мы вам рады. Только во всем этом нет ни капли искренности! На самом деле нас не просто не любят, нас ненавидят. И как только что-то происходит, трагическое или непонятное, – русские всегда и во всем виноваты, один ответ. Никого не интересует, что на самом деле произошло. Плевать они на все хотели, когда русская мафия под рукой! Мне все сразу стало ясно, когда я увидела этого мальца-полицейского. Молодой, ветер в голове. Для таких жизнь – как компьютерная игра. Ну, или, в крайнем случае – как боевик. Полицейский явно насмотрелся тупых американских фильмов про русскую мафию. И еще даже не приехал на место происшествия, – но уже сразу понял – в смерти Дитриха виновен кто-то из нас. Это он мне сам так сказал, молокосос! Представляете, какая наглость! Спасибо что хоть меня, судмедэксперта, профессионала, из числа подозреваемых исключил. Несмотря на то, что я тоже русская. С его стороны – это он мне прямо в лицо выпалил – проявлять такое доверие, конечно, не очень осмотрительно, но есть же корпоративная солидарность… Убила бы его! Вот объясните мне, как так можно! Это же национализм в чистом виде!

– Может, ему морду набить? – перебил меня Сергей-Толстый, обводя присутствующих уже более-менее осмысленным взглядом. Почесав ногтями заросшие щетиной щеки, мужчина икнул и продолжил: – Мужики, ну точно, давайте соберемся и репу ему начистим! Может, у него тогда соображалка включится? Я ж не за себя – за Россию-матушку! Родину в обиду, мужики, давать нельзя. Разделаем его под орех и скажем – да пошел ты со своим берегом турецким куда подальше. А?

Сергей-Лысый жадно опустошил стакан воды, пожал плечами, шевельнул губами, но не произнес ни звука. Однако мимикой и жестикуляцией дал знать: поддерживает, полностью солидарен! Похоже, муки абстинентного синдрома терзали Лысого пожестче, чем коллегу по толщине, пьянству и мордобою. Под правым глазом у него красовался сине-фиолетовый синяк, и вкупе с лысым черепом внешность Сергея идеально подходила для фильма про чисто конкретных правильных пацанов.

Вероника Яковлева, в воздушно-оранжевом сарафанчике, негодующе сверкнула персидскими глазами:

– У вас, ребята, один способ выяснения отношений. Неандертальский – дубину взять, всем вломить! Успокойтесь, протрезвейте и ведите себя прилично. Поверьте, это лучший способ повысить репутацию России-матушки!.. Знаете, Наталия, честно говоря, я не поняла, зачем вы нам предложили собраться и к чему все это теперь говорите. Да, очень жаль, что симпатичный герр Дитрих мертв. Если его действительно убили – это просто кошмар, ужас, катастрофа. Мне безумно жалко, искренне сочувствую. Такой молодой, симпатичный, в отпуск приехал – и так все нелепо получилось. Соболезную… Но я не понимаю, какое нам дело до подозрений в наш адрес этого молоденького полицейского?! Ведь мы же не виноваты! Ну, какие из нас убийцы, подумайте сами! Мне кажется, русские туристы, которые здесь отдыхают, – люди разные, не у всех идеальные манеры… Да-да, Сергеи, я именно вас имею в виду. Думайте обо мне, что хотите, но я выскажусь: утренняя сцена на пляже была отвратительна! Но тем не менее преступников среди нас нет, это очевидно. И пусть здесь Турция. Турция – европейская страна, не Советский Союз тридцать седьмого года, когда безо всяких оснований ни в чем не повинного человека в тюрьму бросали. Конечно, туркам еще далеко до соблюдения прав человека так, как это принято в странах старой Европы. Но по крайней мере турки декларируют, что живут в правовом государстве. И потом, мы – граждане России. По какому праву нас будут задерживать?

– Про права таким же лохам, как ты, в тюряге расскажешь. И про свою невиновность. Вот там тебя послушают, согласятся, пожалеют. Сопли вытрут, сигарету дадут. Только на фиг оно все надо, когда небо в клеточку, – мрачно заметила Лерик, рефлекторно сканируя хищным взглядом подходящих к столу с закусками мужчин. – Давай, Наталия, дальше речь двигай. Надо же, никогда бы не подумала, что ты мертвяков режешь. Бедненькая. Вот не повезло тебе! Бывает, оказывается, работка похуже, чем хаты чужие драить.

Светусик тоже расчувствовалась:

– Натусик, кидай ты свою работу. Лерик правду говорит, нечего тебе в печенках мертвяков шариться. Айда к нам, мы тебя своему делу мигом научим, там ничего сложного нету. Квартиру втроем за час насобачимся драить, бабки будем лупить только так. В следующем году в отель пять звезд отдыхать приедем, не меньше! А че, плохо? Натусик, ты подумай!

Они меня сбивают с мысли – своим участием и непосредственностью. В словах Светусика столько искреннего сочувствия, что я невольно улыбаюсь, хочу по-матерински обнять девушек, поделиться с ними своим жизненным опытом, посоветовать прекратить атаковать мужчин – вот тогда все придет, любовь, счастье, радость… И эта лирика теплой волной смывает с таким трудом созданное нервно-испуганное настроение. Чувствую, что не выхожу – со свистом вылетаю из своей роли.

Нет, так не годится.

Соберись, соберись же.

Как там делают политики, когда пудрят мозг электорату? Руку к груди? Прикладываю. Сурово сдвигаю брови, прикусываю губу. Все очень трагично, страшно, серьезно, опасно…

– Понимаете, по законам, думаю, любой страны можно задерживать даже иностранного гражданина. Не арестовывать, конечно, а задерживать. Не знаю, какие здесь процессуальные нормы. Но какими бы они ни были, пусть даже ненадолго, хотя бы на полдня в участок выдернут – разве вам хочется портить себе отпуск?! Сидеть в «обезьяннике», а не на пляже?! А полицейский не сомневается – виноват кто-то из нас. Честно говоря, я с ним согласна в том плане, что Дитриха убили.

Ванесса вскидывает бровь. Вся внимание. Уже успокоилась? Опять готовится к роли следователя? Но ведь сейчас не время и не место…

– Понимаете, его действительно убили… В последнее время у нас в Москве было несколько случаев совершения аналогичных преступлений. Есть препарат, который продается во всех аптеках без рецептов. Тонизирующий стимулятор, вроде витаминов. Но его передозировка приводит к летальному исходу.

– А может, Дитрих случайно этих витаминов принял больше, чем надо? – интересуется Ванесса, нервно двигая по столику запотевшим стаканом с минеральной водой. – Кстати, лично я всегда подозревала, что всякая химия в ярких коробочках вредна. Я ничего такого никогда не принимала и уж тем более с собой сюда не везла! Нет ничего хорошего ни в витаминах, ни в добавках. И прививки тоже деткам без надобности. Не надо организм приучать к халяве, он сам должен справляться. Вот и пожалуйста, подтверждение правоты этой теории! Немец умер от каких-то там витаминов!

Мягко возражаю актрисе:

– Ванесса, смерть наступает в случае очень большой передозировки. Вот если всю упаковку принять – тогда человек умирает. Ну кто махом весь флакон витаминов съедает! Так и от колбасы можно окочуриться – трескать, пока желудок не разорвется или сердце не сядет. Все яд и все лекарство – слышала такую фразу? Дитриха убили, именно убили, это не смерть по неосторожности, понимаешь? Хладнокровно спланированное убийство! А отрицать достижения медицины глупо!

– Надо репу начистить, – мрачно перебивает меня Сергей-Толстый. – Все этим туркам не нравится! Наташа, вот скажи, че полицейский к нашим российским витаминам приколупался?! Дались ему именно наши лекарства! Самый умный выискался! Нормальные у нас витамины, я принимаю. Да, ем горстями, и никаких проблем, работаю круглыми сутками, девок как автогеном…

– Сергей! – взвивается Таня, выразительно поглядывая на с любопытством слушающего разговор Егора.

Мальчишка, почувствовав себя в центре внимания, сразу же принимает рассеянный вид, берет вилку и начинает вяло ковырять бисквит. Похоже, он прекрасно понимает, о чем идет речь!

– Вообще не надо бы, конечно, мальчику про все эти происшествия знать, – едва слышно бормочет Саша, делая глоток пива. Мужчина выглядит изможденным: бледное лицо, синяки под глазами. А его партнерша свежа, как майская роза. А ведь вместе на пляже всю ночь обнимались. Маскируются, кстати, отлично: друг на друга не обращают ровным счетом никакого внимания. – Но как его одного оставишь! Он же пол-отеля за пять минут разнесет. – Саша с любопытством поворачивается ко мне: – А Сергей прав. Почему турок решил, что именно нашими витаминами отравили Дитриха? Убийца обронил возле трупа инструкцию от таблеток? А визитку он свою случаем не оставил?

Этот вопрос я предвидела. Как хорошо, что среди присутствующих нет медиков.

– Стимулятор, от которого умер Дитрих, выпускается и продается только в России. И еще у этого лекарства есть приметная особенность. В случае передозировки через три-четыре часа после смерти язык становится неестественно малиновым. Так бывает только в случае принятия именного этого стимулятора. Понимаете?

Глядя на собеседников, я убеждаюсь, что ложь насчет малинового языка удалась.

На лице Андрея Яковлева появляется брезгливое выражение. Он хлебнул томатного сока – и чуть не подавился, теперь ему явно хочется сплюнуть, но он, морщась, мужественно пытается проглотить жидкость…

Конечно, такие разговоры лучше вести не в ресторане, не после обеда.

Но народ мог разойтись.

И… кто-то из них убийца…

Опять продолжаю. Опять и снова:

– В общем, турок в курсе всех судебно-медицинских подробностей. В России сейчас много шума на эту тему, скандал набирает обороты. А он – молодой, дитя Интернета, поэтому знает суть дела и подробности. Но вот его дальнейшие выводы меня повергли в шок! Он решил – если препарат российский, то убийца тоже россиянин. Эти таблетки продаются в металлической упаковке. И вот что считает парень-полицейский. Отравив Дитриха, убийца должен был как-то избавиться от флакона. В номере не выбросишь. Урны на территории отеля не подходят. В море – а если волной вынесет на берег? И тогда этот идиот не придумал ничего другого, как следующая душераздирающая версия. Убийца якобы спрятал флакон. Ну, в пальму засунул, между ветвями сосны, в клумбу закопал. Короче, неизвестно где, но спрятал на территории нашего отеля. В номере оставлять побоялся: а вдруг обыск или горничная случайно обнаружит? Поэтому спрятал где-то снаружи, в парке или на пляже.

– Послушайте, но полицейский, – Андрей Яковлев окинул всех присутствующих таким изумленным взглядом, как будто бы видел их впервые, – он прав! Все логично. И это значит…

– Андрей, это значит, что полицейский – дурак. А вы явно увлекаетесь романами Агаты Кристи!

Как солнце выглянуло из-за тучи – он смущенно улыбнулся:

– Есть немного.

– Границы сейчас открыты. В отеле отдыхают в основном немцы, а именно с Германией у нас огромный товарооборот и самые тесные экономические контакты. Да половина бюргеров, которые здесь остановились, больше городов России объехали, чем мы с вами. И купить несчастный стимулятор, продающийся в любой аптеке без рецепта, могли многие. И меня в этой ситуации просто возмущает, что подозрение падает на моих соотечественников! Знаете, «калашникова» и пистолет Макарова тоже придумали в России! И что? Все негодяи, которые ими пользуются, обязательно русские? Ну, не знаю, народ… Мне на самом деле очень неприятно, что турок изначально в любом русском преступника видит!

А потом я излагаю самую главную часть, ради которой и пришлось битый час растекаться мыслью по древу.

Итак, коварный полицейский уехал в офис и через пару часов вернется с собакой. Специально обученной умной страшной собакой. Которая по запаху найдет флакон на территории отеля. А потом приведет прямо к убийце. Ведь он же касался пузырька со стимулятором. И даже если преступник оказался предусмотрительным и стер свои отпечатки пальцев, запах с предмета удалить невозможно. Так что умная полицейская собака приведет турка прямо к номеру преступника. Конечно, показания пса к делу не пришьешь – но это и не потребуется. Современные методики судебно-химических исследований позволяют идентифицировать запах человека по любой поверхности, к которой он прикасался.

Конечно, я вру от первого до последнего слова. Никакого умного полицейского, никакой собаки. На самом деле мне так и не удалось связаться с полицией. Образец запаха человека, конечно же, можно получить не с каждого предмета. Иначе, думаю, МВД создало бы полную базу данных. А что, удобно – убийца к невинно убиенному прикоснулся, проверить, есть пульс или нет, – и метка оставлена, а дальше дело техники, сравнение образцов…

Впрочем, я могу себе позволить любые фантазии на судебно-медицинские темы. Здесь нет никого, кто разбирался бы в криминалистических тонкостях и мог бы достойно оппонировать или уличить меня во лжи.

Но здесь есть убийца…

Внезапно Егор оживляется:

– Наташа, Наташа, у меня идея! Я видел здесь собаку, такую черную! Не волнуйся, с хозяйкой я сам договорюсь – она разрешит. Давай сами найдем убийцу, зачем кого-то ждать!

За столом раздается дружный смех, и мальчик обиженно умолкает. Хмурит светлые бровки:

– Мои устремления никогда не находят поддержки. Отнюдь…

Ну дети, ну Егор номера выкидывает! Где они всего этого набираются?! Где сегодня можно услышать слово «отнюдь»?!

Впрочем, отвлекаюсь.

Надо сосредоточиться…

– Честно говоря, мне кажется, что все намерения полицейского найти преступника не увенчаются успехом. Я уверена, что Дитриха, скорее всего, отправил на тот свет кто-то из бюргеров, отдыхающих в отеле. И уж конечно, немец-убийца, который во время командировки в Россию купил этот злосчастный препарат, ни в какое дупло пузырек не засовывал. Он или в свои вещи его закопал – ну кто здесь будет проверять багаж каждого туриста, смешно, тут сотни отдыхающих! Или поехал в Кушадасы и там выбросил улику, подальше, и никаких свидетелей. А еще он мог сразу уже выехать из отеля! Ведь каждый день здесь настоящий круговорот: кто-то приезжает, кто-то уезжает. В любое время в коридор выйди – обязательно встретишь туриста с чемоданами… Но я все-таки решила, что надо вас всех поставить в известность. Пацан в полицейской форме – настоящий псих. Он может вас пугать, предъявлять вам обвинения, обманывать. Помните, что вы имеете право не отвечать на его вопросы, не свидетельствовать друг против друга и требовать, чтобы допрос проводился в присутствии адвоката. Также обязательно настаивайте на приглашении переводчика. Я заметила, что почти все мы говорим по-английски, но, поверьте, дача показаний – это серьезное, ответственное мероприятие, и не надо отказываться от помощи профессионалов.

Вот и все.

Спектакль «заботливый судмедэксперт спасает соотечественников» завершен.

Теперь мне надо как можно быстрее вернуться в свой номер, прильнуть к окну и ждать.

Та самая пальма, возле которой шустрый скотчик выкопал флакон, отлично видна из окна моего номера…

* * *

Это сговор.

Они все возле нее шастают.

Медом там, что ли, намазано?!

Я сейчас с ума сойду от напряжения, у меня уже руки дрожат!

Впрочем, дело, наверное, не в пальме. Хотя она чудо как хороша – с кругленьким мохнатым стволом-пузиком, растопыренными зелеными ветками, выстреливающей из них кистью ярко-желтых цветов. Но не полюбоваться дивным растением сюда приходят, нет. Окружающая красота скорее притягивает не веселых паломников, а печальных отшельников.

Мой номер расположен почти в торце корпуса. К этой части здания ведет широкая, выложенная ровной серой плиткой дорожка, упирающаяся в резную беседку-башенку. Оттуда открывается чудесный, не испорченный цивилизацией вид на море. Горы, сосны, волны. Солнце, облака. Иногда – контуры кораблей вдалеке. Очень естественный кусочек природы. Глядя на него, сложно поверить, что в двухстах метрах отсюда кипит яркая пляжно-курортная жизнь.

Смерть требует времени, осмысления; так или иначе она выбивает из колеи. Похоже, многим после всего услышанного просто хочется уединиться, побыть вдали от шума и суеты, мысленно попрощаться с малознакомым, но таким обаятельным Дитрихом. Безусловно, лучше места для этого, чем возле роковой пальмы, не найти.

Сначала мимо растения продефилировал комплект слегка пошатывающихся Сергеев. Еще я видела прогуливающуюся Ванессу: рассеянная, задумчивая, она долго смотрела на море и грызла ногти. Спохватываясь, закладывала руки за спину – но уже через секунду палец снова оказывался во рту. Бедняжка, думаю, она теперь очень сожалеет, что избрала Дитриха объектом своих безобидных шуток. Кто же знал, что все выйдет так трагично… Только актриса ушла, буквально через пять минут Саша с Егором разместились на скамье возле подпорченной скотчтерьером клумбы. Они сидели, о чем-то разговаривали, Саша выкурил несколько сигарет, абсолютно не беспокоясь о том, что отравляет никотином не только себя, но и ребенка. Потом Егор стал бегать по газону, то приближаясь к тому самому растению, то отдаляясь от него.

У меня внутри все зазвенело.

Неужели все-таки Саша?! Вот так глупо, из-за измены жены, а ведь сам тот еще ходок?!. Как ловко он все придумал с Егором. Сейчас попросит мальчика достать флакон, а если вдруг кто-то станет свидетелем этого зрелища, объяснения сочинить легко. Ребенок играл, возился в земле, что-то нашел. Какой спрос с малыша…

Похоже, внизу начались прятки. Вижу, как Саша отворачивается, закрывает глаза ладонью. Егорка мчится к пальме, садится на корточки, сжимается в комочек. Коротко стриженные светловолосые головы отца и сына сверху напоминают белые пушистые мячи, один чуть больше, второй меньше.

Егор просто прячется или что-то уже пытается выкопать? Он сжался, подался вперед, и… и я не вижу его ручек, вообще не могу понять, что мальчишка делает – ковыряется в клумбе, просто обхватил себя ладошками за колени?..

Вдруг в дверь номера постучали, и я невольно вздрогнула.

Вот этот вариант не предусматривался, как-то я даже не предполагала, что меня могут отвлечь.

Впрочем, кто сказал, что обязательно нужно открывать?

Очень жаль, но никого нет дома!

Не прекращается стук.

Две минуты, три, уже и пять.

Бам-бам-бам-бам-бам!

И снова…

– Наталия, откройте! Я знаю, что вы в номере, я за вами следила!

Невероятно: Танин голос. Похоже, я недооценивала эту семью. Как быстро они соображают и еще быстрее действуют!

– Наталия, я вас прошу! Умоляю! Пожалуйста! Мне это очень важно!

Грамотные ребята. Все между собой обсудили. Саша признался жене в совершении убийства. Покаялся, что взял грех на душу, погорячился в порыве эмоций. Дитриха не вернуть, в тюрьму же, понятное дело, не хочется. Таня, наверное, подумала и решила – сначала надо помочь мужу выпутаться, а уже потом разбираться, как жить дальше. Отличный план: она меня отвлекает, он быстро извлекает из земли проклятую упаковку…

– Наталия! Наталия! Наталия!!!

Собственное имя, кажется, впервые в жизни кажется мне невероятно противным. Или это голос у Татьяны такой гадкий, мерзкий?…

Бам-бам-бам-бам!

Ну все, достала!

Спрыгиваю с подоконника и иду открывать. Иначе девица в конце концов просто вынесет мне дверь!

– Наталия?! – Тайфун мигом врывается в мою комнату, заполняет номер запахом свежей туалетной воды и пулеметными очередями вопросов: – А почему вы так долго не открывали? В душе вода не шумела, я прислушивалась! Наверное, вы спали? С вами все в порядке?

– Вы пришли, чтобы обсудить мое состояние здоровья? Спасибо, не дождетесь. Цвету и пахну. Что-нибудь еще?

Внутри меня словно работает метроном. Я чувствую пульс каждого мгновения. Мне хочется помчаться к окну – и одновременно растет отчаянное понимание: поздно, самое интересное я уже пропустила. Да пары секунд достаточно для того, чтобы извлечь проклятый пузырек! Какая же досада, сверху оказался не такой хороший обзор, как я предполагала… Да еще и эта красавица, явилась – не запылилась, как же ловко меня одурачила эта семейка…

Таня проходит в номер, опускается в кресло, натягивает на острые колени подол белого сарафана и устало произносит:

– Наталия, помогите мне, пожалуйста. Идти мне больше некуда, обратиться – не к кому. А ситуация такая сложная! Ума не приложу, как поступить. И вот я сегодня послушала вас за обедом и решила – вы имеете отношение к милиции…

Меня невольно передернуло:

– Слава богу, я не имею никакого отношения к милиции! Я врач, судебный медик.

– Пусть так. Я в этом ничего не понимаю. Но все равно, вы так грамотно обо всем рассказали. Ну, про смерть Дитриха, подозрения полицейского. Вы явно разбираетесь в таких вещах. Если бы вы только согласились мне помочь! Очень надо, и я в такой растерянности…

Сколько можно лохматить бабушку! Что ж она ходит вокруг да около?! Перебиваю запинающуюся девушку:

– В чем суть проблемы?

Она оживляется:

– Понимаете, вчера вечером случилось еще одно происшествие. Конечно, со смертью бедного немца его и сравнивать нельзя. Очень сочувствую Дитриху и вам тоже: я заметила, вы подружились. А нас, Наталия, фактически обокрали. Представляете?! Казалось бы: не самый плохой отель, нормальные люди отдыхают, а на деле… Я надеюсь, что вы мне поможете. Не знаю, как быть. Полицейским на эту тему Саша даже заикаться запретил. Все дело в исчезнувшем предмете. Мы завладели им незаконно, изначально повели себя неправильно. Вещь старинная, исторически ценная. Конечно, следовало сразу поставить в известность власти о нашей находке. Но тогда ее у нас отобрали бы. Выплатили бы нам какую-нибудь компенсацию, спасибо сказали – и все дела. Не хотелось довольствоваться скромным вознаграждением, когда можно получить все, и вот… Посмотрите, пожалуйста, я сфотографировала перстень на камеру мобильного телефона. Честно говоря, чем больше он у нас находился, тем больше я влюблялась в эту вещь. Хотела вывезти ее в Россию. Сначала думала ее продать, но не уверена, что смогла бы… Где же фотка? Здесь столько снимков Егора!

Таня щелкает кнопками сотового, находит наконец нужную фотографию, и…

Впиваюсь глазами в снимок невероятно красивого кольца.

От восторга просто дух захватывает!

Описать такое невозможно, надо видеть!

Тончайшие, как кружево, золотые решеточки-лепестки поддерживают с двух сторон овальный золотой медальон. На нем в профиль изображена аккуратная женская головка – ровный носик, длинные ресницы, убранные в простую прическу с прямым пробором вьющиеся волосы. Очень тонкая, искусная, филигранная техника исполнения. С учетом того, что золотой овал-чеканка по размерам меньше миндального ореха, ювелиру явно пришлось покорпеть, ведь прорисованы мельчайшие черты лица.

– Не может быть! – внезапно вырывается у меня. – Этого просто не может быть!!!

Когда рассматриваешь медальон, любуешься тонкой золотой чеканкой, не сразу понимаешь – эта невероятно красивая центральная часть ведь еще и украшена пластиной прозрачного камня. Но потом картинка вдруг оживает, кажется, у девушки дрожат ресницы, и на губах вот-вот расцветет улыбка. Этот потрясающий эффект оживающего изображения создается за счет тонкого камня-пластинки. Только один минерал может быть таким чистым, таким хрустально-ясным. Он – как прохладный ручей, струящийся над золотой чеканкой. Представляю, какое сильное впечатление производит эта вещь! Даже снимок на камеру мобильного – божественно красив!

Таня читает мои мысли:

– Я думаю, камень – алмаз. Какая тонкая, невероятная работа! Я никогда не видела ничего похожего. Я покопалась в Интернете и кое-что выяснила. Похоже, перстень очень древний, и…

Я хочу сказать, что тоже не видела ничего подобного, красота ювелирного изделия завораживает – и внезапно вдруг понимаю, что этот уникальный перстень мне откуда-то знаком до мельчайших подробностей. Я даже знаю, что он слишком большой для моих пальцев, соскальзывает. И слишком массивный. Если кольцо надето на безымянном, соседний палец сбоку царапается решеточкой до крови. Нужно обязательно придерживать кольцо «боковыми» пальцами – иначе упадет. А этот перстень мне очень дорог, я боюсь его потерять, в нем много моего счастья и еще больше боли…

Слава богу, Танин голос пробуждает меня от странного забытья:

– …В центре перстня изображена, по всей видимости, Венера. Я нашла множество похожих профилей – на вазах, кубках, конечно же, на живописных полотнах. Вначале я, правда, думала, перстень греческий и на нем изображена Афродита. Но – все-таки речь идет именно о Венере. Потому что сам перстень изготовлен в технике, применявшейся только в Римской империи, в первых веках нашей эры. В самых известных музеях мира находится несколько аналогичных колец – с медальонами, изображающими богов и прикрытыми алмазными пластинами… Когда я думаю, что моему кольцу восемнадцать-девятнадцать столетий, – просто мурашки по коже. Я, как и все туристы, видела много древностей в музее, но никогда к ним не прикасалась. У этого перстня такая энергетика – вот просто держишь его на ладони и чувствуешь, как будто бы становишься магнитом, притягивающим силы…

– Подожди! – У меня очень болит голова, я волнуюсь, волны непонятного ледяного страха окатывают тело. – Ты мне не рассказала главного. Откуда у тебя появилось это кольцо? Вы с Сашей грабанули какой-нибудь местный музейчик?

Таня смеется, качает головой:

– Скажете тоже, мы не воры! Нет, что вы! Кольцо нашел Егор. Мальчишка у нас шустрый, подвижный, как волчок, на месте ни секунды не стоит. И вот, когда мы в Эфес на экскурсию поехали, он все время где-то лазил, что-то находил. Пять долларов подобрал, сережку, записную книжку – потом и хозяина разыскал, француза, тот был доволен, как слон. А перстень он нашел в горах, возле домика Девы Марии. Мы с Сашей в очереди за водой из святого источника стояли, а Егор – ну только что рядом ведь был, и уже пусто, как испарился. Через пять минут, видим, бежит нам навстречу, такой довольный: «Мама, я колечко нашел». Я только этот перстень увидела – сразу сыну сказала, чтобы язык прикусил, не кричал тут как резаный. Мы отошли в сторону, и я спросила, где он его нашел. Когда увидела ту гору, на которую мальчик забрался, – думала, придушу хулигана, там же сорваться – проще простого. А Егор объяснил – внутри что-то вроде пещеры есть, углубление в горе. Его сверху не видно – вход зарос кустарником. Но дети же все углядят. И вот забрался он в пещеру эту, там было темно, пыльно, душно. Страшновато даже немного – но, в общем, ничего любопытного… Он уже приготовился выбираться, и вдруг солнечный луч сверкнул от чего-то блестящего. Сначала сын решил: это «секрет» какой-нибудь девочки. Наверное, такое в детстве все делали: золотистую бумажку и цветочек придавливали стеклом, аккуратно засыпали землей, а потом раскапывали и любовались, и это было страшной тайной, и ходить к «секрету» следовало только тогда, когда рядом нет мальчишек… Но это оказалось кольцо…

Что ж, теперь я начинаю понимать, почему Татьяна второй раз помчалась на ту же самую экскурсию в Эфес и почему сорвалась вниз. Наверное, ей казалось: в пещере остались несметные сокровища, ребенок отыскал лишь кольцо, и это – только малая часть изысканных старинных украшений. Да, кстати говоря, теперь я мысленно возвращаюсь на ту площадку и понимаю: там запросто мог находиться вход в пещеру – возвышающаяся часть горного массива, округлая, выступающая, похоже, действительно имеет внутри полость. Жаль, что я демонстрирую только крепость заднего ума! А тогда даже не додумалась внимательнее пошарить по кустам, сомкнувшимся плотной стеной! А вот Татьяна, похоже, пещеру отыскала, только никаких сокровищ внутри больше не было. И так находка перстня, видимо, уникального артефакта эпохи раннего христианства, – беспрецедентное событие! Кстати, подозреваю, пещера могла использоваться как склеп для захоронения – судя по литературе о том периоде, тела усопших часто оставляли в пещерах, вход заваливали камнем. Возможно, долгое время горный массив казался монолитным, но под действием времени камень, загораживающий вход, постепенно разрушился, и появилась возможность проникнуть внутрь. Однако вряд ли вход является большим – иначе я бы его разглядела и через кустарник, скорее всего, речь идет о нешироком лазе, расположенном возле земли. Худенький Егор протиснулся без проблем, а взрослому человеку, даже стройной Татьяне, это оказалось сделать намного сложнее. Выбираясь из пещеры, девушка и сорвалась вниз, а про животных и еврики придумала, чтобы не вдаваться в детали. Мне правильно казалось, что Таня после падения врала – она действительно врала, правда, по другим, нежели я предполагала, причинам. Но тогда получается…

– Тань, скажи честно – у тебя был роман с Дитрихом?

Какие изумленные у нее глаза!

Глядя в них, я бы могла подумать, что таинственная девушка покойного бюргера – вообще плод моего разыгравшегося ревнивого воображения. Однако галлюцинации не относятся к числу моих многочисленных достоинств. Аналогично – и склероз.

SPASIBO TEBE ZA KLASSNIJ SEX!!!

Царапины на груди, чуть тронутой золотым пушком.

Все это было, было…

– Наталия, да вы что?! Я же с Сашей отдыхаю, какой роман! У нас очень дружная семья. Хотя, знаете, я ведь – вторая Сашина жена, Егор мне не родной сын. Мы с Сашей еще до гибели его первой жены стали встречаться, характер у нее был – не сахар… Потом, когда она разбилась, поженились. Я об этом и не мечтала, хотя любила его и люблю жутко. Но тогда казалось: женатый мужчина, маленький ребенок, устроенный быт, он семью не оставит. Думала: если нельзя получить все, буду учиться довольствоваться малым. Но вот, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Хотя, разумеется, если бы от меня что-то зависело, я бы сделала все, чтобы Анжела жива осталась. Я ей зла не желала, скорее стыдилась, что мужа ворую, и разлюбить его не могла… А теперь я своего малыша хочу родить, но Саша пока не соглашается. У меня на эту поездку были особенные планы – забеременеть… И мы так долго ждали отпуска! У нас финансовые проблемы – я работу потеряла, у мужа с бизнесом непонятки. Денег особо нет теперь. Обычно мы в бархатный сезон отдыхали и отели получше выбирали, теперь пришлось обращать внимание на цену. Но все равно – мы так ждали этой возможности уехать, побыть друг с другом, Егора вывезти – он здесь порозовел прямо, а в Москве личико было серо-зеленым. Саша, кстати, на меня из-за потери перстня даже не ругался. Он мне сегодня такие розы потрясающие подарил, метровые, красные, свежие! Какой Дитрих?! Мы любим друг друга! Мне повезло с мужем, живем вместе четвертый год, а он до сих пор букетами меня радует!

Правду говорят: обманутые супруги все узнают в последнюю очередь. Или не узнают вовсе. Вот это, кажется, пока еще тот самый случай. Ну Саша, ну мерзавец, все как в женских журналах пишут – сначала нашкодит, а потом, виноватый и раскаявшийся, подарками забрасывает!

Татьяна недоуменно пожала плечами:

– А я думала, это у вас с Дитрихом роман. Он от вас ни на шаг не отходил. Хотя, знаете, мне Лера рассказывала, что недавно немец вроде бы чуть не подрался с нашими Сергеями. Из-за чего парни отношения выясняют? Как правило, из-за девочек. Может, он и правда кем-то увлекся, а ребята там свой интерес имели и решили объяснить, что он не прав?..

– Тань, а как и когда пропало кольцо?

– Вчера вечером. Из сейфа. В котором именно часу – не знаю. В обед, когда вы от нас ушли, я проверяла – перстень лежал в сейфе. Вечером я осталась в номере с Егором. Саша предлагал пойти на шоу-программу и дискотеку, но у меня ноги же в ссадинах, печет, короче, не до развлечений. Я думала посидеть вечером за ноутом. С работы меня выгнали, но я не очень расстроилась, все-таки журналистика – не совсем мое, времени много требует, я Егором толком не могу заниматься, а если еще один ребенок появится… В общем, собираюсь попробовать книгу написать, какой-нибудь женский роман или детектив. У девочки из редакции дело пошло – уже несколько книг ее напечатали. А я что, хуже?! Сейчас пытаюсь какие-то наброски делать, героев придумываю… Сашка вначале со мной хотел остаться. А потом ему скучно стало, я по клавишам тарабаню, Егор заснул, самому спать ложиться – рано еще. И муж пошел в бар.

Ага, ага.

Видели мы тот бар.

И я, и Андрей Яковлев.

Очень впечатляюще!

– Часов в десять нам позвонила Берта…

– Это еще кто?

– Это немка, мама мальчика, с которым Егор подружился. Эрик капризничал и говорил, что не ляжет спать, пока не пожелает спокойной ночи своему русскому другу. Егор от телефонного звонка проснулся, и мы пошли к немцам.

– Какой у них номер?

Сейчас все прояснится. Если окажется, что комната приятеля Егора находится рядом с номером Дитриха, то это, по крайней мере, объяснит наличие Таниного пластыря возле двери.

Но когда она называет цифру, я с трудом удерживаю вздох разочарования.

Приятель Егора живет на другом этаже, и мимо комнаты Дитриха вчера вечером случайно Татьяна с сыном пробежать не могла…

Дальнейший рассказ Тани особой содержательностью не отличается. Пожелали маленькому бюргеру спокойной ночи, вернулись к себе, стали играть в карты – и одновременно задремали. Как вернулся Саша – даже не слышали. Утром перед завтраком Таня полезла в сейф. Перстня внутри уже не оказалось.

– А вы разве не брали на рецепции замочек? – Я подошла к шкафу, отодвинула дверцу и опустилась на колени перед сейфом. – Он у вас оставался открытым, наверное? А я не поленилась, все разузнала. Замки вместе с ключами выдают на рецепции. Замок такой странный, как колбаска, – он внутрь просовывается. Вот, смотрите – он фиксирует дверцу, и открыть сейф невозможно…

– Да брали, конечно! – Таня с раздражением сжала кулаки. – Фишка в том, что у них ключи одинаковые! То есть одним ключом можно открыть любой замок.

– Как?! То есть получается, мой паспорт и деньги, которые в сейфе лежат, могут исчезнуть?

– Конечно. Там же возле рецепции табличка, в том числе и на русском языке, – сдавайте ценные вещи в сейф отеля. То, что у нас в номерах, – ерунда полная. Не знаю, зачем вообще их ставили – что есть, что нет. Про ключи мы вообще с самого начала все выяснили. У Леры и Светы не получалось их сейф закрыть, они Сашку позвали, грубую мужскую силу, чтобы ключ провернуть. А мужу любопытно стало, он свой ключ в замок сейфа девчонок вставил – и провернул, без проблем! Все-таки это – «четверка», и ни о какой безопасности тут речи нет! В «пятерках» обычно сейфы понадежнее, с электронным кодовым замком, там сам код вводишь. Но из них тоже воруют. Мы в Испании в супернавороченном отеле отдыхали – и у русских ребят из закрытого сейфа деньги пропали, и никому ничего они не доказали. Так что мы из чужого опыта выводы сделали, и свои паспорта и наличку в сейфе отеля всегда храним. Но перстень Саша туда нести отказался. И вот…

– Ты кого-нибудь подозреваешь?

Она развела руками:

– По крайней мере не горничную. Она по ночам не убирается. Про то, что ключи ко всем сейфам подходят, Лера и Света знали…

– А дверь на балкон ты закрывала?

Таня покачала головой:

– Вечер был таким теплым. Мы с Егором отсутствовали буквально пятнадцать минут. И потом, мы ведь и раньше все уходили и дверь оставляли открытой. А перстень лежал себе спокойно в сейфе. До поры до времени…

Она еще наговорила мне много всякой всячины. Что подозревает Веронику и Ванессу – те постоянно крутятся рядом и словно прислушиваются к разговорам. Что очень просит помочь разыскать кольцо и даже готова предложить процент от его стоимости за помощь (я вежливо не интересовалась, какой – все равно мне не светит).

Только вот про то, что ей понадобилось в номере Дитриха – до его смерти или после, точно не установить, – Таня мне так ничего и не сказала…

* * *

Не буду больше ни о чем думать.

Вот возьму и выключу мысли. Щелк-щелк – темнота, тишина.

Устала.

И вообще – не надо во все это ввязываться, от греха подальше. Самое время остановиться. Именно теперь…

Фотография пропавшего перстня до сих пор стоит у меня перед глазами.

Больше всего на свете я хочу одного – отыскать кольцо и надеть его на свой палец.

Таня зря мне о нем рассказала – помощи никакой, я же не Шерлок Холмс, меланхолично пиликающий на скрипочке, а потом возвращающий исчезнувшие предметы. Оказывается, я – вообще не сыщик, а еще один потенциальный грабитель, начинающая охотница за драгоценностями.

Я что, обязана отдавать перстень Тане? Да с какой стати! Разве он у нее находится законно? Вообще-то, если оперировать юридической лексикой, меня пригласили не в помощники, а в соучастники – спрятать от человечества уникальный шедевр. Такой красивый, такой оригинальный, такой бесценный! Таня – просто воровка, ее действия квалифицируются как нарушение целого ряда статей Уголовного кодекса. Интересно, воровство у вора считается воровством? Если вдруг у меня получится вычислить, кто украл раритет, разве я обязана его возвращать? Может, честнее его передать не Тане, а в музей? Впрочем, зачем себя обманывать, какой музей, какая историческая ценность, какое человечество?! Красота этого перстня – западня, и я в нее угодила, я завязла в кольце, как муха в сиропе. Мне хочется кольцо в руки. Только об этом и думаю! Мне почему-то кажется – это моя вещь, я имею на нее право. Драгоценность должна находиться не у какой-то там девочки, которая не способна даже выдрессировать своего мужа, а исключительно у меня…

Боже, о чем я только думаю?!

Танин рассказ все запутывает.

Кто и почему убил Дитриха? Она отрицает, что у нее с немцем был роман, значит, ревновать Саше незачем.

Зачем Таня приходила к нему в номер? А ведь она там побывала, тот пластырь, приметный до идиотизма, об этом свидетельствует.

Когда Татьяна взахлеб рассказывала мне о перстне, она казалась мне такой искренней, очень откровенной. Но теперь, спустя полчаса после ухода девушки, я начинаю анализировать ее слова и нахожу в них много нестыковок…

Кто похитил кольцо? Лерик со Светусиком? Да, они знали, что сейф любого номера открывается на раз-два. Однако мне почему-то очень не хочется вносить их в список подозреваемых. Девчонки не особо сообразительные, но, кажется, добрые.

Мог ли похитить кольцо сам Дитрих, а потом за это поплатиться? Если рассматривать временные промежутки, сопоставлять отсутствие в номере Тани и Егора и время наступления смерти Дитриха, то получается, что немец успевал позаимствовать перстень. Но зная Дитриха… Немцы вообще очень законопослушны, а этот – особенный педант и аккуратист до абсурда. Я помню, что, когда мы покупали сувениры, Дитриху не хватило мелкой монетки, какой-то там копеечки для приобретения керамического кувшина с безумно красивой росписью. Сдачи с крупной купюры у турка не было, и он махнул рукой – скидка. Для этой страны – обычное дело, не знаю, для кого вообще пишут цены на этикетках в лавках. Приходишь к кассе с коробкой лукума, а хозяин, улыбаясь, выбивает меньшую, чем указано на ценнике, сумму. И кажется, при этом даже раздосадован – был бы не прочь еще поторговаться. Восток! Когда платишь, не торгуясь, на тебя обижаются! Но педантичный бюргер тогда обошел полгруппы, и у кого-то все же одолжил недостающую мелочь. Нет, я не могу представить в роли вора человека такого склада! К тому же убойную дозу стимулятора он откушал в обеденное время. Если его убили из-за кольца, то получаются нестыковки. Дитрих был отравлен раньше, чем перстень исчез из номера Татьяны…

Тогда кто, кто?

Ванесса? Комплект Сергеев? Вероника или Андрей?

Список не так уж велик, но правильно ли ограничиваться только русскими туристами? А что, если Егор проболтался о находке тому же Дитриху, а тот поделился информацией с соотечественником? Или – а вдруг кто-то из немцев знает русский язык? Да наверняка знает и запросто мог подслушать, как семья общается на эту тему или в Эфесе, или уже здесь, в отеле! Кстати, к нам на территорию и посторонний может пройти без проблем. Охраны на входе – никакой, туристов толпы, портье меняются, гости отеля тоже в сплошном круговороте. Всех постояльцев в лицо невозможно запомнить физически. И если здесь не шастает толпа посторонних, то лишь по одной причине – делать особо нечего, в Кушадасах полно отелей, где и рестораны покруче, и дискотеки повеселее…

Можно попробовать потянуть за другую ниточку. Роман Дитриха – это факт доказанный, эсэмэску ему кто-то прислал и грудь искорябал. Я тут ни при чем. Татьяна уверяет – она тоже. Лерика со Светусиком, святых домработниц, готовых принять меня – о ужас, ужас – «режущую мертвяков»! – в свои дружные ряды, я тоже смело сбрасываю со счетов. Перспективы «заманчивого» трудоустройства тут ни при чем. Просто девочки из своей любви секретов не делают, и если бы только Дитрих соблазнился одной из барышень, то весь пляж знал бы о бюргере все. От анатомических параметров до показателей физической выносливости. Не поделиться радостью по поводу несгоревшей путевки девчонки бы не смогли!

Тогда остаются… Ванесса? Вероника? Последняя вроде как была занята мужем Тани. Или я просто не знаю истинного потенциала этой барышни? И она коллекционирует любовников стахановскими методами? А Ванесса?.. Тоже сомнительно. Она так увлечена своей работой. И она любит те же книги, которые нравятся мне, светлые, добрые книги. С трудом я все же представляю ее в роли подруги Дитриха. Но как преступницу – нет, не получится. Или она – хорошая актриса? Просто хорошая актриса, которая без труда усыпила мои подозрения?

Эх!

Все запутано, все непонятно…

Рывком я вскочила с постели. Глянула за окно – там догорали последние всполохи оранжевого заката и ярко сиял серп луны.

Пора отправляться на ужин, но…

Пытаясь понять, почему же мне не хочется ароматного риса, тушеных баклажанчиков и винограда, я приняла душ. Надела оливковое льняное платье (ничего особенного в плане фасона, но сидит отлично), с трудом причесала рыжую густую шевелюру, в благодарность за заботу сразу рассыпавшуюся по плечам красивыми локонами. И только тогда поняла.

Нет, нет, никакого ужина. С аппетитом у меня, несмотря на произошедшее, все в порядке, я даже немного проголодалась. Но в ресторан я не пойду. Или пойду – но не теперь, а позже, может, даже после основного ужина. В одиннадцать часов для не наевшихся в течение дня людей проводится скромная акция по приему пищи под названием «ночной суп». В первый день, сразу после приезда, я на такую попала. Вообще-то по ночам есть вредно, и я стараюсь себя контролировать. Но тогда вылет чартера все откладывался; мой отель по закону бутерброда оказался последним, куда доехал доставлявший туристов из аэропорта автобус. В свой номер я попала ближе к полуночи. И очень хотелось есть, прямо ночью, невтерпеж… На ночной трапезе очень скромный в сравнении с ужином выбор блюд – действительно, суп, спагетти, рис, оливки и салат. Но в моем положении теперь выбирать не приходится. Встречаться с русскими туристами мне сейчас нельзя! Все же потребуют отчета о завершении операции. Замучают вопросами: как там грозный тупой турецкий полицейский и его страшная-престрашная собака? Где нашли упаковку от стимулятора и кто же из нас злой убийца? И что я отвечу? Да потом еще и Татьяна поддаст – посмотрит на меня грозно и сурово. Я ей, конечно, ничего не должна и ничего не обещала. Но она все равно не поймет, почему же я тут жую рис, а не ищу колечко. А я, понимая, что глупо переживать по этому поводу, все равно обязательно подавлюсь…

Нет, такого кино нам не надо.

Хм, а ведь забавная ситуация получается! Допустим, я, как хитрый Колобок, уйду сегодня от бабушки, дедушки, ну еще и от внучки, Жучки, просто так, на всякий случай. А что я буду делать завтра? Я собираюсь ехать в Памукале, и половина русских туристов, естественно, окажется в автобусе. А как я буду загорать, а как завтракать, а как…

Впрочем, ладно. Проблемы надо решать по мере их поступления. Для начала надо разобраться со стратегической задачей номер один и не столкнуться с кем-то из наших прямо сейчас.

В номере до «ночного супа» можно сойти с ума. У меня и так уже шарики за ролики зашли – ни одной приличной или здравой мысли в голове не осталось. На прогулку тоже не пойдешь, закон бутерброда, на кого-нибудь обязательно нарвусь.

Тогда, тогда, тогда…

Я пришла в себя уже почти возле входа в интернет-кафе. И невольно улыбнулась: красавица-маньячка в своем репертуаре, перспектива предстоящей информационной дозы, как всегда, задействовала ноги и отключила голову. В итоге я, с вечерним макияжем, прической, в стильном платье, помчалась сюда прямо в сланцах. Впрочем, бог с ней, с эстетикой. Не встретила никого из знакомых – и то ладно. Сейчас, наверное, все отправились ужинать. И, даже если народу нечем заняться, в интернет-кафе вряд ли кто-то заглянет. Похоже, в отеле отлично ловится вай-фай, причем не только из лобби-бара, но и из номеров. Ох, как же удобно быть человеком без интернет-зависимости. Можно взять с собой ноутбук, просматривать почту, лежа в постели или сидя на балконе, любуясь морем. А если я возьму с собой свой старенький ноут, то, боюсь, никакого моря не увижу. И вообще ничего не увижу – буду сидеть в Сети, пока не ослепну…

С замирающим от счастья сердцем я оплатила час пользования Интернетом. Улыбнулась симпатичному турку (глаза краснющие, похоже, милый, у нас с тобой одинаковая беда), выбрала компьютер. Залезла в свой почтовый ящик, и…

– Натусик, вот ты где! Как твои дела? Ну что, решилась насчет работы?

– Пойдем с нами вкалывать, у нас клиенты, связи, все схвачено. Лучше уж полы драить, чем мертвяков резать.

Облом-с.

Лерик, Светусик, сверкающие стразами, пугающие тоннами косметики, щедро оросившие себя духами.

Девочки при полном параде. Вы мои звезды! Я, конечно, не мужик, ради которого вы так намарафетились, но убежать в ужасе, как и всем вашим кавалерам, очень хочется. Chanel – прекрасные духи, но их ведь надо совсем капелька. Дышать же невозможно!

Итак, застукали.

Моя вина.

Не учла вот какой момент – рядом со входом в интернет-кафе находится бар. Я села поближе к двери – в углу пускал дым какой-то зеленоликий кучерявый мужик в очках. И так уже зеленый, а все курит, пенек глупый, старательно затягивается онкологическими проблемами. Кондиционера в кафе нет, я решила выбрать комп ближе к двери, воздуху – и людям, направляющимся к барной стойке.

Светусик мигом притащила два стула – себе и Лерке. Девчонки, потягивая коктейли, забубнили над ухом на тему, как ужасна моя работа, потом скатились на животрепещущую тему поиска мужика.

Ох, святая простота! Даже мысли не возникает, что я могу быть занята или просто не желаю слушать их уже выученный наизусть щебет!

И тут меня осенило.

Надо же сделать девчонкам анкеты, разместить их на сайте знакомств. И к возвращению девчонок из Турции их ящики будут битком набиты письмами от «мужика». Пусть выбирают самых симпатичных и отправляются на свидание.

Открытие сайта знакомств произвело на девиц неизгладимое впечатление. Они застонали так, что курящий дядечка бросился вон, а симпатичный интернет-дилер с красными глазами демонстративно надел наушники.

– Сколько товарного вида мужиков, – восхищалась Лерик, отставляя пустой бокал в сторону. – Так, Натусик, а сейчас расскажи, как нам с ними пересечься?

– Зачем нам искать московских, ты лучше нам ищи тех, кто сейчас в Кушадасах тусит, а то путевка сгорает, – возбужденно тараторила Света. – Слышь, Лерик, надо нам срочно такой комп купить и Натусика в Москве к себе позвать. Чтобы она в наш комп столько же мужиков напустила, как здесь. Их тут просто кишмя кишит! Ой… Ой, блин… Это че они делают такое? Натусик! Ты видишь?!

Я не видела. Хихикая, я пыталась передать по блютузу только что сделанные на мобильный фотографии девчонок, но у меня ничего не получалось.

– Натусик!!!

Света, не выдержав, дернула меня за руку, а потом ткнула пальцем в монитор.

– Это че они делают такое?

Я лично уже не обращаю внимание на подобные баннеры. Нет, ну здесь, на сайте знакомств, кстати, еще не совсем крыша уезжает – «Мужчины из Европы ждут тебя», «Замуж в Штаты». Этот, который изумил компьютерно отсталую девчонку, – похоже, реклама порносайта, но очень символичная, без грубой физиологии. Все в мире относительно, меня именно этот сайт знакомств и его рекламная политика на коня не подсаживают. А вот на некоторых почтовых серверах, по-моему, новости выбирают потенциальные клиенты моего знакомого судебного психиатра Вити Новикова! Там же на баннерах ни одного заголовка без отклонений нет! «Ученики изнасиловали учительницу», «Одиннадцатилетняя роженица впала в кому», «У актера Н. обнаружен рак». Честно говоря, не знаю, как живут люди, делающие такую работу! Почему им не стыдно и не противно разменивать свою жизнь на грязную желтушную ерунду?! Ведь каждый день они накачивают сознание тысяч людей настоящим разрушительным говнищем! Не знаю, кто заходит на такие почтовые серверы, у меня лично давно настроен сборщик писем, потому что я не хочу подставлять свой мозг под испражнения извращенцев!

– Натусик, меня тошнит, – Лерик с трудом скривила почти не двигающийся рот. – Это же не надо вот так всем показывать, как считаешь?

Я мельком глянула в угол с рекламой порносайта, и… Картинка поменялась. Раньше в квадратике плясала обнаженная девица, периодически хватающая себя за большую красивую грудь. Сейчас Лерика возмутила другая заставка: загорелый пацан занимался с блондинкой сексом в коленно-локтевой позиции.

На секунду я порадовалась за нравственность Лерика. Все познается в сравнении. Меня иногда выбрасывало на ресурсы пооткровеннее, с ужасающей детской порнографией, от которой не знаешь, что делать – плакать, тошнить или звонить в милицию. Поэтому схематичные парень с девицей на баннере-рекламе меня не шокируют.

Секунду я радовалась, а потом…

Потом, потом…

Блин, где раньше была моя голова!

Невероятно!

В это невозможно поверить, однако ведь все сходится!

Я, кажется, начала понимать, что произошло в последние дни, и с кем у Дитриха был роман, и кто украл кольцо, и кто убил бедного бюргера…

– Девчонки, охоту на мужика закончим в другой раз! – прокричала я, пулей вылетая из интернет-кафе. И сразу же вернулась: – Мне надо сейчас кое-что спросить у Толстого и Лысого! Вы видели, где они? В ресторане на террасе у моря? Спасибо, милые…

Предчувствие скорой развязки словно включило во мне второй двигатель.

Нашла Сергеев. Задала интересующий меня вопрос – все совпало.

Придумала, как быстро вызвать в отель полицейского. Снова сгоняла в интернет-кафе, отбиваясь от все еще там находившихся девчонок, быстро нашла нужные сайты и постучала по клавишам.

Теперь остается только ждать.

Через час все будет кончено. Я это сделала! Я вычислила преступника, но… разочарования во мне больше, чем радости. Как судмедэксперт я оказалась просто ниже всякой критики. И мне очень досадно, что в преступлении виноват именно этот человек…

Я не успела даже дойти до своего номера, как наверху, в горах, где проходит автомобильная трасса, раздался истошный вой сирены.

Полиция. Видимо, полиция, в наш отель.

Всех дел-то было – написать, что «Long Beach» заминирован, и отправить мейл на адрес полицейского управления. Вообще-то я разыскивала телефон полиции, по которому могут звонить иностранцы, номер, где совершенно точно отзовется человек, хотя бы говорящий по-английски. Однако на сайте здешней полиции уверялось, что даже почта просматривается в режиме онлайн.

О, да – врать нехорошо. Но если говорить правду – то никто не пошевелится, я в этом уже убедилась. Не хватало, чтобы еще кого-нибудь укокошили, – тормозов у преступника нет, он съехал с катушек, и его логику понять невозможно.

Наверное, полицейские уже вычислили, с какого компьютера было отправлено сообщение о минировании. Пообщались по телефону с интернет-дилером, получили описание моей внешности. Теперь полицейские, скорее всего, уже знают номер моей комнаты, имя, паспортные данные. Очень надеюсь, что они не имеют вредной привычки сначала стрелять, а потом разговаривать. А еще…

Краем глаза я успела заметить – сбоку, из зарослей цветущего кустарника, вдруг выскакивает человеческая фигура.

Опасность даже не осознавалась – она вдохнулась, как воздух. В ту же секунду появилось понимание: мое дело плохо. И сразу же обожгла мысль: «Надо бежать, звать на помощь!»

Но я не успела даже пошевелиться. Плотная удавка стянула горло, и воздух закончился, в глазах потемнело. В висках почему-то застучало: «Удавление капроновым шнуром, странгуляционная борозда четкая…» И вдруг пришло осознание: умираю, так глупо, сюда уже мчится полиция, а меня убивают.

А потом все закончилось и потухло…

* * *

– Спасибо… Спасибо вам огромное!

– Пожалуйста. Шея болит?

– Болит! Не то слово! Он мог бы меня задушить!

– Думаю, да. Именно это он и собирался сделать. Ради каких-то своих идей, интересов – глупых, конечно. Но их глупость ему непонятна. Он из тех людей, которые ни перед чем не останавливаются. Дурак, вот дурак, вбил себе в голову, что должен всегда во всем быть первым… Он очень несчастный человек. Я пыталась ему помочь, но у меня ничего не получилось.

– Ну знаете ли! Я думаю, что, если бы он осуществил задуманное, я была бы намного несчастнее. А Дитрих уж какой теперь несчастный – несчастнее не бывает!

– Он… не обижайтесь на него. Я понимаю, что это очень сложная задача. Даже неосуществимая – тебя чуть не убили, а ты не держи зла. Но вы производите такое впечатление… Я думаю, именно вы сможете и понять, и простить. В каком-то смысле все произошедшее – не его вина. Он не виноват, что все время ставит себе сложные задачи. Не может их выполнить – и страдает. Так получилось, максималист, заставили его таким стать… Но вы, слава богу, уже выглядите намного лучше. Не такая бледная, щеки розовеют…

Действительно, я и сама чувствую: ко мне возвращаются силы. Напилась-надышалась вкусным воздухом. Болит передавленное горло, ноют ссадины, оставленные на шее скрученными в жгут колготками. Но по сравнению с плескающейся вокруг полнотой жизни, безопасностью моего номера, ночными огнями, теплым ветром и шумом моря все это кажется такой ерундой.

Мысль о том, что я могла умереть, меня возмущает до глубины души. Умереть – и не увидеть, как в приюте для собак установят новые клетки? Умереть – и не поцеловать любимого мужа?! Умереть, не попрощавшись с сыном, с моей дорогой невесткой, с красавицей-внучкой?! Умереть – и… просто внезапно умереть?!..

Я понимаю, что должна быть признательна Веронике. Если бы не она – полиция ни за что бы не успела прийти мне на помощь.

Это теперь Андрей Яковлев, скованный наручниками, находящийся под присмотром вооруженных полицейских, тих, растерян и совершенно безопасен.

А удавкой он орудует, как профессиональный киллер, я даже крикнуть ничего не успела. Еще минуты – и к праотцам бы отправилась, как пить дать.

Вероника, наверное, что-то подозревала. И решила проследить за своим муженьком. Интересно, почему она мне помогла? Из человеколюбия? Тогда почему не спасла бедного Дитриха? Наверное, рассчитывает, что мужу уменьшат срок наказания. Поэтому и шарахнула ему, старательно меня душащему, прямо по черепушке тяжелой тарелкой-пепельницей. Цапнула ее с ближайшей урны – благо конструкция съемная – и звезданула.

Он сразу обмяк, потерял сознание, навалился на меня тяжелым телом, на землю мы полетели вместе. До приезда полиции я успела посмотреть его череп – визуально и на ощупь кости остались целыми…

Странная семья, странные отношения, странная… любовь?..

Вероника спасла мне жизнь. Я должна быть благодарна ей, и я говорю спасибо, просто твержу, как попугай. А в душе признательности… нет… совсем нет…только возмущение.

Говорят же: муж и жена – одна сатана. Барышня сильная, яркая, целеустремленная. Миниатюрная фигурка, персидские глаза, коротенькие стильные платьица. Маскировка на высочайшем уровне. Не заподозришь ни железных нервов, ни стального характера. Вероника запросто могла быть его сообщницей… А потом, осознав, что вот-вот сюда явится полиция (не услышал бы воя приближающихся полицейских машин разве что глухой), женщина решила поиграть в благотворительность и милосердие. А фактически, наверное, сдала мужа со всеми потрохами. Хочет остаться в стороне, избежать наказания. Даже если Андрей будет уверять, что они орудовали вместе, кто ему поверит? У кого сейчас преимущество? Ответ очевиден: он – убийца, она – спасительница, и доверия показаниям жены больше, чем оправданиям мужа…

– Наталия, а как вы обо всем догадались? Даже я, которая знаю своего супруга как облупленного, до последнего времени пребывала в полном неведении. Я не удивилась – у Андрея был сложный период, и я опасалась, что он сорвется и что-то такое выкинет. Очень боялась, он был на взводе, пил не просыхая, все время пускался в какие-то странные рассуждения. Я специально решила поехать отдыхать. Мне было неудобно ехать именно в мае, намечался выгодный клиент. Но я решила: здоровье мужа – прежде всего, и очень рассчитывала, что смена обстановки положительно скажется на его самочувствии. И вот прямо здесь, в отеле, такая дикость! В голове не укладывается… Я клянусь, ни о чем не подозревала до последнего. Как вы узнали?

Молчу.

Молчу.

Молчу!

…Я не могу признаться, что озарение на меня спустилось, когда я смотрела на баннер, рекламирующий порносайт.

Мне не стыдно, что я это лицезрела, – да, на солидных новостных порталах такой дряни выше крыши, единственный способ сохранить нервную систему и избавить себя от рекламы навязчивого патологического секса – это вообще не пользоваться Интернетом. Никаких рамок приличия во Всемирной паутине давно уже нет!

Но я сожалею, что так туго соображаю. Ведь можно было все понять раньше. Причем… речь ведь идет непосредственно о вопросе, находящемся в моей компетенции… Кто, если не судебный медик, по характеру нанесенных травм должен сделать вывод о механизме их нанесения!

Те самые царапины на груди Дитриха. Я видела их дважды. Первый раз – смутно угадывающимися, сбоку, через расстегнутую рубашку. Уже тогда можно было понять – горизонтальные. И второй – когда осматривала тело. Тогда уж на немце вообще ничего, кроме трусов, не наблюдалось. Я пересчитала каждую ссадинку. И не поняла очевидного. Маловероятно, чтобы такие ссадины после секса вообще оставила женщина! Были бы горизонтальные царапины на спине – «миссионерская» позиция, это можно представить. Были бы вертикальные – на груди и животе мужчины – женщина сверху. Но… царапать ребра в горизонтальном направлении, занимаясь сексом в позе «наездницы»… Как-то оно, наверное, нелогично… Я бы допустила технически возможное нанесение женщиной в этой позиции вертикальных царапин. Но горизонтальные – маловероятно…

Да, да, уже тогда, глядя на злосчастный баннер, я придумала себе кучу оправданий. Все судят со своей колокольни, для меня секс – это нежность, а не увечья, я не могу и не хочу причинять боль своему партнеру! Поэтому откуда мне знать, кто там как кого царапает! Тем более – как я могу строить какие-либо предположения об однополом сексе, для меня это вообще что-то запредельное. Я в жизни никогда не сталкивалась с гомосексуалистами! Сужу о них только по СМИ, и образ складывается какой-то идиотски-манерный, граничащий с умственной неполноценностью. А ведь настоящие геи, оказывается, совсем другие – привлекательные, умные, окруженные женщинами! Они, безусловно, умеют производить впечатление. И с точки зрения манер, вежливости и предупредительности – геи вне критики. Что Дитрих, что Андрей – да мне с подругой и любимым мужем никогда не было настолько комфортно!

В общем, я мельком посмотрела на баннер, увидела, как загорелый парень занимается сексом с блондинкой, а потом обратила внимание на то, как двигаются его руки, прижатые к груди девицы. Если бы у парня имелись длинные ногти, то на груди девицы обозначились бы небольшие горизонтальные ссадины.

Я сразу вспомнила руку Андрея, когда он подавал мне бокал с вином. Она была очень красивой, аристократичной, пропорциональной и вместе с тем очень… мужской. Хотя ногти, покрытые прозрачным лаком, были обрезаны не под корень, как у большинства мужчин. Но меня заворожила невероятная эстетика этой выхоленной красоты, пропорциональность, сила, почти физически ощутимое тепло… А еще на пальце я заметила неброское, но очень стильное кольцо с бриллиантами…

Теперь меняется картинка.

И я снова вижу располосованную грудь Дитриха… Одна из царапин раздваивалась и была тоньше, явно след от украшения…

Тогда, в интернет-кафе, какое-то время я находилась в ступоре. Понимала, что меня тормошат девчонки, задают разные вопросы, но они сами и их голоса были словно окутаны плотным слоем тумана.

Подозрений в адрес Андрея становилось все больше и больше.

Потом внезапно я вспомнила, что Дитрих чуть не подрался с Сергеями, а о причинах драки еще ничего не известно. И понеслась в ресторан.

– Да как-то неудобно про покойника плохо говорить, – замялся Сергей-Толстый, отставляя пустую тарелку. – Чего уж там, помер или даже убили – зачем прошлое ворошить? Ну, если вы так настаиваете, то… Короче, мне показалось, что он как-то не так на меня смотрит. Улыбается, и все такое. Типа, заигрывает. Я подумал, что мне, наверное, показалось – он же женщинами интересуется, вами вот – особенно, приклеился и не отлипает. Но на всякий случай, для профилактики, решил ему между глаз разок заехать. Ну, если он все-таки вдруг педрила – то не фиг на меня пялиться, пусть братьям по разуму улыбается. Но так, чтобы бить – я его не бил, не успел, меня Лысый за руку ухватил и стал орать, что я – кретин. И вроде решили мы накануне с Серенькой не бухать, но тут такое дело, разволновались, накатили по винчику, потом по вискарику. А Дитрих к Андрюхе за стол убежал. Жены его аппетитной рядом не было, наверное, ест мало, фигуру блюдет. Я бы такую вы… Впрочем, неважно. И вот немец к Андрюхе сел и, наверное, на нас погнал. Что, типа, мы с Серенькой его не поняли, просто так обидели и все такое. Я слышал, Андрюха его все успокаивал…

Все сходилось, все запутывалось… Зачем Андрею убивать Дитриха? Не поделили кольцо?..

Впрочем, я решила, что лучше полицейских никто в этом не разберется. Я и так превзошла саму себя в построении выводов.

Доказать виновность Андрея сложно, прямых улик нет. Но зато косвенных, если эксперты подсуетятся, будет в избытке. На трупе Дитриха могли сохраниться следы физиологических выделений Андрея, под ногтями у Яковлева имеются частички кожи немца, Сергеи подтвердят совместный прием пищи (видимо, тогда и был отравлен напиток), может быть, в России получится доказать факт приобретения Андреем стимулятора. Одним словом, работа предстоит большая, но если следователь попадется не совсем тупой, то Яковлев сядет надолго.

А потом не стало воздуха, в глазах потемнело, и…

– …Наталия, так как вы обо всем догадались? – устав от моего молчания, повторила свой вопрос Вероника. – Я испугалась и стала что-то подозревать после обеда, когда вы всех нас собрали. Мне показалось, что я видела у мужа этот стимулятор. Название было мне совершенно точно знакомо. У Андрея низкое давление, он постоянно горстями лопал таблетки и пил микстуры – все ему хотелось взбодриться и работать как можно больше и эффективнее. Когда мы вернулись в номер, я залезла в его сумочку с кремами, бритвенными принадлежностями и всякой всячиной. Таблетки, которые он принимал, обычно тоже всегда находились там. Стимулятора не оказалось, и меня это отчасти успокоило. Но ненадолго – я поняла, что, наверное, при отравлении был использован весь флакон. Нет, лучше бы он находился в сумочке! А потом я увидела лицо мужа… Андрей не знал, что я на него смотрю, думал о чем-то своем. Все сразу стало понятно. В его глазах был страх и… жестокость. Я поняла, что хватит мне плавать и загорать, что надо за ним присматривать. Хотя в принципе это уже мало что могло изменить в его судьбе. Я для себя из всей этой истории поняла одно. Не надо никогда никого спасать. Если ты не психиатр или не психотерапевт – следует срочно убегать от ущербного мужчины как можно дальше. И пусть кажется, что ему можно помочь, что все проблемы созданы им самим на ровном месте, что до счастья всего полшажочка. Ущербный человек никогда их не сделает. Он может быть на самом деле не ущербным, он может быть умным и красивым, как Андрей. Но если он чувствует себя изгоем – с таким счастья не выйдет, лучше бежать. Потому что его не спасти, а время потеряешь и собственные нервы порвешь…

* * *

Оказывается, Вероника – очень хорошая рассказчица.

Я слушаю ее тихий выразительный голос и вижу долговязого худого паренька. Он решает задачи быстрее всех в классе и пишет самые лучшие сочинения.

…А еще у Андрея Яковлева красивая теплая улыбка и сияющие глаза. Смуглая кожа, хрустальный взгляд, яркие губы и изгиб бровей, прекрасный и четкий до каждого волоска. Даже легкая горбинка носа украшает, делает черты еще интереснее, мгновенно врезает их в память. Набрасывать такое лицо в блокноте – изысканное удовольствие, отказать в нем себе невозможно.

Ничего удивительного – Андреем переболели все девочки из класса. Пылкой любви не добился никто, но в обиде, как ни странно, тоже никто не остался. Он всегда умел быть хорошим внимательным другом. Возможности семьи позволяли – и Андрей щедро делился иностранными жвачками, переводными картинками и прочими сокровищами неизбалованных советских школьников. Мог отдать все. Ничего никогда не жалел. Помогал, выручал, не закладывал. Язвил, ехидничал – тоже было дело. Но, осознав, что шутка перерастает в обиду, всегда извинялся.

Конечно же, Вероника тоже не устояла.

Внешность Андрея завораживала – но вместе с тем это была очень теплая красота. Такая по-советски теплая, в хорошем смысле этого слова. Когда – искренне, и никакого двойного дна, и нет заносчивости, оснований для которой не перечесть, а все равно эта ржавчина не трогает цельный светлый характер.

В школе Андрей очень часто улыбался. Хотя известные родители – это всегда крест, и высокий уровень, которому хочешь не хочешь, а надо соответствовать. Но не только красивому, а еще и умненькому мальчику все легко.

Легко, легко, легко.

Довольны учителя, счастливы родители.

Доволен ли и счастлив он сам? В чем оно, его счастье?

Об этом он не думал.

Такие родители! Мама – одна из самых известных актрис, отчим – невероятно популярный режиссер. Они-то уж лучше знают, что надо сыну!

И они – родители – думали, что знали.

Ты должен, должен, должен.

Ты самый лучший и талантливый и рожден для успеха.

Ты ничего не добиваешься, ты плывешь по течению, ты неудачник.

Андрей мог бы добиться всего. И внешность, и интеллект позволяли. Но есть люди, которые изначально не предназначены для главных ролей. У них другая нервная система, другая психика. Только с этим почему-то никто не считается. Счастье человека не ценится, все судят по статусу, материальному благополучию.

Это вечное «выбиться в люди». Всегда было, всегда будет.

Как чумы он боялся сцены. Все, что связано с театром и кино, априори вызывало у Андрея ужас. Он не любил быть на виду, ему становилось мучительно неуютно в излишне пристальном внимании. И наблюдая за работой мамы, и видя, как работает отчим, он еще больше робел перед родными.

Если уж они, которые умеют делать такое, говорят, что надо стремиться вперед, – значит, и правда надо.

И Андрей искренне пытался. Без труда поступил в технический вуз, окончил его с красным дипломом, стал разрабатывать проекты для оборонной промышленности.

Все бы получилось, если бы не развал Союза. Вместо талантливого молодого ученого, перед которым открыты большие перспективы, Андрей превратился в не оправдавшего надежд родителей безработного.

Люди интеллигентные – они, наверное, не очень его пилили рассуждениями «а вот стал бы ты актером – уж мы бы тебе помогли».

Но он с увлечением пилил себя сам.

Неудачник. Полное ничтожество. Все, за что ни берется, – все проваливает.

И что теперь? Дипломом можно подтереться, получать актерское образование поздно и не хочется, подаваться в торгаши невозможно.

Все плохо.

Все пропало.

Все кончено.

На самом деле таких людей, слабовольных, перемолотых родственниками, которые лучше всех знают, что для их кровиночки надо, бессчетное количество.

Науськанная мамами и папами молодежь выбирает не ту дорогу, к которой лежит душа, а слушает мнение родных. А сколько браков таких – ни уму, ни сердцу, ни телу, – зато мама, пристроившая дочку «за хорошего человека», счастлива. А сколько парней идет «по стезе отца» – плюется, тошнит, но идет, продолжая военные или врачебные династии.

Кому все это надо?!

Все это неправильно!

Каждый человек – особенный, индивидуальный. И у каждого в жизни своя роль и своя задача. Нужно понять свое призвание, а не реализовывать чужие амбиции. Пусть речь идет и о самых близких, самых дорогих людях. Но любовь к ним не должна доставлять мучений, а если наступаешь на горло собственной песне – то всегда страдаешь и мучаешься.

Если бы только родители понимали, где заканчивается любовь к детям и начинается собственный эгоизм. Если бы только у всех доставало мудрости не опекать свое чадо там, где уже заканчивается родительская компетенция, а начинается совсем другая, Божья, жизненная, судьбоносная – только уже не родительская…

То, что произошло с Андреем, было достаточно типичным. Но он этого не понимал. Во всем винил свою безалаберность, считал, что загубил свои таланты, и жутко мучился.

Забежавшая в ужасное кафе на встречу выпускников Вероника онемела прямо на пороге.

Конечно, она прежде всего искала глазами его поразительную красоту, запомнившуюся теплоту, отзывчивость и ехидность, рот до ушей, незабываемый сияющий взгляд.

Но…

За столом сидела тень прежнего Андрея.

Нет, в отличие от других одноклассников и одноклассниц он не сильно изменился внешне.

Все осталось, как прежде, – отличная фигура, голубой хрусталь, нервный профиль, красивые губы.

Только…

Все было мертвым.

Мертвым!

Когда вокруг столько жизни, столько возможностей, столько любви и счастья!

Ведь можно брать все это без ограничений, есть жизнь, как икру, ложками и без хлеба, влюбляться, работать, бросать старых любимых и находить новых, менять занятия, пробовать все, побольше, почаще, постоянно, сплошным потоком…

Андрей не понимал ничего этого. Он был потухшим, безжизненным, жалким. В двадцать пять лет жизнь для него уже закончилась.

Сначала Веронике хотелось его просто растормошить. Превратить уставшего мужчину в того озорного счастливого мальчишку, до сих пор волнующего память.

Расшевелить, повеселить, показать свои картины, с ветерком промчать на дорогой машине. Не хвастаться – зачем?! Андрей ведь из семьи, которая всегда жила хорошо и будет жить хорошо, так как его родные очень талантливы. Вероника хотела, чтобы он захмелел от жизни так, как она пьянеет. Пьянеет от всего – от работы, от людей, от неба, каждый день разного и всегда непостижимо прекрасного…

Потом она поняла – приручила. Приручила к своему телу, к своей радости, к своему веселому, искрящемуся, переливающемуся свету.

Андрей начал меняться. Перестал бояться в очередной раз не оправдать маминых надежд, а стал делать то, что ему интересно. Кто бы мог подумать – устроился на работу в рекламное агентство, сочиняет рекламные слоганы, и ему это так нравится! Перестал винить себя во всех бедах, приобрел уверенность, напористость, стал более энергичным.

Вот тут, наверное, следовало бы распрощаться. Так было бы лучше для обоих. Иногда у людей получается отдать друг другу все, что они могут отдать, не за целую совместную жизнь, а намного быстрее…

Однако Вероника решила выйти за Андрея замуж. Потому что, во-первых, ну как же прервать миссию по спасению милого мальчика от собственных комплексов. А во-вторых, замужем она еще не была, так что почему бы не попробовать?..

Вот уж действительно: хорошее дело браком не назовут.

Его носки и трусы по всей квартире, обрывки черновиков. Полная бытовая неприспособленность – даже яичница вплавляется в сковородку. А еще, как выясняется, есть идиотская губная гармошка, на которой Андрею надо играть для полного душевного комфорта, – притом всенепременно над ухом вскипающей от такого музицирования жены…

Впрочем, скука в семейной жизни, связанная с традиционными стереотипами верности, исчезла сама собой. Привычка всегда называть вещи своими именами в сочетании с алкогольными парами – убойная сила.

Сначала был лишний бокал вина, потом проникновенный взгляд подруги и неожиданный, но такой чувственный, волнующий поцелуй. Затем Вероника с изумлением поняла, что уже добралась до своей квартиры и предлагает мужу к ним присоединиться. Кажется, ни муж, ни подруга не возражали. Потом все пили вино, пытались раздевать друг друга и хихикали. Дальнейшие воспоминания тонули в алкогольном тумане. А утром Андрей сказал, что он не в восторге от произошедшего, но не видит в этом ничего для себя унизительного или оскорбительного.

Один человек не является собственностью другого.

Настоящая измена – это ложь.

Лучший способ избавиться от соблазна – это ему поддаться.

Вот такие фразы любил повторять Андрей.

Он был так лоялен потому, что догадывался о своей гомосексуальной склонности?

Мечтал о сексе с мужчиной, но сам попробовать не решался, а тут вроде как предоставлялся случай?

На Андрея это похоже. Можно научиться вести себя уверенно, успешно делать карьеру, хорошо зарабатывать. Но полностью избавиться от этой горечи – неоправданные надежды, ненужное образование – наверное, сложно. У Андрея, во всяком случае, это не получалось. Мнительность постепенно делала его хитрым. Он не говорил о том, что его тянет к мужчинам.

Хотя… тут еще свою роль сыграло и российское гомофобное общество.

Андрей стал раскрываться и понимать себя. Ему стало легче. Но стало бы легче его родным? Маме, отцу – известным, публичным людям. К трудности принятия сына-гея добавляются перспективы скандала. «Сын известной актрисы – гомосексуалист». Нетрудно догадаться, это был бы еще самый приличный из всех заголовков желтой прессы.

Впрочем, Веронику пугало не то, что мужу понравилось спать с мужчинами. Ей нравилось заниматься сексом и с женщинами. Ей вообще все нравилось – все новое, все старое, но забытое; не забытое, не старое, все, все и побольше!

Она летела по жизни, как шарик перекати-поля. Здесь порастет, там зацепится, в какое бы еще интересное местечко прикатится? Ее это полностью устраивало! Череда любовников и любовниц, новые направления на работе. Сначала были картины, потом дизайн интерьеров, теперь надоел и он, можно заняться одеждой, аксессуарами, как разработкой эскизов, так и производством, почему нет. Жизнь – длинная, жизнь – прекрасная, ее надо пробовать, постигать, изучать!

Вероника летела и жила – а Андрей тяжело и упрямо пыхтел, поднимался вверх, по своей придуманной лестнице, рассчитывая-таки (какой удар для жены после всех реанимационных мероприятий!) добиться известности, успеха и признания. И заслужить, наконец, гордость родителей, вызвать восхищение у мамы. Услышать что-то вроде «Я тебя уважаю» от отчима.

Они начали ругаться.

– Ты разбрасываешься, тебе обгоняют, ты могла бы зарабатывать больше, – бушевал Андрей. Красивое лицо от злости становилось пугающе-отталкивающим. – Если бы не твои эксперименты, мы уже давно могли бы накопить на загородный дом! О чем ты думаешь? За некоторые заказы ты берешь копейки – клиент тебе якобы нравится!

Он не просто сам жил как расчетливый трудоголик – он начал пытаться искать одобрения такой жизни, пытался заставить Веронику разделить эти принципы.

Спорить с глупыми утверждениями брызгающего слюной мужа было скучно.

Что есть большие деньги? Ограничение свободы. Нет, конечно, когда кушать нечего и жить негде, то приходится зарабатывать на решение этих проблем. Ну а потом? Тратить деньги на какие-то прихоти, модные вещи? Это бесконечный процесс, каждую неделю появляются новые модели всего, новые тенденции во всем. И в итоге приходится больше зарабатывать, чтобы еще больше тратить, и потом зарабатывать еще больше. Это очень смешное пустое занятие. Что оно оставляет? Гору пару раз надетых туфель? Лишние килограммы на талии? Что, что?..

А общественный успех?! Та еще фигня. Не хочется даже особо много рассуждать на эту тему. Настоящих гениев оценивает последующее поколение, так как нынешнее просто не в состоянии постигнуть их величие. А львиная доля современных модных лиц и талантов – это на самом деле вершина айсберга финансов и комплексов. Ну хочется богатым мальчикам, чтобы их девочки были якобы певицами, а богатым девочкам – чтобы их любовники якобы писали книжки или вели программы.

Ну бред же, бред.

А не бред – это так просто. Это радость. Это добро. Это дети. Это – создавать то, чего до тебя не было, и делать это хорошо. Это – собственное счастье. Когда ты счастлив, мир становится лучше. Это любовь – к Богу, людям и жизни. Это…

Андрей пытался понять жену. Они даже провели несколько недель на Гоа, занимались медитацией, ели здоровую вегетарианскую еду, смотрели на невероятной красоты закаты и восходы.

Нет, кое-чему он там научился. Глубоко прятать раздирающие его страсти. Глядя на красивого уравновешенного импозантного Андрея, никто бы не догадался, что дома он орет как резаный:

– Я не могу сейчас сделать тебе ребенка, потому что у нас в холдинге новый этап борьбы с конкурентами. О чем ты раньше думала? Теперь все эти пеленки-памперсы будут меня отвлекать от работы!

Нет, убогость и комплексы не проходят никогда. Никогда не лечатся. Во всяком случае, усилиями непрофессионалов.

Мы не взрослеем, мы остаемся в детстве. Только, к сожалению, не в том детстве, где счастье больше целой Вселенной. А там, где такие же огромные детские обидки, болячки, вавочки…

И можно пережить много счастья и горя, стать известной художницей и модным дизайнером – и все равно оставаться напуганной школьницей и помнить лицо ненавистной учительницы по математике.

И можно стать топ-менеджером, возглавлять пиар-отдел крупного медиахолдинга – и быть на самом деле маленьким растерянным мальчиком, который больше всего на свете хочет порадовать маму.

Не надо пачкаться о болото убогости.

Но если вдруг все-таки милосердие вас засосало в этот омут – бегите, как только осознаете, что не вы очищаете болото, а болото загрязняет вас.

Тот, кто сильнее, не может не протянуть руку более слабому. Это естественный порыв. Однако он может привести к противоположному результату…

Получилась ситуация, которую невозможно было себе даже представить тогда, глядя на грустного, потухшего парня в интерьере дешевой забегаловки. Желание поделиться своей вкусной жизнью приведет к тому, что вкус будет отравлен. Тем самым вечно недовольным мальчиком, стремящимся построить в угоду маме (которая бы пришла в ужас, узнай она истинное лицо своего сына!) не только себя, но и окружающих. В мыслях и поступках Андрея становилось все больше темноты и ненависти. Он не мог простить жене ее легкости и свободы. Он считал, что все должны страдать, стоически преодолевать трудности, терпеть, стремиться делать карьеру – ведь выбиться в люди так непросто. Изменить эту ситуацию путем обсуждения было невозможно. От помощи психоаналитика Андрей гневно отказался.

Вероника думала подавать на развод, но…

Тут случился кризис, и Андрея уволили.

Для него, фанатично живущего только своей карьерой, это была катастрофа.

И хотя финансовое положение семьи пострадало незначительно и были накопления, да и вообще, что париться по поводу этих мелочей, нет денег, ну и не надо, – для Андрея все кончилось.

Виски, слезы, истерики.

Галлюцинации…

– …Я думаю, – Вероника приподнялась с кресла, взяла стакан, налила себе минеральной воды, – Андрея так еще подкосила гибель приятеля, Димы. Там не понятно что произошло – то ли сам он не вынес финансовых проблем, то ли несчастный случай, подрался так по-дурацки, в ресторане возле окна. Андрей, похоже, влюбился в него. Не знаю, правда, как их отношения складывались. Он ничего про этого парня не говорил – и, похоже, относился к нему очень серьезно. Когда Димы не стало, Андрей совсем расклеился. Сидит дома, ничего не делает и пьет. Неделю пьет, другую, третью. Тут и алкоголиком можно стать. Мне клиент заказал разработать дизайн загородного дома, очень интересные у него идеи. Так и хочется заняться проектом! Но какая работа, когда муж погибает. Решила вывезти его на море. Ну, поскандалил – чего не на Мальдивы, как обычно. Впрочем, мы вообще редко отдыхали… Про то, что у него роман с Дитрихом был, я знала. Дитрих сюда раны приехал зализывать, его любовник бросил. Ну парень он видный, да и девчонки наши – огонь, зашугали его, то Ванесса со стихами, то Лера со Светой – без стихов, но с конкретными намерениями. Тогда Дитрих решил за вами приударить – понял, что вас интересует просто хорошая компания. И все девочки действительно как-то сразу стали меньше ему знаков внимания оказывать – вроде как определился человек уже с выбором объекта для курортного романа. Кстати, дружить с геями – отлично, они и за друга, и за подругу, и за маму с папой, и за любовника, если уж очень припрет. Внимательные, отзывчивые… А мой, наверное, просек ориентацию Дитриха – и стало ему любопытно. Впрочем, где еще отрываться, как не на отдыхе… Но Андрей вообще ветреный, непостоянный. Он только нервы мотает с завидной регулярностью. А в любовных отношениях верности не хранит. Наверное, немец ему скандалы стал закатывать. Вот мой и решил вопрос радикально. Три, если не четыре недели до приезда сюда не просыхал. Совсем с ума сошел, все мозги отпил. Вот такие дела.

Она ничего не говорит про кольцо. Не знает? Или умело делает вид, что не знает? Впрочем, открывая карты, я ничего не теряю. И, кажется, ничем особо не рискую.

Если они действовали сообща и его спрятали – то это уже свершившийся факт.

Но мне рассказ Вероники кажется искренним. Не думаю, что она украла злополучный перстень. И она хорошо изучила своего мужа, а вдруг подскажет, где искать кольцо?..

Однако Вероника ничего не говорит.

Она слушает мой рассказ об исчезнувшем из номера Татьяны перстне, и ее глаза расширяются от ужаса.

Она закусывает губу, растерянно покачивает головой.

Теперь, не в силах совладать с собой, рыдает.

– В чем дело? Что случилось?

– Егор, – она шмыгает носом. – Вы понимаете?! Андрей ведь явно хотел его убить. Это чудо, что мальчик все-таки не пострадал. Я давно знала, что у Андрея не все в порядке с нервами. Он много работал, злоупотреблял виски, мешал спиртное с антидепрессантами. Но… жизнь ребенка? Ради чего?.. Каких-то там поганых денег?.. Это ужасно. Это ужасно!..

* * *

Я не понимаю, как все это могло произойти. Мне казалось, я действовал так точно, так грамотно. Ни у кого не возникало никаких подозрений…

Разговор о перстне я услышал буквально на третий день, как мы приехали в Турцию. И сразу понял, кто это переговаривается, – семейная пара, симпатичный мужик, на которого Вероника положила глаз, и его никакая жена, бледная и бесцветная.

Жалкие люди. Им так повезло, в их распоряжении оказалось сокровище, позволяющее сразу же выручить много денег, не пыхтеть, их зарабатывая, а получить здесь и сейчас! А Саша с Таней толком не знают, как распорядиться выпавшим им шансом. Не идиоты ли?!

Но ничего. Все, что ни делается, – к лучшему. Я – человек другой породы, высшего порядка. Я все знаю: как делать, что делать и в какой последовательности.

Сначала мне казалось: лучший способ отвлечь внимание родителей – это заставить их беспокоиться о своем ребенке. Если с Егором что-то произойдет, то ни Саша, ни Таня не станут путаться у меня под ногами, мешая мне проникнуть в их номер, вскрыть сейф и похитить кольцо. Замок в сейфе выглядит совсем простым, когда-то я ловко умел пользоваться обычной шпилькой или проволочкой. Мастерство не пропьешь: сейф в нашем номере я открыл заколкой Вероники за пару секунд.

Их ребенок, смешной смышленый мальчишка… Честно говоря, мне ни на секунду не было жаль его. Не люблю детей – от них много шума, крика, они пачкают памперсы и все время что-то жуют или пьют… У меня нет потребности быть отцом. Положа руку на сердце, с трудом понимаю, почему некоторые женщины бредят ребенком, едва сами вырастают из пеленок. Впрочем, я жалел, что мы с Вероникой не завели сына или дочь в тот период, когда я еще не был так загружен работой в медиахолдинге. Моя мечтающая о внуках мама была бы тогда намного счастливее.

Сначала все складывалось очень удачно. Я улучил момент, когда Егор отправился плавать, его клуша-мамаша задремала, в непосредственной близости от мальчика ровным счетом никого не было. Я бросился в море, глубоко нырнул, схватил мальчишку за ноги, тот инстинктивно рванул вверх…

Утонет он, выживет ли? Честно говоря, меня это совершенно не волновало. Я знал только одно: пока к ребенку позовут врача, пока он его осмотрит – я успею вытащить перстень. Самое главное – чтобы в номере никого не оказалось. А кто там будет, если родители на пляже бегают вокруг захлебнувшегося сыночка!

Однако все пошло не так. Это просто чудо, что тогда, в море, я открыл глаза. И вдруг увидел внизу, прямо под собой, две передвигающиеся по дну фигуры.

Дайверы? Здесь! Только этого не хватало. А если кто-то из них поднимал голову? Если они меня опознают?

И я вынырнул на поверхность, подхватывая почти захлебнувшегося пацаненка.

Когда мне, наконец, удалось отлепиться от благодарившей меня за спасение сына мамаши, я убедился, что вся компания отправилась в бар, и бросился к отелю. Но – какая досада! – балконная дверь номера Тани и Саши оказалась закрыта! Невероятно! Они закрыли балкон! Вот сволочи! Я точно рассчитал, что в ближайшее время комната будет без хозяев, однако у меня не было возможности проникнуть внутрь…

Их номер располагался этажом выше, чем жили мы с Вероникой. Но в отеле имелась лестница, с которой можно было запросто перебраться на балконы любого этажа. Я рассчитывал так и сделать и, перешагивая через невысокие перегородки, добраться до нужного номера. Если бы меня заметили их соседи – соврал бы, что плавки упали, как-нибудь выкрутился бы. Судя по подслушанному разговору, в полицию о пропаже перстня заявлений бы не поступило – ребята боялись, что их самих привлекут к ответственности. Все складывалось так удачно! Но эта закрытая дверь… Бить стекло? Чем?! А если услышат, заметят? Какие здесь объяснения?..

Впрочем, у меня было много времени, и я не сомневался: что-нибудь обязательно придумаю.

И действительно: уже вечером мне выпал еще один шанс.

После ужина, за несколько минут до того, как на территории отеля погас свет, мы с Вероникой, облокотившись о перила декоративного заграждения, смотрели вниз, любовались видом моря. Сумасшедшая Ванесса потушила окурок в урне, прикрепленной в двух шагах от нас. Я смотрел на белобрысую голову Егора и думал, что если бы кирпичи могли внезапно падать на вполне конкретные макушки – это существенно облегчило бы реализацию моей задачи.

Когда внезапно наступила-нахлынула темнота, я не растерялся. Мозг работал как мощный компьютер, я за секунду проанализировал ситуацию и понял, что могу распорядиться ею в своих интересах. Я взял мусорный бак (фактически снял его, он легко отцепился от креплений) и швырнул в то место, где стоял мальчишка. Вероники можно было не опасаться – у нее серьезное нарушение зрения, она плохо видит даже в легких сумерках, с такой болезнью глаз категорически запрещено управлять автомобилем, поэтому до недавних пор жена нанимала для себя водителя. Если бы хоть где-то был источник света, хотя бы фонарь горел в отдалении – Вероника бы все худо-бедно, но увидела. Однако тогда электричество отключили полностью, и моя жена стала слепа, как курица. А Ванессы к тому моменту на площадке уже не было, она спускалась вниз по лестнице, и, даже если бы ее глаза адаптировались к полумраку, она просто не разглядела бы нас с того места, где находилась.

Когда внизу прогрохотало, жена вцепилась мне в руку и пробормотала: «Господи, что это? Теракт?! Ты в порядке? Только бы никто не пострадал!»

Только тогда я понял, что все-таки мог не рассчитать траекторию падения и изувечить или даже убить ни в чем не повинного человека. Там внизу, на площадке, находилось очень много людей, возвращавшихся с ужина. Но меня такие перспективы не особо расстроили. Можно подумать, кто-нибудь когда-нибудь думает об окружающих! Все эти биржевые спекулянты, то понижающие, то повышающие курс доллара; все эти трейдеры, делающие с ценами на нефть все, что угодно; все эти министры, «поднимающиеся» на каждом очередном экономическом спаде… Если перестать лицемерить, то станет ясно: все и всегда действуют, исходя только из собственных интересов.

Кто сильнее и хитрее – тот и прав. Такова жизнь.

К сожалению, мальчишка опять не пострадал. Вероника с моей подачи закатила перед русскими туристами легкую истерику. Убедить ее в том, что это у Ванессы поехала крыша, мне не составило никакого труда.

Тем же вечером жена призналась, что хочет соблазнить Сашу. Это было очень кстати – по крайней мере, на какое-то время хоть один человек уберется из интересующего меня номера!

Дитрих…

Вот кто меня погубил, вот от кого надо было бежать как от чумы.

Я сразу понял, что он гей, – по холеной внешности, дружелюбной, но чуть отстраненной манере себя вести, по абсолютным вежливости и предупредительности.

Наши глаза встретились, и… И я решил: почему бы и нет? После случайного секса с турецким мачо мне бешено хотелось жить. Только освободившись от цепких, мертвых объятий Димы, я понял, как же сильно он меня душил нашей так и не случившейся любовью.

Секс с Дитрихом оказался классным, но все остальное вообще заставило меня сомневаться в его умственной полноценности. Немец почему-то пребывал в святой уверенности: после произошедшего я ухожу от Вероники, переезжаю к нему в Берлин, мы живем долго и счастливо и умираем в один день, который случится лет этак через сто. Чем больше я пытался ему объяснить, что не каждые отношения заканчиваются маршем Мендельсона (тем более я в принципе не готов к совместной жизни с мужчиной; секс – да, но афиширование подобных отношений – извините), тем более заискивающе он на меня смотрел. Потом стал присылать мне букеты, заваливать эсэмэсками, скупил все перстни в ювелирной лавке отеля.

Все это было очень некстати…

Я имитировал следы обыска в номерах обоих Сергеев и в номере Леры и Светы. Мне показалось это хорошей идеей. Во-первых, я провел своеобразную репетицию, проверил на собственном опыте: здесь никому ни до кого нет никакого дела, можно обшарить чужой номер, и никто не заметит. Такая тренировка пошла мне на пользу. Во-вторых, я хотел, чтобы Саша и Таня винили в пропаже перстня горничную. Что делает человек, если у него пропадает из комнаты ценная вещь? Жалуется соотечественнику. А тот говорит – да, у меня тоже на днях в номере все перерыли. И если бы дело вдруг все же дошло до полиции, Таня с Сашей покатили бы бочку на персонал…

И вот, когда я через балконы удирал из номера Сергея-Толстого, перевернув там все с ног на голову, на лестнице меня ждал… Дитрих…

Нет, он не понял, что именно я затеваю. Ослепленный ревностью, он просто следил за мной (идиот! Если мужчина не хочет быть с тобой, это же не значит, что он хочет быть с кем-то другим, его могут в принципе устраивать непостоянный партнер и одиночество!). И был уверен, что я соблазнился тупым, заплывшим куском мяса, что я занимался сексом с Сергеем-Толстым!

В общем, Дитрих начал мне здорово мешать, все больше и больше. Я постоянно чувствовал на себе его взгляд. Пару раз на пляже были очень удобные моменты – интересующая меня семья плавилась на солнце и явно не собиралась шевелиться. И я даже пытался вернуться в гостиницу и забраться в их номер – но моя верная собачка всегда в почтительном отдалении меня сопровождала.

Уникальный человек, вездесущий, все успевал – следить за мной, делать вид, что ухаживает за Наталией. Впрочем, на отдыхе это не так уж и сложно. Обычно моя жена вертит романы с двумя-тремя мужчинами – и каждый из них считает себя единственным.

Я пытался поговорить с немцем, но он ничего не слушал. В его сознании уже расцветал мой роман с Сергеем-Толстым. Я понял, что вместо похищения драгоценности я вот-вот нарвусь на скандал и за мной примутся следить уже все. И под микроскопом всеобщего внимания мне будет еще труднее осуществить задуманное.

Дитрих сам подписал себе смертный приговор…

Про то, что передозировка стимулятора, который я часто принимал для повышения работоспособности, приводит к смерти, я выяснил уже несколько месяцев назад. После увольнения и гибели Димы мне начинало казаться, что есть очень хороший способ решить все мои проблемы одним махом. А способов суицида у всезнающего Интернета всегда было более чем достаточно. Потом мне чуть полегчало, и я решил, что не доставлю уже давно ненавидящей меня Веронике такого удовольствия, как собственная смерть. Девочка заговаривает о разводе. Что ж, я позабочусь о том, чтобы у нее осталось как можно меньше имущества. Это научит ее осмотрительности!

Флакон стимулятора я так и оставил нераспечатанным, он просто валялся в моей борсетке вместе с другими витаминами. Думал через месяц начать прием «в мирных целях» – его нельзя пить постоянно, надо делать перерывы.

И вот нашлось ему применение…

В тот день мне еще казалось, что мы договоримся. Но с экскурсии Дитрих приехал на полном взводе – соскучившийся, взвинченный. И так и засыпал обвинениями: «Ты не прислал мне даже ни одной эсэмэску. Ты больше не любишь меня! Ты разбил мое сердце!» Я говорил, что отправлял. Одну эсэмэску, но отправлял – но он ничего не хотел слышать. Я… понимал, что буду вынужден убить его, но вместе с тем так не хотелось этого делать… Мы занялись сексом – мне казалось, его это успокоит. Но Дитрих как с цепи сорвался – прицепился за обедом к Сергею, чуть не схлопотал по роже. Шепотом я убеждал, что у меня нет никаких отношений с глупым толстяком, но тот не верил. Тогда я предложил ему еще раз переспать. Забежал к себе, взял стимулятор. Дитрих выпил стакан с водой, где я растворил полный флакон таблеток, покорно, доверчиво и даже жадно. Ведь я ему сказал, что это полезно для потенции. И… как ни странно, мне понравились эти ощущения… заниматься сексом с мужчиной, зная, что смерть уже начинает разъедать его внутренности…

Возвращаясь от Дитриха, я увидел возле лифта повязку с Таниного колена. Такой странный смешной пластырь – я обратил на него внимание из-за явной несуразности. И вот он отклеился.

Я не поленился принести его к номеру Дитриха. Полиция быстро выяснит, у кого ссадина на колене. И пусть Таня объясняет, что она делала в номере немца.

Флакон, тщательно протертый, я закопал под пальмой в самом тихом уголке аллеи. Там никогда не бывает туристов…

Потом я занервничал. В Интернете писали: лекарство действует на протяжении нескольких часов, смерть наступает не сразу.

Дитрих уже мертв? А вдруг он догадался обо всем и вызвал врача?

Я сидел в своем номере как на иголках и вдруг услышал, как прямо надо мной хлопает дверь.

То, что Саша сейчас находится с моей женой, я знал. Сам помогал наложить Веронике макияж перед свиданием. Мне нравились наши отношения в плане свободы, которую мы предоставляли друг другу. Но меня бесило ее легкомысленное отношение к жизни, работе и деньгам!

Итак, я знал, что Саши нет в номере.

Я слышу, как хлопает дверь, слышу удаляющиеся шаги. Таня ушла одна или с ребенком? Звоню им в номер, никто не берет трубку.

Хватаю заколку Вероники, мчусь к двери, и через минуту я уже в номере Тани и Саши, возле сейфа. Открыть замок, как я и предполагал, мне удалось без труда. Но перстень оказался таким невероятно красивым, что я окаменел, застыл, любуясь блеском бриллианта, тонкой золотой картинкой и узорами-плетением…

Расстаться с этой вещью, продать ее будет невозможно.

Но я сразу понял, почувствовал, что, до тех пор, пока кольцо находится у меня, я буду невероятно сильным, удачливым, преуспевающим. Через перстень в меня словно хлынул чистый сияющий поток энергии.

Потом я испугался. Мои отпечатки – а что, если они остались на створке шкафа, которую я отодвигал, чтобы добраться до сейфа? Я сбегал в ванную, оторвал кусок туалетной бумаги, аккуратно протер все, к чему прикасался.

Вот вроде бы и все, можно уходить…

Из номера Тани я вышел (убедившись, что в коридоре никого нет) через входную дверь. Решил, что это менее рискованно, чем перебираться через балконы. Впрочем, меня никто не видел, я уверен – только в одном номере, мимо которого я быстро проскочил, горел свет, но его обитатель мирно спал перед работающим телевизором…

Меня переполняло счастье. Я засунул руку, сжимающую перстень, в карман брюк, и вместе с тем мне все время хотелось любоваться завораживающей драгоценностью. Но я отчетливо понимал: нельзя. Перстень надо где-то спрятать.

У себя в номере? Маловероятно, что Таня и Саша заявят в полицию. Но вдруг все-таки номера обыщут? Вдруг полицейские поймут, что смерть Дитриха – не несчастный случай, и станут трясти всех и каждого?

Можно спрятать перстень там же, где и флакон, но… Перстень – уникальная реликвия и очень дорогая вещь. Если найдут упаковку от стимулятора – это полбеды, а потеря кольца станет для меня катастрофой.

И все-таки выход нашелся. Недавно я обратил внимание: пирс, куда причаливают моторные лодки, состоит из пористых плит. В каждой плите есть множество небольших отверстий. Тайнички находятся в том числе и сверху, над металлическими креплениями, придерживающими лежащие на плитах доски. Место выглядит относительно надежным, хотя волны…

Впрочем, осмотр пирса меня убедил в безопасности его использования для моих целей. Море плескалось далеко внизу. Плиты возвышались над уровнем воды на несколько метров. И если спрятать перстень ближе к берегу, то самый страшный шторм никогда не выбьет кольцо из надежного хранилища.

Когда я спрятал кольцо и с сожалением спустился вниз (расставаться с украшением не хотелось, хотя я и понимал, что у меня нет другого выхода), то вдруг увидел Веронику и Сашу. Целующиеся, постанывающие от нетерпения, они упали на первый же шезлонг и стали срывать друг с друга одежду.

Я смотрел на свою жену и думал о том, что все-таки она – единственная женщина, которая до сих пор вызывает у меня желание. У нас и теперь, после многих лет совместной жизни, потрясающий секс. Правда, все остальное – просто отвратительно, мы все чаще предпочитаем не разговаривать. Любая беседа, даже о погоде, заканчивается ссорой. А все потому, что моя жена – очень легкомысленная, разменивается на мелочи и не умеет сосредоточиться на достижении цели…

А потом оказалось, что не только я наблюдаю за тем, как хороша Вероника, когда занимается любовью. Я не сразу узнал Наталию – она была в красивом ярком платье. А когда узнал – испугался. Дитрих говорил мне, что она врач, причем какой-то хитрый врач, имеющий отношение к милиции. Она сначала в этом не признавалась, но сегодня, когда с Таней в горах произошел несчастный случай, Наталия невольно проговорилась.

Дальнейшее развитие событий можно было предположить без труда.

Ближе Дитриха у женщины здесь никого нет. Время еще не позднее. Наталия явно захочет посплетничать, обсудить увиденное, она отправится в номер к немцу, и…

Меня прошиб холодный пот.

Если мой любовник еще жив, то он может рассказать, кто его отравил.

Если он уже мертв и Наталия найдет тело, то тоже приятного мало, вдруг она что-то заподозрит.

Нет, пусть тревогу поднимет горничная, вызовет полицейского, тот решит, что у Дитриха случился сердечный приступ…

И я увел Наталию с пляжа в ночной клуб, такой же убогий, как и все, что есть в этом отеле…

В каком-то смысле я даже радовался, что мне есть с кем провести остаток вечера. Рассказывая о своей жизни, я отвлекался от мыслей о Дитрихе. И под утро я так умаялся, что еле дополз до своего номера, упал в постель, обнял Веронику и отрубился.

Завтрак, естественно, мы проспали. Я проснулся от резкой сердечной боли и сразу вспомнил, что произошло накануне. Но меня утешала мысль о том, что теперь я являюсь обладателем уникального перстня. Вероника затребовала, чтобы я принес ей гамбургер и картофель фри из бара на пляже. Я побежал за ними, даже не приведя себя в порядок, – очень хотелось узнать новости. Но, как назло, никого из знакомых не встретил, а заглядывать под каждый зонтик мне не хотелось – это было рискованно и могло насторожить. Возвращаясь назад с тарелкой еды и стаканом пепси, я решил немного сократить путь, пройти напрямик к корпусу, и…

Возле той самой пальмы, где я вчера присыпал землей флакон, носилась черная собака. Я увидел Наталию, Ванессу и еще какую-то женщину. Потом Наталия склонилась над псом и… ловко вытащила у него из пасти чуть сплюснутый металлический флакон…

У меня хватило силы воли вернуться к себе, накормить Веронику, принять душ. До обеда мы провалялись на пляже. Я поднялся на пирс и украдкой проверил свой тайник: перстень был на месте.

А потом в ресторане Наталия рассказала всем русским туристам о произошедшем. И я обо всем догадался. План, который она придумала, в общем-то, был достаточно простым.

Флакон находится у нее.

Выводы о том, что Дитрих убит, Наталия сделала правильные.

Но кто на это решился – она пока не знает, однако очень хочет узнать.

Наивная, думает, что преступник придет к пальме выкапывать улику. Может, она даже убедила полицейских устроить засаду…

Вплоть до самого вечера я сидел в лобби-баре, миновать который полицейские бы просто не смогли, – к другим корпусам можно пройти только через центральный.

Но никакой полиции в отеле так и не появилось.

Она блефовала.

Она была одна.

Тем проще – если ее не станет, то никто ни о чем больше не догадается. Надо только улучить момент и все сделать быстро…

Перед тем как отправиться на ужин, я положил в карман брюк колготки Вероники.

Все было продумано до мелочей. Я заметил Наталию в ресторане, встал из-за стола и отошел – якобы за десертом. А сам пошел за неугомонной женщиной следом. Поговорив о чем-то с толстяками-Сергеями, Наталия помчалась в главный корпус. Я мог бы ее догнать в два счета – но мне навстречу то и дело попадались туристы.

Решив, что Наталия надумала посидеть в баре и я смогу с ней расправиться только ближе к ночи, я опустился на скамейку.

Но она появилась буквально через десять минут. И… все сложилось очень удачно. Никого вокруг. Я нагнал ее как раз возле наименее освещенного участка дорожки, набросил на ее шею колготки и резко затянул. Наталия машинально прижала руки к шее, она не пыталась оглянуться, но старалась отодрать удавку. Я понимал, что счет идет уже на секунды, еще немного, и все будет в порядке, но…

Вероника!

Глупая безмозглая сучка!

Она следила за мной!

Она ударила меня!

Я пришел в себя от воя полицейской сирены. Меня схватили, привезли в полицейский участок, взяли отпечатки пальцев. Потом пришел врач, провел осмотр и что-то долго негромко говорил полицейскому – переводом здесь, как я успел заметить, никто себя не утруждает.

Потом меня посадили в машину с зарешеченным окном и куда-то повезли.

Мы едем уже очень долго. Тюрьма находится в другом городе?

Впрочем, я не вижу особых оснований для беспокойства. В любом случае мою причастность к смерти Дитриха еще надо доказать. Пока полиция может обвинить меня только в покушении на Наталию. И то – в покушении ли? Я могу попытаться тупо твердить, что это была шутка, меня неправильно поняли, поэтому все это полицейское маски-шоу нарушает мои права российского гражданина.

Ну вот, наконец, автомобиль притормаживает.

Странно – в окно я вижу только горы и море. Местность достаточно безлюдная. И страх вдруг стискивает сердце влажной ледяной когтистой лапой…

* * *

– Ну что, Лерик, как путевка? Сгорела? А у тебя, Светусик?

Сегодня мой последний день в «Long Beach». Из русских туристов «первой волны» остались только мы с девчонками.

После всего произошедшего Таня с Сашей и сыном, а также комплект толсто-лысых Сергеев предпочли плюнуть на все и вернуться в Москву. Судя по тому, что я слышала, они даже не просили, чтобы их переселили в другой отель, не настаивали на возврате денег. Просто поменяли билеты и улетели. Вероника тоже уехала, прислала эсэмэску, что добралась нормально. Дольше всех продержалась Ванесса – притихшая и грустная после всего произошедшего. Однако в театре, где она служит, заболела актриса, и женщине пришлось срочно прерывать отпуск и возвращаться в Москву. Так что Лерик и Светусик – вся моя компания. В отель приехало еще несколько русских пар – но знакомиться с ними у меня не возникает никакого желания.

– Да ну их, мужиков. – Лерик садится прямо на песок и протягивает ноги навстречу морским волнам. – Живая осталась – и то ладно. А мужики – козлы!

– Точно! – Светусик следует примеру подруги. Невольно ими любуюсь – все-таки ножки у обеих девчонок очень красивые. – Вот бывает мужик даже на вид приличный – а все равно козел. Как Андрей. Как он с нашим Натусиком отплясывал, крутил-вертел. А потом чуть колготками не придушил, скотина. Но вот интересно, неужели он бежать хотел? Совсем, что ли, не рубит? Куда бы он убежал от полиции?!

Я пожала плечами. Вероника говорила, что у мужа были проблемы с психикой, что он много пил, мешал алкоголь с антидепрессантами. Но, как мне кажется, Андрей все осознавал четко и действия свои планировал. Куда бежать в чужой стране без денег и документов? И Вероника не верит, что муж решился на побег. Правда, мне кажется, что желания искать правду и разбираться во всей этой сомнительной истории у нее не возникло. «Для него так лучше. Он все равно никогда не был и не смог бы быть счастливым. А там, говорят, всем хорошо», – сухо сказала она после того, как принесший страшную весть полицейский удалился.

Официальную трактовку ей озвучили такую: Андрей застрелен при попытке к бегству.

Мне кажется, Яковлев бежать не мог, с ним просто самостоятельно расправились, без суда и следствия. Или он кого-то здорово подсадил на коня, или просто с ним не захотели возиться.

У нас, насколько я знаю, такой самосуд с формулировкой «застрелен при попытке к бегству» практикуется, когда преступник – злодей в высшей степени, а доказательств вины – кот наплакал. Или когда по делу несколько человек проходят, доказательств нет – тогда один якобы погибает при попытке побега, и на него всех собак вешают, а подельники минимальные сроки получают. Но последнее, конечно, происходит, когда родственники кому надо как следует «откатят».

Не знаю, что там произошло в участке.

Не понимаю, какими соображениями руководствовались полицейские.

Не думаю, кто прав, не думаю, кто виноват.

Просто радуюсь тому, что я жива. Наслаждаюсь каждой минутой. Предвкушаю, что вот теперь я последний раз окунусь в море – а вечером уже будет Москва, и мои собаки, и муж, любимая моя костяная ножка. Уезжать не жалко. Во-первых, здесь все время творился какой-то бардак. Во-вторых, соскучилась по своим. В-третьих, погода портится. Вчера на море случился жуткий шторм, волны снесли даже несколько находящихся близко к берегу зонтиков. Сегодня море не такое буйное, но солнца не видно, небо затянуто свинцовыми тучами, из которых иногда проливаются тяжелые теплые капли.

Только бы в аэропорту все прошло нормально. Улететь вовремя, удачно добраться. Собак потискать. Мужа обнять. Вот чего хочу. И все это будет. Скоро!

– Натусик, пора. – Лера, нахмурившись, стягивает шорты. – Через пятнадцать минут уезжаем, а надо еще соль смыть и полотенце сдать.

Светик рывком снимает сарафан и бежит в холодные неприветливые волны.

Девчонки правы: напоследок надо искупнуться.

Только вот этот ветер…

Все, решилась. Сбросила одежду, сняла сланцы, обняв себя за плечи, ковыляю.

Не может быть…

Как здорово!

Вот оно, мое счастье!

Море напоследок решило меня порадовать!

Сначала я не поняла, что за странный предмет вынесло волной на берег. Потом подумала, что кто-то потерял украшение, и его оплели водоросли. А потом я просто его узнала.

Тот самый перстень.

Теперь он на моем пальце.

Соленая морская вода сделала его немного тусклым, но я думаю, что смогу вычистить украшение.

Главное – пройти досмотр в аэропорту. Впрочем, Таня права: кольца пассажиров вроде бы пристально не рассматривают…

В автобус, везущий нас в аэропорт, набилось слишком много туристов. Свете даже пришлось присесть Лере на колени. А еще говорят, что не бывает женской дружбы.

– Натусик, ты чего такая сияющая?

– Лерик, ты че, не понимаешь? Она представляет, как к своему мужику приедет и его сразу же оприходует.

У меня уже нет сил ни смеяться, ни обижаться. Я незаметно поглаживаю сумку и улыбаюсь. Не забыть бы перед прохождением контроля нагло надеть перстень на палец. А муж – легок на помине, звонит.

– Привет, Феликс!

У меня невольно вырвалось это странное имя, и я испугалась.

– Феликс? – в голосе мужа послышались растерянные нотки. – А кто это у нас Феликс?!

– Понятия не имею! – честно ответила я. – Не обращай внимания. Ты же меня знаешь, вечно что-нибудь как ляпну…

Примечания

1

Дерьмо (англ.).

2

В Римской империи так называли публичный дом.

3

И женское, и мужское нижнее платье.

4

Женская накидка.

5

По свидетельствам современников, система отопления – гипокауст – появилась только в период поздней Империи в самых богатых домах. Короткие зимы превращались в настоящее бедствие, даже император Август носил в холода по четыре туники.

6

Внутренний дворик, имевшийся в большинстве жилищ. В эфесском публичном доме он использовался как зал для беседы с клиентами. Спальни находились на втором этаже.

7

Прием пищи в те времена осуществлялся в полулежачем положении.

8

Напиток из смеси вина, воды и меда, иногда подогреваемый.

9

В некоторых источниках утверждается, что публичные дома всегда строились слева от порта, якобы отсюда небезызвестное «пошел налево».

10

Посещение и бани, и публичного дома было доступно даже рабам.

11

Алтарь для семейных богов.

12

Домашние божества.

13

См. роман «Последняя тайна Лермонтова».

14

Вскрытие.

15

Музыкальный инструмент, что-то вроде тарелок.

16

Имя переводится с латинского как «счастливый».

17

Гиды, водящие экскурсии по развалинам Эфеса, уверяют, что посещение общественного туалета, являвшегося чем-то вроде клуба, практиковалось обоими полами безо всякого стеснения.

18

Владелец школы гладиаторов.

19

Тип гладиатора, досл. перевод с греческого – «рыбка». Во время игр существовало несколько моделей поведения сражающихся мужчин и видов вооружения.

20

Гладиатор-«рыбак».

21

Досл. перевод с латинского – «непобежденный». Как правило, гладиаторы выступали не под своими именами, а под такими эффектными псевдонимами.

22

Зал для потения.

23

Аналог современных турецких бань, помещение с горячим паром и теплыми ваннами.

24

Самое жаркое помещение в термах, которым пользовались преимущественно больные, с открытым горящим огнем.

25

Зал для охлаждения.

26

Раздевалка.

27

Гораций, «Оды», перевод А. Семенова Тянь-Шанского.

28

Гораций, «Оды», перевод С. Шервинского.

29

Травля провинившихся рабов хищными животными и приведение в исполнение приговоров.

Content

Ольга Тарасевич
Тайна перстня Венеры

Часть I Москва, апрель 2009 года

Эфес, I век н. э.

Кушадасы, май 2009 года

Эфес, I век н. э.

Кушадасы, май 2009 года

Эфес, I век н. э.

Кушадасы, май 2009 года

Эфес, I век н. э.

Кушадасы, май 2009 года

Эфес, I век н. э.

Эфес, май 2009 года

Эфес, I век н. э.

Эфес, май 2009 года

Эфес, I век н. э

Эфес, май 2009 года

Эфес, I век н. э.

Эфес, май 2009 года

Часть 2 Кушадасы, май 2009 года

Примечания