Анна и Сергей Литвиновы

В Питер вернутся не все

Роман НЕ основан на реальных событиях. Всякое сходство персонажей и обстоятельств книги с существующими людьми и действительно случившимися происшествиями возможно лишь случайно.

Глава первая

Умению Полуянова впутываться в различные криминальные истории в журналистском сообществе завидовали. А как не завидовать? Сколько он в приключения ни вляпывался, столько же из них и счастливо выныривал – да еще при том, как правило, держал в зубах «гвоздь»: очередную забойную статью.

Вот и теперь: едва Дима переступил порог купе режиссера... Вернее, даже – переступать он не стал, чтобы не уничтожать возможные улики, а только глянул из коридора... И мгновенно, помимо воли, в его мозгу вспыхнул заголовок к будущему сенсационному материалу:

ЗНАМЕНИТЫЙ КИНОРЕЖИССЕР УБИТ В «СЕВЕРНОМ ЭКСПРЕССЕ»

Наверное, у журналиста уже началась самая настоящая профессиональная деформация. Да-с, деформация, как это ни печально. В ответ на трагедию голова и сердце первым делом выдавали не растерянность, не ошеломление и не горе, а – заголовок...

Что ж, обычное дело. Следователи со стажем трактуют все, что происходит с ними и вокруг них, сквозь призму уголовного кодекса. Врачи при первом же знакомстве мысленно ставят потенциальному пациенту диагноз. Ну а журналисты частенько не только мыслят, но и живут под наркозом газетных штампов. И газетных порядков. Вот и Полуянов сейчас, несмотря на больную, гудящую голову, чудовищный недосып, да и – что уж там лукавить! – общее потрясение, которое он испытал при виде распростертого на постели окровавленного тела режиссера, успел подумать не только о заголовке. Еще – о дед-лайне[1], и о том, сколько ему дадут места на полосе, и сколько у него будет времени для того, чтобы собрать материал и отписаться. Машинально глянул на часы (свои «Тиссо» он никогда и нигде не снимал, помимо ночей и вечеров, что проводил в родимом доме вместе с любимой девушкой Надей). Четверть третьего утра. Белая ночь только-только сменилась неверными, зыбкими сумерками. До прихода «Северного экспресса» на Ленинградский вокзал столицы оставалось шесть с небольшим часов. До подписания очередного номера «Молодежных вестей» – еще четырнадцать. Что ни говори – целая куча времени.

За спиной Димы уже толпились взволнованные, потрясенные пассажиры «вагона повышенной комфортности». А откуда-то из коридора слышались всхлипы и причитания звезды будущего фильма – известной актрисы (и по совместительству, как водится, любовницы режиссера) Ольги Волочковской...

* * *

Впрочем, следует рассказать обо всем по порядку: почему журналист оказался в «Северном экспрессе» и с какой стати возвращался домой из Питера в вагоне суперлюкс в составе киногруппы сериала «Невозможно оторваться». Если быть точным, в условиях повышенной комфортности следовал далеко не весь коллектив, занятый съемками картины, а его crume de crume[2] – наиболее привилегированные члены экспедиции. Как выразился циничный режиссер Прокопенко: «А вся остальная шелупонь пусть едет плацкартой!»

Этот самый Прокопенко и обратился к Диме год назад с просьбой продать студии, где он трудился, право на экранизацию документального романа, некогда написанного журналистом. Полуянов за годы, прошедшие после первой публикации, столько наврал всем вокруг, будто права на его труд выкупил Голливуд, а к съемкам фильма (по его же сценарию!) вот-вот приступят то ли Лукас, то ли Верхувен, то ли Камерон, что даже позабыл, и может ли кто-то вправду его произведение экранизировать.

Дима немедленно навел справки о кинорежиссере Прокопенко. Мастер оказался известен и плодовит. В свои пятьдесят с хвостиком он снял картин и сериалов больше, чем Феллини и Антониони, вместе взятые. Правда, ни одного из его фильмов журналист не видел и только о двух-трех что-то слышал. По всему выходило, что Вадим Дмитриевич Прокопенко не гений, а плодовитый ремесленник средней руки.

Впрочем, репортера данное обстоятельство скорее устраивало. Гениев у нас в стране хватает. Режиссеры рассказывают по ресторанам о своих будущих фильмах, что затмят ленты Тарковского и Годара. Журналисты в баре Домжура клянутся, что вот-вот запустят новый таблоид с миллионным тиражом. Конструкторы в таежном поселке собирают на коленке гоночные автоболиды... А качественно поменять колодки у серийной «Мазды» – некому. Равно как написать информашку в две тысячи знаков или снять простенький, но кассовый блокбастер...

Режиссер Прокопенко, судя по всему, звезд с неба не хватал – зато в его фильмах охотно снимались самые знаменитые актеры, а сериалы его выпечки транслировали главные российские телеканалы. Скорее всего и этот фильм – и снимут, и покажут.

Да и деньги Полуянову были нужны, особенно в тот момент (они, собственно, ему всегда были нужны – с его-то мажорскими повадками), и он уступил студии, от имени которой на него вышел Прокопенко, права на экранизацию. Пусть не за столь высокий гонорар, который уж наверное отвалили бы ему «Уорнер бразерс» или «Дрим Воркс», – но с родного российского кино хоть шерсти клок... Отчаянно поторговавшись и получив в итоге пятизначную сумму (в долларах, господа, конечно же в долларах!), Дима возблагодарил бога за нежданный подарок, подписал договор об уступке прав – и благополучно позабыл о кинопроекте.

Минул год – и вдруг на Димином горизонте вновь взошел Прокопенко. Режиссер позвонил и сообщил, что сценарий по полуяновской книжке давно написан, уже даже закончен подготовительный период, и теперь он приступает к съемкам восьмисерийной ленты «Невозможно оторваться». Больше того: он, Вадим Дмитриевич, приглашает его, Диму, самолично исполнить в сериале небольшую, но весьма эффектную роль, а для того проследовать вместе с киногруппой в Питер. В Северной Пальмире и ее окрестностях планировалось снимать большую часть натуры.

Полуянов оказался столь неожиданным предложением ошарашен. Причем настолько, что чуть ли не впервые в жизни потерял лицо и залепетал, мол, он-де, во-первых, совсем не артист, а во-вторых, завален газетной работой. В ответ режиссер разразился горячим (едва не горячечным!) монологом:

– Я только вас вижу в этой роли, Дмитрий Сергеевич! Это будет хит! Лучший дебют года!.. А какие условия для съемок!.. Питер! Белые ночи! Люкс в «Октябрьской»! Кругом – красавицы-артистки и прочий обслуживающий персонал!..

Журналист не смог устоять под прокопенковским напором – и в тот же вечер к нему на дом явился курьер с экземпляром сценария и договором на роль, который требовалось подписать немедленно.

Полуянов взялся читать сценарий – и отдал должное неведомому для него труженику киноцеха по имени Дмитрий Ребров. Экранизатор сохранил главные линии книжки, избавился от второстепенных, а также от случайных персонажей, и перевел документальную полуяновскую прозу на язык диалога и действия. Если сравнивать книгу и сценарий, впечатление складывалось, будто вольную, свободную реку (Неву, например, вытекающую из Ладоги!) заковали в строгие гранитные берега: никаких финтифлюшек, извольте – каждая серия ровно сорок четыре страницы, ровно сорок четыре минуты хронометража, и ни секундой больше...

Понравилась Диме и его собственная роль. Небольшая, естественно (ведь он же непрофессионал), но действительно выигрышная.

Итак, испросив в газете отпуск за свой счет, особенно крепко полюбив на прощание свою гражданскую жену Надежду, Дима, исполненный честолюбивых планов и вдохновения, отбыл в Северную столицу...

* * *

Конечно, когда Полуянов в процессе работы познакомился с Прокопенко ближе, он понял, что тот пригласил журналиста сниматься не потому, что вдруг поверил в его (неизвестно откуда взявшийся) неземной актерский дар. Нет, Вадим Дмитриевич преследовал свои собственные цели, а именно: бурнокипящий режиссер полагал, что Полуянов не удержится и расскажет о своем киноопыте на страницах родной газеты. Да и интервью захочет взять – у режиссера, у главных звезд... Вот фильм и получит бесплатный пиар, причем уже на самой ранней стадии, когда съемки только-только начались.

Дима (хоть хитрый Прокопенко его ни о чем не просил) и впрямь собирался на страницах «Молодежных вестей» живописать свои приключения в роли актера. Рассказать было о чем. К примеру, как в первый день съемок разбили о штатив кинокамеры тарелку с названием картины. Осколки разобрали участники группы, и один из трофеев теперь бережно хранился в полуяновском чемодане (Дима предвкушал, как водрузит его на почетное место в рабочем кабинете и станет водить к экспонату молодых репортерок и стажерок с журфака). Непременно нужно будет также поведать, как он, отказавшись от дублера, прыгал в холодный и грязный канал Грибоедова с Поцелуева моста... Немного стыдно перед Надеждой, но все равно следовало написать, как он целовался (а что поделаешь, таков сценарий!) на лавочке в Летнем саду со знаменитой Ольгой Волочковской...

Кое о чем, правда, журналист собирался в будущей заметке умолчать. Скажем о том, что профессия актера на деле оказалась гораздо сложнее, чем он самонадеянно думал вначале. Дима даже что-то вроде зависти, жгучей ревности испытывал к настоящим, профессиональным артистам. Потому что явственно видел, с какой легкостью и быстротой его, так сказать, коллеги входили в образ и меняли состояние, лишь звучала на площадке команда: «Мотор!»; как в одно мгновение на их глазах, если нужно, вскипали слезы; как они, по воле сценария и режиссера, вмиг становились гневливыми или же простодушными; как даже физически преображались перед камерой, и если было необходимо, старели или молодели на десяток лет без малейшей помощи гримера... И уж, конечно, не упомянет журналист режиссерские указания главному оператору: «Полуянова снимаем только на общем и дальнем плане, ведь он непрофессионал, работать не умеет» (Прокопенко в тех моментах думал, что Дима не слышит).

Кроме того, за кадром будущей статьи журналист намеревался оставить взаимоотношения, царившие внутри съемочной группы. А там бушевали страсти, едва ли не перекрывающие по накалу те, что описаны были в сценарии. Настоящая мыльная опера! Хватало и любви, и ревности, и зависти, и ненависти... О многих чужих, сокровенных тайнах узнал в ходе экспедиции Дима. О чем-то ему рассказывали сами участники событий (а молодой человек умел быть участливым слушателем, вызывающим на откровенность). Что-то он, наблюдательный, подмечал своими глазами: и днем, во время съемок, и вечерами, утрами, ночами – в ресторанах, где ужинали, в гостинице...

Нравы в группе царили свободные. Киношники чем-то напоминали Диме студентов-третьекурсников, впервые вырвавшихся к кому-то на дачу без надзора родителей: выпивка, проказы, шуры-муры.

Однако о личных секретах («Актриса Волочковская провела ночь с режиссером Прокопенко!») Полуянов писать не собирался – все ж таки он не в бульварной газете трудится, а в качественных «Молвестях». А главное, было бы крайне неловко, злоупотреби он гостеприимством киношников и начни прилюдно ворошить их грязное белье. К тому же Дима сам, в конце концов, оказался не без греха, поддался царившему среди киношников промискуитету...

Да, еще вчера вечером о постельных тайнах киноэкспедиции Полуянов писать не хотел, но вот сейчас, после того как произошло убийство... когда зарезали главного человека на картине – режиссера-постановщика... Теперь многие сценки и картинки, подмеченные журналистом в процессе натурных съемок, представали перед ним в новом ракурсе, требовали анализа и переосмысления... Ведь ему как репортеру будет грош цена, если он ограничится голой информашкой о происшествии и не выскажет собственных, аргументированных версий: кто убил и почему.

* * *

Прокопенко лежал, распростертый, на широченной нижней полке, и его обнаженная грудь была залита кровью. Красным пропитались и крахмальные простыни. По одному виду Вадима Дмитриевича, по его восковому лицу сразу становилось понятно, что медицинская помощь ему уже не нужна.

Дима отвернулся и наткнулся взглядом на проводницу – холеную даму, отчаянно борющуюся со своими пятьюдесятью годами. И лишь теперь, по ее взорам, с практически одинаковой жадностью устремленным и на труп, и на обнаженный торс журналиста, он вспомнил, что так и не успел одеться. Когда в дверь его купе застучала, заорала, заголосила звезда Волочковская, он выбежал, только джинсы успев натянуть.

– Надо остановить поезд, – проговорил журналист, обращаясь к проводнице. – Вызвать врачей, милицию.

Та решительно покачала головой.

– Нет, невозможно, – категорически молвила она. – У нас приказ: не останавливаться, что бы ни случилось.

– Даже убийство? Ведь это форс-мажор. Положено тормознуть на первой же станции и вызвать следственную группу.

– Но не для нас. Вы знаете, кто здесь едет?

– Ну я еду. И другие артисты.

– Не только, – не приняла полушутливого тона проводница. – В других вагонах – двое вице-губернаторов, четверо депутатов Госдумы, трое сенаторов. У нас элитный поезд, понимаете? Остановки запрещены... Я сообщу начальнику поезда – в Москве нас будут встречать следственные органы.

– Тогда надо организовать охрану места преступления.

– Не волнуйтесь. Организуем. У нас есть инструкции для подобных случаев. Покиньте помещение.

За спинами проводницы и Димы стояли, вытягивали шеи, пытались заглянуть в режиссерское купе двое других представителей высшей касты снимающегося фильма: главный оператор Аркадий Старообрядцев и линейный продюсер Елисей Ковтун.

Железнодорожница закрыла дверцу прокопенковского купе. Шоу кончилось.

«Надо пойти одеться, в конце концов», – подумал репортер.

Полуянов осторожно распахнул дверь в собственное, расположенное по соседству, купе. На его огромной нижней мягкой полке спала, уткнувшись в подушки, Марьяна. Вот уж чего он не ожидал еще вчера – так это оказаться с ней в одной постели. Ни от себя не ждал, ни от нее.

На худенькой спине девушки выделялся рыболовным удилищем позвоночник. На полу купе валялась одежда – вперемешку ее и Димина.

Н-да... К каким, однако, странным пробуждениям приводит кинопьянка, жестокая и беспощадная...

«Боже, как болит голова! Зачем я только остался еще и шампанское пить? Нехорошо шипучку с коньяком мешать... И Марьяна... Я ведь пару раз к красотке в Питере подъезжал – и никакого отклика... Видать, она решила напоследок, на прощанье... Больше ведь вряд ли мы с ней увидимся. А может, тоже вчера здорово набралась, раз сама ко мне явилась... Теперь девицу вон из пушки не разбудишь – даже убийство проспала... И я-то хорош: не люблю ведь одноразовые связи, но тут не устоял... Нет, чтобы сказать со смехом: знаешь ли, моя дорогая, я безнадежно женат... А меня понесло по накатанному: конечно, заходи, Марьяночка, не помешаешь! О да, заходи! Только тебя и ждал! Тьфу, противно вспомнить... С другой стороны, какой дурак от восемнадцатилетней красотки-актриски откажется? Тем более если тебя к ней, чего уж греха таить, тянет? Что ж, будем надеться, что Митрофанова ничего о моем приключении не узнает. Да и откуда ей узнать?»

От неловкости – чужая девушка в его кровати – Полуянова аж передернуло.

– Марья! – гаркнул он, прерывая собственные рефлексии. – Подъем! – Наклонился и потряс девушку за обнаженные плечи.

– Ааа... – замычала актриска. – Что такое?

– Давай, вставай!

– Господи, зачем? – пробормотала она, пытаясь вырваться из Диминых рук и еще глубже зарыться в подушки.

– Прокопенко убили.

– Что за шутки у тебя, Полуянов, дурацкие... – простонала девушка.

– Это не шутки, – холодно проговорил журналист. – Повторяю по слогам: Про-ко-пен-ко у-бит. Лежит в луже крови в своем собственном купе.

Тут Марьяна, наконец, пробудилась: резко подскочила на полке, прикрывая невеликую грудь простыней.

– Правда убили? Как – убили?

– Как-как... Ножом зарезали. Все, быстро одевайся.

Сам Дима принялся натягивать рубашку.

«Господи, ну что же так голова-то болит?!»

* * *

А ведь еще вчера вечером на Московском вокзале Питера среди избранных киношников царило радостное оживление. Было чему радоваться. Белые ночи благоприятствовали съемкам. Солнце исправно светило с пяти утра до двенадцати ночи. Ни разу не побрызгал дождь. И несмотря на то, что каждый день случались десятки разнообразных неурядиц, грозящих сорвать съемочный процесс, режиссер-постановщик разруливал их железной рукой. В итоге ни на день не выбились из графика. Питерскую натуру отсняли в запланированные сроки.

Теперь, после кратковременного отдыха в столице, группа должна была отправиться снимать натуру на юг, но вторая экспедиция планировалась короткой, всего на несколько съемочных дней. В нее уже не ехали ни юная старлетка Марьяна, ни народная артистка Царева, ни Дима Полуянов (для журналиста кино закончилось), ни даже исполнитель главной мужской роли Кряжин.

В суперкомфортном вагоне «Северного экспресса» вместе с Вадимом Дмитриевичем Прокопенко следовало семь человек. Каждому – по отдельному купе, и только главный оператор Старообрядцев делил жизненное пространство с линейным продюсером Елисеем Ковтуном. Ради интереса Дима глянул в Интернете, сколько стоит билет в подобный мягкий вагон класса люкс – с туалетом и душем в каждом купе, с телевизором, ди-ви-ди-плеером и неограниченным ресторанным питанием. Выходило: по двенадцать тысяч рубчиков с носа. «Барство дикое! – вздохнул про себя Полуянов. – Теперь понятно, почему у нас сериалы такими бедненькими кажутся: все бюджеты на поездки первым классом уходят».

Впрочем, сами киношники свои привилегии принимали как должное и в вагон люкс входили со скептической даже ухмылкой. Уж на что журналистика – профессия выпендрежная (Полуянов знал о сем далеко не понаслышке), однако даже газетчикам оказалось в смысле понтов далеко до тружеников синематографа. Те вообще держали себя царями Вселенной! Журналист еще на площадке подметил: любой самый задрипанный осветитель выступал с такой миной, словно он только что «Золотую пальмовую ветвь» получил или, на худой конец, завтра-послезавтра получит. А уж главный режиссер вообще мнил себя громокипящим Зевесом, по малейшему мановению пальца коего окружающие должны простираться ниц.

В желтых красках питерского заката Прокопенко с тем же барственным видом – и, разумеется, первым! – взошел вчера вечером в вагон. Вторым сунулся было седой главный оператор Старообрядцев, но режиссер на него молча оскалился, и старик мигом потерял лицо, меленько засуетился... А ведь ему по штату положено быть на картине фигурой номер два, непосредственно рядом с постановщиком. Еще с советских времен в кино считалось, что эти двое, режиссер и главный оператор, – суть высшая каста. Они даже обедали, по традиции, во время съемок за отдельным, от прочих товарищей, столиком – чтобы иметь возможность в тишине и тайне обсудить съемочный процесс. И хоть отношения между Прокопенко и Старообрядцевым явно не складывались, что Дима видел невооруженным глазом, кардинально ломать традицию режиссер все-таки не стал. И потому пожаловал оператору место в своем вагоне.

Однако со Старообрядцевым он не разговаривал – нос воротил. В последние дни экспедиции режиссер рядом с оператором даже за обедом не присаживался. А когда просматривали отснятый материал (Дима тому был свидетель), Прокопенко фыркал по поводу того, что у оператора актеры из кадра выпадают, и всякие язвительные реплики отпускал, мол, старик даже фокус навести не умеет.

Старообрядцев, в свою очередь, в компании своих клевретов (операторов, трусливо не решающихся ни словечка вслух вякнуть против режиссера) позволял себе громко возмущаться: «Бондарчука, значит, то, как я фокус навожу, удовлетворяло! Ромма с Козинцевым – тоже! А нашего штукаря не устраивает!»

Словом, в киногруппе полагали, что одному из них двоих, Прокопенко либо Старообрядцеву, на фильме больше не работать. И даже заключали пари ставки на первого или второго. Веселый «звуковик» Федор Михайлович принимал пари из расчета три к одному в пользу Прокопенко. «За» режиссера была изначальная наделенность куда бульшими полномочиями, чем у оператора, а также общая удачливость. Старообрядцев в борьбе против режиссера мог противопоставить лишь полувековой опыт работы и огромные связи в киношных кругах.

Однако он, надо думать, хорошо понимал: если его снимут по требованию Прокопенко с картины – операторской карьере придет конец. Больше никуда, никогда и ничего снимать не позовут. А для мужика за семьдесят остаться без работы, да еще столь творческой, как у Старообрядцева, означало загнивание, начало конца и, как неумолимо свидетельствовала статистика, довольно скорую кончину...

... И вот теперь, в третьем часу ночи в вагоне люкс, главный оператор даже не скрывал своего довольства смертью режиссера. (В том, что он и попытки не сделал напустить на себя скорбный вид, видимо, уже сказывался, по мнению Полуянова, его почтенный возраст и начинающаяся синильность.) Удовлетворенно усмехаясь в седые усы, Старообрядцев прошествовал по коридору ночного вагона, потирая руки и бормоча: «Что ж, пожалуй, следует и водочки выпить, за помин души...»

Дима, уже полностью одетый, выглянул в коридор, чтобы расчистить путь юной актрисуле, и как раз расслышал эту реплику Старообрядцева.

Коридор опустел. Проводница замкнула дверь, за которой лежал труп, на ключ и отправилась к себе. Линейный продюсер Ковтун тоже куда-то исчез. Вроде бы дорога для Марьяны оказалась свободной, и Дима готов был дать отмашку: вылезай, мол, и беги – но тут из своего купе выскочила звезда Ольга Волочковская. По-прежнему в красном махровом халате, с ошалевшими, огромными глазами, она буквально набросилась на журналиста – подошла к нему вплотную и зашептала прекрасно поставленным голосом:

– Дима... Дмитрий Сергеевич... Вы – единственный трезвый, единственный не заинтересованный здесь человек! Я вас умоляю! Кругом завистники, бездари! Помогите мне! Они ведь на меня убийство свалят, на меня!

– Почему на вас? – как мог спокойно, спросил Полуянов.

И актриса тем же драматическим шепотом, откликнулась:

– Я ведь с ним в купе-то была! На кого ж еще подумают, как не на меня? А я ведь в ванне была! Вот видите – волосы еще мокрые. Мне обязательно надо было душ принять, я ведь сегодня вечером Арбенину у Фокина играю, а днем репетиция!

Чтобы прекратить эмоциональное словоизвержение Волочковской и расчистить, наконец, дорогу для эвакуации Марьяны, Полуянов совершенно буднично молвил:

– А пойдемте, Оленька, с вами покурим...

– Покурим? – вскинулась та. – Да, да, идемте!

Журналист бережно взял девушку под руку, и они удалились вместе с нею в дальний конец вагона. Краем глаза Полуянов заметил, что Марьяна выскочила из его купе и перебежала к себе.

В тамбуре оказалось прохладно. В белесоватых красках уже наступающего рассвета проносились за окном печальные пейзажи Новгородчины.

Дима достал из кармана джинсов помятую пачку сигарет, протянул даме. Волочковская дрожащими руками выудила одну. Она запрыгала в ее руках. Полуянов поднес огня. Девушка жадно затянулась, закашлялась. Сделала еще парочку глубоких затяжек, лихорадочно забормотала:

– Мне никто не поверит, Дима, никто! Они все подстроили, все против меня!

– Кто, по-вашему, подстроил?

– Они! Бездари! Ненавистники! Завистники! Кино такое было, не помню названия, там тоже дело в поезде происходило, и выяснилось, что главного героя убил каждый из пассажиров...

– «Убийство в Восточном экспрессе» по Агате Кристи, – сказал любивший точность журналист.

– Да какая разница! – досадливо воскликнула звезда.

Ольга, как и многие актрисы, искрение полагала: единственное, что на всем свете имеет значение, – она сама, ее чувства и переживания. Полуянов, памятуя об этом, вернул Волочковскую на привычную и любимую ею почву вопросом.

– Что все-таки произошло?

– Они не просто Вадим Дмитрича убили, – лихорадочно молвила она, нервно затягиваясь и округляя глаза, – они меня... понимаете, Дима, меня... решили подставить!

– Каким же образом? – поинтересовался журналист.

– Раз я с ним была тогда! В его купе! На кого подумают?!

– А вы что-нибудь слышали?

– Я же в душ пошла, в душ! Вода шумела... Выхожу – а Вадим Дмитрич мертвый! И на постели – кровь, кровь... Я прошу вас, Дима, сделайте что-нибудь! Они ведь здесь, в поезде, в вагоне нашем, я знаю. И не я это, не я, не я...

Актриса была близка к истерике, и чтобы привести ее в чувство, журналист схватил девушку за плечи и резко встряхнул. Раз, другой. В ошалелых глазах Волочковской появилось удивление.

– Тихо! – прикрикнул на нее Полуянов (как, бывало, на таксу Родиона прикрикивал). – Все будет хорошо! Я во всем разберусь!

Когда он тряс актрису, почувствовал: в кармане ее купального халата лежит что-то тяжелое. Дима выпустил Ольгу, отступил на шаг.

– Что там у вас?

Волочковская засунула руку в карман купального халата – и тут же глаза ее приобрели прежнее безумное выражение, и она опять проговорила, на грани срыва:

– Это не я! Это не мой!

Потом медленно, с ужасом на лице, вытащила... окровавленный нож.

А Диме при явлении ножа отчего-то на миг показалось, что для него исполняется творческий этюд на тему «Оклеветанная».

* * *

То, что актриса, исполняющая главную роль, спит с режиссером-постановщиком, являлось для киношников настолько привычным обстоятельством, что в съемочной группе и не обсуждалось. Тем паче что связь Прокопенко и Волочковской не имела даже пряного привкуса адюльтера. Артистка недавно рассталась со своим вторым мужем; а режиссер был убежденным холостяком (хоть молва и приписывала ему романы с самыми эффектными женщинами России, узами Гименея он до сих пор ни разу себя не обременял). Актриса и режиссер живут на съемках вместе – это так естественно!

И лишь один человек явно бесился по поводу романа Волочковской и Прокопенко. То был актер Николай (он предпочитал, чтобы его называли Никола) Кряжин.

Он играл главную мужскую роль – персонажа, называвшегося в сценарии «журналист Дима», то есть alter ego[3] самого Полуянова. Поэтому репортер приглядывался к нему особенно внимательно и ревниво. И сделал вывод: по внешним данным – как бы ни было сие неприятно – он, прототип, увы, уступал исполнителю. Никола, ростом под два метра, с широкими плечами и мощными скулами, воплощал тот брутальный тип приблатненной мужской красоты, что стала нынче особенно востребованной в российском кино. Что же касается интеллектуальных статей, то даже для актерской братии (которая в большинстве своем отнюдь не блистает интеллектом) Никола был не слишком развит.

Дима пару раз вызывал его на разговор, сделал с ним интервью и для себя определил, что Кряжин – человек совершенно без чувства юмора (качество, по мнению Полуянова, для мужчины необходимейшее), к тому же не слишком образованный и скучный до занудливости. Обыкновенно истории, что он рассказывал, сводились к двум темам: с кем, сколько и чего он выпил, а также с кем и при каких обстоятельствах переспал. Притом, словно не доверяя самому себе и своей популярности, актер непременно включал в свои побасенки успешных коллег: «Сидим мы как-то с Серегой (или с Костей, с Сашкой, то есть с Безруковым, Хабенским или Балуевым), – тут Олеся (Судзиловская) подходит...» От однообразных россказней Николы скулы журналиста очень быстро начинало сводить зевотой.

Но однажды, разговорив Кряжина, журналист понял, что человек он все-таки своеобычный, с интересной, по меньшей мере, биографией...

Надо заметить, что Кряжин среди членов киногруппы был, неоспоримо, самым популярным. Однажды Дима прошелся с ним по Невскому – в поисках пивбара, который заменил бы для них модные в советские времена «Очки», – и обратил внимание на то, что его спутника узнает едва ли ни каждый третий мужчина и каждая вторая женщина. А Никола, стервец, вдобавок тщательно отслеживал реакцию встречных, трепетно вглядывался: признали? не признали? – и при каждом случае узнавания дополнительно раздувался от гордости. К концу прогулки (подходящего пивбара они так и не нашли) Полуянову показалось, что актер вот-вот лопнет от довольства.

То же самое и с автографами. По количеству росчерков, оставляемых Николой, он далеко превосходил всех участников труппы (включая даже приму Волочковскую). К артисту то и дело подскакивали юные барышни, девушки в соку или даже перезрелые матроны и просили расписаться. Самые верные и запасливые вооружались скачанными из Сети фото и даже афишами с изображением Кряжина. Для тех же, кто не был подготовлен к встрече с кумиром, актер оставлял свой росчерк, где только придется: в блокнотах, ежедневниках, на трамвайных билетах и даже (журналист сам видел) на голых животиках и декольте юных дев.

Если подобное поклонение вызывало ревность даже у случайного в кино человека – Полуянова, можно представить, как оно бесило натуральных актеров и актерок, не исключая звездной Волочковской. К Ольге – пожалуй, более востребованной, чем ее партнер, – подходили с просьбами дать автограф куда реже. У журналиста появилось тому объяснение: совершенная женская красота актрисы зачастую вызывала в зрительницах раздражение и ревность. А мужчины при виде звезды просто немели. К тому же хорошо известно, что среди поклонников («сыров», «группис»...) преобладают, причем с подавляющим преимуществом, девицы юных лет. Их, что вполне естественно, мужская стать Кряжина притягивала сильнее, чем очаровательная хрупкость актрисы.

Разумеется, Никола вовсю пользовался обожанием женского пола. Пару раз Полуянов видел его в коридорах гостиницы в тесной компании с разными девушками. Кряжин к своим «сырам» относился цинично и встречи с ними называл не иначе, как «похоть почесать». Он, словно представитель королевского рода, рассматривал поклонниц, как его величество – простолюдинок. Связи с ними ничего для него не значили. Иное дело – роман с актрисой, то есть тоже с аристократкой, ровней ему. Тут Кряжин готов был потрудиться: быть победительным, и уступчивым, и милым, и страдающим...

В первый же день съемок, когда били о штатив традиционную тарелку, Дима заметил: меж исполнителями главных ролей черная кошка пробежала. Вне кадра они не смотрят друг на друга, не разговаривают, после того как прозвучит команда «Стоп! Снято!», стараются как можно скорее разойтись подальше. В чем дело, Полуянову пояснила гримерша, знавшая, как и положено гримершам, все, что происходит на площадке и вокруг нее: совсем недавно у Кряжина был роман с Волочковской. Они жили вместе, в одной квартире. Более того, парочка и на нынешних съемках рассчитывала (во всяком случае, Никола рассчитывал) продлить свой роман во впечатляющих декорациях белых ночей. Однако еще в подготовительный период, во время проб, Волочковская стала встречаться с режиссером картины Прокопенко и немедленно дала Кряжину от ворот поворот. Актер из-за нежданной измены пассии – да еще и происходившей каждодневно у него на глазах! – страшно бесился и страдал.

Пару раз крепко поддавший Никола пытался выяснить отношения со своей «экс». В один прекрасный день – точнее, в белую ночь – Полуянов лично оказался свидетелем их бурной ссоры.

Номер журналиста в гостинице «Октябрьская» помещался неподалеку от актрисулиного «люкса»; а окна по случаю теплой погоды репортер, не выносивший кондиционеров, держал открытыми. И вот однажды Диму разбудил натуральный мужской рев. Он стряхнул с себя остатки сна и сел в кровати. Глянул на свои никогда не снимаемые часы: четверть пятого – и солнце уже пробивается сквозь щелку гардин.

Мужской голос оказался басом Кряжина. По его тональности было очевидно, что актер пьян.

– Пр-р-роститутка! Шлюха! – орал Никола. – Твар-р-рь пр-р-родажная! Сменяла любовь на банку супа чечевичного!

– Пошел вон, кретин! – визжала в ответ Волочковская. – Я тебе ничего не должна! Алкоголик! Подонок!

Потом донесся шум борьбы. И снова голос актрисы – теперь она говорила тихо и убежденно:

– Только попробуй! Только ударь! Ты у меня и с картины вылетишь, и из театра! Я тебе устрою, обещаю!

Последовал бессильный стук, будто что-то выпало из разжавшихся рук на пол, и дальше послышался голос Кряжина, уже на октаву тише:

– Карьеру делаешь, стерва кудрявая? Думаешь, теперь сволочь похотливая будет тебя во всех своих кино снимать? Так вот, знай: этому не бывать. Уж я позабочусь.

– Ты? – насмешливо проговорила Волочковская. – Да ты о самом себе-то не можешь позаботиться!

– Вот увидишь, – тихо, но убежденно отвечал актер, и голос его в тот момент даже не показался Полуянову пьяным. – Вы все увидите...

Тогда, прямо ночью, непосредственно после услышанного разговора, журналист записал перепалку звезд в блокнот по горячим следам, слово в слово. Нет, не для того, чтобы публиковать: журналистская этика есть журналистская этика, Дима никогда не опустится до того, чтобы печатать подслушанное, подсмотренное. Записал просто по привычке: а вдруг когда-нибудь понадобится.

* * *

Сейчас, в холодном тамбуре «Северного экспресса», Дима вспомнил ту ночную ссору в «Октябрьской». «Надо достать блокнот да перечитать, что я там про них накалякал», – подумал он.

А актриса, рассматривая, словно видит впервые, испачканный кровью нож, с усталым ужасом бормотала:

– Это он... он мне подложил... Теперь я точно знаю: он, Николай, и Вадюшу убил, и меня – меня! – подставляет...

– Ты должна мне все рассказать, – внушительно молвил Полуянов, переходя на «ты». – Буквально все, и очень подробно о том, что случилось в вашем купе сегодня ночью.

– Я поняла! – вдруг вскрикнула Волочковская. – Поняла, зачем у меня появился нож! На нем ведь теперь мои отпечатки пальцев, да? Мерзавец, он специально так сделал! О, прошу, Дима, помоги мне! Мне ведь никто не поверит! Никакая милиция! Умоляю: помоги мне выпутаться!

– Для этого ты должна поведать мне все, – терпеливо повторил журналист.

– Я увидела его... его тело... Бросилась, к нему, обняла, стала кричать: «Вадюша, Вадюша!..» Он не откликался. Я вся кровью перепачкалась. И пульса не было. Я вскочила, закричала. К двери бросилась. Дергаю – а она не открывается. Опять рвусь – а ее как заклинило, только щелочка. Дергаю, дергаю...

На глазах у Волочковской показались слезы. Полуянов прикурил еще одну сигарету и сунул ей в рот.

– Да, спасибо, – машинально поблагодарила актриса. Нервно затянулась, продолжила: – В общем, я не сразу сообразила, что я в вагоне, что дверь в сторону открывается. Потом открыла ее и в коридор бросилась, всех будить!..

Волочковскую начала бить дрожь – то ли от происшедшего, то ли от прохлады ночного тамбура.

«Допрос по горячим следам, – промелькнуло у Димы. – И впрямь, как было бы хорошо, если бы я сам это убийство сумел раскрыть. Какие газета даст заголовки! Например: «Репортер вычисляет убийцу!» Такого ни в моей карьере, ни в истории отечественной журналистики точно еще не было!»

– Ольга, – мягко поинтересовался Полуянов, – а когда ты в ванную комнату уходила, дверь в купе была изнутри заперта?

Вопрос довольно долго доходил до девушки, а потом она наконец прошептала:

– Н-не знаю... Я ее не закрывала... Может, Вадюша? Но как... если она была закрыта, то тогда... – глаза Ольги округлились, – как же тогда убийца в купе вошел? – Она повысила голос, в нем прозвучали одновременно и обида, и угроза, и призыв к жалости (все-таки Волочковская была хорошей актрисой): – Ты меня не подлавливай! Зачем ты меня подлавливаешь, Дима!?

– Спокойно, Оленька, спокойно. Совершенно я тебя не ловлю.

В тамбур застучали – с той стороны, где вагонная сцепка. «Мягкий люкс» шел первым номером, сразу за локомотивом (все равно трясло почему-то нещадно). Дверь в другие вагоны была перекрыта. Так распорядился сразу после посадки Прокопенко. Проводница, которой главный режиссер почти мгновенно сумел внушить священный ужас, немедленно выполнила его указание, и даже лично пришла к Вадиму Дмитриевичу, доложила об исполнении. Итак, тамбурные двери, похоже, всю ночь были закрыты – и сейчас в них кто-то стучал: уверенно так стучал, по-хозяйски.

Дима глянул через стекло: двое мужиков в форме. Пригляделся – милиционеры. Открыл – на него шагнули двое чинов. Один – лейтенант, другой – сержант, кажется. Лейтенант совсем юный, белобрысый, с пушком вместо усов. От обоих слегка несет перегарчиком, воротнички расстегнуты. Волочковская боязливо дернулась, повернулась вся лицом к окну, спиной к ментам, чуть не вжалась бурно дышащей грудью в стекло.

– У вас здесь убийство? – мутно дыша, спросил Диму сержант.

– Третье купе. Проходите, пожалуйста, – с изысканной вежливостью отвечал Полуянов: с родной милицией, особенно малого звания, – только так.

– А вы кто будете? – обшаривая Диму глазами, бесцеремонно молвил мальчишка лейтенантик.

Развязность его почему-то журналиста взорвала – обычно он дольше держался, когда его провоцировали, но наполовину бессонная ночь, лежащее на полке мертвое тело Прокопенко, истерики актрисули – все это, как оказалось, измочалило его нервы. С еле сдерживаемой злобой, ледяным тоном, глядя менту прямо в переносье, он проговорил:

– Я буду – и есть! – специальным корреспондентом газеты «Молодежные вести» Дмитрием Сергеевичем Полуяновым. И я как раз о милиции часто пишу, поэтому генерал-лейтенант Васильев с Житной (он в кадрах служит) меня очень даже хорошо знает.

Насчет того, что о милиции часто пишет, конечно, Полуянов туфту гнал, а вот генерал Васильев из центрального аппарата МВД – очень даже реальная фигура, весомая, грубая, зримая, и к журналисту он, генерал (по непонятным причинам), даже благоволил.

– Еще вопросы имеются? – почти нахально добавил репортер.

Второй мент чуть заметно тронул первого за плечо: пошли, не связывайся. Первый – не такой уж простачок – однако, заметил на прощание, с очевидной ноткой угрозы в голосе:

– Будут у нас к вам вопросы, товарищ журналист, обязательно будут.

Усмехнулся, развернулся – и парочка потопала дальше внутрь «вагона повышенной комфортности». Но Дима-то не только амбиции свои тешил, гордыне потакал, сколько прикрывал от взора правоохранителей Ольгу – с орудием убийства в кармане ее халата. Теперь он погладил девушку по плечу. Оно заметно тряслось. Волочковская плакала, прижавшись лбом к мутному окну.

– Ну-ну, хватит... – приобнял актрису журналист. – Они уже ушли.

Девушка развернулась к нему с перекошенным от слез и ужаса лицом и сквозь всхплипы проговорила:

– Они меня будут допрашивать, да?

– Нас всех будут допрашивать, – с легкомысленной улыбкой заметил Полуянов. – Но, думаю, совсем не эти хлопцы. И не сейчас.

– Да? – просияла Ольга.

Глава вторая

Дима уговорил Волочковскую вернуться в купе. Снять испачканный халат, прилечь и ни с кем не разговаривать. Лучше принять валерьянки или снотворного. И нож окровавленный убедил ему отдать. Пока поезд в пути, рядовые мильтоны, явившиеся в вагон, обыскивать кинематографистов вряд ли станут. Журналист и сам в том был почти уверен, и, главное, актрису убедил. А в своем купе Полуянов засунет орудие убийства в полиэтиленовый пакет и припрячет в собственной сумке среди вещей.

На приму произвело впечатление, сколь независимо держался репортер в разговоре с ментами.

Она, в силу профессии, явно питала слабость к громким словам и эффектным жестам, ценила внешний блеск поз и фраз.

«Поэтому, вероятно, – мимолетно подумал Полуянов, – она и в людях частенько ошибается».

На Волочковскую, вдобавок, подействовало внушение, произнесенное журналистом наиувереннейшим тоном:

– Ни с кем, в особенности с милиционерами, сейчас не разговаривай. Помни, что любое слово теперь может быть обращено против тебя. – Тут актриса прерывисто и жалобно вздохнула. – На все вопросы отвечай: «Говорить буду только в присутствии своего адвоката». Ты меня хорошо поняла?

Волочковская испуганно и благодарно закивала.

«Ей нужно, чтобы ею кто-то постоянно руководил, – понял Полуянов. – Актрисуля, видать, свои отношения с мужчинами выстраивает по шаблону: она, типа, – маленькая девочка, очаровательная и капризная (однако временами непослушная), которой все вокруг восхищаются. А рядом с нею – как бы отец, мудрый, любящий, но строгий, которому дитя обычно повинуется, но иногда и взбрыкивает, хулиганит, за что бывает наказано... По такой схеме она и с режиссером жила. А теперь – его тело не успело даже остыть – выбрала на роль наперсника меня. Будем надеяться, что ненадолго. Да и в отцы я ей не гожусь. Перспективка нянчиться с великовозрастной девочкой-звездой как-то не увлекает. Хотя и дает перспективный искус: явиться бы с нею на газетную корпоративку – то-то все ахнут...»

Проводив приму до ее купе, Полуянов уединился наконец в своем.

Насколько он понимал логику ментов, те сейчас совершат покупейный обход, проверят документы и перепишут данные всех, кто следует в Москву в вагоне люкс. Ну, может, зададут по два-три вопроса, надеясь дуриком раскрыть преступление по горячим следам. Обыски и настоящие допросы они оставят более сановным и опытным коллегам из Москвы. Поэтому, пока правоохранители не явились, надо навести в купе порядок после ночного бардака и уж не уходить никуда, дождаться товарищей в форме.

Журналист раздернул голубенькие занавесочки и поднял мощную штору. Открылся неверный северный предрассветный пейзаж. Поезд несся среди полей и перелесков. Из низин поднимался туман.

Не резкий, однако все равно показавшийся безжалостным свет сразу сделал неуютным казенное убранство купе. Небольшое пространство, на три четверти занятое мягкой полкой, хранило явные следы бурно проведенной ноченьки. Дима в очередной раз подивился (даже некоторую гордость испытал!), сколь быстро ему удается обживать временные пристанища, привнося в нейтральные интерьеры нечто свое, в основном, творческий, скажем мягко, беспорядок.

На столе расположилась пустая бутылка из-под шампанского, три стакана (странно, почему три?), один из них со следами помады. Кроме того, шоколадка, практически не тронутая, однако вскрытая и аккуратно поломанная на кусочки: знак его гостеприимства в отношении ночной гостьи. Плюс пластиковая тарелка с мясной нарезкой, украшенной петрушкой, и засыхающая булочка. Он прихватил припасы вчера с вечеринки – запасец себе на утро, чтобы спокойно позавтракать в одиночестве. И еще расхристанная газета – перед тем как заснуть он просматривал ее минуты три, а затем выключил свет и провалился в сон...

Постелька попахивала чужими духами и молодым потом, подушки смяты – весь вид не оставлял вариантов в трактовке того, что здесь происходило. Странно, но Полуянов почти не помнил, что было. То есть что-то у него с Марьяной да было, он не сомневался. А вот что? И как? Понравилось ли ему? А ей? О чем они говорили? Ничего в памяти не осталось – только нарастающее чувство стыда и раскаяния.

Марьяну он, конечно, в Питере сразу приметил. Актриса, юная длинноногая красотка. Возможно, будущая звезда. Она тоже Диму выделила, бросала в его сторону вроде бы призывные взгляды. Однако, увы, с первого же разговора стало ясно: вряд ли у них что-то случится. Девушка и красива, и умна, и остра на язык, но – слишком уж самонадеянна. Да и провинциальный налет еще не выветрился. Подобных красоток можно завоевать, лишь бросив в бой все наличные силы и средства. И только разорившись на бриллиантах и ресторанах, иссушив мозги комплиментами, можно ожидать отдачи. Однако швырять к ногам старлетки свою жизнь Полуянов явно готов не был. Мимолетный роман – одно, а иссушающая страсть – совсем иное. В конце концов, Диму ведь Надя в столице ждала, и он не переставал ее любить. Но все равно: какая юная краса, сколь мощный секс-эппил!

И, конечно, он не смог удержаться, когда сегодня ночью Марьяна разбудила его сначала стуком в дверь, а затем мягким поглаживанием по щеке и пьяненьким шепотом: «Ди-имка-а... А давай с тобой шампанского выпьем?..» И вот тут уж журналист, с еще не выветрившимся хмелем вечеринки, управляемый со сна не тем, что находится у него выше плеч, а, напротив, тем, что расположено ниже пояса, распушил все свои возможные перья... Он и правила игры соблюл, и противоречивую женскую натуру не спугнул. Получаса не прошло, как уложил девушку в койку... Он теперь и гордился слегка своей победой (хороша победа, шептал внутренний голос, еще неизвестно, кто из вас кого в ту койку затянул!), и, возражая ему, радовался: девушка не кого-нибудь, а его выбрала, значит, в любом случае есть что записать себе в актив. Но куда круче оказались раскаяние и стыд – перед Надей в основном. «Но я Надюшке, конечно, ничего не расскажу. А того, что партнеру не известно, можно считать, и не было вовсе. Все равно я ведь Надьку люблю и возвращаюсь – к ней. А это главное».

Однако утешение получалось слабым, сожаление и стыдоба не отпускали. А может, то просто изжога была после шампанского? Или вульгарное похмелье мучило?

Полуянов по-быстрому навел в купе порядок. Жаль, окна наглухо закупорены, проветрить нельзя, чтобы вырвались наружу запахи духов, вина и блуда. Бутылку из-под шампанского сунул в мусорное ведро, стаканы помыл в своей ванной, старательно уничтожая следы помады. Снял рубашку и осмотрел себя в зеркале: слава богу, на теле никаких засосов или укусов.

Пока был в ванной комнате, прислушивался. Насколько он разбирался в планировке вагона повышенной комфортности, его «удобства» соседствовали с ванной комнатой режиссера. А непосредственно за нею, стало быть, располагалось купе убитого. Перегородки здесь вряд ли звуконепроницаемые. Значит, если б не занимался любовью, а потом не спал мертвецким сном, запросто мог бы услышать из отсека Прокопенко шум, предсмертный крик, отголосок борьбы... Хотя Волочковская утверждает, что и из прокопенковской ванной ничего не слыхала. Если не врет, конечно. В любом случае, он был занят собой (и Марьянкой) и, разумеется, ничего не чуял...

Правда, когда засыпал – еще в первый раз, в одиночестве, – до него (как журналисту казалось теперь) вроде бы доносился шум воды: не иначе как из купе режиссера... Но Волочковская уверяет, что мылась не тогда, а аккурат во время убийства... Убили же Прокопенко явно позже, чем Дима улегся в первый раз... За первым коротким сном последовало пробуждение от визита Марьяны, кадреж с нею, распитие шампанского, секс, новый сон, на сей раз глубочайший... В сумме минуло никак не меньше полутора часов. Хм, неувязочка получается. Быть не может, чтобы любовница режиссера мылась полтора часа. Хотя... Может, она, как положено среди добропорядочных пар, один раз принимала душ до, а другой – после? Сию интимную подробность журналист у Волочковской не выяснял... Или, может, звук текущей воды доносился – поди разбери эти новые вагоны – из какого-то другого купе...

Дима застелил – столь аккуратно, сколь только мог – свою постель и повалился на покрывало прямо в одежде. Пока менты не заявились, самое время не сгоряча поразмыслить об убийстве. Даст бог, у него вскоре получится побеседовать, хотя бы накоротке, с каждым из пассажиров вагона. Посему надо заранее определить, кого о чем спрашивать.

И тут журналиста электрической дугой пронзила идея – он аж дернулся, сел на подушках. Протянул привычно руку за блокнотом, хотя прекрасно понимал, что даже если не запишет мысль, все равно не забудет, никуда она от него не денется. Потому что пришедший в голову вопрос была прост и прозаичен, как паровоз: почему убийце понадобилось покончить с режиссером именно здесь, в поезде?

Ведь с точки зрения преступника, вагон – крайне неудобное место, чтобы убивать. Хотя бы тем неудобное, что сразу же очерчивает четкий круг подозреваемых. Внутри его оказываются лишь те, кто следуют в вагоне люксе. А их по пальцам можно перечесть. Если бы Прокопенко прикончили днем раньше, в Северной столице, или днем позже, в Первопрестольной, расследованию пришлось бы отрабатывать кучу дополнительных версий, и бытовых, и профессиональных. Уже в силу этого гораздо больше вероятность того, что следователи и оперативники ошибутся и преступник выйдет сухим из воды...

Значит, что получается? Версию, по которой убийца – маньяк, возбуждающийся от стука вагонных колес или, допустим, от мерного звяканья ложечки в стакане, Дима сразу отбросил как бредовую. Подобное только для иронических детективов годится. А если мыслить всерьез? И предположить: убийца находится среди пассажиров? Тогда почему он раньше, в Питере, выжидал, а теперь зачем-то вдруг заспешил? Решил, что Прокопенко не должен доехать до Москвы? Почему?

И тут перед репортером во всей наготе открылась истина: убийца в последние дни в Питере (или, может, только здесь, в поезде) узнал нечто такое, что заставило его пойти на преступление немедленно.

Полуянов даже вскочил на ноги и сделал несколько шагов в тесноте купе. Захотелось пройтись, захотелось курить, и кофе тоже захотелось – однако Диме не улыбалась перспектива встречаться в коридоре ни с ментами, ни с кем-то из киногруппы. Сейчас ему требовалось одиночество. Потому что сразу вслед за одним озарением накатило другое, первому немного противоречащее: а вдруг решение покончить с Прокопенко пришло к убийце спонтанно: под влиянием минутной обиды, помрачения или гнева?

Да, идеи хорошие, но, чтобы двигаться дальше, чего-нибудь тонизирующего, например кофе, явно не хватает. Но коли выбираться наружу не улыбалось, журналист достал из бара (здесь в купе даже барчик-холодильник имелся!) бутылочку колы. К газировке в качестве стимулятора Полуянов прибегал крайне редко, но за неимением кофе годилась и она. Все-таки в американской отраве имеются, причем в большом количестве, и кофеин, и глюкоза, а пузырьки помогут веществам быстрее всосаться в кровь, те подхлестнут усталый мозг, заставят шарики-ролики крутиться интенсивней. В три глотка опорожнив бутылку, журналист сразу почувствовал себя свежее.

И тут дверь его купе без стука распахнулась.

На пороге стоял мент, старший по званию.

– Документики попрошу, – молвил, слегка бычась и сверля пассажира взглядом, лейтенант.

– Да вы присаживайтесь, – лучезарно проговорил Полуянов, приподнимаясь с полки.

В своем купе он чувствовал себя как дома, словно играл на собственном поле. Журналист указал милиционеру жесткий пуфик, втиснутый между ванной комнатой и столиком. Мент, включив «пацанскую походку», сделал три шага, уселся.

А журналист, по-прежнему оставаясь архилюбезным, в свою очередь поинтересовался:

– Могу я узнать вашу фамилию-имя-отчество? Я ведь статью собираюсь писать о данном происшествии.

Полуянов нарочито пытался беседовать с милиционером на его языке, хотя «данное происшествие», особенно в устной речи, звучало ужасающим канцеляритом. Конечно, надеяться на сотрудничество с железнодорожным лейтенантом глупо – да и не нужно! – но лишь бы не мешал... Отсюда и «генерал с Житной» в речах репортера возник, и требование представиться: мол, перед тобой тут не обычный свидетель, не лох-терпила, на коего всех собак повесить можно, а человек, который, в свою очередь, имеет рычаги, чтобы милиционерику из линейного отдела небо с овчинку продемонстрировать.

Дима тщательно записал в блокнот имя-фамилию (Денис Евграфов) и место службы, которое лейтенант без охоты, но назвал.

– А теперь ваш паспорт попрошу, – молвил служитель закона.

– Легко!

Полуянов залез в карман своей летней куртки из парусной ткани, мирно висевшей на плечиках у входа в купе, и неожиданно для себя нащупал там нечто чужеродное, не свое. И буквально в последний момент успел поймать готовое сорваться с языка изумление восклицание.

Документ оказался на месте – однако, кроме паспорта, во внутреннем кармане лежало кое-что еще: мягкое, тканевое, свернутое в комок. Он не стал доставать неожиданную находку при милиционере, но, кажется, догадался об ее природе.

Не давая менту паспорт в руки, Дима позволил ему переписать свои данные, включая место регистрации. В ходе чистописания милиционер вдруг резко спросил у слегка расслабившегося журналиста:

– Где вы находились в момент убийства?

Репортер вздрогнул и приказал себе собраться.

– А в котором часу было совершено убийство, товарищ лейтенант? – вкрадчиво переспросил он.

Милицейская «покупка» не прошла, что лейтеху отнюдь не смутило. Не отвечая на вопрос, он задал новый:

– Что вы делали с момента, как сели в поезд? – и вперился Диме в переносицу тяжелым взглядом.

– Здесь съемочная группа едет, как вы, наверное, уже знаете, – стараясь сохранять небрежный вид, молвил журналист. – По моей книге фильм снимают...

Выражение хмурого скепсиса на милицейском лице было ему ответом, и Дима продолжил:

– Поезд отправился по расписанию, в двадцать три часа тридцать три минуты. Где-то в полночь мы, вся группа, то есть те, кто ехал в этом вагоне, уселись за импровизированный стол в купе Елисея Ковтуна, линейного продюсера фильма. Немного выпили, закусили... Приблизительно без четверти час я пошел спать.

– Кто оставался к тому моменту за столом?

– Точно не помню, но режиссер Прокопенко и Ольга Волочковская уже ушли.

На самом деле Дима хорошо помнил, кто в тот момент еще сидел в купе – продюсер Ковтун, герой-любовник Кряжин, оператор Старообрядцев и актриса Царева. И, совершенно точно, там находилась Марьяна – не запомнить было бы невозможно, потому что в последние два-три дня она вдруг начала оказывать журналисту знаки внимания. Вот и вчера уселась с ним рядом, и смеялась его шуткам, и пару раз поглаживала по руке, и прижималась под столом бедром. Словом, использовала весь арсенал женских соблазняющих уловок, накопленный к собственному восемнадцатилетию. А когда журналист отправился на боковую, начала канючить: «Ну, Димочка... Ну не уходи... С тобой так весело!» – вызывая ревнивые взгляды со стороны Кряжина, который, похоже, имел собственные виды на то, как провести последнюю ночь в северной экспедиции...

А разрешила коллизию Марьяна вскоре самолично, явившись в купе журналиста с шампанским и парой стаканов. Кстати, во сколько сей сладостный визит начался? Дима тогда не посмотрел на часы, но ощущение было, что до визита поспать ему удалось от силы десять минут.

– После того, как вы покинули место распития спиртных напитков, вы в собственное купе пошли? – отрывисто спросил милиционер.

– Конечно.

– Кто может это подтвердить?

– Понятия не имею.

– Значит, вы пришли сюда. А дальше?

– Практически сразу уснул.

– Один?

Взгляд милиционера настойчиво буравил Полуянова, и журналист впервые почувствовал себя с ним неуютно. Может, от того, что приходилось лгать.

– Да, один.

– Вы уверены?

«Черт! Может, Марьянка уже раскололась, что мы с ней вместе спали? Брякнула по глупости или чтобы ее менты не подозревали... А я тут о ее женской чести пекусь, джентльмен хренов! Но не менять же показания на ходу...»

– Да, я был один, – повторил, отметив про себя, что голос прозвучал, кажется, не совсем твердо.

– Ваше купе рядом с режиссерским. Что-нибудь слышали?

– Например, что?

– Вам виднее. Шум борьбы? Ссору? Голоса?

– Нет, ничего.

– Спокойно спали, и вас ничто не тревожило?

– Именно.

– А когда проснулись?

– Когда Волочковская тут в коридоре истерику устроила и стала в двери стучать.

– У вас с Волочковской неприязненные отношения?

– Отчего же? Самые что ни на есть приязненные.

– То есть близкие?

– Я этого не говорил. Мы с ней в хороших, ровных отношениях. Без интима.

– А с убитым вы в каких отношениях состояли?

– В товарищеских.

– И вы его не убивали?

– Нет, не убивал.

– И из своего купе после часу ночи не выходили?

– Нет, не выходил.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Почему же вас видели в коридоре незадолго до убийства?

Хоть и явное вранье, а все равно изнутри обдало жаром.

– Кто вам такое сказал?

– Отвечайте на вопрос, – ухмыльнулся мент.

Он явно был не так прост, как представилось Полуянову на первый взгляд. «Я нарушил неписаную журналистскую заповедь: никогда не следует недооценивать оппонента – вот и получил». И Дима ответил, насколько мог спокойно и жестко:

– Если это не, что называется, ментовская разводка, и вам кто-то действительно сказал, что видел меня ночью в коридоре, я бы посоветовал вам к данному человеку присмотреться внимательнее. Если меня кто-то хочет подставить – значит, у него имеется на то причина. Ведь верно? Может, тот, кто под меня копает, и Прокопенко убил?

– Спасибо за совет, – хмыкнул лейтенант, – уж как-нибудь разберемся.

– Да не вы разберетесь, не вы! – не удержавшись от комментария, воскликнул Полуянов. – В Москве люди, чином поболее, будут разбираться!

На откровенно хамский выпад журналиста мент только усмехнулся.

– Отдыхайте пока, – бросил он, встал и покосолапил к выходу из купе.

«Все-таки вывел из себя, мент поганый! – зло подумал Дима. – Воистину, ничего хорошего от нашей милиции никогда ждать не стоит, одну только пакость!»

Зверски захотелось курить. Однако, прежде чем отправиться в тамбур, следовало сделать еще кое-что. Журналист сунул свой паспорт назад во внутренний карман белой брезентухи и вытащил то, что нащупал десять минут назад. То были, как он и предполагал, женские трусики. Стринги – не дорогие и не дешевые, хлопчатобумажные, вызывающего бордового цвета. Их появление в кармане можно было объяснить лишь одним. «Ну Марьяна! – злясь, воскликнул про себя журналист. – Ну шутница! Ведь если б не мент, и я бы в карман за паспортом точно не полез. Вернулся б, олух царя небесного, домой, а там их Надя нашла б... Бордовые стринги, каково! Ну, девка-подставщица! А я еще о ее репутации забочусь! Надо ей вернуть забытую вещицу – причем прилюдно. Интересно, что на сей финт Прокопенко, явно к девчушке неровно дышащий, скажет?»

И тут Дима вспомнил, что Прокопенко-то больше уже ничего не скажет. Никогда не скажет. Режиссера убили, и журналист более не услышит ни его властного голоса, ни его шуточек, ни бесконечных забавных историй о кинопроизводстве. И не поспорит с ним, не подколет... И как-то очень грустно ему стало – как всегда бывает, когда сблизился, почти сдружился с человеком во время отпуска или командировки, и вот приходится с ним расставаться... Только с режиссером они разлучились навсегда, без малейшей надежды на новую встречу.

Что ж, отомстить убийце за хорошего или, по крайней мере, за совсем не ординарного человека – дополнительная мотивация для Диминого доморощенного расследования...

* * *

В тамбуре, в одиночестве, за сигареткой, журналист постарался выкинуть из головы и грусть по поводу Прокопенко, и дешевый прикол Марьяны, и ментовские разводки. Сосредоточился на убийстве.

«Перед тем как мент в купе вперся, была у меня какая-то светлая мысль... Кажется, по поводу того, почему убийство произошло именно в поезде... Я решил, что преступник вчера что-то такое увидел – услышал – узнал... Нечто, что заставило его срочно, почти спонтанно покончить с Прокопенко. Хорошая идея, правильная! Итак, вспомним: что же с нами было вчера?»

Коротким флешбэком (поистине, с киношниками пообщаешься – поневоле начинаешь думать и говорить, как они) перед мысленным взором журналиста пронеслись картинки...

Вот они входят в вагон – солнце недавно село, но светло, как днем, и не скажешь, что половина двенадцатого ночи... Проводница пассажирам элитного вагона улыбается, как родным. И Волочковскую, и Кряжина, и Цареву явно узнает в лицо. Примечает и привечает. Остальные попутчики ей, похоже, не ведомы. Однако она на всякий случай посылает кокетливые улыбки и режиссеру, и линейному продюсеру, и журналисту... Проводнице под пятьдесят – а может, даже за пятьдесят. Елисей и Дима здороваются с железнодорожницей в ладной форме, подтянутой, как старый боевой конь, совершенно индифферентно, а вот Прокопенко – тот не упускает возможности распушить перед ней перья. «Мы – съемочная группа... Я известный режиссер... Вы наверняка смотрели...» – доносится до Димы.

А потом? Практически сразу, едва поезд тронулся, все купе обошел Елисей. С одной и той же информацией:

– Билеты, для бухгалтерии, попрошу сдать мне сейчас же, чтоб завтра утром не забыли... А в двенадцать я вас всех жду в своем купе на небольшой летучий банкет по случаю успешного окончания экспедиции...

Держался Ковтун, как обычно – в меру развязно, в меру угодливо. Ничем особо озабочен, казалось, не был...

Сошлись к столу вовремя: Прокопенко (несмотря на то, что приглашения передавал Ковтун, конечно, именно он был инициатором сабантуйчика) терпеть не мог, когда опаздывают. Девушки – и Марьяна, и Волочковская – успели даже переодеться. На Диму нацеливаясь, или на кого бог пошлет, старлетка щеголяла глубоким декольте. А любовница режиссера была в одеянии, открывающем длинные, стройные ноги. Лишь Царева (как и мужчины, впрочем) не сменила облачение. Мужики, разумеется, из лени. Пожилая актриса, вероятно, просто устала.

Восемь человек набились в купе. А столик уж был накрыт, и когда только Елисей все успевает... Сам линейный продюсер Ковтун притулился на стульчике, на полку-диван усадили старика-оператора Старообрядцева, Диму и трех разновозрастных дамочек. Актер Кряжин, склонный к экстравагантности, залез на верхнюю полку (юмор такой) и там принимал передаваемые ему обществом стаканы и пищу. Подвижный, живой, быстрый, как ртуть, режиссер Прокопенко садиться куда-либо категорически отказался, хоть ему любой готов был место уступить. Ну, тому если что в голову втемяшится (в группе уже знали), на своем настоит, хоть кол на голове теши. Профессиональная деформация режиссеров: каждый – маленький диктатор. И на съемках, и вообще.

Коньяк «Хеннесси», всегда появлявшийся стараниями Ковтуна, когда затевался междусобойчик с участием режиссера, разлили по железнодорожным стаканам. Вадим Дмитриевич принялся говорить тост – никто и не подумал бы начать есть и пить без его команды, вот ведь вышколил народ!

Что он там, бишь, вчера сказал? Полуянов не сомневался, что если надо будет, он воспроизведет спич режиссера с точностью до слова. Но в том-то и дело, что ничего, могущего пролить свет на вскоре последовавшее убийство, будущая жертва не изрекла. Или – почти не изрекла. Обычное вроде бы начальственное «бла-бла-бла» – благодарность с легким оттенком угрозы: «Спасибо, почти все поработали неплохо... Но это только начало... Снята от силы четверть картины... Надо не щадить живота своего, бросить на алтарь наших муз – кино и телевидения – все силы... И никому не будет позволено проехаться на былых заслугах, отсидеться в кустах, прячась за свои регалии». Вот тут внимание, Дима! В тот момент режиссер бросил выразительный взгляд в сторону старика-оператора, а Старообрядцев (Полуянов специально поглядел и заметил) сидел у своего окошка, насупив брови, в закрытой позе – со скрещенными на груди руками, и губы его искривила саркастичная полуулыбка. Прокопенко же продолжил речь, превратившуюся уже в род наезда, хотя и не всем понятного: «И мы никому не позволим обделывать, прикрываясь высоким авторитетом нашей киногруппы, свои темные делишки...»

Ковтун плотно сжал тогда губы, и даже желваки заиграли на его щеках. Он ни на кого не глядел, вроде уставился в окно, за которым северный длинный день начинал помаленьку превращаться в ночь. И режиссер на него никакого внимания будто не обращал, но многие подумали: камешек полетел в огород линейного продюсера. А кто еще мог тут обделывать темные делишки?

Линейные продюсеры (как пояснили Полуянову досужие кинематографисты еще в Питере) подворовывали всегда – профессия такая. Только раньше, при советской власти, линейный продюсер звался «директором картины» и в карман свой греб обычно с гораздо большей осторожностью, чем нынче. И над ним висело значительно более крутое наказание, если поймают. И проверяльщиков имелось больше. Как следствие: в социалистические времена трудилась целая плеяда довольно честных директоров, если и химичивших, то лишь на пользу родной студии, режиссеру и картине, на которой они работали.

А нынче (как рассказали журналисту – может, и с преувеличением) воровали все линейные продюсеры без исключения. Разница между ними существовала лишь в масштабах хапка и в определенных нюансах. К примеру, кое-кто мог зарваться и списать как исходящий реквизит «Мерседес», якобы взорванный на съемках (на деле лимузин оказывался цел, продюсер перепродавал его и ни с кем барышом не делился). Можно было поступить аналогично, но со старой «копейкой», к тому же поделиться доходом с режиссером, либо пустить его на киносъемочные нужды (ящик того же «Хеннесси» закупить, к примеру).

На взгляд Полуянова (да и киношников), Ковтун не борзел. Однако ночной тост Прокопенко совершенно недвусмысленно намекал: Елисей зарвался. А финальная кода режиссера вообще прозвучала в духе Иосифа Виссарионовича, ее Полуянов запомнил дословно:

– И с теми людьми, что не отдают работе все, что могут, экономят, непонятно зачем, свои силы, мы будем беспощадно расставаться. Столь же решительно или даже суровее мы разберемся с теми, кто творит противозаконные гешефты за нашей спиной. Мы подобных выходок не потерпим!

На сих словах режиссер опрокинул в себя стакан коньяку. В купе повисло гробовое молчание, а Прокопенко, ничуть, казалось, не заботясь о впечатлении, которое произвел его тост, проговорил, адресуясь к любовнице (он всех окружающих, в особенности актеров, независимо от возраста и титулов, прилюдно называл только по имени-отчеству):

– Ольга Васильевна, минут через двадцать зайдите, попрошу вас, в мое купе.

А затем удалился.

Слегка ошеломленное молчание по-прежнему длилось. И тут гранд-дама Царева своим звучным, хорошо поставленным, «мхатовским» голосом разрядила обстановку:

– Вот, называется, спокойной ночи пожелал.

Собравшиеся, не исключая униженных Старообрядцева и Ковтуна, рассмеялись...

Итак, думал Дима теперь, стоя в тамбуре вагона люкс (а за запыленным стеклом уже краснел, готовясь к очередному восходу, горизонт), насколько серьезными были угрозы Прокопенко в адрес главного оператора и линейного продюсера? Насколько сильно испугались тот и другой? Мог ли кто-то из них (или, в экзотическом варианте, они вместе) убить режиссера?

Обе эти версии – убийца либо Ковтун, либо Старообрядцев – для Полуянова казались первоочередными. Теперь требовалось поговорить с кем-то, кто поможет ему, человеку в кино постороннему, прояснить ситуацию. И подобная кандидатура у Димы была: народная артистка России Царева. Она всегда, все и про всех знала. К тому же любила своим знанием поделиться. Плюс – как часто бывает со стареющими дамами, прожившими бурную жизнь, благоволила к молодым и пригожим мужчинам. К счастью, репортер как раз к таковым и относился.

* * *

Несмотря на каждодневную борьбу, которую Эльмира Мироновна вела с собственным возрастом, в такие моменты, как сейчас, становилось особенно заметно, что она уже ох как не молода. Без косметики, да после бессонной ночи, да вся в переживаниях – нет, сейчас она выглядела не на сорок девять, на которые претендовала, а на все свои законные шестьдесят три. И хоть шторы в купе народной артистки оказались наглухо задернуты и горел один лишь ночник, а уселась Эльмира так, чтобы контровой свет бил в глаза журналисту и высвечивал только ее силуэт, – годы спрятать все-таки не удалось. Они выдавали себя то вдруг попадающей на свет кистью руки – с тонкой пергаментной кожей, уже чуть тронутой старческой «гречкой»... Они просвечивали в веночке хоть и ухоженных, но безжизненных и ломких волос...

Полуянов знал Эльмиру с детства, после культовой экранизации «Учителя танцев» был даже слегка влюблен в нее. Но сейчас вид женщины, безнадежно постаревшей и уже не способной вызвать в тебе более пылкого чувства, кроме восхищения талантом, вызывал горечь.

– Я вам не говорил, Эльмира Мироновна, – начал Полуянов во здравие, – потому что просто постеснялся к вам подойти и потревожить, но вы на съемках были великолепны.

Журналист не кривил душой. Эпизоды, в которых снималась Царева, и впрямь впечатлили журналиста. Небольшая роль (у Марьяны и то больше), а какая работа над собой! Вот что значит старая школа! И если многие нынешние артисты, даже звезды, роли свои особо и не учили, полагались на импровизацию на площадке, на суфлера и последующую озвучку, великая Эльмира прибыла на съемочную площадку со своими листочками сценария, которые были все исчерканы: где поднять голос, где понизить, в каком месте с какой интонацией произносить фразы, как отыгрывать реплики партнеров. И еще она попросила для начала порепетировать. А когда Прокопенко страшно вежливо, с шуточками-прибауточками, но все же ей отказал, звезда советского кино скромненько уселась в уголке и взялась снова непрерывно, раз за разом перечитывать свою роль, проговаривая ее про себя и делая на листке сценария все новые пометки.

Зато когда прозвучала команда «Мотор!», Эльмира преобразилась. Без специального грима и костюма она в мгновение ока превратилась из мудрой актрисы из старомосковской аристократической семьи, каковой являлась, в простую продавщицу – растрепанную, неумную, базарную. И отыграла свою сцену с блеском. Да и своих партнеров, Волочковскую с Кряжиным, невольно подтянула: у тех хоть глаза зажглись, они в кои-то веки на площадке заиграли в полную силу. Казалось, даже стали получать от своей игры удовольствие. А когда режиссер бросил: «Стоп! Снято!» – раздались аплодисменты. Хлопали технические работники, осветители, операторы, массовка и даже не занятые в эпизоде коллеги. Дима аплодисменты на площадке слышал впервые. Как впервые не стали даже снимать (хотя бы на всякий случай!) второй дубль. А Прокопенко публично расцеловал пожилую актрису и прилюдно изрек:

– Вот, господа, у кого вы все должны учиться! И мастерству, и отношению к профессии!

...Судя по всему, у Царевой не имелось ни малейших причин убивать режиссера, и потому с ней Полуянов чувствовал себя совершенно свободно. Когда он высказал витиеватый, однако искренний комплимент ее актерскому мастерству, глаза у старушки зажглись и она своим звучным голосом пророкотала:

– Благодарю вас, молодой человек! Однако, – продолжила лукаво, – я никогда не поверю, что вы явились ко мне в четыре часа ночи для того, чтобы выказать восхищение моей игрой. Будь я лет на —дцать моложе, я бы не сомневалась в истинной причине вашего прихода. Но вы вряд ли геронтофил...

Дима смущенно улыбнулся: типа, увы, нет.

– А жалко... – артистка мило и кокетливо улыбнулась: мол, в каждой шутке есть доля правды. И напрямик спросила: – Так с чем пожаловали вы ко мне, уважаемый автор?

И Дима тоже без обиняков брякнул:

– Хочу поговорить с вами об убийстве Прокопенко.

Глаза актрисы стали влажными.

– Ах, Вадюша... – надтреснутым голосом проговорила она. – Подобной смерти он никак не заслужил...

– Вот я и хочу во всем разобраться, – поддакнул репортер.

– Но зачем вам это, Дима?

С Царевой журналист решил не лукавить – никто не чувствует чужой наигрыш и чужую фальшь острее, чем актеры.

– Понимаете, Эльмира Мироновна, – промолвил он с чувством, – я начинал учиться профессии еще в советские времена. И мне на журфаке вдолбили, что настоящий профессионал должен уметь в своих материалах отвечать не только на вопросы «что?», «где?» и «когда?», но и на самый главный: «почему?».

– Вам не дают покоя, – прозорливо заметила народная артистка, – лавры того выдуманного журналиста... как его бишь звали... Ах да, Флетч! Его романы в свое время печатал журнал «Смена»...

– Я тоже люблю Флетча, – согласился Дима, – но никогда не собирался с ним тягаться. Просто стараюсь делать свою работу.

– Ну что ж, спрашивайте – раз пришли ко мне только за этим.

Полуянов вздохнул и опять начал с «заезда» – лишний комплимент в разговоре с женщиной, особенно третьего возраста, никогда не помешает.

– У вас, Эльмира Мироновна, острый ум и наблюдательные глаза...

– И уже никуда не годное тело, – подала реплику «в сторону» актриса. – Впрочем, не обращайте внимания, продолжайте...

– Может быть, вы вчера увидели что-то важное, странное, необычное? Может, услышали какую-то ссору? Или просто разговор?

– А почему вы меня не спрашиваете о том, где я находилась в момент убийства?

– Потому что вас об этом уже спросил милиционер.

– А вам лично – не интересно?

– Нет, отчего же, любопытно...

– Так вот: я спала в своем купе. К сожалению, – самоироничная улыбка тронула уста Царевой, – совсем одна. Я приняла полтаблетки снотворного – увы, с некоторых пор мне плохо спится в поездах – и как провалилась. Ничего не видела, ничего не слышала. Поэтому из меня никудышный свидетель.

– Я вот все думаю, почему убийство произошло именно в поезде? – решил Полуянов играть совсем уж открытыми картами. – Почему преступник не мог подождать до Москвы? Отчего он так спешил?

Следующая реплика актрисы прозвучала для журналиста совсем уж громом среди ясного неба.

– Может быть, – лукавая улыбка тронула губы женщины, – убийство произошло именно здесь потому, что преступник и жертва встретились друг с другом только в вагоне?

– Что вы имеете в виду? – пробормотал Полуянов.

– А вы не слишком наблюдательны, молодой человек. При том, что находились совсем рядом.

– Не понял...

– Мы же вместе садились в поезд на Московском вокзале.

– Да, и что?

– Вспоминайте, вспоминайте!

Журналист наморщил лоб. Они входят в вагон... Проводница проверяет билеты... Она, похоже, узнает в лицо артистов: великана Кряжина, красотку Волочковскую, величественную Цареву... Улыбается им и даже, кажется, расцеловывается с народной артисткой... А Прокопенко, похоже, задет тем, что его не узнали. Да, воистину, у режиссеров имеется еще одна профессиональная деформация: они относятся к актерам с высокомерной обидой. Как же! Режиссеры-то считают себя самыми главными в кино (и, похоже, правы) – однако вся слава достается пустоголовым артистам. И вот Прокопенко на перроне начинает метать бисер перед проводницей: мол, едут с вами не простые пассажиры, а киношники, я режиссер такой-то... Но железнодорожница, кажется, особо не реагирует на его рулады...

– Ну, – наморщил лоб журналист, – я помню: вы, Эльмира Мироновна, когда входили в вагон, тепло поздоровались с проводницей. И даже, по-моему, чмокнули ее... Вы что, на нашу стюардессу намекаете? Но Вадим Дмитриевич... Я помню: он даже рассказывал проводнице, кто он такой... Явно с нею незнаком...

– Вы уверены?

«Уверен ли я? Да нет, я же не следил за ней неотрывно... Или, может, тетенька просто очень хорошо владеет собой?»

– Нет, ни в чем не уверен. Но он-то ее ведь не узнал, это точно.

– Молодой человек! У мужчин известно какая память. О присутствующих не говорю... А вот она его, думаю, прекрасно помнит. Только виду не подала. Тем более раз он сам ее не признал.

– Откуда вы знаете?!

– Мы, актеры, прежде столько времени проводили в «Красной стреле», столько ночей! Играешь в спектакле в Москве – а еще у тебя съемки в Ленинграде. Или наоборот, театр поехал на гастроль на берега Невы, а у тебя озвучка на «Мосфильме». Мы мотались между двумя столицами постоянно! Как в анекдоте: одна нога здесь, другая – там... Ну, разумеется, ездили в «СВ», и все проводницы нас знали. И мы их, конечно, помнили по именам, подарочки даже делали: Валюше, Тамаре, Наташе... Так вот эта Наташа была тогда среди них самая молоденькая и хорошенькая. Тоненькая, как тростиночка, глазищи голубые... Я сразу ее узнала!

– Наша сегодняшняя проводница? – уточнил репортер. – Ездила с вами?

– Ну конечно!

– И что: в былые времена ее знал и Прокопенко?

– Разумеется! Более, чем знал!

– «Более»? Вы имеете в виду интимные отношения?

– Ну, знаете ли, свечку я над ними не держала, но Вадим в те времена такой резвунчик был, такой ходок! Я ни секунды не сомневаюсь, что он на нее, проводницу молоденькую, запал. Как наверняка запал бы на нее Олежек Даль, Андрюша Миронов, вечная им память, или братья Михалковы, не к ночи будут помянуты...

– Значит, вы уверены: раньше Прокопенко был как минимум хорошо знаком с проводницей?

– Как вы сейчас, молодые, говорите? Стопудово? Да, стопудово! А в наши времена говорили «железно». Так вот: я железно, стопудово уверена, что они – знакомы. Но если вы спросите меня, было ли между ними что-нибудь более интимное, нежели ночные беседы в купе, утверждать ни в коем случае не возьмусь. И сама не видела, и разговоров никаких про них не слышала.

– Интере-есно... – протянул журналист.

– Да вы спросите ее сами! А будет отпираться, приглашайте меня. Как это в уголовном розыске называется: очная ставка, да? Если она в восьмидесятые на «Стреле» работала (а она работала!), а Вадюша новопреставленный трудился в те годы на ниве кинематографа (а он трудился!), они просто не могли не быть знакомы!

Рассказ Царевой наново вдохновил репортера. Проводница... Какая богатая версия! Она ведь мало того что была рядом – у нее еще имеется служебный ключ от всех купе, которым можно отворить даже запертую дверь... К тому же железнодорожница с убитым – примерно ровесники. И – тут Царева права – в молодости оба они были дьявольски хороши собой... А Прокопенко – уже и богат, и известен. Да, между ними вполне мог иметь место роман... А теперь она его встретила, вспомнила поруганную (допустим) любовь и зарезала... Да он еще и не признал ее – совсем обидно...

Конечно, версия выглядит скорее как из мексиканского «мыла», но сбрасывать ее со счетов ни в коем случае нельзя. А он, Полуянов, – тоже мне сыщик! – даже фамилии проводницы не знает... Надо обязательно ликвидировать прокол...

– Ну, нежданная встреча через тридцать лет, скорей, на сериал смахивает, – озвучил свои мысли журналист. – Или на социальный сайт в Интернете. Ладно, допустим, они были знакомы... Или даже любили... А убивать-то зачем?

– Вы спросили – я ответила, – пожала плечами народная артистка.

– А из пассажиров вагона – кто мог, по-вашему, Прокопенко убить?

– Никто, – быстро ответила Царева.

– Так уж и никто?

– Ну, не артисты, – поправилась Эльмира Мироновна. – И не Старообрядцев.

– Почему нет?

– А за что? Прокопенко нам работу дает. И хлеб, и славу. За что ж мы его будем ножичком-то пырять?

– А Кряжин? Он ведь ревновал к Прокопенко по-страшному. Убить его грозился, я сам слышал.

– Мыкола-то? – саркастически промолвила старая актриса. – Ну, знаете ли, он, наверно, убить-то мог... Но – в открытой ссоре, после литра выпитого, когда слово за слово. А спланировать преступление, подготовить... Для этого голова требуется, а у нас, актеров, сильная сторона – эмоции, но не ум.

– По вам так не скажешь, – ввернул комплиментик Полуянов.

– Спасибо, конечно. Но раз я, вы считаете, умна, значит, я и убила?

– М-м, думаю, нет.

– Правильно.

– Вы сказали: убил НЕ актер. Тогда кто? Ковтун?

– Может быть. Мутный он какой-то, не правда ли?

– Пожалуй.

– А может, вы, Димочка, старичка порешили? – вдруг с милой улыбкой молвила старая актриса.

– Я?! Но зачем?!

– Так ведь все видели, что вы к Марьяне не ровно дышите. А она к вам холодна. Но у девушки явно шуры-муры с Прокопенко. Главные режиссеры – они такие: всех кур в курятнике подминают.

– Но не вас, – откровенно хамски брякнул журналист. Ему очень не понравилось, что его, пусть и в шутку, заподозрили в убийстве.

– О да! – расхохоталась Царева. – Я для покойного и впрямь старовата. Он ведь чем старше становился, тем моложе цыпочек выбирал. Зато... – Актриса осеклась.

– Зато – что? – уцепился за обмолвку Дима.

– Ах, ничего... вспомнилось...

– Значит, у вас с Прокопенко раньше тоже...

– Ах, оставьте!

«Может, – промелькнуло у журналиста, – та история, что она мне про проводницу пыталась впарить, на самом деле между ней самой и режиссером случилась, а? Встреча – воспоминание о страсти – ревность – смертельный удар? Эдакий перенос своих чувств на другого?»

– Не будем об этом, – мило улыбнулась Эльмира Мироновна. – Не сейчас. Я устала и хочу прилечь.

– Я могу еще раз поговорить с вами?

– Позже. Я сама зайду к вам.

Дима встал. Актриса царственно протянула ему руку. Он обозначил поцелуй в сухую жилистую кисть, а затем стремительно вышел из купе.

В лицо ему немедленно ударил багровый свет только что вставшего солнца – и ослепил. Журналист зажмурился.

Если бы он видел сейчас лицо Царевой, ему, возможно, многое стало бы ясно.

Во всяком случае, в тот момент, когда Полуянов выходил в коридор, лицо актрисы выражало удовлетворение: так выглядит человек, которому весьма ловко удалось провести другого.

Глава третья

Флешбэк-1. Наташа

Я была красавицей и сама это знала.

Я жила в коммуналке на улице Восстания и мечтала о принце.

Все мои подружки уж повыскакивали замуж – в те времена женились рано. У девчонок оказались хорошие партии, перспективные. У одной – аспирант на кафедре марксизма-ленинизма в Герценовском. Через пару лет, надеялись, он защитит диссертацию. У второй муж плавал. Пока, правда, четвертым помощником, и ходил он из Мурманска направо, то есть по Севморпути, в Певек и Дудинку. Но подружка надеялась, да и он сам уверял, что скоро пойдет налево. Тогда у моряков это слово означало не только гулять на стороне, но ходить в загранплавания. А загранка означала шмотки на продажу и боны для «Альбатроса»...

Вы помните, что такое боны и «Альбатрос»? А, вы их застали в детстве? Значит, вы не так молоды, как кажетесь на первый взгляд...

Подружки мои, правда, со своими перспективными обе обломались. Но это гораздо позже случилось. Марксист – тот как по случаю победы над ГКЧП запил, так с тех пор больше не просыхал, она выгнала его... А четвертый помощник в итоге даже до второго не дослужился, а налево стал ходить, только по бабам. Он еще раньше доцента алкогольный марафон начал, и, самое обидное, подруга моя стала ему подпивать... Они, говорят, квартиру в Питере продали, потом и в Мурманске продали, теперь где-то в Лодейном Поле ютятся... А что вы хотите? Петербург – алкогольная столица России, климат у нас здесь такой, что пока не выпьешь, человеком себя не почувствуешь, одна хмурость... Ну, за Северную Пальмиру...

Что вы еще хотите про меня услышать? Про меня и Прокопенко? Понятно, уже пронюхали... Только стоит ли ворошить? Ладно, мне не жалко...

Мне двадцать три года тогда было, но время стояло другое, и меня уже чуть не в старые девы записывали. Ухажеры у меня, конечно, имелись. Даже много. Замуж звали, и не раз. Но я не хотела всего лишь перспективного. Не хотела выходить за лейтенанта, чтобы потом мотаться по гарнизонам и лепить из него генерала. Я хотела сразу заполучить генерала. А лучше – маршала.

Но генералы, а пуще того маршалы не ходят пешком по Лиговке и по Марата. Не прогуливаются по Летнему саду. Я, может, потому и проводницей работать пошла, да очень много сил и хитрости применила, чтобы на «Красную стрелу» попасть, да еще в СВ. Какие хитрости? Еще раз повторяю: я была красавицей и знала, зачем живу. Ясно?

Конечно, когда началась моя жизнь на колесах, то, сами понимаете, от разных вельможных командировочных у меня отбоя не было. И чего они мне только не предлагали, особенно приняв коньячка... Даже жениться звали. Но чаще напрямую заявляли: давай, я тебя перевезу в Москву, сниму квартиру, устрою на такую работу, что не бей лежачего, будешь жить на всем готовом, а я к тебе стану в гости ходить и дорогие подарки делать... Как сыр, говорили, в масле кататься будешь... Короче, женатые ответственные товарищи меня напрямик в свои наложницы и содержанки звали.

На одного я даже чуть не клюнула. Уж до чего красивый был, молодой да певучий! В ЦК комсомола работал, на визитной карточке его стояло: заместитель заведующего отделом. По тем временам большая шишка. А главное, интересно с ним было и весело. И неженатым он оказался (девушки всегда такое чувствуют). Но замуж он меня не звал. Все мне говорили – и мама, и подружки: ты что, дура? Ты девочка из коммуналки, а у него уже кооперативная квартира есть, и машина «Москвич», и папаня его, свекор твой будущий, из загранок не вылезает. Устрой от него залет, он ведь в таком месте работает – женится, как миленький... Но, во-первых, не факт, что и по беременности женится. А во-вторых, не хотела я, пока молодая, детей. Не хотела – ни от кого. Я, конечно, с ним встречалась, но решила: побуду с ним, поживу гражданским браком маленько. Может, и без ребенка предложение сделает.

Но не дождалась. Он вдруг в Ленинград ездить перестал и звонить мне бросил, а сам на звонки не отвечал. А я тоже по нему сохнуть не стала, убиваться там, переживать. Наоборот, обрадовалась. Облегчение испытала. Ну и правильно, значит, сказала себе, поступила... Потом я, года через два, услыхала про него: женился... Ну, разумеется, на москвичке, перспективной, из МГИМО, с правильными родителями... А потом, когда перестройка началась, про того комсомольца, моего мужа несостоявшегося, много говорить стали. Он заделался новым русским, богатеем. Или, как сейчас их начали называть, олигархом... Тогда я, честно скажу, впервые пожалела, даже за локоток себя куснула, что пробросалась... Вот только в девяносто третьем «комсомольца» моего убили, вместе с женой – изрешетили пулями весь его «Мерседес», когда он, между прочим, из Ниццы в Венецию ехал, потому без охраны и был. Я, когда об этом узнала, поревела, конечно, немножко, оплакала его, а потом поняла: Бог мне помог, не зря меня от него увел.

А вот когда я Вадика первый раз увидела... Сердце сразу екнуло, остановилось, и я поняла: это – он. И он тоже моментально на меня запал. Но жениться с ходу не обещал, врать не буду. Мы всю ночь в его купе проговорили. Просто поговорили, я ему ничего тогда не позволила... Он мне таким интересным показался! Рассказывал всякие яркие истории, анекдоты, байки, даже стихи читал и в любви объяснялся. На прощание свою визитную карточку подарил: «Вадим Прокопенко, режиссер-постановщик, «Мосфильм». И пообещал, что меня в своем новом фильме снимет, в главной роли. Насчет кино я, конечно, ему не поверила, однако телефон свой, коммуналки на Восстания, оставила.

А через три дня, только я сменилась, спать легла, приходит мне официальная телеграмма из Москвы, с «Мосфильма»: «Просим вас срочно прибыть на киностудию на пробы в художественном фильме «Цветы полевые». Вам забронирован номер в гостинице «Украина», командировочные расходы будут оплачены». Я сначала не поверила, решила, что розыгрыш, или Вадик мне таким образом просто свидание назначает. Но через пятнадцать минут мне с работы звонят, аж из парткома. Сам секретарь телефонирует и разговаривает со мной вежливо-вежливо... Оказывается, в партком аналогичная телеграмма пришла, с того же «Мосфильма»: «Просим отпустить такую-то для пробных съемок в кинокартине»... Тут я, конечно, Вадику позвонила, а он хохочет: «Я же говорил, что на главную роль тебя возьму, звездой сделаю... Выезжай прямо сегодня, «Авророй», я тебя встречу»... Вот тогда я ему поверила насчет кино – с парткомом ведь кто тогда мог шутки шутить?! Быстро собралась и поехала.

А в Москве он все сделал так, чтобы я почувствовала себя принцессой. Или восходящей кинозвездой. Вадик меня сам у вагона встретил, с огромным букетом, повез на своей машине в гостиницу, а там номер роскошный, с видом на Москва-реку и на Новый Арбат. А он торопит: «Приведи быстренько себя в порядок, я тебя подожду, и едем ужинать». Повез меня в ресторан Дома кино, и мы там сидели только вдвоем за лучшим столиком, а к нему официанты так разлюбезно относились... Да что там официанты! К его столику настоящие киноартисты подходили, которых я только на экране видела и думать не думала, гадать не гадала, что повезет их живьем повстречать. Они уважительно здоровались, руку Вадику жали: и Вячеслав Тихонов, и Александр Калягин, и Сергей Юрский... А он меня всем представлял: Наташа из Ленинграда, будущая звезда, я ее сниму в своей новой картине... И артисты мне комплименты говорили, ручки целовали... Было от чего голову потерять!

Я и потеряла. В тот же вечер Вадик отвез меня к себе домой. Он неподалеку жил, на Малой Грузинской, и его квартира и вправду была холостяцкой, женщиной там и не пахло... А наутро мы поехали с ним вместе на его машине на «Мосфильм», и там несколько комнат было с табличками на дверях: «Цветы полевые», режиссер Вадим Прокопенко». Куча людей суетилась – уже не знаменитые, но все, как один, очень важные. И он меня им представлял: Наташа, актриса из Ленинграда, будущая знаменитость. На меня многие, особенно женщины, настолько злобные взгляды кидали, что я до сих пор удивляюсь, как они меня на месте не испепелили... Но я все равно была словно в сладком сне или тумане... Вадим свои дела делал, тысячи звонков совершал, десятки людей к нему приходили, и все уважительно: «Вадим Дмитрич, не позволите ли то? Не пора ли сделать се?» А я рядом с ним сидела. После работы он меня снова в ресторан повез, на этот раз в «Националь». Там объяснил: «Я, говорит, с тобой сразу, с бухты-барахты, кинопробы делать не хочу. Ты хоть и красавица неотразимая, и очень фотогеничная, однако тебе надо несколько уроков актерского мастерства взять – я их сам тебе дам. А сейчас, говорит, поедем со мной». Куда, спрашиваю. А он: «Натуру выбирать. Я в поездке свободней буду, чем в Москве. Ну, мы и поехали, прямо на следующее утро: сначала в Суздаль, потом – Ярославль, Владимир... Жили в лучших тамошних гостиницах, обедали в лучших ресторанах, и он и вправду меня учил: и актерству, и тому, как себя вести. Откуда ж я знала, девочка из коммуналки, как с ножом и вилкой управляться, каким жестом официанта к себе подзывать... И вообще, с Вадиком я чувствовала себя принцессой, которой вот-вот предстоит короноваться.

А потом мы вернулись в Москву, и Вадим привел меня снова на киностудию, на кинопробы. Я мандражила ужасно, а он мне внушал: мол, не волнуйся, все у тебя получится, и говорил, что главная роль у меня практически в кармане. Ну, я кое-как, словно в тумане, зазубренный монолог перед камерой прочитала – и Вадик отвез меня обратно на вокзал. На прощание сказал, чтобы я из-за проб не волновалась, а через недельку-другую он, как и в прошлый раз, вызовет меня на съемки телеграммой.

Мне тяжело, конечно, было из сказки обратно в повседневную жизнь возвращаться, из «Националя» да в коммуналку, да еще в роль проводницы. Это в плацкартах проводник тогда, как хотел, пассажиром помыкал, а в СВ и в советские времена приходилось перед клиентом кланяться. Меня вдобавок, словно в отместку, на мурманское направление перевели, а там в СВ известно какая публика, ездит, особенно обратные рейсы: мареманы, которые после долгого рейса домой возвращаются с мешком денег. Поэтому пьют они, безобразят и пристают ужасно.

Но я тогда зубы сцепила – потерплю, думаю, недолго мне, будущей кинозвезде, осталось железнодорожную лямку тянуть... Правда, Вадик мне не звонил – и я не выдержала, сама ему позвонила. С первого же рейса вернулась, специально на почтамт потащилась, чтобы папаша мой (царствие ему небесное!) не зудел, что я его денежки на междугородние переговоры с любовничком транжирю... Ну, и зря я, наверно, звонила... Вадик был ужасно озабоченный, сказал, что только вернулся домой со студии, что с фильмом проблемы, его даже вообще могут закрыть – слишком смелый... А ты, говорит, дорогая, меня не дергай и жди, я все равно, что бы ни случилось, что-нибудь придумаю и к себе в Москву тебя вытащу...

Так прошла еще одна неделя, потом вторая. От Вадика никаких вестей. Я ему снова позвонила – опять с междугородного телефона, что на Лиговке был. Набрала его домашний уже около двенадцати ночи – я же знала, что он поздно ложится, да и спит всегда очень мало, слишком много дел, говорил... Но в тот раз мне не понравилось, как он со мной разговаривал – как-то сквозь зубы. В трубке слышались посторонние голоса, музыка, женский смех. Я полушутя спросила: «У тебя вечеринка? Что празднуешь?» А он отрезал: «Я не давал тебе права лезть в мои личные дела!»

Я на него обиделась, конечно, но даже не думала, что тот звонок – сигнал... Я оправдывала его, говорила себе, что Вадик просто устал, что у него неприятности, у него своя собственная жизнь, и он, конечно, имеет на нее полное право. Я ни в коем случае не должна его контролировать. Однако сам он все равно мне не звонил, а я держала фасон неделю, другую... Тут меня опять на московское направление перевели: конечно, не сами собой. У нас на работе (как и на любой службе, наверное!) за здорово живешь только ухудшить твое положение могут, а вот чтобы улучшить – приходится и бегать, и кланяться... Слава богу, девчонки подсказали мне (сейчас у нас той взаимовыручки, как в советские времена, когда одна была за всех, а все – за одного, конечно, нет уже больше), к какому начальнику пойти и что ему говорить. Ну, вот и вернули меня обратно на московское направление. А когда это произошло, я почувствовала... Короче, тогда никаких тестов в аптеках не продавалось, а пока я сомневалась, пока на прием записалась, пока пришла, врачиха мне объявила: восемь недель. И спрашивает: «Ты – безмужняя, да еще профессия такая, рожать, конечно, не будешь? Направление на аборт выписывать?» А я: «Подождите пока, мне еще кое-что надо прояснить»... Врачиха улыбается: «Дай бог тебе прояснить, мальчик у тебя, наверное, красивенький будет»... Спрашиваю ее, откуда знает, а она смеется, седая такая толстуха: «Сорок лет на этой работе – вижу! Ты очень хорошенькая, а мужа у тебя нет. Значит, увлеклась, влюбилась, разумеется, в красавца... Маманя красивая, папаня – тоже, какой же еще ребенок, если не раскрасавец, получится? А что мальчик будет, я чувствую. Да и опыт, опять же: если по сильной любви, то всегда мальчики получаются...

Да нет, Дима, я не плачу... Чего там плакать, господи... Двадцать с лишним лет прошло, поздно уж тут жалеть! Не было – и не было ничего, я так для себя решила. И по чему тут убиваться, раз все равно – не было?

Короче, позвонила я в тот же вечер Вадиму, сказала, что послезавтра буду в Москве, и попросила утром на вокзале встретить. Он такой был... любезный, но холодный... Никакого я отпуска брать не стала, а просто, как прибыли мы с рейсом в златоглавую, попросила девчонок своих перед бригадиром меня прикрыть, а сама переоделась и, как цивильная пассажирка, выскочила на перрон. Я ничего не загадывала, но в душе чувствовала, что дело-то для меня плохо оборачивается...

Так и вышло: он меня даже не встретил, прислал шофера. Тот меня в «Волгу» раздолбанную с надписью «Киносъемочная» посадил и повез куда-то. А я Москву тогда еще плохо знала, но все равно поняла: не в ту степь он меня везет – в чертову дыру, на окраину. Вот и башня Останкинская приблизилась, значит, на север едем, а квартира Вадика – в центре, «Мосфильм» с гостиницей «Украина» – тоже почти. Я шофера спрашиваю: «Куда ты меня везешь, Сусанин?» А тот усмехается: велено, мол, вас в гостиницу «Алтай» доставить. А я: «Не нужна мне никакая гостиница, никакой «Алтай». Где сейчас Прокопенко?» В ответ водила плечами пожимает: «А я откуда знаю!» Кричу ему: «Врешь! Вези к нему!» А он: «Да куда ж везти? Я и не знаю, где он!» – «Вези, – повторяю, – а то сейчас глаза тебе выцарапаю!»

Шоферюга остановился, из машины выскочил, помчался куда-то. Я рассмотрела: в телефонную будку бросился. Позвонил, поговорил с кем-то. С Вадимом, наверно. Возвращается: «Ладно, едем».

Ну, прибыли мы к знакомой проходной. В своих мечтах я туда, под вывеску «Мосфильм», как актриса каждый день приходила. Но в тот, последний раз, внутрь меня, как раньше Вадик на своей машине, не повезли. Водитель остановился на обочине, сказал: «Скоро к тебе выйдут, сиди жди». А сам ключи от «Волги» забрал и ушел.

Ждала я долго. Час, наверное, или даже больше. А кругом весна, одуванчики, птицы... Я и сомлела... Ночь у нас, проводников, известно какая: на пару часиков только прикорнешь... Проснулась от того, что кто-то – я на заднем сиденье устроилась, как барыня, – рядом со мной садится. Я со сна его обнимаю, шепчу: «Вадюшенька!» – а он холодно так меня отстраняет, говорит: «Ты чего приехала?»

Я не отвечаю, чуть не плачу, и он тогда начинает: «Фильм мой почти прикрыли, и надежды на то, что он будет снят, практически никакой. Соответственно, отпал и вопрос о том, что ты будешь исполнять в нем хоть какую-то роль. Да и вообще не советую тебе лезть в актрисы. Профессия плохая, потому что зависимая, пока ты молодая и спишь с режиссером, тебя снимают, а случись что, никому не нужна».

Все его намеки были ясны, как день, но я все равно сказала ему, просто потому, что должна была сказать: «А ты знаешь, что у нас с тобой будет ребенок?»

Он усмехнулся: «Да, я догадывался, почему ты примчалась». Полез в карман, достал конверт: «Вот, держи. Этого хватит с лихвой. Ты знаешь, что надо делать». Я спросила: «А если не знаю?» Он снова хмыкнул: «Ну, тогда научишься». А потом добавил: «Извини, у меня очень мало времени». И вылез из машины, бросив на прощание: «Тебя отвезут, куда скажешь...»

Вот и все. Вы спрашиваете, что было дальше? А что могло быть дальше? В смысле денег Прокопенко оказался щедрым человеком. В конвертике оказались не пятьдесят рублей, что нужны были тогда по такому случаю, а все пятьсот: десять широких, зеленых пятидесятирублевок. Но все равно этих денег мне не хватило бы, чтобы поднять и вырастить малыша – тем более в коммуналке на Восстания...

Потом я была замужем, дважды, а детишек мне бог больше не дал. Но меня врачи уверяли, что давняя операция с моими проблемами не связана, во всяком случае, напрямую. Говорили о каком-то бесплодии неясного генеза... То есть: и здорова, а детей все равно нет. Бог, наверное, наказал за тот грех.

И вдруг сейчас...

Знаете, Дима, меня его, Вадима, появление не потрясло. Старый он гриб, а все хорохорился, молодых охмурял... Сколько раз я думала: отольются ему мои слезки. Вот и отлились... Нет, я его не убивала... Все, что было между нами, случилось так давно и быльем поросло. Я ведь отчасти Прокопенко благодарна: он продемонстрировал мне, какими бывают мужики. Нет, я не имею в виду, какими хорошими или какими плохими. Я имею в виду масштаб. Вот чего-чего, а широты души у Вадика было не отнять. Сейчас-то он, может, и другой стал, жизнью слегка прибитый, а тогда... Размах – гигантский. Коль полюбил (ну, или там не полюбил, а просто я ему понравилась) – сразу зовет в кино сниматься. А раз в кино – то на главную роль. Ведет в ресторан – то в Дом кино или в «Националь». И гостиницу всегда снимает самую лучшую. А денег на аборт дает – пять сотен, не меньше. Да, в нем был масштаб.

Еще раз говорю: не я его убила. За что мне его убивать-то? Из мести, думаете? За ту историю двадцатилетней с лишним давности? За нерожденного ребенка? Ну, за это только в книжках мстят...

Меня единственное что расстраивает... Сказать? Ну, раз уж у нас пошла такая пьянка... Он ведь меня не узнал! Неужели я так уж переменилась? Неужели такая старая? Ну да, он сам постарел, и сильно... Но я-то его узнала! С первого взгляда! А он меня – нет. Начал передо мной рассыпаться, кто он такой и зачем в Москву едет... А то я его не знаю! Мне даже хотелось его спросить про одну интимную вещь. Про родинку, о которой любовницы только знают... Ах как бы у него лицо вытянулось... Да, не узнал он меня. Вот в чем засада-то...

* * *

Дима выпил вместе с проводницей едва ли не полбутылки водки. Если б не плеснул себе в пару к водочному стакан колы, куда регулярно тайком выплевывал «огненную воду», вряд ли б продержался: на старые дрожжи, да еще с недосыпа... Однако правильно учил его старый газетный мэтр Колосников: «Человек, не умеющий пить (или хотя бы делать вид, что пьет), потерян для журналистики. Журналисту лучше не уметь писать, чем не уметь пить».

Полуянов хорошо осознавал: проводница Наталья разоткровенничалась благодаря «бутыльменту», который сама же на стол и выставила. Ну и, конечно, умению репортера – чего уж тут скромничать! – правильно поставить вопросы, разговорить человека. Да и, чего греха таить, неземному Диминому обаянию, на кое особенно велись женщины среднего и старшего возраста.

Верил ли он проводнице Наташе? В то, что у нее в молодости был роман с Прокопенко, – бесспорно. А в то, что она его не убивала? Бог ее знает. Вроде она была искренна. А как на деле...

Если все же убила именно она, это в принципе соответствовало бы женской психологии. Девушки и женщины не умеют долго вынашивать, лелеять месть. Они, коли уж кому-то мстят, то чаще спонтанно: увидела обидчика – вспомнила былое – поднялась у нее из глубины души муть – взяла и подсыпала в бокал яд... или ножом полоснула... Поэтому выводить проводницу из числа подозреваемых пока не стоит...

Журналист успел задать Наталье парочку контрольных вопросов. Действительно ли она заперла на ночь дверь, отделяющую вагон от остального состава? Ответ: да, в самом деле заперла. Кто мог ее отпереть с противоположной стороны? Ответ: бригадир поезда, да и любой проводник любого другого вагона. А ложилась ли она сегодня спать? Ответ: нет, не ложилась. Выглядывала или выходила ночью в коридор? Да, и выходила, и выглядывала. Кого видела? Высокого седого старика (Старообрядцева, понял Дима), молоденькую девчонку (Марьяну), как она туда-сюда ходила, обоих молодых людей – красавчика и хилого (Кряжина и Ковтуна) и старуху-актрису (Цареву). А вот режиссера, его нынешнюю любовницу и его, журналиста, не видела.

«Господи, чем я занимаюсь?» – подумал Полуянов.

Он стоял в вагонном коридоре и остужал лоб о холодное стекло. Рассветное солнце поднялось уже довольно высоко, мелькало в просветах между свежей листвой летящего навстречу леса. Спать Диме хотелось смертельно. А думать не хотелось ничуть. «Бог с ним, с расследованием, – малодушно вдруг решил журналист. – Я ведь не милиционер и даже не частный сыщик. Вряд ли у меня получится найти убийцу, тем более – за столь ограниченное время. Может, я просто очерчу в газете круг подозреваемых – от проводницы Наташи до оператора Старообрядцева. Даже интересней будет, чем если имя убийцы назову...»

И репортер принял к выводу: надо забиться к себе и поспать. Хотя бы пару часиков. «Иначе помру!» – хмыкнул он про себя.

Полуянов вошел в свое четвертое купе и, не запирая дверь, не раздеваясь, рухнул на полку. Ему показалось, что он уснул даже раньше, чем голова коснулась подушки. Полетел откуда-то с высокой ели в зачем-то вырытую под деревом волчью яму, дернулся всем телом, на секунду очнулся и тут же погрузился в глубокий и темный сон окончательно...

И буквально через секунду, как показалось, кто-то стал трясти его за плечо. Дмитрий вынырнул из глухой ямы, в которой находился, и – странно! – почувствовал себя совершенно выспавшимся. Машинально глянул на часы: спал не больше двадцати минут. На его постели сидела Волочковская.

– Что случилось? – выдохнул хриплым спросонья голосом журналист. Ему неожиданно, пока не отлетели остатки сна, почудилось, что в поезде произошло новое убийство, и виноват в нем он, потому что не довел расследование до конца, не изобличил преступника... На мгновение Полуянова парализовал приступ страха.

– Ничего не случилось, – покачала головой Волочковская. И добавила со значением: – Пока ничего.

– А зачем пришла?

Девушка понизила голос:

– Поговорить.

– О чем?

Полуянов уселся на диване и пригладил спутавшиеся волосы ладонями.

– Мне кажется, я знаю, кто убийца.

– Да? Давай, говори...

И тут Диме показалось, что в коридоре, за дверью, которую неплотно прикрыла актриса, кто-то стоит. Он рывком вскочил с полки и бросился к входу в купе. Волочковская смотрела на него удивленно-испуганным взглядом. Журналист одним движением резко отодвинул в сторону дверь. За нею никого не оказалось.

Дима выглянул в коридор. Он был залит утренним светом. В такт стуку колес колыхались занавески. В обе стороны вагона – ни одного человека. «Показалось, – пробормотал себе под нос Полуянов. – Примнилось со сна».

– Извини, я с этим убийством становлюсь параноиком, – проговорил репортер, адресуясь Волочковской, и уселся на табурет напротив нее. – Так что ты говорила? Знаешь, кто убил?

– Догадываюсь.

– И кто же?

– У меня нет никаких доказательств.

– Их ни у кого нет, – усмехнулся Полуянов, – поэтому – говори.

– Я скажу, но чуть позже. Сначала кое-что проверю.

– Ты помнишь, что в детективных романах случается с теми, кто знает убийцу и не успевает поведать сыщику имя?

– Я не читаю романов. А что бывает?

– Их убива-ают, – загробным голосом пропел журналист.

Волочковская наморщила носик.

– Нашел место шутить. И, главное, время.

– Сорри.

И тут Диме опять показалось, что за дверью кто-то стоит и подслушивает. Точнее – казалось все последние секунд двадцать, но он не хотел дергаться во второй раз и выглядеть в глазах актрисы совсем уж идиотом, поэтому сидел, выжидал. Наконец не выдержал, снова вскинулся, отворил дверцу – и оказался прав. Потому что на пороге купе стояла Эльмира Мироновна Царева собственной персоной.

На лице женщины не отразилось ни малейшего смущения от того, что ее застигли врасплох, – вот что значит настоящая актриса!

– Димочка, – лучезарно проговорила она, когда парень застал ее у своей двери, – я к вам зашла, чтобы вы мне составили компанию покурить.

– Извините, – пробормотал журналист, – я несколько занят...

Тут Эльмира Мироновна разглядела за плечом молодого человека сидевшую на кровати Волочковскую и со значением проговорила:

– Ах, понимаю...

Но полуяновская гостья резво соскочила с полки и бросилась прочь со словами: «Я уже ухожу, ухожу!» Дима вынужден был посторониться, чтобы пропустить Волочковскую, а Царева, оказавшись лицом к лицу с молодой коллегой-соперницей, радушно молвила:

– Куда ж вы убегаете? Пойдемте с нами, разделите нашу компанию и наш яд – я имею в виду никотин. Вы не против, Дима?

Тот не нашел более умного ответа, нежели комплимент, сомнительный и для той, и для другой особы:

– Рад служить вам обеим.

В тамбуре оказалось холодно (несмотря на заливающие его лучи солнца) и изрядно накурено (в косом утреннем свете слои дыма создавали словно бы некую трехмерную карту неведомых стран). Царева, не обращая внимания на журналиста, вдруг принялась всячески жалеть и утешать Волочковскую, потерявшую возлюбленного. В основном – личным примером. Она вспоминала некоего Анатолия Семеныча, безвременно ее покинувшего, и как затем, спустя годы, все-таки сумела утешиться с Антонием, который, в конце концов, опять же ее оставил. И непонятно было из рассказа (во всяком случае, одуревшему от бессонницы Полуянову): «оставил» и «покинул» – эвфемизм смерти или обозначение обычного расставания? Обе дамы даже чуть всплакнули на пару, жалея друг друга. Полуянов чувствовал себя совсем уж лишним: «Зачем только разбудили!» Однако народная артистка, словно почувствовав его настроение, вдруг обратилась к нему:

– Димочка, вы просили меня припомнить, что странного и необычного я заметила в последние пару дней.

– Да, просил, – пробормотал журналист.

– Вам по-прежнему это интересно?

– Ну да, – без особого энтузиазма откликнулся Дима.

– Начнем с того, что Оленька вчера, – народная артистка успокаивающе погладила более молодую коллегу по плечу, – объявила о своей помолвке.

Волочковская скорбно кивнула, а Полуянов удивленно пробормотал:

– Вот как...

– А вы не знали?

Тут разговор застопорился, потому что в тамбур ввалились еще двое пассажиров вагона люкс: седовласый Старообрядцев и юная Марьяна.

– Не помешаем? – провозгласил главный оператор тоном, исключающим положительный ответ.

– Нет-нет, нисколько, – на правах старшей ответствовала Царева. – Я как раз рассказываю нашему замечательному коллеге и журналисту, что Вадим Дмитриевич сделал Олечке предложение. Вы ведь знали об этом?

– Ну разумеется! – воскликнул Старообрядцев, и по излишнему энтузиазму в его тоне Полуянов заключил, что ни черта тот скорее всего не знал.

Марьяна мягко и беззащитно улыбнулась Диме, словно сообщница.

– Вадим Дмитриевич с Олечкой уже даже дату свадьбы наметили, – как ни в чем ни бывало продолжала Царева, – чтоб не откладывать в долгий ящик, на одиннадцатое июля сего года. И вот Вадима Дмитриевича не стало...

– Может, кому-то очень не хотелось, чтобы свадьба состоялась, а, Марьяна? – с глубокомысленным ехидством изрек седовласый оператор.

Лицо девушки исказилось гневом.

– Вы – старый идиот! – припечатала она.

Тут Волочковская опять заплакала.

– Ну-ну, будет, – как-то рассеянно, мимоходом утешила юную приму народная артистка. И продолжала о другом: – А еще я вчера подслушала – разумеется, совершенно случайно – до чрезвычайности интересный телефонный разговор... Я вообще-то хотела не одному Диме рассказать, как человеку, добровольно взявшему на себя бремя расследования убийства, но, я думаю, не будет большой беды, если содержание той беседы услышат все... Итак, я стала свидетельницей того, как трепался по мобильнику наш директор картины, которого нынче именуют на аглицкий лад линейным продюсером. Как его там, бишь? Колчин, Карков...

– Ковтун, – подсказал Старообрядцев.

– Да, да, именно так. Так вот, я стала свидетельницей (а он меня не видел), как этот Ковтун, – фамилию актриса произнесла с нескрываемой гадливостью, – беседовал по телефону с неизвестным. И вот о чем.

Тут народная артистка поднесла к уху воображаемый телефон и неожиданно перевоплотилась в линейного продюсера Ковтуна (черт его знает, как ей удалось в секунду стать совсем иной!). Она заговорила «в трубку» верноподданническим, льстивым тоном:

– Да, к сожалению... Да, он нашел... Нет, я уверен, что не заявит и никому не скажет... Нет, гарантировать я не могу, просто мне так кажется...

– На другом конце линии на него так заорали, – продолжила рассказчица теперь нейтральным тоном, становясь на секунду снова Царевой, – что я даже расслышала, что именно там кричат. И я вас уверяю: тот, кто вопил, был вовсе не наш генеральный продюсер Меркулов, которому, вроде бы единственному по штату, положено распекать Ковтуна. Вообще говорок из телефона слышался вполне бандитский. И вновь Царева в секунду словно бы нацепила на себя новую маску: полууголовного пахана, хозяина жизни, при «Мерседесе» и «голдовой цепуре» с ледяным и чуть кретинским взором. От лицедейства актрисы Дима при других обстоятельствах расхохотался бы, да и сейчас с трудом сдерживал улыбку.

– «Креститься надо, если кажется!» – Эльмира Мироновна, по-прежнему находясь в образе бандита, проорала полушепотом (как ей удалось подобное, Дима не понимал, но актриса именно что проорала, и при том нисколько не повысила, а, напротив, понизила свой голос). – «Ты, идиот, провалил все дело на хрен!» А дальше, – Царева на мгновение скинула маску и стала пояснять собственным голосом, – дальше последовало очень много разных слов, начинающихся с букв «е», «х» и «б», которыми собеседник обзывал бедного Ковтуна. Затем снова послышались крики (их народная артистка опять озвучила «от лица» неведомого бандита): – «Делай что хочешь!! Чтоб все вернуть!! Останови его по-любому, не то я тебя...» Ну, не буду рассказывать, что обещали сделать с бедным Ковтуном. Я не мужчина, но мне кажется, то, чем грозился его собеседник, очень-очень больно...

Дима мимоходом оглядел слушателей, сгрудившихся в прокуренном тамбуре: у всех актеров, даже у только что плакавшей Волочковской, на устах цвели улыбки. «А я-то себя корил за профессиональную деформацию, – подумал журналист. – Но куда мне до них! Вон, оказывается, актеры все на свете, даже смерть и поиск убийцы, обращают в повод для лицедейства».

Тут Волочковская, почувствовав полуяновский взгляд и словно угадав его мысли, вдруг спохватилась, что ее положение (почти что официальной вдовы) делает резвость неуместной. Она выбросила сигарету, которую только закурила, и без объяснений стремительно покинула общество – отправилась обратно в вагон, плотно притворив за собой дверь.

Народная артистка, казалось, даже не заметила ухода подруги (которую только что столь активно утешала). Она продолжала свою историю:

– А наш Ковтун, пока на него из телефона кричали, только ножкой шаркал. – И Царева, на сей раз утрированно, гротесково продемонстрировала реакцию линейного продюсера: – «Хорошо-с! Я все сделаю-с! Вы совершенно правы! Не нужно ничего предпринимать, я прошу!»

– Может, это он про кредит? Может, с банком разговаривал? – предположил седовласый Старообрядцев.

– Какой банк, Аркаша? – возмутилась Царева. – Я ж говорю: на том конце связи был настоящий бандюган!

– Можно подумать, их сейчас различишь, кто – банкир, а кто – бандит... – довольно справедливо (на вкус Полуянова) возразил Старообрядцев. – Я лично путаю.

– Вы хотите сказать, – жестко обратился к народной артистке журналист, любивший расставлять все точки над «и», – что Ковтун занимается чем-то криминальным? И из услышанного вами разговора вытекает, что режиссер его разоблачил? И впоследствии именно это обстоятельство стало для Ковтуна мотивом зарезать Прокопенко?

– Молодой человек, – снисходительно молвила Царева, – я ведь не сыщик. Я рассказала вам то, что видела своими глазами и слышала своими ушами. А расставлять оценки – не нашего, актерского, скромного умишка дело. На то вы, журналисты, и существуете, чтоб всех на свете судить. Я уж не говорю, что вы судите бедных актеров. Вы судите даже судей, следователей и прокуроров.

Тут Марьяна вдруг бросила взгляд на журналиста. В нем светилась обида. То ли девушка оскорбилась за репортера, то ли, наоборот, демонстрировала, что сама обижена. Как-никак, во время беседы в тамбуре Дима с нею, своей ночной любовницей, не то что не заговорил, но даже ни разу в ее сторону не посмотрел. Впрочем, кто их, артистов, поймет, что у них на душе! И говорить он ей ничего не стал. А Марьяна, фыркнув, вылетела из тамбура, даже дверь как следует не захлопнув.

Дима как раз закурил новую сигарету. Ночь и сон урывками давали о себе знать: в голове шумело и не было ни единой путной мысли. А Царева царственным жестом (Дима подумал: неплохой каламбур) разогнала слои сизого дыма перед своим носом и королевским тоном молвила:

– Ох, как я здесь накурила! Все, хватит дымить. Пойду, прилягу.

И тоже вышла из тамбура, оставив, в конце концов, Полуянова наедине с главным оператором.

Повисла неловкая пауза. Говорить об убийстве казалось неудобным. На общечеловеческие темы (в непосредственной близости от места преступления и хладного трупа) вести толковище тоже выглядело вроде неловко. Молчание первым нарушил Старообрядцев.

– Нда-с, – изрек он, – чтобы понять, кто убил, первым делом следует определить мотив.

– И у вас есть соображения? – быстро вопросил журналист.

– Имеются, – важно промолвил главный оператор.

– Может, поделитесь?

– Пока считаю преждевременным.

– А когда придет время?

– Ну, во всяком случае, рассуждать о мотиве можно с профессионалом – следователем прокуратуры, к примеру, а не с таким дилетантом, как вы.

Хоть в замечании Старообрядцева имелась изрядная доля справедливости, однако Диме оно, разумеется, не понравилось. И, он, отчасти в отместку, резко заметил, вперясь в глаза оператора:

– А ведь у вас, Аркадий Петрович, мотив для убийства Прокопенко тоже имелся.

Собеседник возмущенно фыркнул, но глаза его испуганно дернулись.

«Как жаль, – мимолетно подумал Полуянов, – что нам на журфаке не преподавали, хотя бы факультативно, методы допроса. Поди теперь пойми: Старообрядцев просто испугался – как боится любой здравомыслящий человек даже мимолетного обвинения в убийстве, или ему в самом деле есть что скрывать?»

Оператор высокомерно проговорил:

– И какой же у меня, по-вашему, был мотив, чтобы замочить, – это слово он выделил иронической интонацией, – моего старого друга?

Дима слегка взбесился от заносчивой реплики собеседника (сказывалась все же почти бессонная ночь!), однако раздражение свое контролировал.

– А такой у вас, Аркадий Петрович, был мотив, что Прокопенко на самом деле уже перестал быть вашим старым, как вы говорите, другом. И все в группе это видели. Покойный готов был даже убрать вас с картины. А для вас сие означало профессиональную гибель. Семидесятилетнего оператора, изгнанного за профнепригодность, никто больше работать никогда и никуда не возьмет, – прибавил журналист жестко.

– Молодой человек, не вам судить о том, в чем вы ни черта не понимаете, – снисходительно произнес Аркадий Петрович (однако Димины слова его, бесспорно, задели – его лицо стало пунцовым). – Он вдруг яростно вдавил недокуренную сигарету в пепельницу и вышел из тамбура, хлопнув тяжелой дверью с такой силой, что она отскочила, не закрывшись.

Полуянов тоже загасил свой бычок и пошел в вагон. «Дурак я, – покаянно подумал он, – что устроил свару с оператором. Нужно было, наоборот, вывести его на разговор, чтоб он выложил свои подозрения, И как мне теперь с ним беседу возобновить? Один бог знает. Что ж, даже у профессиональных следователей бывает ого-го-го сколько ошибок, а я все-таки дилетант...»

Солнце поднялось уже довольно высоко, понемногу стало прогревать затуманенные стекла, с них стремительно испарялась роса. Даже в герметично запечатанный, стучащий по рельсам вагон доносилось многоголосное пение птиц. Свежая листва трепетала.

Дима глянул на часы: еще только пять утра. «Как много красоты я пропускаю, – с сожалением подумал он, – оттого что даже летом просыпаюсь в девять, а то и в десять. Пусть, когда рано встаешь, не высыпаешься – зато день тянется долго-долго, и чувства все обострены...»

Впрочем, предаться рефлексиям журналисту не удалось. Прямо на его пути в коридоре оказалась Марьяна – его случайная ночная любовница. Пройди он молча, девушка бы оскорбилась, и потому Полуянов приостановился.

– Ты решил, – промурлыкала старлетка, – сам расследовать убийство Вадима Дмитриевича?

– Кто тебе сказал?

– Да все говорят.

Марьянина рука словно невзначай поправила Диме воротничок ковбойки, заботливо стряхнула с плеч невидимые пылинки.

– Ну, раз все говорят, – улыбнулся журналист, – значит, решил.

– Хочешь написать сенсационный репортаж?

– Не без того.

– А меня в нем упомянешь? – кокетливо протянула девушка.

– Посмотрим.

– Разве я не заслужила? – Игривость так и рвалась из нее: казалось, Марьяна вся, целиком, состоит из пикантности и двусмысленности.

– Ага, заслужила. Особенно тем, что свои трусы мне в карман засунула.

– Какие трусы? – невинно хлопая глазками, вылупилась на него девушка.

– Ладно, брось свои актерские штучки. Очень смешно получилось. Пять баллов.

– Тебе, правда, понравилось? – хихикнула девица. Она тут же сменила линию защиты и от полной несознанки мгновенно перепрыгнула к: «это была такая шутка!»

– Мне-то понравилось. А если б их моя жена нашла?

– А ты жена-ат? – разочарованно протянула юная леди.

– Женат, – соврал Дима. Хотя не так уж и соврал: они с Надюхой живут как супруги уже пару лет, только вот расписаться руки не доходят.

– А что ж ты, раз не свободен, – промурлыкала Марьяна, – совращаешь посторонних девушек?

– Еще неизвестно, кто из нас кого совратил.

Была в актрисульке тягучая, через край переливающаяся сексуальность, которая мешала Диме просто спутницу послать. И пройти мимо.

– Како-ой ты подлец! – кокетливо-театрально прошептала девушка и ударила Полуянова кулачком в плечо. – Как ты смеешь говорить такое о даме!

– Ладно, кончай ломать комедию.

– А если она мне нравится? – проворковала актрисулька, на секунду прижимаясь к журналисту всем телом и тут же отстраняясь. – И ты мне тоже очень-очень нравишься?

И Дима – вот ведь слабая мужская сущность! – вновь повелся на нее. А ведь еще пять минут назад он пребывал в твердой решимости оставить ночной эпизод с Марьяной без какого бы то ни было продолжения, навсегда развязаться с ней и забыть о случайной и грешной встрече. Но стоило упругим прелестям актриски коснуться его тела – и он сразу опять возгорелся, организм его пришел в полную боевую готовность возобновить отношения, причем немедленно.

– И почему, – вольным, по-прежнему кокетливым тоном продолжила артистка, – ты всех в поезде допрашиваешь, а меня нет? Я что, как жена Цезаря, вне подозрений?

Девушка подалась вперед, и в разрезе ее халатика стали видны ее пусть невеликие, но красивые груди. И все недавние мысли о благоразумии и расставании с Марьяной немедленно выскочили из головы Дмитрия.

– Я и тебя готов допросить. С особым пристрастием, – молвил Полуянов, пожирая девушку глазами.

– О, у нас с тобою, – прошептала актриска, – получится, я тебя уверяю, интересный допрос.

От откровенных речей, взглядов и прикосновений кровь бросилась журналисту в голову. Захотелось наплевать на расследование, схватить девушку за руку и затащить в купе. Ну что ж он за идиот...

Собеседница словно учуяла его состояние и, в истинно женском стиле – то приближая, то отдаляя, – отрезвляюще, ледяным тоном молвила:

– Только не сейчас! Не в вагоне же с трупом! – А потом добавила мягко: – Подожди, вот вернемся в Москву...

– Хорошо... – смирил дыхание журналист и отодвинулся от девушки. – Но я все равно задам тебе один вопрос, прямо сейчас.

– Ну, если хочешь, – дернула плечиком будущая звезда.

– Я на самом деле давно хотел тебя спросить про одну вещь...

В питерской гостинице номер люкс главного режиссера располагался на том же этаже и в том же коридоре, что и полуяновская комната. Впрочем, по соседству находились номера и других важных киноперсон: почти всех тех, кто ехал теперь в первом вагоне. (Правда, Николу Кряжина главный режиссер поселил в Питере подальше от Волочковской – опасался, видимо, конкуренции).

И вот однажды Полуянов в одиночестве возвращался в свой номер уже засветло – дело шло к четырем утра. Назавтра у него не было съемок, и журналист ходил любоваться зрелищем, знакомым ему с детства, но никогда не надоедавшим: разводкой мостов и восходом летнего солнца. Между прочим, он тогда и Марьяну на романтическую прогулку приглашал (приятно все-таки пройтись по Невскому с красоткой) – однако девушка отказалась, банально сославшись на усталость.

Итак, журналист вернулся в гостиницу по почти пустынным улицам, разбудил швейцара, тот отпер дверь. Дима поднялся по лестнице на свой сонный и пустынный этаж и сделал было пару шагов по коридору, как вдруг услышал легкий шум. Главным образом, чтобы оградить самого себя от язвительных пересудов в группе: где, мол, журналист шлялся белой ночью? – Дима отпрянул и сделал пару шагов назад, спрятавшись за колонной. Позиция получилась идеальной для дальнейшего подслушивания-подглядывания: Полуянову был виден весь коридор, в то время как его самого разглядеть казалось проблематично.

И вот он увидел, как раскрывается дверь режиссерского номера и оттуда выскальзывает... Марьяна, собственной персоной. Дима, хоть и видел девушку издалека, ошибиться не мог: ее походка, волосы, ножки... Одетая в легкомысленный халатик (тот самый, в котором она щеголяла сейчас в поезде) и шлепки на босу ногу, звездочка прошествовала по коридору. Подошла к своему номеру, слегка нервно огляделась по сторонам, не видит ли ее кто (вот тут-то журналист и лицо ее отчетливо рассмотрел) и наконец вошла к себе.

Тогда ночному пребыванию самой молодой участницы киногруппы в номере режиссера Дима не придал особого значения. К тому времени журналисту уже внятна стала и любвеобильность Прокопенко, и весьма вольные нравы, царившие на съемках. Что ж: значит, режиссеру оказалось мало одной Волочковской – и он, вдобавок, Марьяну соблазнил...

Но сейчас, три недели спустя, в поезде, после того, как Вадима Дмитриевича убили, а сама Марьяна вдруг стала полуяновской любовницей и намекала на продолжение близких с репортером отношений, тот ночной эпизод потребовал объяснения.

И Дима спросил у старлетки – здесь и теперь, в коридоре вагона люкс поезда «Санкт-Петербург – Москва»:

– Какие отношения связывали тебя с покойным?

– Меня? – совершенно искренне изумилась актрисуля. – Ничего нас не связывало!

– А если подумать?

– Да не было у нас с Вадимом Дмитриевичем никаких отношений! – возмутилась Марьяна. – А кто тебе про них сказал?

– Сорока на хвосте принесла.

– Сорока... Брешет твоя сорока, не было у меня с ним ничего, и не могло быть!

– А что ты так разнервничалась? Было – и было, подумаешь. Я что, на ревнивого любовника похож?

– Просто ненавижу, когда на меня наговаривают! – набросилась на журналиста звездочка. – Мне своих грехов хватает, чтобы чужих собак на меня вешать. Я у Прокопенко просто в кино снималась, понял? А он со мной работал. Помогал, подсказывал, даже репетировал... Оправдываться я не собираюсь – зачем? и перед кем? – но нас с ним связывали очень чистые, дружеские отношения. Как у учителя и ученицы. Если хочешь, я, может, у него была любимой ученицей!

– И чему же Прокопенко тебя учил? В своем номере в четыре утра? – язвительно начал Полуянов и тут же осекся, пожалев, что в пылу спора открыл свои карты. Следователь-профессионал ни за что бы так не поступил! Однако слово не воробей...

– В каком-таком номере? В какие четыре утра? – по-прежнему валяла дурочку «любимая ученица», но теперь журналист отчетливо понял: она просто играет. Да и как иначе – если он сам ее видел?

– Брось! – примирительно сказал Дмитрий (раз вырвалось признание, что подглядел, надо договаривать). – Я тебя засек.

– Где ты меня засек?

– Ладно, хватит придуриваться, – утомленно махнул рукой журналист.

– Ах ты во-он о чем! – делано расхохоталась тут Марьяна. – О том вечере! А ты, оказывается, ревнивый, а, Полуянов? Успокойся, – снисходительно молвила девушка, – ничего у меня с Вадимом Дмитриевичем тогда не было. И никогда не было. Мы просто сидели с ним, пили чай, разговаривали... Он мне про свою жизнь рассказывал. Знаешь, какой он интересный человек! Был... Мы даже не поцеловались ни разу.

– Да ради бога, целуйся ты, с кем хочешь! – фыркнул журналист.

Легенда девушки могла быть правдой – однако трудно представить старого ловеласа Прокопенко, ночь напролет распивающего чаи и разговаривающего разговоры с восемнадцатилетней красоткой. Беседа со звездочкой и ее упорное вранье произвели на Диму тяжелое впечатление. Как-то сразу расхотелось длить с ней отношения, и желание немедленно испарилось, осталась лишь усталость.

«Нет уж, пусть наша с нею любовь останется единичным эпизодом. На фиг звездюлину, на фиг, одни проблемы от нее! К тому же Надя...»

– Значит, целоваться ты мне, спасибо большое, разрешаешь, – горделиво-снисходительно повела плечами старлетка. – Зачем тогда допрос устроил?

Дима вздознул устало и отошел. «Вот я остолоп, затеял с девчонкой беспочвенный раздор. Она и вправду возомнит, что я ее ревную. Много ей чести, ревновать! Что мне Марьяна? Лучше пойду договорю с Волочковской, она ведь имя преступника хотела назвать. Конечно, на девяносто девять процентов выдумывает, преувеличивает, как все актрисы, но, может, и не зря разговор завела – раз пришла, разбудила...»

И Дима отправился ко второму купе, где путешествовала любовница убитого. Постучал в дверь – не ответили. Подождал минуту – постучал громче. Опять нет ответа. Тогда попробовал отворить дверь. Та неожиданно легко подалась и мягко, словно салазки с горки, отъехала.

И открыла перед обомлевшим Полуяновым ужасную картину: в полутемном купе с задернутыми шторами на полу лежало нечто, что с первого взгляда показалось ему куклой в человеческий рост: безвольно разбросанные, неестественным образом скрюченные руки и ноги. Кукла лежала на животе, уткнувшись лицом в пол.

Но если это кукла – почему тогда на ней топик и бриджи Волочковской?

Почему безжизненно разметались ее блондинистые волосы? И почему на спине у нее, в районе сердца, – красное пятно? Кровавое пятно, из которого торчит рукоятка ножа?

Глава четвертая

Флешбэк-2. Елисей Ковтун

Я ни в чем и никогда не знал отказа. Недаром меня мама называла в зависимости от настроения «королевич Елисей» или «царевич Елисей». Я с самых первых дней купался не только в родительской любви, но и в их подарках. У меня все было. Все, что только душа пожелает. Немецкую железную дорогу? Пожалуйста. Импортный велосипед? Пожалуйста. Швейцарский шоколад, датское печенье? Да ради бога.

У меня не просто было много игрушек – я купался в них. Ходил по колено.

Мой отец был важной персоной. И он обожал меня. А жизнь моей мамы сосредоточилась на отце. И на мне. Она во мне тоже души не чаяла.

Наша семья всегда, при всех режимах и любых правителях, была суперобеспеченной. Когда социализм при Горбачеве находился при последнем издыхании и простые люди по четыре часа стояли в очередях за яйцами и подсолнечным маслом, у нас в холодильнике (я для примера говорю) стояла килограммовая банка черной икры. И я обязан был по утрам съедать бутербродик – как витамин, профилактику от всех болезней. Папаша мой тогда, в перестройку, как еще раньше, при твердолобых коммунистах, занимал высокий пост. А когда социализм совсем кончился, отец с успехом сменял влияние и связи, приобретенные в партии, на столь же высокое место в бизнесе. И с тех пор ниже, чем должность председателя совета директоров компании (в подчинении – пять тыщ работающих), он не опускался. Государственную дачу и квартиру на Фрунзенской, которыми он владел при совке, папаня с успехом преобразовал в итоге в целую кучу недвижимости и собственности. Во-первых, в трехэтажный особняк с участком в гектар в «запретке» Пироговского водохранилища, а вдобавок в четыре многокомнатных квартиры – в Москве, Праге, Лондоне и Майами, ну и в валютные счета, а также, разумеется, в золотишко в банковском сейфе на черный день.

Об отце моем ни разу в жизни не написали газеты. Боец невидимого бизнес-фронта, он никогда никуда стремительно не взлетал, зато и не падал больно. Не спеша, потихоньку, но уверенной поступью шел и шел в гору.

Это ведь только нувориши («нью-воришки», как называл их отец) могут сначала выпрыгнуть из грязи в князи, а потом из-за кризиса или несчастливых обстоятельств рухнуть вниз. А затем, обдирая в кровь пальцы и ломая ногти, снова карабкаться по отвесной стене, спихивая в пропасть и врагов, и друзей, и даже родных...

Дорога нашей семьи, неуклонно ведущая в гору, преодолевалась не с помощью альпенштоков или крючьев. Отец катил по ней, словно в швейцарских Альпах – на «Мерседесе» по идеальным трассам с разметкой и ровнейшим покрытием, все выше и выше.

Притом (как я сейчас хорошо понимаю, это удивительно для деловых людей!) отец трепетно относился к матери (как и она к нему), и оба они, вместе взятые, дьявольски любили меня, их единственного сыночка. Я мог бы (если говорить о материальной составляющей) учиться в любой заграничной частной школе. Поступить в самый престижный университет, от Итона до Сорбонны. Но мои родители не хотели отпускать меня от себя. И сами не собирались переезжать за кордон. И друг с другом расставаться тоже не желали.

Поэтому учиться мне пришлось, хоть и в самых лучших школах, в самом престижном вузе, – но в Москве. Ко мне на дом ездили преподаватели – звезды первой величины, и уже с пятнадцати лет я свободно болтал, как на родном, на английском, французском и испанском. Благодаря репетиторам, частной школе и дрессировке я на отлично сдал все экзамены в «вышку»[4] и даже, к особой гордости отца, был зачислен на бесплатное отделение (хотя ему, конечно, никакого труда не составило бы платить за мое образование любые деньги). Преисполненный радости и гордости, отец подарил мне на поступление квартиру в режимном доме на Новом Арбате и «Мазду RX-7». И хоть родители с младых ногтей и приучали меня ни в коем случае не кичиться своим происхождением и богатством, на первых курсах я не мог удержаться. Ох, много друзей и девчонок с ревом и свистом были прокатаны по столице на моей «маздочке»! И многие тусовки зависали в свежеотремонтированной в стиле хай-тек квартирке с видом на Центр с тринадцатого этажа!

Пожалуй – понимаю я сейчас – решение родителей оставить меня учиться в Москве стало роковой ошибкой. Хотя... Я могу, конечно, пенять или на них, или на несчастливые обстоятельства, или на тепличное воспитание, но... Как говорится, свинья всегда грязь найдет. Не уверен, что то же самое не случилось бы со мной где-нибудь в Кембридже. Но, может, там я и подсел бы менее плотно (на Западе все товары качественные, наркотики не исключение), и от родителей смог бы таиться успешнее... Эх, если б да кабы... Не знаю, как могло бы случиться это со мною в Англии или Штатах, а в нашей родной новой Византии вышло, что завяз я капитально. Неохота рассказывать. Тяжело.

А начиналось все стандартно, радужно. «Начало было так далеко, так робок первый интерес...» – как писал Пастернак. Раньше я много стихов наизусть знал, я их перед чиксами, наряду с «маздочкой» и ресторанами, разбрасывал... А инициирован я был на студенческой вечеринке (даже не у меня дома). Среди приятелей, таких же, как я, мажоров, а также доступных девиц с окраин, желающих через наши постели подобраться ближе к центру.

«Травка» пошла на десерт. И вот мои первые робкие затяжки. И вдруг – сразу мне открылась радость. Мир словно распахнулся, расступился. Краски стали ярче, запахи – больше, вкуснее и аппетитнее. Секс (немедленно последовавший за косячком) оказался куда более жгучим и неутомимым, чем повседневно. Партнерша в постели показалась очаровательней и раскованней, чем все, кто был со мной раньше...

Короче, зацепило меня с первого же раза. Доктора потом говорили: такое случается чуть не с каждым третьим. И назавтра я уже хотел. Хотел повторить. Потому что жизнь вокруг стала казаться мне серой, унылой и блеклой. Бессмысленной... Ни о какой грядущей опасности я даже не задумывался. Какая там опасность! Травку все покуривают. И будущие президенты, и олимпийские чемпионы, и компьютерные магнаты. Поэтому на следующий день я уже не спонтанно курнул, а специально, целенаправленно раздобыл косяк, не забыв и о своей тогдашней девушке, – в столице, если деньги имеются, найти наркотики легче легкого. И снова все повторилось, даже сильнее вчерашнего: яркие краски, раздвинувшиеся границы, ослепительный секс...

Дальше рассказывать совсем уж противно, потому что пыльно, пошло, неинтересно. Большинство заранее уже примерно представляют мой дальнейший путь (кто-то читал агитационные брошюрки, другие идиоты, как я, познали на собственном опыте). Другое дело, что я дорогу в никуда прошагал стремительней, чем многие иные. Путь от первой затяжки канабисом до тяжелой героиновой зависимости я преодолел всего-то за год. Доктора потом объясняли сие особенной психофизиологической организацией моего организма. И я тогда еще, помнится, со жгучей обидой подумал: вот гады родители, предоставили мне все, и комфорт, и образование, и собственную любовь – не дали только простенькой вещицы: иммунитета к наркоте...

Разумеется, от матери с отцом я скрывал свое несчастное увлечение дольше, чем от кого бы то ни было. Но... Когда мне пришлось продать (за четверть цены) свою «эр-икс-семь», чтобы откупиться от ментов и чувака, которого я под кайфом сшиб на пешеходном переходе (слава богу, парень отделался лишь двумя открытыми переломами конечностей)... Когда папаша без предупреждения однажды заявился в мою квартиру и обнаружил шестерых спящих вповалку людей разного пола, а в жилье витал запах ханки и всюду были разбросаны шприцы...

Короче, родители немедленно приняли меры – денег и воли им хватало. Они тут же оформили мне в вузе академ и отправили на Мальту: сначала лечиться в заведении тюремного типа, а потом жить и работать в коммуне, где царили не менее драконовские порядки. Чистый концлагерь. Я никогда не забуду тамошние пытки: они заставляли переживать абстиненцию (проще говоря, ломку) «всухую», без вспомогательных препаратов. Просто привязывали к кровати за руки за ноги – а боль во всем теле была такая, что однажды я нечеловеческими усилиями отвязался и попытался разбить собственную башку о бетонную стену, однако тут набежали качки-санитары... Но я, типа, все испытания выдержал и за год очистился. На Мальту ко мне приезжали счастливые предки, млели, слушая обо мне благостные отзывы моих держиморд-воспитателей, и те разрешили забрать меня назад, в Москву.

Я восстановился в вузе и продолжал жить в своей квартире (только мама теперь переехала ко мне, а отец наезжал едва ли не каждый вечер). Началось существование обычного ботана. Даже на метро ездил и водил девушек в кофейни. Родители тщательно следили, чтобы в мои руки не попадали деньги, и когда мне, положим, давалась тысяча рублей пойти с девчонкой в кафе, они обязательно требовали потом предоставить им кассовый чек. Или предъявлять билеты в кино. Типа контроль: чтоб их несчастные рубли не пошли на наркоту.

Чего жаловаться! Так, конечно, можно было б существовать. Далеко не самое плохое бытье. Миллионы жителей России (и не только России) позавидуют. Молодой, забот никаких, только учись, количество денег на разумные нужды не ограничено. Но... во мне жила память. Как объяснить ее тем, кто не пробовал? Пожалуй, могу обрисовать с помощью одной аналогии – и то хромающей, как и любая аналогия на свете. Вот представьте: вы уже познали секс. Больше того: он всякий раз дает вам изысканное, восхитительное наслаждение. Вы вошли во вкус. Вы даже стали гурманом. И вдруг вам говорят: все, стоп. Больше нельзя. Никогда. Никак. Ни с девушкой, ни с женщиной, ни даже со старухой. И даже мастурбировать нельзя. Конец. Баста. Самая сладкая штука на свете запрещена – до самой смерти.

Естественно, когда возникает запрет того, что присуще тебе органически, срываются, рано или поздно, если не все, то многие. И я сорвался тоже. Чудо еще, что столько протерпел. Три года прожил тихой жизнью овоща или пенсионера. Но едва я полетел... Да, мои предки уже были начеку, не дали мне разгуляться. Где-то месяц всего я пробезумствовал... Нашли меня хрен знает где, в поселке Развилки, в каком-то чулане...

А потом – повторение пройденного. Лечебница – теперь в Швейцарии. И коммуна – на сей раз в Венгрии. Только я все равно уже знал: и больничка, и мучения – без толку. Как бы меня ни лечили, все равно сорвусь. Вопрос лишь в том, рано или поздно. А раз исход предопределен, зачем страдать?

Я трижды бежал из целительных коммун. Странствовал по Европе. В каких только притонах не ошивался... Чем только не зарабатывал себе на дозу (в основном собой торговал)... Сколько денег ухлопал мой отец на европейских частных детективов... Наконец, меня ловили, отмывали, лечили – и водворяли в новую клинику, а потом в коммуну, каждый раз с еще более строгим режимом.

Отец, конечно, сильно сдал. А мать моя превратилась в настоящую старуху. И вот после очередного лечения, трудотерапии и коллективных игр на свежем воздухе в очередном приюте я вдруг понял, что устал. Жизнь я свою и без того, наверное, спустил в унитаз, но, может, пора мне успокоиться? Ради отца, ради мамы... Их я все равно любил, невзирая на те ужасные вещи, которые я с ними творил, и те мерзости, которые они, случалось, мне говорили и со мной делали. Все равно, если разобраться, они меня, такого, явно не заслужили. А ведь еще один или парочка срывов – и я либо сам умру (чего они не переживут), либо парентсы кони двинут... И тогда я принял первое в своей жизни неэгоистическое, альтруистичное решение. Решение – держаться, чего бы мне это ни стоило. Твердо постановив завязать, я опять вернулся в наш Третий Рим – вернулся обновленный, загорелый, с новой кровью.

И до сих пор я держался. Почти пять лет. Окончил институт, и даже почти с отличием. С работой, конечно, началась засада. Поразительно и непонятно, какими путями распространяются сплетни в столице, но отчего-то все, абсолютно все вокруг, а особо работодатели, знали, что я – хоть и излеченный, но в прошлом тяжелый героиновый наркоман. Отцу, чтобы пристроить меня в нормальное местечко, пришлось не только все свои связи напрячь, но и баблос заплатить.

Я не ожидал, что так будет. И когда совсем недавно об этом случайно проведал, взбесился, честно говоря. И на папаню, и на Прокопенко, и на всех разозлился. Может, потому и развязал... Отец на наш дурацкий фильмец, оказывается, пол-лимона зеленых выделил. Официально, по безналу, в качестве спонсора. Он даже ни в какие сценарные, продюсерские вещи не лез, рулить не пытался, как другие, кто бабки в кино вкладывает. Нет! Получи, Прокопенко, пятьсот тонн, но возьми моего сыночка на службу. Да не просто возьми, а еще – за ним приглядывай. Чтобы он (то есть я) не сорвался. К тому же Вадим, блин, Митрич и налом, себе на карман, от моего папаши за услуги в качестве няньки получил... Откуда я знаю? Да знаю, вот и все.

Поэтому, с одной стороны, хорошо, что Прокопенко убили. Не заложит он меня уже.

А я еще гульну. Напоследок. Последний, может, разок в моей грешной жизни погуляю...

* * *

В первый момент, когда Дима увидел распростертое на полу тело Волочковской, ему стало дурно. Только что с нею разговаривал, она была полна жизни и страстей, и вот... Журналист отвернулся и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. Стало легче. Он попытался абстрагироваться от личности убитой. Не актриса, не знакомая, а просто женщина. С ней произошел несчастный случай.

Полуянов преодолел себя и опустился рядом с девушкой на корточки. Взял безжизненную руку. Пульс не прощупывался, а запястье, хоть и было еще теплым, уже начало холодеть. Или ему лишь показалось?

Он выпустил руку, та упала на пол, как тряпичная. Потом отворил дверь, вышел в коридор. Марьяны там уже не было. И никого не было. Полуянов бросился в купе, где ехал Старообрядцев. Он не отдавал себе отчета, почему именно туда. Похоже, его вела неосознанная мысль, что оператор – единственный, кто НЕ МОГ убить актрису. Все последнее время он провели с Димой, в тамбуре. А потом, журналист видел, старик отправился прямиком в свое купе. И пока они болтали с Марьяной в коридоре, оттуда не выходил. Или другая теория. Фрейд сказал бы по этому поводу, что в стрессовые моменты жизни Полуянов стремится оказаться под защитой отца – потому что родной папаня бросил их с матушкой, когда мальчик был совсем ребенком. А на роль родителя среди всего путешествующего киношного народца годился только Старообрядцев.

Как бы там ни было, Дмитрий, задыхаясь, ввалился в купе главного оператора. Старик мирно лежал на полке и читал «Спорт-Экспресс»: очки сдвинуты на кончик носа, веки почти уже смежаются, и газета вот-вот выпадет из рук...

– Аркадий Петрович! – выдохнул Полуянов. – Волочковскую убили!

– Что-о?! – Оператор приподнялся на постели.

– Собирайте, пожалуйста, всех, – попросил журналист. – Я к проводнице, вызываю милицию.

И он бросился в голову вагона, к купе проводников.

«Волочковскую убили только что, – билась в голове мысль. – Она курила с нами в тамбуре, потом вернулась в вагон. И тут-то ее подстерегали... Кто? С нами не было двоих: Елисея Ковтуна и Николы Кряжина. Будем иметь в виду: у Николы есть мощнейщий мотив к убийству и режиссера, и актрисы: ревность. Значит, сперва он покончил с любовником, а теперь и с неверной возлюбленной?»

Дима подлетел к проводницкому купе.

«А вдруг убийца – железнодорожница Наташа? – пролетела новая мысль. – После того, как мы пили с ней водку, я ее тоже не видел. А ведь и у нее мотив имеется, сама мне призналась... Может, когда она случайно встретилась со старинным своим возлюбленным, некогда сломавшим ей жизнь, взыграло ретивое, обида стала нестерпимой и она покончила с ним? А теперь расправилась с его нынешней счастливой возлюбленной? Преступление очень в женском духе, потому что импульсивное, под влиянием вдруг нахлынувшего чувства».

Журналист рванул дверь.

Наташа спала сидя, уронив голову на руки, лежащие на столе. Дремала она чутко – а может, лишь делала вид? – потому что сразу встрепенулась и спросила:

– Что случилось?

– В вагоне новое убийство.

– О, господи! – Проводница схватилась за голову.

Полуянов, стоя в дверях, краем глаза наблюдал за шевелением в вагоне: вот седовласый Старообрядцев зашел в купе народной артистки Царевой, а потом быстро вынырнул оттуда и скрылся в купе Марьяны.

«Артисток тоже нельзя сбрасывать со счетов, – подумал Дима. – Хотя в роли убийц их трудно представить... Но теоретически – обе могли... Царева ушла из тамбура раньше нас, а еще до того откололась Марьянка... В результате минут пятнадцать одиночества было у народной артистки, а у старлетки так и целых двадцать. Достаточно времени, чтобы всадить нож в спину Волочковской. А ведь бедная Оля мне говорила: она знает, кто убийца... А нас, я почему-то уверен, подслушивали... Царева под конец разговора точно что-то слыхала. Значит, Волочковская оказалась права в своих подозрениях? Потому убийца и зарезал ее?.. Как жаль, что несчастная не договорила – проклятая Царева помешала. А теперь Волочковская уже ничего не расскажет...»

Проводница вскочила. Заспанная, со смазанной косметикой и спутанными волосами, она наспех поправляла форменную рубашку.

– Кого убили-то? – спросила Наталья отчего-то шепотом.

– Волочковскую.

– Кошмар... Где она?

– В своем купе. Вызывай, Наташа, ментов.

«Похоже, железнодорожница – не убийца, – подумал Дима и почему-то почувствовал от этой мысли облегчение. – Или она лишь притворяется сонной? Искусно играет? Господи, у меня от убийств, происшествий, а также от недосыпа уже ум заходит за разум! Воистину: как хороши эти белые ночи...»

Сам он бросился к другим купе – ему чертовски захотелось опередить Старообрядцева, первому увидеть и Ковтуна, и Кряжина, заглянуть им в глаза. Все-таки, если рассуждать здраво, наиболее вероятный убийца – кто-то из мужчин.

В узком коридоре Диме повстречались Царева и Марьяна. У девушки лицо перекошено. А народная артистка закусила губу, в глазах – слезы.

– Не заходите в купе и ничего не трогайте! – скомандовал на ходу Полуянов и проследовал дальше.

Ему встретился Старообрядцев.

– Давайте, вы – к Ковтуну, я – к Кряжину, – приказал журналист.

Оператор согласно кивнул. Просто поразительно, что Полуянову, который по роду своей работы никогда не бывал начальником (стажерки с журфака не в счет), в стрессовых ситуациях удавалось рулить людьми. И окружающие его охотно слушались.

В купе Кряжина дверь оказалась заперта, на стук не отвечали. Журналист заколотил сильнее, кулаком. Периферийным зрением заметил, как Старообрядцев заходит в обиталище Елисея Ковтуна.

Наконец дверь Николы отворилась, и артист предстал пред журналистом: в трусах и майке, волосы всклокочены, глаза таращатся на яркий свет, попахивает перегаром.

– Чего надо? – весьма нелюбезно спросил громила-актер.

– Волочковскую убили.

Полуянов внимательно отсматривал, как отреагирует на новость Кряжин. Да и новостью ли стало для него сообщение о смерти примы? На лице артиста отразились одновременно удивление и страх.

– Шутишь?! – угрожающе пробасил он.

– Какие тут шутки!

– Кто убил? Где? Когда?

Изумление пропало с лица актера, теперь на нем оставался написан только ужас – почти животный, нечеловеческий.

– Давай одевайся, – скомандовал журналист, – сейчас милиция придет.

Кряжин вдруг схватился за голову, прикрыл лицо своими огромными руками. Глухо и умоляюще проговорил:

– Это не я! Я не убивал!

Из-за того, что артист заслонил физиономию ладонями, Дима слышал его слова – несмотря на профессионально поставленную дикцию – не слишком хорошо. И совсем уж мало внятно прозвучал следующий то ли рык, то ли умоляющий всхлип Николы:

– Ну скажи мне, что это не я! Пожалуйста!

Реплика прозвучала по меньшей мере странно: сказать – ему, что не он – убил. Полуянов хладнокровно ответствовал:

– Милиция разберется. Одевайся.

Тут к журналисту подошел растерянный Старообрядцев, проговорил:

– Ковтуна нигде нет.

– А где ж он?

– Представления не имею.

Кряжин все еще маячил в дверях. Он отнял руки от лица, на его глазах набухали слезы.

– Ты не знаешь, где Ковтун? – быстро спросил его Дима.

– Откуда мне знать! – злобно бросил актер и рывком закрыл дверь перед носом у репортера.

– Пойду, тоже поищу, – бросил Полуянов главному оператору.

Заглянул в туалет – пусто. В курительном тамбуре – тоже никого. А вот дверь, ведущая в другие вагоны, оказалась не заперта. И журналист стал вспоминать – пока дымили там всей честной компанией, он ведь даже не посмотрел, на замке ли та. «Наверное, Ковтун ушел из вагона раньше, – подумал Дмитрий. – После перекура я стоял в коридоре, и мимо меня никто не проходил».

Полуянов вернулся из тамбура. Марьяна с Царевой о чем-то негромко беседовали, стоя неподалеку от туалета. Лица у обеих были растерянные, испуганные, недовольные. Полуянов последовательно осмотрел все подряд купе, даже собственное. Пусто. Лишь у себя поспешно одевается Никола Кряжин, приглаживает перед зеркалом волосы своими могучими пятернями.

Ни в рабочем тамбуре, ни во втором туалете, ни в служебных помещениях продюсера также не оказалось.

Проводница доложила:

– Ментов я вызвала, они скоро прибудут. А что ты ищешь?

– Не что, а кого. Ковтуна. Ты его не видела? – в этой ситуации они с Натальей как-то непроизвольно перешли на «ты».

– А кто это?

– Такой бледный, вертлявый молодой человек.

– А-а. Видела, но давно. Сразу, как ты ушел, он ко мне ввалился.

– Зачем?

– Да ерунду какую-то нес.

– Какую ерунду?

Наталья отвела глаза.

– Просил открыть ему купе... ну, то самое, где покойник лежит.

– Что-о? А зачем ему?!

– Он сказал, – усмехнулась Наталья, – что-то важное там оставил...

– Ни фига себе! – потер лоб журналист. – Почему ж ты раньше не сказала?

– А почему я должна тебе докладывать?

– И ты что, открыла ему дверь?

– Да нет, конечно! Тем более на ней пломба. Менты опечатали.

– А что Ковтун?

– Разозлился и ушел.

– А потом?

– Что потом? Я к себе ушла, и сморило меня...

Дима участливо и, как ему показалось, проницательно вопросил:

– И ты ничего не видела, не слышала?

– Ни грамма. Спала как убитая. Если б ты не разбудил, до Москвы б продрыхла. Сделать тебе кофейку? – душевно поинтересовалась женщина.

– Сделать, – кивнул журналист. – И лучше не растворимый, а свежесваренный. Двойной.

– Сейчас все будет.

* * *

Поездные стражи порядка на сей раз выглядели менее зловредными. И нотки вежливости в их речах проскакивали, и даже почтительности. Особенно почему-то лично к Полуянову. Может, они прокачали его по своим ментовским каналам и убедились, что он тот, за кого себя выдает: спецкор отдела расследований центральных «Молодежных вестей», пишущий, в том числе, и на криминальные темы. А может, поверили (или проверили), что он в самом деле кадровика-генерала Васильева из центрального аппарата МВД хорошо знает.

Во всяком случае, когда Полуянов тихой сапой просочился вслед за представителями законности и правопорядка в купе убитой, старший по чину лишь покосился в его сторону и ничего не сказал. А младший пробурчал – впрочем, довольно миролюбиво: «А вы зачем здесь?» Полуянов отвечать не стал, лейтенант, старший по званию, тему посторонних на месте происшествия муссировать не начал, и журналист благополучно остался.

Сержант щелкнул выключателем – мертвенный химический свет залил купе и лежащее на полу тело.

Лейтенант наклонился и дотронулся до шеи убитой, глубокомысленно бросил: «Смерть наступила около часа назад». Затем глянул на рану, из которой торчал нож. Присвистнул. Пробормотал:

– А ножик, похоже, аналогичный...

– Что и в первом убийстве? – переспросил сержант.

– Ага.

Полуянов похолодел. Ведь орудие первого убийства он завернул в полиэтилен и спрятал в своих вещах! Неужели преступник рылся в его сумке? И отыскал нож? И снова использовал? Но как такое может быть? Ведь о том, что инструмент смерти – у Димы, знала одна только Волочковская. Она сама сказала убийце, где найти нож, чтобы ее прикончить? Да нет, бред какой-то...

Тут вдруг лейтенант искоса глянул на торчащего в дверях Полуянова и строго вопросил, но не его, а подчиненного:

– Товарищ сержант, почему на месте происшествия находятся посторонние?

– Я не посторонний, – быстро ответил за сержанта журналист, – я понятой.

– Понятых нам не надо. Осмотра места происшествия и других следственных действий сейчас производиться не будет, – изрек лейтеха, – поэтому попрошу вас освободить помещение.

– А когда будут производиться следственные действия? – поинтересовался Дима. Он почувствовал, что, несмотря на напускную строгость, отношение к нему милицейских потеплело и он может позволить себе с ними определенные вольности.

– Как только, так сразу, – буркнул сержант.

– Нас в Москве уже ждут, – ответствовал лейтенант любезнее. – Следователи, криминалисты, опера. Они и протоколы писать будут, и допрашивать – вас и друзей ваших. А наше дело маленькое: обеспечить до прибытия в столицу сохранность места происшествия. И не допустить исчезновения группы лиц, следующих в одном вагоне с убитым... Точнее, теперь уже с двумя убитыми. Потому что данная группа лиц, то есть все вы, представляет собой одновременно и свидетелей, и подозреваемых.

– Знаете, я тут выяснил, что один из будущих свидетелей пропал из вагона.

– Пропал? Ну, далеко он не уйдет, – усмехнулся старший по званию. – На таком ходу даже если вдруг спрыгнул – все равно убился.

– Вы так легко это дело товарищам из Москвы оставляете... – посетовал журналист.

Лейтенант пожал плечами.

– У них своя работа, у нас – своя.

– Неужели вам самим не хочется найти и изобличить убийцу? – воскликнул журналист.

Реакция юного милиционера, Дениса Евграфова, на Димино восклицание оказалась неоднозначной. Он вроде бы и усмехнулся снисходительно – как умудренный опытом человек ухмыляется, слыша явное мальчишество, но, с другой стороны, слегка покраснел – шеей, подбородком... Краснеющий милиционер (именно краснеющий, а не налитый краснотой от неумеренного потребления горячительных напитков и нездорового образа жизни) – вообще какое-то чудо природы, и Полуянов им даже залюбовался. К тому ж смущение стража порядка свидетельствовало: да, конечно, парню хотелось – и совсем не так давно, в своих юношеских мечтах, – быть как Шерлок Холмс или хотя бы менты из телевизора...

Заметив слабину, журналист стал давить:

– К тому же круг подозреваемых явно узок. Три, максимум пять человек. Убийца не профессионал и интеллигент. Всего-то надо: прижать его, допросить и расколоть!

– Да ты не торопись, – ухмыльнувшись, чуть не по-отечески молвил юный милиционер, – и тебя скоро допросят, и всех прочих. Специально обученные люди, по всем правилам, под протокол.

– А я бы, на вашем месте, попробовал раскрыть преступление по горячим следам! – не сдавался Полуянов.

– Ладно, все, журналист, – нахмурился лейтенантик. – И, правда, покинь помещение. Иди в свое купе и ожидай.

Дима почувствовал, что несмотря на внешне негативную реакцию, его уговоры пали на благодатную почву. Может, они дадут всходы? Впрочем, редкий гражданский человек может похвастаться, что имеет на милиционеров влияние.

Полуянов вышел из купе убитой. В коридоре вчетвером, с опрокинутыми лицами, стояли все те, кто остался от некогда сплоченной киношной тусовки: Марьяна, Кряжин, Царева, Старообрядцев. Они о чем-то вполголоса между собой разговаривали. Проводница крутилась у титана, явно пытаясь подслушать, о чем толкуют пассажиры. «А ведь кто-то из них пятерых – убийца, – грустно подумал репортер. – Ах, да, еще же есть Ковтун».

– Дима, я сделала кофе! – выкрикнула со своего места проводница.

– Хорошо, спасибо, – машинально откликнулся Полуянов. – Принеси его, пожалуйста, в мое купе.

* * *

Едва Дима отхлебнул принесенного Натальей кофейка, как в его временное обиталище явился лейтенант. Он деловито уселся за стол, достал из нагрудного кармана блокнотик и проговорил:

– Ну, давай, журналист, быстро: что видел, что слышал, что чуял, кого подозреваешь?

Полуянов внутренне улыбнулся: его тактичные уговоры задели-таки служивого!

И, стараясь быть последовательным, кратким и четким в формулировках, он рассказал милиционеру все, что произошло между первым и вторым убийством. Тот, кое-что записав, в конце допроса (или как назвать сей разговор, если уголовное дело еще никто не возбуждал?) проговорил:

– А теперь давай, полезай на верхнюю полку.

– Зачем?!

– Вздремнуть не хочешь?

– Хочу, – удивленно молвил репортер. – Только зачем?

– А я тут внизу собрался с твоими спутниками побалакать.

Наконец, до Полуянова дошло.

– Супер! – восхитился он. – Значит, я там подремлю, послушаю, а потом тебе то, что во сне увижу, расскажу. Так?

– Правильно понимаешь, – одобрил милиционер.

Глава пятая

Ничего опрос свидетелей не дал. Ни-че-го. То ли Денис Евграфов в силу юного возраста и (или) недостатка опыта не сумел их разговорить. А может, актеры и лица, приближенные к их тусовке, оказались умелыми врунами. Но даже Дима, внимательно вслушиваясь в показания (он, правда, лиц не видел, но по словам-то и, главное, по тембру голоса часто заметно, когда человек врет), никого не заподозрил.

Все – и Царева, и Марьяна, и Кряжин, и проводница Наташа – говорили в принципе одно и то же. Не видели, мол, не слышали ничего. Спал (спала), сидела в своем купе. Старообрядцева по поводу убийства Волочковской и допрашивать не стоило. Все время после того, как будущая жертва покинула тамбур, он находился на виду у Димы. Елисея Ковтуна так и не нашли.

Словом, время, проведенное в засаде на верхней полке, Полуянов счел зряшно потерянным. Во всяком случае, для расследования преступлений оно не дало ничего – разве что для понимания психологии подозреваемых. Гости, приходившие в купе, Диму даже и не замечали – только в первый момент, на входе, могли обратить внимание, что наверху кто-то (или что-то) лежит. Однако их взгляды тут же приковывал хорошенький юный милиционерик в форме, сидевший на откидной скамье у стола. И практически сразу лейтенант усаживал очередного киношника на нижнюю полку и начинал опрашивать. Было любопытно, как люди вели себя, оказавшись наедине (как они думали) с представителем закона. Царева держалась уважительно-величественно, Никола Кряжин – слегка развязно, Старообрядцев – спокойно и отчасти подобострастно. Голос Марьяны звучал естественно, однако она не производила впечатления особенно умной персоны, а свое тайное оружие – безудержное, бьющее наповал кокетство – не применяла. Проводница Наташа суетилась, плохо слушала вопросы и отвечала невпопад.

В итоге, когда лейтенант закончил свои беседы и отправился восвояси, журналист вздохнул с облегчением. Изнутри его жгло чувство, что время неумолимо уходит, а он ничего не успевает. Поезд то бодро молотил колесами, то слегка притормаживал, но с каждой минутой, с каждой секундой приближался к Москве. А там уж расследование возьмут в свои руки другие... Первый раз в жизни фортуна дала Диме шанс проявить себя не как журналисту, а в роли сыщика по уголовному делу. Однако он миссию, подаренную ему судьбой, похоже, блистательно проваливал. И времени, чтобы что-то обнаружить, выявить, доказать, у Полуянова оставалось все меньше. И он очень хорошо ощущал, как минуты утекают. Неприятное это чувство жгло его изнутри, язвило.

Однако, несмотря на очевидный цейтнот, Дима все равно отправился в тамбур покурить. Во-первых – просто хотелось (пора вообще-то бросать дурацкую привычку к никотину: мало того, что здоровье гробит, еще и сколько времени драгоценного тратится!). Но, главное, он просто не знал, что ему делать дальше. Чтобы хоть отчасти оправдать свою слабость, журналист захватил с собой блокнот: может, за сигаретой удастся систематизировать впечатления нынешней ночи.

Но доставать блокнот не пришлось. Едва он зашел в тамбур, сразу почуял неладное – отчетливо пахло горелым. Нет, несло не папиросным дымом и не сожженными спичками (если кому-то в вагоне люкс вздумалось вдруг прикуривать не от зажигалки, а от спички). Меж вагонами воняло иной гарью. Запах напомнил ему, как пахнет костер (время от времени Полуянов разводил его на задах своей дачки), если жжешь в нем старые рукописи. Да, ощутимо несло сгоревшей бумагой. Но кому понадобилось сжигать в тамбуре скорого поезда рукописи? В вагоне, где только что произошло два убийства?

Диме сразу показалось, что запах связан с преступлениями (может, и зря). «Не осталось ли от сожженного каких следов?» – спросил он себя. Однако исследование пепельницы ничего не могло дать: она, представляла собой не железный ящичек, притороченный к стене (как в старых поездах), а, по новому вагонному фасону, являлась просто щелью в железной стенке вагона. И внутрь ее не залезть. Можно, конечно, отправиться за помощью к проводнице – у той наверняка имелся ключ, чтобы резервуар с бычками опорожнять. Но кто знает, может, железнодорожница (несмотря на все ее благостные рассказы) и есть убийца?

На всякий случай Дима тщательно осмотрел пол тамбура. Ничего, кроме сигаретного пепла, особенно сгущавшегося близ пепельницы-щели, да пары окурков, которые кто-то из нерях швырнул себе прямо под ноги, не обнаружил.

Дверь, ведущая к сцепке, опять была не заперта. Полуянов распахнул ее, стал внимательно обозревать межвагонное пространство, подсвечивая себе фонариком на телефоне. Внутри все клацало, грохотало, моталось. В щелях видна была стремительно уносящаяся земля, гравий и шпалы, сливающиеся в сплошную серую полосу. И тут Диму ждала удача.

На сцепке белело крохотное пятнышко. Какой-то плоский предмет пристал к грязной железяке. С великой осторожностью журналист, болтаемый во всех плоскостях, нагнулся к нему, присмотрелся.

То был край сгоревшей фотографии. Крохотный. По размерам не больше почтовой марки. Журналист, стараясь, не дай бог, не уронить находку на пути и не оставить своих отпечатков, подхватил фото двумя пальцами за края и поднял.

Вернулся в тамбур, вгляделся в крошечный уцелевший фрагмент. Видимо, то была нижняя центральная часть карточки. Потому что с одной стороны крючок был ограничен ровным белым краем, а с противоположной – зигзагообразной пригоревшей линией, и на обрывке удалось рассмотреть лишь мужские ноги в серых, хорошо выглаженных брюках. И на заднем плане, – кусок пейзажа: часть дерева или куста. Серые брюки, зеленый куст – вот и все. Вся информация.

Дима перевернул обрывок. Оборотная сторона оказалась девственно-белой. Ни подписей, ни пометок.

Фотобумага выглядит довольно старой. Но и оказаться слишком уж древней карточка не может. По одной простой причине: она – цветная. «Когда у нас в России появились первые «мыльницы» и киоски «кодак», а искусство фотографии начало постепенно становиться массовым? Году в девяносто третьем, девяносто четвертом, не раньше... – припомнил журналист. – Впрочем, если карточка принадлежала, допустим, режиссеру или кому-то другому из числа богемы – может, она более ранняя. Сделана где-нибудь за границей...»

Полуянов достал блокнот и аккуратнейшим образом положил обрывок фотографии между страниц. Несмотря на то, что вряд ли на нем кому-то когда-то удастся разглядеть нечто более информативное, нежели тщательно отутюженные брюки, сердце его забилось чаще. Дима не сомневался: обрывок карточки имеет отношение к убийству. И, возможно, именно убийца спешно сжигал фотографию.

Понять бы теперь – почему? Что такого криминального могло быть изображено на старой карточке?

Только теперь журналист, с чувством довольства от неожиданно привалившей удачи, закурил.

Флешбэк-3. Николай (Никола) Кряжин

«Жизнь – как зебра. Черная полоса, белая, черная, белая... Черная, белая... А потом – ж...а».

Так один мой герой говаривал. Мощный мужик, умный. В сериале. Лет десять назад. Я уж и забыл, как его звали. Да и непонятно, хороший он был или плохой. Или, как режиссеры и кинокритики выражаются, положительный или отрицательный. Какой-то он был... как это они любят говорить... Не, не полоцательный... И не отрижительный... Другое слово, на амебу похоже... Во, ам-би-валент-ный... Короче, бандитом я был – но добрым. Девушку спас. Бедным денег давал. Старушке дров наколол. В общем, как героя звали, забылось, а фразочка в мозгах осталась. Тем более что тот персонаж вообще говорил мало. В половине эпизодов занят, а текста в сценарии было учить с гулькин хрен – три страницы. Он в основном там зверское лицо делал. Или, пореже, умилительное. И пару раз – страдающее. (Демонстрирует, довольно смешно, физиономии.)

Мне, вообще, со временем повезло. (Вот она, белая полоса!) Или повезло с собственной фактурой. Короче, фактура моя очень хорошо с нашим временем совпала. Наложилась на него. Оказалась, как говорил наш мастер, востребованной моя психо-физио-логия. А проще говоря – рожа. (Смеется.)

Ведь роли, после того, как я немногословного Робин Гуда сыграл, пошли косяком: то бандиты, то менты. Причем бандюганы, в основном, не чистые злодеи, а такие... с добрыми струями... И менты тоже – с этой... с харизмой и конкретные. Не как в кино «Петровка, 38» были, а такие, что и попрессовать подозреваемого могут, и начальнику в глаз засветить, и улики невиновному подбросить.

Я уж сам иногда путался, кого играю сейчас – мента или бандита. А может, мента, который вот-вот бандитом станет? Или я – авторитет, который на самом деле чекист под прикрытием?.. Да они, по-моему, и в жизни сами не всегда понимают, кто они есть на самом деле... (Смеется.)

Короче, стал я, если честно, даже бояться: заштампуюсь. Будут мне режиссеры-продюсеры теперь до конца жизни одних крутых давать играть. Мне и мастер мой – умнейший был человек, и добрейший, и бескорыстнейший – мир праху его, пусть земля ему будет пухом – в ту пору так сказал, (размашисто крестится). Мы тогда с ним как раз в ресторане мосфильмовском столкнулись, он на «Мосфильме» чего-то тоже халтурил, мультик, что ли, озвучивал. «Смотри, – грит, – Никола! Берегись! Одно и то ж играешь! И главная беда не то, что заштампуешься, а что у тебя не сорок три штампа получится, как у великого Гриценко, а три! Молод ты еще: одно и то же из года в год играть!»

Но и тут повезло. Мне Лихачев – в ножки бы ему упал, по гроб жизни не забуду! – вдруг роль монаха православного предложил. Вот молодец-то, а?.. Прикинь, Дим, во мне, протокольной роже, – монаха увидел! Ну, глаз-алмаз! Ох, я и мандражил перед той ролью... В Оптину Пустынь в паломничество ездил, у самого митрополита благословение просил! Сценарий сразу заучил... И пока снимали – а снимали долго, шесть месяцев – я не то, что прям как монах жил, но как очень верующий. Из книжек одно только Евангелие читал и Молитвослов. На премьерах да на тусовках в то время не бывал, и даже в рестораны не ходил, все посты держал и причащался дважды в месяц. Потому, наверное, Господь мне помог и тот монах у меня получился...

А потом – опять не иначе мои молитвы роль сыграли! – возник режиссер Чуйко и предложил мне сыграть... ну, ты помнишь, кого... Да, правильно, Базарова. В своем восьмисерийнике. И без проб меня взял, тут же утвердил – чудо, правда? Да и не только чудо, что Базаров, что главная роль, а еще в том, с кем мне играть довелось. Не каждому так повезет, да еще на одном фильме – и Басилашвили, и Ахеджакова, и Ильин... Великие старики! Да и Волочковская, чего уж там говорить, хоть и стерва порядочная, проститутка, а актриса милостью Божьей...

Поэтому теперь я не то чтобы считаю, что передышку заслужил, – просто я благодаря монаху Даниилу и Базарову как бы от прошлых ролей своих отошел, очистился. Теперь снова можно в «стрелялке» сыграть. Тем более есть тут что играть. Характер ведь интересный у меня получается, правда? И я в него, по-моему, проник (голос на мгновение становится тревожным). Как ты думаешь?

Говоришь, я тебе только про одни свои белые полосы рассказываю, а о темных – ни-ни? Как не было их? Были, да еще какие! Просто зачем черноту вспоминать. Чернота – она и есть чернота... Все у меня в жизни было...

Начнем с того, где я родился. И когда. Про город Каменец-на-Урале слышал? Вот именно, никто его не знает, потому что ничего там интересного нет. Один металлургический завод и три оборонных. И никакого даже памятника приличного нет – кроме дяди лысого в кепке. У нас знаешь какая традиция была? Куда молодожены в день свадьбы ездили? Покататься же надо, все ж куда-то ездят... Вот и ездили к дорожному столбу, откуда город начинается. Ну знаешь, на трассе, по дороге на Е-бург, стоит такой гаишный знак, черное на белом: «КАМЕНЕЦ». Ему свадьбы и поклонялись. Приедут, выпьют шампанского и водчонки из пластиковых стаканчиков, бутылки о железные столбы, которые знак держат, побьют – это уж обязательно, бутылки о столбы бить – и в ресторан. Я еще мальцом был, меня на чью-то свадьбу родители взяли, и я тогда твердо решил: не женюсь никогда. А если уж, в крайнем случае, женюсь, то не здесь, не в Каменце, без битья бутылок... И, как видишь, слово свое держу: женат был дважды, а в Каменец бутылки бить не ездил... (Смеется.)

Короче, мне опять же со временем повезло. В кавычках, конечно. Я ведь единственный из всего выпуска в Москву поступать поехал. Еще трое – в Е-кат, а один – в Оренбург. А я к тому же в артисты пойти решил. Надо мной – за глаза, конечно, – смеялись. Пальцем у виска крутили за спиной: дескать, малохольный.

Ну в открытую-то никто ничего говорил – боялись. У нас на Урале народ простой: чуть что не так – сразу в глаз. А я уже тогда крепким был. Засветил бы так, мало б не показалось. Кому угодно, кроме женщин. Директриса наша выступила, да еще на выпускном, когда диплом мне вручала, сказала: «Ты, Кузовков, всегда был клоуном, поэтому тебе в артисты прямая дорога». Выдра стриженая... Да простил я ее!

Кузовков – моя родовая фамилия. Настоящая. Николай Кузовков. Но я сразу понял, что с такой фамилией артиста, да с моей фактурой, не бывает. И взял себе псевдоним. Никола Кряжин – другое дело.

В общем, я так думаю: то, что я все-таки в Москву тогда поперся да поступил, – меня спасло. Я ведь год назад на родине-то был, когда маманю свою в Белокаменную перетаскивал. И с парнями поговорил. Из нашего выпуска, девяносто третьего года, едва половина в живых осталась. Двое по пьянке умерли, один – от наркотиков, двое – в автокатастрофе погибли, один при пожаре угорел... Ну, последние трое тоже, наверное, по пьянке... Еще один повесился, двое – от несчастного случая на производстве откинулись. А шестеро – сидят. Кто по хулиганке, а кто и за убийство.

Получается, спасли меня Москва златоглавая да еще раньше, в детстве, двое людей. Была у нас, во-первых, в Каменце секция по боксу. И вел ее Осипов – Валерий Валерьянович, чемпион СССР. Не слыхал? Он у нас, пацанов, в большом авторитете был. И то, что я сызмальства клея не нюхал, алкоголя не пил – за то ему спасибо. В секции ведь как было заведено: кого застукали с сигаретой или бутылкой или, там, хотя бы с запашком табака или вина (или хотя бы даже родители пожаловались), то – пожалте бриться! – надевай перчатки и на ринг. А против тебя сам Валерий Валерьяныч выходит. И давай тебя мутузить... Главное, не больно он бил, а как-то обидно. Будто издевался. Все вокруг глядят – и ржут над тобой... Я один раз, в седьмом классе, с пацанами портвешка с «примой» принял – им ничего, а меня поймали. Одного раунда с Осиповым мне надо-олго хватило...

А второй человек был – тоже чудак, или скорее по-шукшински – чудик. Иван Степаныч Аверин у нас детский театр при Дворце культуры организовал. «Глобус» назывался. Каково? Вот замах, а? Именем шекспировского театра школьную самодеятельность назвать!

И ставил он в основном, между прочим, пьесы Шекспира. Поэтому моя самая первая в жизни роль – в «Ромео и Джульетте». Я – двенадцать лет мне было – Меркуцио играл. Представляешь? Ну, сначала-то я третьим стражником был, а потом случай: Меркуцио наш (как раз тот, что потом при пожаре угорел) руку сломал. И тут выяснилось, что я все его реплики знаю. И фехтовать у меня получилось – сказалась боксерская школа. Осипов меня и ввел на Меркуцио. А что оставалось? До премьеры – неделя.

Вот тогда я как раз лицедейством и заболел. Конечно, перед спектаклем трясло, у меня даже чуть медвежья болезнь не случилась, но когда вышел из-за кулис – песня! Совсем не чувствовал себя на сцене неловко или там скованно. Наоборот, я как в эйфории был. Просто летал! Не играл – жил! И почти сразу заметил, с четвертой-пятой реплики: а в зале-то меня слушают. Так, как меня, ни Ромео не слушают, ни Джульетту, ни даже кормилицу-хохмачку, а как я реплику подаю, прям тишина наступает... Я как будто зал, это стоглавое чудовище с тысячью глаз, с ладони кормлю... Собой – кормлю, ты меня понимаешь?

Короче, про себя, и про актерство, и про успех я сразу все понял. С первого раза. И как хлопали мне. Думаешь, двенадцатилетний мальчишка не заметил? Все я заметил! Больше, дольше и громче хлопали, чем тем, кто заглавные роли исполнил. И даже кто-то из взрослых «браво!» мне кричал. Причем не мои родители – их на премьере не было. Отца вообще не было, он уж третий год как в Тюменскую область, типа, на заработки уехал (а потом там другую семью завел), а маманя как раз в день премьеры напилась, да так, что до ДК даже дойти не смогла...

Вот, а ты спрашиваешь, где черные полосы? А они у меня туточки, рядом. За белыми не просто следом идут, а с ними перемешаны. С одной стороны – радость божественная, неземная, когда весь зал тебе аплодирует, а с другой – обида ужасная, потому что ищешь, ищешь глазами, где там в зале моя маманя радуется? А ее-то и нет...

А на будущий год я уже «Гамлета» играл. Можешь себе представить, тринадцатилетний парень! Мало что понимал, но что Аверин мне сумел объяснить, то и играл.

Как я во ВГИК поступил – отдельная песня. Во-первых, опять повезло. Говорят, в тот год, в девяносто третий, блатные туда не особо перли. Решили, что кино в России капец, накрылось оно окончательно и навсегда медным тазом. А раз так – значит, какой смысл своих отпрысков в заведомо бесперспективную отрасль посылать. Но все равно конкурс был сумасшедший. А какая разница, сколько конкретно: сто или двести человек на место? Все равно много! И я, как поступил, – ох, какой же я тогда был счастливый! Вторая моя, после премьеры «Ромео и Джульетты», радость...

Так вот, поступив, я списки-то внимательно посмотрел. Глядь, а там половина фамилий знакомая. Дети кинематографистов и других работников литературы и искусства. А потом, когда учиться стали, понял, что на самом деле не половина, гораздо больше. Просто я такой темный был, что вторую половину тогда еще по фамилиям не знал. Каким чудом меня приняли – ума не приложу. Наверное, мастера нашего еще на первом туре сразил, когда захотел монолог короля Лира читать – до меня, по-моему, среди абитуриентов таких сумасшедших не было. И ведь прочитал! И комиссия – вся! – не шушукалась, бумажками не шелестела, а слушала меня, слушала внимательно...

Но когда эйфория улеглась, надо было как-то учиться, и жить, и выживать в Москве. Мать-то моя мне ни копейки не высылала, ей бы самой в Каменце было ноги не протянуть. Вот тогда я точно думал: наступила ж...а. Я ведь, бывало, по неделям нормально не ел – в сессию особенно, когда нет времени на подработки. Грыз сухари черные и кипяченую воду пил. И все. Ну, еще иногда моршанскую «приму» смолил, когда совсем подсасывало... В итоге, пока на третьем курсе свою первую роль в сериале не получил, я в столице буквально нигде не был. В метро ни разу не ездил. До Красной площади только один раз дошел пешком. А вот мне в одном из самых первых российских сериалов роль дали – ту самую, где анекдот про зебру. Кстати, в сценарии его не было, я сам придумал рассказать, и эпизод остался, а теперь только его многие и помнят. Тогда мне мой гонорар – сто «гринов» за съемочный день – казался фантастическим, огромным. Я себя олигархом настоящим ощущал!

Но меня другая задница подстерегала. То есть не совсем задница, а темная полоса. Деньги появились – и сразу вокруг меня друзья возникли, девчонки... И – водка. И другие напитки, типа портвейна по тридцать шесть рублей бутылка. А у меня привычки пить с детства не было (спасибо боксеру Валерьянычу!). Поэтому мне пить понравилось, а напиваться я стал допьяна – совсем тормоза не держали. А главное дело, в какой-то момент я переставал помнить. То есть тело еще живое, двигается, говорит, руками машет, но я его не контролирую. И утром ни фига не помню, что творил. Еще я, как выпью, агрессивный становлюсь. И очень ревнивый.

Через это однажды, еще в общаге, подзалетел. Я тогда встречался с девушкой Ксюшей. Первая моя в Москве любовь. Очень я ее любил. Эффектная дивчина, хохлушка из Краснодара. Она потом, после кризиса девяносто восьмого, замуж вышла за француза и из страны с ним свалила.

Так вот, была у нас пьянка. Человек десять – я, и Ксюша, и другие парни и девчонки с курса. А среди гостей был хлыщ московский, мажор, весь упакованный, Андреем звали. И я Ксюшу к тому Андрею приревновал. Наверное, она дала мне повод: может, танцевала с ним слишком близко, а может, и целовалась, обжималась в углу. Так у меня ума, блин, спьяну хватило, чтобы отправить обоих в нокаут. И его, и ее. Удар-то у меня хорошо поставленный... Но о том, что было, мне рассказали только утром. Когда я проспался. Сам не помнил ни-че-го.

Поднялся скандал. Ксюша еще ладно, у нее я прощенье вымолил. Розы корзинами таскал. На коленях стоял. Она баба из простой семьи, где считают: бьет – значит, любит. Правда, простить-то она меня простила, но любовь у нас с ней сошла на нет.

А Андрюха, москвич с режиссерского, говнистый оказался. Пошел жаловаться, в травмпункте ему справку дали, что гематома на щеке, сотрясение мозга. В милицию, сволочь, хотел идти. Но дошел только до деканата. Кричал, что меня посадит...

В тот раз меня мой мастер спас. Очень за меня хлопотал и перед деканом, и перед ректором. А меня вызвал и сказал: «Я тебя, Никола-Мозги-Набекрень, отмажу. Но только если ты: а) у Андрея прощенье вымолишь, прилюдно, при всем курсе, и б) пойдешь и закодируешься от пьянства как минимум на три года и мне справку принесешь». При ином раскладе сам добьюсь, чтоб тебя отчислили, – и ты свалишь у меня из Москвы навсегда, звезда наша недоделанная».

Что оставалось? Перед Андрюхой я прощения прилюдно просил, с глубоко покаянным видом, со слезами на глазах. (Усмехается.) И закодировался, и справку мастеру принес... В итоге мне дали выговорешник с предупреждением об отчислении и из общаги выселили, пришлось комнатуху в Балашихе снимать.

Три года я не пил. Еще в трех сериалах снялся. Женился. Дочка у меня родилась. Да только уж очень я сладко мечтал о том, как развяжу... И ровно через три года, как закодировался, день в день, выпил. Тот мой залет долго продолжался. И опять финал-апофигей случился: Ирину, женушку свою, по пьяной лавке побил.

Снова я свою женщину приревновал. Да было б к кому! К слесарю-соседу, с которым вместе квасили. Опять показалось мне черт-те что: что она с ним целуется. И такая ярость поднялась... Вот ярость я свою наутро помню, а что творил – нет. Короче, как мне рассказали, я и слесарюгу того отметелил, и ее.

Слесарюге хоть бы что, он наутро, по-моему, тоже забыл, откуда у него синяки на роже взялись. А вот ласточку мою в больницу увезли. Я с полуторагодовалой дочкой на руках крутился, – малышку обихаживал, Ирине паровые котлетки в больницу возил, в ногах у нее валялся, чтоб простила. Она условие поставила: чтоб я опять закодировался.

И я согласился. Только она все равно ко мне не вернулась. Подружки ее накрутили, москвички, да мамаша ее... Короче, выписалась она из больницы, вещички собрала, дочурку взяла – и к мамочке своей уехала. Я раз к ней примчался – выгнала, два – выгнала... Ну, думаю, и хрен с тобой. А тут мне как раз новую роль предложили, в большом кино, экспедиция на три месяца... Короче, я тогда в Тарусу уехал и там с Яной познакомился. Ты ее, журналист, должен знать, она актриса, сценический псевдоним – Светлова. Знаешь? По паспорту-то Фофанова, только, сам понимаешь, с такой фамилией в кино делать нечего.

У нас уже на съемках с ней закрутилось – любовь сумасшедшая! А аккурат через девять месяцев после нашего первого свидания она мне двойню родила, мальчика и девочку. Представляешь, Димка, как бывает? В общем, переехала ко мне в Балашиху, потом мы квартиру побольше сняли, «двушку», уже в Москве, на Ореховом бульваре... Жили с ней душа в душу. Она ведь тоже, как и я, девчонка из провинции. С Таханроха, как она говорила, свой южный акцент специально выпячивая. Поэтому четко знала – как все мы, провинциалы, кто за Москву зацепился, – чего она в жизни хочет и чего ей от жизни надо. На диване, как говорится, не лежала ни секунды. Даже ни в какой декрет не уходила. Когда беременной ходила и когда рожала, съемки только на два месяца прервала.

Она, между прочим, и за меня взялась. В ней столько энергии было! Я от Яны не скрывал, что закодированный. А как иначе человеку объяснишь, почему я, например, дома одеколона не держу, и даже духи женские ей перевозить ко мне запрещаю? Конечно, с одной стороны, Янке нравилось, что я в завязке, но она говорила, что кодироваться – неправильно и даже вредно. Дескать, выпить-то ты все равно хочешь, а не можешь, поэтому и злой такой бываешь, прямо невменяемый. Злость и страсть до водки копится, копится, а потом, когда кодировка кончается, ты как с цепи срываешься. К тому же, говорила Яночка, когда русский человек совсем-совсем не пьет, это выглядит подозрительно. Все вокруг сразу понимают: он или очень уж больной, или запойный алкоголик. Потому, убеждала, у меня и друзей мало, что выпить вместе нельзя, а друзья, особенно среди режиссеров, для киношника – главное дело. Короче, надо научиться пить – умеренно. Как она, к примеру: всегда готова компанию поддержать, но никогда прямой не бывает.

В общем, нашла мне Янка врача, сама, из своих денег (у меня как раз тогда простой был) мои визиты к нему оплачивала. Стал тот со мной беседы беседовать – и тут как раз срок моей кодировки к концу подошел. А новый врач мне пить разрешил, но никаких крепких напитков – водки там, коньяка. Только кружку пива в день можно или стакан сухого вина. Даже сухого лучше, чем пиво. Это, сказал мозгоправ, для вас, как для актера, и на имидж работать будет. На всех приемах, на тусовках, и в интервью говорите: я пью только бордо, предпочтительно девяносто шестого года... Что, и ты, Димон, от меня такое слышал? (Лукаво смеется.) А, в интервью моем читал...

Дальше у меня опять светлая полоса пошла. Зажили мы я Янкой еще лучше. И я, и она много снимались, детей на лето к тещеньке в Таганрог отправляли, а с осени по весну с ними няня сидела. Мы даже на квартиру сумели накопить, купили «трешку» в новом доме близ Речного вокзала, и каждый по машине заимел. Пить умеренно мне удавалось, хотя, честно скажу, каждый раз после бокала я с трудом, зубы стиснув, удерживался от того, чтобы дальше не полететь...

Но белые полосы что на зебре, что в жизни, рано или поздно кончаются. Янке главную роль предложили в сериале, высокобюджетном. Режиссер известный, Соколовский... Поехала она в экспедицию, на два месяца, в Рязанскую губернию. Оттуда до столицы всего двести километров, только вот она ни разу домой не выбралась. А когда вернулась (глубоко вздыхает) – была совсем чужая. Я ее, разумеется, в койку потащил и сразу почувствовал: что-то не так. Неживая Янка, о другом чем-то (или о ком-то) думает... А потом, прям в постели, говорит (в его глазах набухают слезы): «У нас с тобой это был последний раз». Почему, спрашиваю. Отвечает «Я ухожу от тебя». – «Уходишь?! К кому?!» – «К Соколовскому». Я ей: «Подожди, ну, было у тебя что-то на стороне, с кем не бывает? Считай, я тебя простил. Зачем же уходить-то сразу? А детки наши, что ж, без отца останутся? Или без матери?»

Но она, вся в истерике, в рыданиях, начала мне песни петь, про любовь свою сумасшедшую, неземную, взяла детей и – свалила. Мне, говорит, от тебя ничего не надо, у режиссера и квартира в центре есть, и две дачи имеются, я на жилплощадь не претендую, могу расписку написать, только платья свои возьму и мелочи всякие. Ну и машину.

Короче, ушла она. Но я даже тогда не запил! Я по-прежнему, как Янка учила, контролировал питие. И надеялся, что она ко мне все равно вернется. Я ей год сроку дал. И за это время, вот тебе святой истинный крест (размашисто крестится), ни с кем ничегошеньки у меня не было. И не пил. Тут как раз меня на роль монаха утвердили, поэтому кстати пришлось. Я каждый день Господу молился, чтобы Янка вернулась. Молебны заказывал. Свечки ставил. И Ксении Петербуржской, и Матроне, и Богоматери. Очень я Янку любил, гадину... (Глубоко вздыхает, смаргивает слезы.)

А почему надеялся я? Знаешь, Дим, помнил просто... Мне врач мой, мозгоправ, как раз рассказывал: страсть, мол, длится аккурат семь месяцев. А потом, дескать, огонь, когда из койки днями не вылезаешь, притухает, сменяется или любовью с нежностью (как у нас с Янкой было – по крайней мере, с моей стороны), или парочка начинает враждовать друг с другом. Вот я и надеялся, что с режиссером они разойдутся. Но я встречался с ней – ну, когда детей брал к себе на выходные – а она по-прежнему говорит и дышит ровно, смотрит на меня холодно... Год прошел, я и не выдержал, опять сорвался...

* * *

Дима прикрыл блокнот.

Интервью с Кряжиным, которое он делал в Питере, журналист на диктофон не писал. Зачем – если успевал своей скорописью не только занести в блокнот наиболее интересное, но еще и собственные ремарки сделать. А потом, сразу после беседы, пока не забылось, дозаписал прослушанное, пометил на полях главное.

Все равно потом он собирался текст у Николы утверждать, подписывать. Дима, в отличие от многих своих коллег – тех, что без комплексов, кто добывал для желтых страниц информацию любым путем, – никогда не хамил и всякую беседу со звездой (и даже со звездочкой и звездюлиной) перед публикацией контрагенту показывал. Интервью с актером выстраивалось интересное, и журналист даже рассчитывал убедить потом Кряжина оставить в тексте историю и его браков, и пьяных «залетов»... Публичные люди (или, как нынче полюбили говорить, «медийные персонажи») стали понимать, что для толпы ворошить грязное белье – самое интересное. Словом, «он подл, как мы, мелок, как мы» (слова Пушкина). Правда, Александр Сергеевич еще добавил: «Нет, не так, как вы, – иначе!» В любом случае Кряжин – совсем не деревянный. Да, особым интеллектом не блещет, не Спиноза, не Ларс фон Триер, но человек интересный. Короче, интервью выходило смачным.

Полуянов – вот дурачок! – как открыл в тамбуре блокнот, чтобы поместить между его страниц найденный обгорелый кусочек фото, так и незаметно для себя зачитался. Но сейчас ведь не до жизненных перипетий актера! Диму интересовало совсем другое: а мог ли Кряжин – такой, каким он раскрылся перед журналистом в беседе, – совершить двойное убийство? Способен он зарезать сначала режиссера, а потом актрису? О своей ревности, переходящей в патологию, актер говорил. И о том, что он, как выпьет, перестает себя контролировать – тоже. Однако оба теперешних убийства содеяны не в припадке безумия, не пьяным вдупель человеком. И то, и другое преступление совершил умный, хитрый, жестокий преступник. Путающий следы. Подбрасывающий улики.

Актер, безусловно, представал в интервью очень себе на уме, хитрющим – особенно, если вспоминать не помеченное, но врезавшееся в память: в глазах Николая порой плясали чертики, словно говорившие: «Ну, совсем уж всего про себя я тебе, журналист, не скажу...» Но жесток ли он? Способен ли пролить кровь, коварно зарезать двоих?

Полуянов бегло пробежал еще несколько страниц. Вот Кряжин рассказывает, как его вытащила из очередного запоя новая женщина, известная сценаристка Фекла Софийская: «Она хоть на пятнадцать лет меня старше была, и у нее тело уже дряблое, все равно я ее хотел, и она меня в любую минуту могла соблазнить... Вообще я понял, что мне по жизни нужна женщина типа няньки или мамки. Только где их взять, таких?»

Тут они с Полуяновым слегка поспорили, что «мамок» на Руси – пруд пруди: и накормят, и опохмелят, и спать уложат, лишь бы только рядом с нею мужчина был. Кряжин на это сказал: «А ведь, с другой стороны, хочется, чтобы юная была, неопытная, чтобы в рот тебе, когда говоришь, заглядывала...»

И тогда журналист подумал о Марьяне. Он ведь сам тоже жил с пестовавшей его тихоней-Надей. Но соблазнительную красотку-старлетку – вожделел.

Стой, хватит о себе, сейчас другое важно. Что там еще есть интересного в интервью?..

Ага, нашел, наконец, про Волочковскую...

«Ольгу, стерву, я любил. Никого я так, как ее, не любил. Сука, проститутка, кошка драная, предательница! Как она могла? Нагло, в один момент!.. И, главное, не скрывала: ушла к нему из-за роли. Из-за того, что тот режиссер, богатый, влиятельный... Значит, со мной она только примерялась к другим? Время проводила, чтоб хоть чем-то заполнить? Подвернулся Кряжин – ну пусть будет Кряжин... А я ей не всякий! Мной нельзя время заполнять! Я звезда, внекатегорийный артист! Она что, забыла?»

Полуянов вспомнил, что последние слова актер выкрикнул в голос и с такой силой ударил обоими кулаками по столу, что тот затрещал. Грохот слегка отрезвил артиста, и он заговорил тише, но с нескрываемой злобой в голосе, слегка выпятив вперед массивную нижнюю челюсть, как любили делать его ранние герои: сериальные бандиты и менты.

Дима сейчас – стоя в утреннем тамбуре «Северного экспресса» – дошел до этого места в своем блокноте и понял: вот оно!

«Ты знаешь, Димон, мне иногда хочется – ну очень хочется! – убить ее. И его тоже. Меня такая ненависть к ним обоим распирает – кажется, я аж взорвусь однажды! Гадина, как же она посмела так со мной поступить! Ведь договаривались: сниматься будем вместе, жить – вместе... Я только ради нее на лабуду подписался... Ой, прости, Дим, не обижайся, забыл, что ты – автор...»

Дальше шли извинения, излияния любви и уважения к журналисту, а потом снова вариации на тему, какая ж она сволочь, Волочковская...

* * *

Полуянов захлопнул блокнот.

С одним не поспоришь: от почти одновременной смерти режиссера и актрисы вряд ли кто-то может получить материальную выгоду. И они, эти два убийства, очень похожи на месть отвергнутого любовника. Неужели Кряжин, эмоциональный, ранимый, несмотря на свои внушительные кулаки и устрашающую внешность, не удержался? Не может быть... А с другой стороны, кто мог убить и почему, если не он? У него и возможность, и мотив имеется. То есть в наличии два основных фактора (как учат учебники криминалистики), заставляющих подозревать в преступлении...

Тут в тамбур вошел седовласый Старообрядцев. Усмехнулся – но не зло, чего можно было ожидать после их с Димой стычки часом ранее, а скорее добродушно. Пробормотал:

– А, вы опять здесь...

Закурил тоненькую и «суперлегкую» сигаретку.

Тут Дима переключился, выбросил на время из головы Кряжина с его вероятными мотивами. Обратился мысленно к клочку почти сгоревшей фотографии, только что найденному в переходном отсеке, и ему пришла в голову одна идейка. «Старообрядцев, – подумал журналист, – явно не виновен в одном из преступлений: убийстве актрисы. Он все время, когда можно было с ней покончить, провел рядом со мной или в своем купе. Поэтому я, пожалуй, могу взять его в конфиденты».

И Полуянов с величайшей осторожностью, держа за ребра, вытащил из блокнота клочок, оставшийся от фото, продемонстрировал его оператору. Старик прищурился и потянулся взять обрывок, но Дима отвел руку в сторону, бросил:

– Осторожно, Аркадий Петрович, там могут быть отпечатки пальцев!

– Охо-хо-хо, следствие ведут колобки… – насмешливо проговорил Старообрядцев.

Потом вытащил из заднего кармана своих тренировочных штанов щегольский очечник, нацепил на кончик носа пижонские очки и забормотал:

– Поднесите поближе! Нет, дальше, еще дальше... Верните назад! Стоп!

Дима с неудовольствием подумал, что главный оператор в любви к приказаниям мог бы дать сто очков вперед покойному режиссеру-постановщику. Но огрызаться не стал, понимал, что Аркадий Петрович ему нужен.

– И что же это такое, позвольте узнать? – осведомился Старообрядцев.

– Как видите, клочок фото. Я нашел его в проходе между тамбурами. А в тамбуре в тот момент здорово пахло сожженной бумагой. Предполагаю, что кто-то (возможно, убийца) решил избавиться от улики и срочно сжег ее. Он держал фото за этот краешек, обжегся и клочок уронил. А потом, наверное, подумал, что он улетел вместе с пеплом, и не стал искать. Наверное, очень спешил.

Слушая Полуянова, оператор напряженно всматривался в обрывок, потом проговорил:

– А что вы от меня-то хотите?

– Возможно, вы узнаете фото, – пояснил Дима, отчасти чувствуя себя идиотом.

– Да что тут можно узнать? – насмешливо хрюкнул Аркадий Петрович. – Ноги чьи-то? Вы меня просите их опознать?

– А почему нет?

– Н-да, беда, коль пироги возьмется печь сапожник...

– Печи#, – ласково поправил журналист.

– Что-о? – надменно переспросил оператор.

Дима кротко пояснил:

– У Крылова в басне «Щука и Кот» говорится: «Беда, коль пироги начнет печи# сапожник...» «Начyет печи#», а не «возьмется печь».

– Вот именно! – ее растерялся Старообрядцев. – Вы разбираетесь в баснях-побасенках, строчите их в свои газетки – ну и продолжайте в том же духе. А расследование убийств оставьте, ради бога, профессионалам.

– Так профессионалов же нет! Вон, даже милиционеры дрыхнуть пошли.

– Ничего, приедем в Москву, там специально обученные люди разберутся. Следователи, прокуроры, опера... А вы тут только улики затаптываете...

– Вам охота в Москве на допросы ходить? – усмехнулся Полуянов.

Оператор не отвечал. Переключил свое внимание на кусочек фото и стал в него всматриваться, скомандовал:

– Чуть дальше от меня! Стоп! – А потом вдруг воскликнул: – Да это ж Вадика брюки! Да, по-моему, Вадика... Он ведь тогда гордился ими. «Мои пасхальные штаны» называл...

– Вадика – значит, Прокопенко?

– Ну да.

– Вы уверены?

– Слушайте, молодой человек! Вы что, издеваетесь? Как я могу по клочку бумажки опознать чьи-то штаны со стопроцентной уверенностью? Кому рассказать – засмеют! Вас – прежде всего.

Дима оставил без внимания выпад оператора. Его подобными булавочными уколами не пронять. Жизнь в России и профессия нарастили ему необходимый слой толстой кожи. На него и с кулаками, и с ножом бросались, и под дулом пистолета Полуянов стоял не раз, и от автоматных очередей улепетывал. Не заденет его ворчание старичка.

Журналист лишь задумчиво протянул:

– Интересно, кому сейчас могла помешать фотография Вадима Дмитриевича?

А Старообрядцева, кажется, пробило на воспоминания:

– Да, точно, Вадика брючата. Он тогда их в Локарно купил... Мы с ним вместе ездили на фестиваль... По-моему, в восемьдесят девятом... или в восемьдесят восьмом... Он на костюм этот льняной, от «Хьюго Босс», почти все свои командировочные просадил. Над ним тогда еще все в делегации смеялись: мог бы пар пять джинсов купить или дубленку, так нет – летний льняной костюм... А Вадик нам отвечал: «Что б вы понимали в шмотках, троглодиты!» И вы знаете, молодой человек, – расчувствовавшийся Аркадий Петрович вдруг смахнул согнутым пальцем внезапно набежавшую слезу, – жизнь показала его правоту... Он ведь те штаны, наверное, лет десять носил, им сносу не было, и вид имели очень даже презентабельный. Что вы хотите, «Босс»! Остальной народ в стране эту марку гора-аздо позже оценил...

Дима же попытался вернуть разговор в нужное ему русло и повторил:

– Все-таки я не понимаю, кому сейчас в срочном порядке потребовалось уничтожать фото Прокопенко?

– Может, тут дело не в нем, а в том, кто был изображен с ним рядом? – весьма прозорливо заметил оператор.

– Фотография давняя, – молвил репортер, – наверное, середины девяностых годов. Возможно, там проводница наша была изображена?

Дима понял, что проговорился, выдал, так сказать, тайну следствия, лишь когда Старообрядцев удивился:

– А она-то здесь при чем?

Сказавши «а», следовало говорить и «б». Да и седовласый оператор тогда начнет ему доверять еще больше. Поэтому Дима пересказал краткими штрихами историю, что поведала ему железнодорожница.

– Вот как... – задумчиво протянул Аркадий Петрович. – Да, Вадик всегда был ловеласом. То-то я смотрю: мне личность проводницы вроде бы знакома... Но как же она постарела! Хотя, наверное, не меньше меня. А хотите я вам, услуга за услугу, расскажу про Елисея нашего, Ковтуна?

Старообрядцев достал еще одну сигаретку «Суперслим».

– Естественно, хочу.

– Вы знаете, что он – наркоман?

– Вот как? Честно говоря, я по нему не заметил.

– И тем не менее.

– А вы откуда знаете?

– Молодой человек, – с высокомерным оттенком заметил оператор, – пора бы вам уже понять, что кино – как коммуналка. Все про всех знают все.

– Знают-то знают, а вычислить, кто убийца, не могут, – буркнул, словно про себя, журналист. – Ладно, давайте рассказывайте.

И Аркадий Петрович описал ему, в общих чертах, историю жизни линейного продюсера. Потом добавил:

– Папаня Ковтуна поручил Вадику Прокопенко в буквальном смысле надзирать за сынулей. Прямо-таки выступить в роли няньки. А Елисей в Питере сорвался. Опять подсел на, как вы, молодые, говорите, герыч. Мало того: Прокопенко гостиничный номер наркоши обыскал и обнаружил там наркотик. Много наркотика. Граммов не меньше двухсот. Естественно, Вадик сие дьявольское зелье изъял. При себе держал. Советовался еще с товарищами, как ему поступить: то ли Ковтуну-старшему конфискат отдать, то ли сразу в милицию. Боялся, что его на вокзале в Ленинграде засекут: собачка какая-нибудь ученая его вещички обнюхает, и пиши пропало: хранение наркотика в особо крупных размерах. Но в конце концов решился все-таки везти героин в Белокаменную. А то неудобно перед папашей: тот все-таки ему на фильм денег дал, да и лично, на карман, подсыпал... В милицию после такого не побежишь.

– А вы-то откуда это знаете? – искренне удивился новоявленный сыщик. – Прокопенко вам рассказать не мог. У вас, по-моему, с ним контры?

– Молодой человек, повторяю вам еще раз: кино – большая коммуналка.

– И все-таки: кто рассказал?

– Не важно.

– Ладно, не хотите говорить – не надо.

«И я тебе тоже не скажу, – подумал Дима, – что я понял, зачем Ковтун просил проводницу открыть купе убиенного Прокопенко: хотел свой порошок выручить. Что ж, обратиться в такой ситуации к железнодорожнице – поступок, достойный наркомана... А еще, кажется, становится ясно, какого рода разговор линейного продюсера подслушала Царева. Вероятней всего, Елисей говорил со своим дилером. Тот, видимо, поручал ему в Питер посылочку доставить, а Ковтун не справился. Было от чего последнему запаниковать – да и начать убивать тоже...»

На вслух журналист произнес:

– Если наркоман режиссера убил, почему ж он тогда порошок свой у того не забрал?

– Откуда вы знаете, что НЕ забрал? Вы что, после убийства в вещах Вадика рылись? Героин у него видели?

– Да нет...

– Так, может, наркоман свое зелье после убийства успел стащить, а?

Репортер пожал плечами и перевел разговор на другую тему.

– Знаете, – молвил он, – у меня идея одна появилась... Но мне нужен помощник. Придете на помощь следствию?

– Тоже мне, следствие! – фыркнул Аркадий Петрович. – Привал дилетантов.

– Значит, не поможете?

– Говорите, что вы хотите сделать, а я посмотрю.

Глава шестая

Флешбэк-4. Аркадий Петрович Старообрядцев

Мы знакомы с ним... Да что там говорить! Практически всю нашу жизнь знакомы. Впервые судьба нас с Прокопенко свела в одна тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Получается, больше тридцати лет назад. Он тогда говорил о себе словами Маяковского: «Мир огромив мощью голоса, иду – красивый, двадцатидвухлетний». А мне Вадик виделся тогда, простите, сосунком. Тем более, что ему двадцати двух-то даже и не было. Дьявольски красивый мальчик с румянцем во всю щеку, с наивными, широко раззявленными глазками и юношескими редкими мягкими волосиками на месте усов, которые он постоянно пытался теребить и подкручивать. Конечно, самомнение у него было высочайшее. Он ни секунды не сомневался, что заткнет за пояс и Вайду, и Куросаву, и Бергмана. Не говоря уж о Тарковском.

Однако, что там говорить, основания высоко ставить собственную юную персону у Вадика имелись. Не всякий даже бесспорный талант поступит на режиссерский факультет ВГИКа сразу после школы, с первой же попытки. От армии он отмазался, хоть это тогда не было еще в нашем отечестве широко принято, – талантливо просимулировал какую-то смертельную болезнь и был комиссован вчистую, при том, что здоровьем отличался отменным. Великолепная память, быстрота реакции, умение учиться и, главное, очевидный талант ярко выделяли его даже на фоне непростых однокурсников. Во всяком случае, его мастер в нем души не чаял. И когда пришла пора снимать дипломный фильм, прокопенковский руководитель курса обратился именно ко мне, чтобы я помог Вадику, причем не только операторской работой, но и советами. Конечно, снимать студенческий дипломный фильм – совершенно не мой уровень, но мастеру отказывать мне было неловко: он много сделал и для советского кино, и (что в данном случае сыграло главную роль) для меня лично. И я скрепя сердце согласился.

В ту пору я считал самого себя настоящим мэтром. Да и был фактически! Мне исполнилось тридцать восемь, и только как главный оператор я снял две документальные ленты и шесть игровых картин. Побывал со своими фильмами и в Каннах, и в Венеции, а также на более мелких фестивалях и премьерах в самых разных землях. Главным образом ездил, конечно, в страны социалистического лагеря, но и капстраны повидал тоже. Меня уважали в киношной среде. Заполучить меня на картину для многих режиссеров считалось удачей. Короче говоря, я себя в ту пору видел настоящим художником, причем, конечно, с гораздо большим основанием, чем юный Вадик. Внешность моя соответствовала сущности. По столице я разгуливал в каплевидных фирмовых очках, джинсах «Ливайс», итальянских мокасинах, замшевой куртке. Ездил на бордовых «Жигулях» последней модели.

Да, да, молодой человек, я постараюсь покороче, но ведь это важно! Для понимания наших с Прокопенко отношений весьма существенен, как говорят теперь, бэкграунд. Или, по-русски выражаясь, общая атмосфера.

И так мы с Вадиком сошлись. И оказалось, что мы с ним весьма схожи. Многим, кроме возраста: и амбициями (которые у меня уже были, правда, в определенной степени удовлетворены), и биографией. Оба, что называется, выбились из грязи в князи: из коммуналок и бараков, без гроша за душой. И еще Прокопенко польстил и даже удивил меня тем, что при первой же встрече не стал со мной петушиться (что свойственно молодым представителям творческих профессий), мериться талантом и знаниями, а вроде бы сразу и безоговорочно признал мое первенство и авторитет. Называл он меня исключительно по имени-отчеству. Я бы сказал, вел себя со мной даже чуточку подобострастно. Теперь-то я понимаю: то была лишь игра, и в душе Вадик, конечно, продолжал считать себя, и только себя, непревзойденным гением. В ту пору я оказался просто нужен ему – посему парень ко мне и подлащивался.

Я уже говорил: у него была потрясающая память. Он помнил многие великие фильмы (точнее, те, которые сам считал великими) чуть ли не дословно или даже покадрово. Кстати, мне польстило, что среди них оказались и две моих картины. Да и вообще его киношная эрудиция оказалась небывалой. Кажется, не было ни одной ленты (даже из запрещенных к прокату в СССР), чтобы он ее ни видел. Его сокурсники (он мне рассказывал) даже попытались однажды разыграть его: принялись рассказывать о неком фильме, якобы снятом во Франции в 1936 году. Они проработали в своей легенде все: от имени режиссера до исполнителей второстепенных ролей и композитора, – однако Вадик раскусил их, лишь узнав о творцах ленты и начав слушать сюжет картины. А потом авторитетно, по пунктам, доказал, почему во Франции в тридцать шестом подобный фильм никак не мог быть снят: режиссер ленты был в то время занят на другой картине, исполнитель главной роли в ту пору уже уехал работать в Голливуд – и так далее. Короче, во всем, что касалось кино, Прокопенко был докой.

Но я много видел на свете людей, знающих, к примеру, живопись от «а» до «я», обладающих огромным вкусом и интеллектом в том, что касается чужого творчества, однако не умеющих нарисовать ничего, кроме «палка, палка, огуречик». А Вадюша, даже совсем юный, оказался не таков. Это я понял уже при первой нашей встрече. Точнее, сразу после нее, когда читал принесенный парнем сценарий.

Скажу одно: сценарий был великолепен. Подобные я читал разве что у Шпаликова. И при том – абсолютно «непроходной». Представьте себе только: он хотел снять кино по мотивам – ни больше ни меньше! – Кафки, которого в ту пору не только не издавали в СССР, но само его имя было запрещено произносить на людях. Я немедленно вызвал Вадика к себе, позвонив соседям – в его коммуналке даже телефона не было. Когда он явился, был с ним сух и грозен.

– Ты что, проверяешь меня? – начал я с порога. – На арапа берешь? Забирай свои писания и проваливай. И больше никому не показывай. Еще лучше – сожги. А если когда сделаешь нормальный текст – приходи.

Он молча развернулся и отправился восвояси. Я все-таки не выдержал, выглянул за ним на лестничную площадку и проговорил: «А сценарий-то хорош». Он бросил на ходу: «Я знаю» – и беспечно сбежал по ступенькам.

Эх, иногда думаю я, где ж теперь тот мальчик? Тот юный неподатливый гений? Эх! Укатали сивку крутые горки...

Ровно через неделю он появился в моей холостяцкой квартире снова, с пачкой листов. Я взял их, попросил его соорудить нам обоим чайку – он безмолвно и покорно согласился – и стал читать. Для себя решил: если парень опять принес мне что-то заведомо не проходное – пошлю его ко всем чертям немедленно. Кино – искусство компромисса. Режиссер, помимо всех прочих талантов, должен уметь ладить со всеми. И с властями (тогда), и с продюсерами (сейчас), и с актерами, особенно звездными, и с группой, включая парня, что возит тележку, и даже – с погодой, прохожими, любопытствующими милиционерами... И, конечно, с Господом Богом: чтобы актер не запил в разгар съемок, чтоб декорации не сгорели (как у Митты в «Экипаже»), а проявщики не запороли пленку (как у Тарковского в «Сталкере»).

Новый сценарий у Вадика оказался, в смысле возможного утверждения, получше. Во всяком случае, подпись прокопенковского мастера на нем стояла. Но все равно он был на грани. Разве что для студенческой работы подобное дозволялось. Короче, скрипт являлся вариацией на тему гоголевских «Старосветских помещиков», но перенесенных в новое время. Само по себе – уже почти криминал. Какие при социализме старосветские помещики – символ бездуховности и безыдейности? А в сценарии не было вдобавок ни слова, ни картинки ни о колхозах, ни о советской власти, ни о социализме. Безмолвие, показавшееся мне нарочитым. Как будто действие происходит вне времени, и не понятно, «какое, милые, у нас тысячелетье на дворе». Получался криминал номер два. Ну и, наконец, показана реальная, а не лубочная жизнь четы пенсионеров: он – бывший учитель, она – врач. В сценарии старики ворчат друг на друга, окучивают картошку на своем огородике, дедок идет за водой к колодцу, бабушка солит огурцы... Вот они едут в райцентр на дряхлом автобусике... сидят в очереди в поликлинике... А потом – старуха на обратном пути, прямо на автобусной остановке, в километре от села, помирает. И дед заходится над ее телом в рыданиях, понимая, что он потерял и что скоро придет его черед...

Знаете, молодой человек, сейчас на подобные фильмы режиссеры выцыганивают деньги у богатеев, а затем (если повезет и если получилось более-менее талантливо) возят их по фестивалям. Арт-хаус! Авторское кино! Ненавижу эти термины. Кино бывает интересным, а бывает – нет. Задевающим за живое – или оставляющим равнодушным. Авторы – сценарист, режиссер, главный оператор – любят своих героев. Или – гораздо чаще – нет. В последнем случае фильм не удается. И – все!

Сейчас в российском кино героев мало кто любит. Их в основном всякими уродами показывают... «Бумер», «Бумер-2», «Русалка», «Изображая жертву»... Ужас, что там за люди! Вурдалаки! И никого любить не хочется.

Я растекаюсь мыслью по древу? А вы торопыга, Дима... Все ваше поколение – торопыги. Впрочем, такими всегда, наверное, кажутся молодые... Хорошо, перехожу к сути.

Прокопенко изначально, потенциально был грандиозно талантлив, но когда я с ним встретился, он не умел абсолютно ни-че-го. Ни найти актеров (а хотел, чтобы у него главные роли, старичков, обязательно непрофессионалы сыграли). Не умел он и работать с ними. Ни развести мизансцену. Ни поставить свет. Ни договориться о съемках даже с самыми захудалыми властями вроде сельсовета... И всем практическим азам режиссерской профессии его учил я. Надо отдать Вадику должное: он хватал все на лету. Усваивал быстро. И к концу своего дипломного фильма уже кое в чем поднаторел. А потом я (меня, честно сказать, самого захватила работа) по своей воле приходил к нему в тон-студию, потом в монтажную, учил основам и хитростям озвучки и монтажа...

Короче, сделали мы фильм. «Мы» я говорю потому, что считаю себя полноправным соавтором прокопенковского диплома. Я б даже сказал сейчас, с высоты лет, что мой вклад в его короткометражку составлял процентов семьдесят, а его – тридцать. Собственно, его там только и были идея да сюжет. А все остальное время он просто проработал у меня, как у фактического режиссера, ассистентом.

Но фильм удался, ничего не скажешь. Разумеется, Прокопенко за диплом поставили «отлично». Но мало того! Слухи о картине никому не известного вгиковца поползли по Белокаменной.

В те времена, когда не было никакой рекламы и этого вашего пиара, сарафанное радио исправно поставляло интеллигентной Москве информацию: что смотреть, что читать, какую музыку слушать, на какие выставки ходить. И, как правило, лажи не случалось. Народная молва не ошибалась. Вот и про наш двадцатиминутный фильм «Люба и Павел» (так он назывался) заговорили. Умоляли приехать, устроить просмотр. Стремились попасть. Даже принялись делать заказы из научных и учебных институтов: привезите в наш ДК картину, приезжайте рассказать о фильме.

Разумеется, полуподпольная несанкционированная популярность короткометражки не могла пройти мимо партии и правительства. Картину (а она существовала в единственном экземпляре) затребовал хозяин Госкино Ермаш. Забегая вперед, скажу: ни мы, ни кто-либо еще пленку больше не видел. Говорят, потом ее смотрели даже в отделе культуры ЦК партии. И у кого-то на дачах. И короткометражка была признана безыдейной, вредоносной, чуть ли не подрывной.

Ну, конечно, решения ЦК по своему поводу Прокопенко не дождался – рылом не вышел. Дело передали в отдел культуры МГК.[5] Уж там нам навесили по полной программе... И опять – я, словно старожил-нянька при новобранце, ходил вместе Вадиком на все проработки. Уверен: когда б не мои страстные, полные огня и демагогии филиппики в его защиту, он бы так легко не отделался.

Однако и без того решения партийцев оказались неслабыми. Мастеру, руководителю диплома, – строгий выговор с занесением в учетную карточку, мне, оператору, – партийный строгач без занесения. А личное дело комсомольца Прокопенко передали в горком комсомола. И там его, недолго думая, из рядов ВЛКСМ исключили.

А нашего фильма, повторюсь, никто больше никогда не видел. Его не просто положили на полку. Его – смыли. И не нашлось у нас, как бывало с другими, тайных заступников, осмелившихся не выполнить решения партии и, на свой страх и риск, сохранить оригинал в архивах.

После этого Вадик пропал. Он перестал звонить, появляться. Даже диплом свой не пришел получать. Разные слухи про него ходили: запил, уехал на БАМ, ушел в монастырь, ударился в сектантство... Самое интересное: где он пропадал, так и осталось неизвестным. Табу навсегда.

И вот однажды – минуло года три – я столкнулся с ним на улице. Совершенно случайно, и то только потому, что свой «жигуль» тогда в ремонт отдал и временно передвигался по городу на общественном транспорте. Помню, попался он мне навстречу на Таганке, недалеко от знаменитой «Блинной». Бредет себе – пальтишко куцее, потертое, с драной подкладкой, на ногах – какие-то немыслимые чеботы чуть ли не с обмотками, лицо одутловатое, цвет нездоровый. А, главное, совершенно потухший, рыбий глаз. Куда только делся тот блестящий, юный и румяный модный вгиковец! Не знал бы его столь близко – вовек бы не узнал. Передо мной стоял натуральный бич – бывший интеллигентный человек – во всей своей неприглядной красе.

Мы поздоровались – я даже, помнится, его обнял. Знаете ли, скучал я по нему. Считал, что с ним родная партия поступила несправедливо – подрезала крылья на самом взлете. Тогда даже стреляные воробьи после партийных выволочек, бывало, не оправлялись, а уж куда там птенцу вроде него... И я отчего-то чувствовал свою за него ответственность. Поэтому тут же сказал, что его от себя не отпущу. Он подчинился – скорее равнодушно, чем охотно. Я поймал такси и повез его обедать в «Арагви» (у меня там блат был). Официант, конечно, косился на Вадимов вытянутый свитерок с дырками на локтях, но меня обслуживал, как дорогого гостя.

Где Прокопенко обретался три года, он мне так и не рассказал. Как, впрочем, не сказывал и позже. Но то, что тогда в ресторане он категорически отказался от спиртного, наводило на мысль о банальном: керосинил, а потом завязал, закодировался. Странно было видеть в те времена непьющего двадцатипятилетнего парня, но каких только чудес не случается.

Под влиянием обеда, плавно переходящего в ужин, и двухсоточки коньяка я пообещал Вадиму, что помогу ему вернуться в кино. И тут глаз у него – впервые за время нашего нового с ним общения – наконец загорелся. Кино он любил сверх всякой меры... А после ресторана я, опять-таки на такси, довез Прокопенко домой, в ту же коммуналку, записал его телефон (наконец-то поставили!) и велел позвонить завтра же.

Но устроить человека в систему, которого она уже однажды, простите за выражение, отрыгнула, оказалось далеко не просто. Множество хождений по кабинетам и буфетно-ресторанных интриг потребовалось от меня, в ту пору штатного оператора «Мосфильма», для того, чтобы определить некогда блестящего выпускника ВГИКа хоть куда-то. На счастье, на киностудии запускался мой приятель, он позвал меня к себе главным оператором, я согласился и выторговал место на картине и Вадиму – да не простое, а вторым режиссером. Напел про него своему дружку с три короба, хотя тот и сам помнил историю с «Любой и Павлом» и даже знаменитую короткометражку успел посмотреть.

Короче, начал Вадим работать на «Мосфильме». Удивительно, конечно, что его, исключенного из комсомола, туда все-таки взяли. Я, правда, посоветовал ему написать в анкете «В рядах ВЛКСМ не состоял» – авось, первый отдел сработает халтурно, не проверит. И, знаете ли, сошло. Прокопенко нас с приятелем-режиссером, конечно, отблагодарил – тогда он еще умел помнить чужую доброту. И отблагодарил по-царски: когда получил аванс, отвез нас обоих на неделю в Сочи, поселил в «люксах» «Жемчужины», каждый вечер водил в рестораны. А ведь тридцать лет назад подобную поездку организовать – не то, что сейчас, когда платишь деньги и едешь, куда хочешь. Надо было очень многие связи и силы задействовать, чтобы в «бархатный сезон» остановиться в Сочи в «люксах»... Мог бы подарочками откупиться, но – нет. Порядочный еще был.

А потом началась работа. Не такая, конечно, бешеная, как сейчас – когда чуть не полсерии надо за съемочный день снять (в те годы хорошим результатом считались ежедневные сорок секунд). Но все равно: съемка – это один сплошной стресс. И Вадим с этим каждодневным стрессом справлялся. Я ему, конечно, по-прежнему помогал, и в результате никаких нареканий к нему не было. Но я заметил: глаз у него все равно не горит. Он равнодушен к тому, что делает. И если в пору дипломного фильма у него кое-что не получалось потому, что в голове бурлило слишком много идей и планов, то теперь он трудился «от» и «до». Просто отрабатывал свой хлеб. И наблюдать такую метаморфозу мне лично оказалось неприятно.

Хотя, помимо работы, в жизни есть немало других славных вещей, не правда ли? А то и очень славных. Вы, Дима, как творческий человек, наверняка их знаете. Ну, например, еда или питье. Или путешествия по свету. Или женщины.

Однако Прокопенко к еде казался равнодушен, спиртных напитков не употреблял вовсе (что в очередной раз подтверждало мою гипотезу о том, что парень закодировался), а человек он был, в силу своей подпорченной биографии, явно невыездной. Зато девушки оказались его настоящей страстью. Впрочем, чего уж там греха таить (глаза оператора мечтательно замасливаются), – как и моей. Ох, погуляли мы с ним! Я еще в самом соку, сорокалетний, модный, – и он, красавец, деньжата завелись, приоделся... Кинематографисты из Москвы! Что ты! Особенно в экспедиции. А тогда натуру снимали не то, что нынче. Выезжали в экспедицию на сезон, на пять месяцев. Ярославль, Владимир, Кольчугино, Юрьев-Польский... Да, много мы там с Вадиком походили, местных цыпочек потоптали... Они при виде его прям млели... Да он и потом в экспедициях, я знаю, так же себя вел. Можно сказать – разнузданно. Особенно всю перестройку, в конце восьмидесятых – начале девяностых, когда в провинции шаром покати было. Ни еды, ни выпивки, ни мужиков нормальных. Больше всего Владимирскую, Тульскую, Тверскую области любил. Девчонки сами в постель прыгали. Нечерноземье – моя целина!

Но я отвлекся.

В общем, сделали мы тогда картину. Не великую, но крепкую, достойную. Дали нам вторую категорию. Прошла премьера в Доме кино. Прокопенко вместе со всеми с гвоздичкой в руке на сцене стоял. Но фильм, честно сказать, получился так себе. Недавно я наткнулся на него по кабельному телевидению, стал смотреть. И, признаюсь, через пятнадцать минут не выдержал, выключил. Все фальшиво. Все не так. Все придумано. Искусственная жизнь. А вот в короткометражке Вадимовой жизнь была настоящая! Жаль, никто, и он сам, ее больше не увидит.

Потом его на другой картине – уже, не буду врать, без всякого моего участия – вторым режиссером утвердили. И опять: получился среднестатистический советский фильм. Случай так называемого вранья. Ни богу свечка ни черту кочерга. Не высокое искусство, вроде «Зеркала», «Двадцати дней без войны» или «Коротких встреч»... И далеко не кассовый хит вроде «Экипажа» или «Москва слезам не верит»... Да, не получилось – но кто обвинит в том второго режиссера...

А через два года Вадим наконец запустился с собственной картиной. И меня позвал к себе главным оператором. Я тогда в простое был, ну и согласился. И опять – обычная бодяга тех лет. Костюмный исторический как бы боевик времен Гражданской войны. Герои-подпольщики, мятущийся интеллигент, главный белогвардеец – утонченный мучитель... Хоть Прокопенко актеров хороших собрал – и молодых, и известных – и погони там были, перестрелки, а все равно получилась лажа. Не было в картине жизни. И правды не было.

Я, конечно, на съемках Вадику по традиции, помогал, но уже меньше, чем раньше. В основном с каскадерами работать, трюки снимать. Он и сам уже многому успел научиться. В том числе – ладить с начальством. И если в «Любе и Павле» со мной творил юный бескомпромиссный боец, готовый горло кому хошь порвать не то что за каждую свою сцену – один план или реплику в сценарии, то теперь он стал настоящим мастером компромисса. Не спорил ни с редакторами, ни с консультантами, ни с киноначальством. Даже там, где можно было поругаться и, может быть, в итоге отстоять свою позицию. А он – всегда соглашался. Соглашался на все. Да, укатали Сивку крутые горки...

А потом наши с ним пути разошлись. Он снял еще пару картин в перестройку, а затем, когда при Ельцине у нас кино практически не стало, уехал куда-то на Запад, начал делать по заказу тамошних телевизионщиков, чуть ли не Би-би-си даже, документалистику про Россию (пока наша страна была модной темой). Я, конечно, следил за ним, но никаких иллюзий по его поводу давно уже не питал и никаких надежд на него не возлагал... А когда у нас наконец, снимать стали, Вадим вернулся, начал клепать сериалы...

И вот мы снова встретились. Не скрою: для меня очень важна нынешняя работа. Я в простое был три года. Честно скажу, боялся уже, что не выйду больше на площадку. Что вы хотите: возраст! Не знаю, почему Вадим утвердил меня. Наверное, думал я вначале, все-таки вспомнил то хорошее, что я делал для него, пока он был несмышленышем, а я ему помогал, натаскивал и пытался из бед вызволять... И я, признаюсь, очень много надежд на эту, Дима, картину возлагал. Надеялся, что с нее, наконец, начнется мое возвращение в кино. А почему нет? Вон, Антониони в девяносто лет, не вставая с инвалидной коляски, снимал... Но мечты мои рассыпались в прах...(Глубоко вздыхает.)

У Вадима оказались другие планы. Мстил он, что ли? Начал придираться ко мне (ну, вы сами многому были свидетелем) с самого первого съемочного дня. Может, подумал я, Вадим просто забыл, как я с ним, молоденьким, возился? А потом понял: нет, наоборот, он ничего не забыл. И просто решил мне отомстить. Да, да, именно отомстить. Ведь я же некогда видел его унижения: и, порой, на съемочной площадке, и в кабинетах. Ведь это мне он в рот заглядывал, и ставил для меня чай, и каждый вечер слушал мои наставления... А теперь – сам оказался в силе. А я, чего уж там греха таить, – нет.

Вот Прокопенко и решил на мне отыграться. За то прошлое, когда он ходил в драном свитере, а я в замшевом пиджаке вез его на такси в «Арагви»... Унизить и выгнать – вот какова на самом деле была его цель, когда он соглашался утвердить меня на картине... (В глазах блистают слезы.) Ну что ж, Господь ему судья...

Вы спросите: так, может, я его и убил? Что ж, лукавить не буду: смерти Вадима я, пусть это стыдно, в итоге даже рад. Наконец-то кончились мои мучения и унижения. Но сам я его – не убивал. Нет, нет! Зарезать спящего живого человека? Я на такое не способен...

* * *

И все-таки Старообрядцев согласился помочь самодеятельному детективу Полуянову.

Дима в ожидании своего выхода засел в тамбуре. Оператор пошел созывать народ. На правах, так сказать, дуайена[6] он пригласил каждого из пассажиров вагона люкс собраться в его купе для, как он предупредил, «важного заявления». Никто не отказал старикану.

Полуянов – он постарался организовать «спецоперацию» по всем правилам – получил от Аркадия Петровича пустую эсэмэску. А если бы кто-то из киношников остался в своем купе, Старообрядцев, как они договорились, прислал бы журналисту мессидж с именем уклониста.

Стараясь выглядеть естественно, не воровато, Дима вышел в коридор. Тот был пуст. Из-за закрытой двери операторского купе доносился внушительный голос. Старообрядцев вещал. Полуянов расслышал: «...Фильм непременно должен быть доснят. И в наших интересах, уважаемые сеньоры и товарищи, воевать за того из режиссеров, который подошел бы нашему сложившемуся коллективу...»

Поезд шел не спеша. Утреннее июньское солнце заливало пустой коридор. На просвет стала особенно заметна грязь на окнах. «Вот так у нас всегда, – подумал репортер. – Дивиди и ванны в вагон установят, а окна не вымоют». Ему вдруг вспомнилась последняя электричка, на которой он ехал из Вероны в Венецию. Едва та прибыла на вокзал и пассажиры вышли, уборщики принялись поливать вагоны мощными струями из «керхеров» и тереть их щетками. А ведь то была Италия – не самая чистая страна Европы.

Полуянов намеренно концентрировался на посторонних мыслях. Это помогало ему успокоиться и заставляло забыть, что совершает он, если называть вещи своими именами, противоправное деяние.

Сначала Дима скользнул в купе Марьяны. Не потому, что меж ними возникли особые отношения, – просто оказалось ближе к курительному тамбуру. Все правильно: при размещении в вагоне субординация была соблюдена – чем ниже статус участника экспедиции, тем его место дальше от центра и ближе к тамбуру – к сквозняку, табачному дыму и хлопающим дверям. Даже странно, что подобные нюансы Елисей Ковтун сумел учесть. Или ему Прокопенко подсказывал – по своей привычке быть в каждой бочке затычкой? Однако если расселением в вагоне ведал единолично линейный продюсер, то он явно еще не до конца выжег свои мозги героином, кое-что осталось. Значит, и на два коварных убийства соображалки хватило бы...

Проникнув в купе юной актриски, Дима первым делом запер за собой дверь. Теперь, если даже собрание закончится раньше срока (или девушка вдруг покинет его), у незваного гостя появится шанс ускользнуть. Ведь сначала блондинка начнет сражаться с запертой дверью, потом отправится за подмогой к проводнице – и тут можно попытаться улучить момент и незаметно выскользнуть. Ну а если накроют на месте преступления – придется обращать все в шутку...

Интересно, а как убийца прореагирует на то, что в его вещах рылись? Заметит? Может, выдаст себя неловкой фразой или жестом? Или преступник – тот человек, которого сейчас как раз нет в вагоне, – наркоман Ковтун?

В купе Марьянки не просто царила аккуратность – порядок был образцовый. («Морской порядок» – как любил приговаривать Димин дедушка, работавший на буксире в ленинградском морпорту). Да, девчонка – не чета Полуянову. И по части опрятности, особенно учитывая походные условия, сможет дать пару очков вперед даже самой Надежде Митрофановой.

Постель у девушки не просто оказалась застелена – она была заправлена без единой складки, и подушка лежала ровно по центру. На столике – букет полевых цветочков, стакан, почти пустая бутылка минералки, и все, ничего лишнего. Журналист заглянул в ванную комнату – о любой девушке (женщине) удобства могут рассказать больше, чем лицо, фигура или манеры хозяйки. Дима усвоил сей постулат твердо. «Ванная – слепок подсознания дамочки», – однажды написал он и гордился свое фразой: прежде всего потому, что считал ее точной, а значит, непогрешимо верной. В ванной едва уловимо пахло духами – духами Марьяны, и он с наслаждением вдохнул их запах. («Уж не влюбился ли я? Только этого не хватало!»)

Дмитрий быстро окинул взглядом тесное помещение санузла. И здесь красота. На полочке расставлена ровненьким строем целебные тюбики и баночки, полотенца аккуратно сложены, зеркало не забрызгано. Оттого, что Марьяшка оказалась чистюлей, у Полуянова как-то и настроение повысилось.

«Блин, я веду себя как влюбленный школьник, проникнувший тайком в будуар пассии! Вдыхаю ароматы... Что мне до ее порядка? Я ж не санинспекция. Я, черт бы меня побрал, сыщиком пытаюсь быть!»

Журналист глянул на часы: две минуты минуло, а еще ничего не сделано. Он возвратился из туалетной комнаты в купе, поднял тяжелую нижнюю полку. Они с Аркадием Петровичем договорились, что на каждое купе репортер будет затрачивать не более пяти минут. Итого получается на все про все – двадцатиминутка. Плюс приходы – отходы... Старообрядцев сказал, что он постарается занять актеров минут на двадцать пять – тридцать: «Но удастся ли – я, разумеется, никаких гарантий дать не могу».

В багажном отсеке у актрисы оказалось два объемистых чемодана. Дима, не доставая, нагнувшись, отомкнул первый. Раскрыл его, насколько позволяли стенки багажного отсека – примерно на треть. Заглянул – внутри оказалось все так же, как ему ожидалось: аккуратнейшим образом сложенные в стопки маечки, платьица, сандалии. Вещи, которые девушка носила в период съемок, оказались чистенькими, глажеными, но дешевенькими, практически все – с рынка. Да и откуда взяться фирменным вещам у студентки, только получившей первую роль!

Рыться в чемодане Полуянов не стал. Во-первых, потому, что малейший беспорядок сразу окажется заметным. А во-вторых, даже если каким-то чудом Марьяна – убийца, то подобная аккуратистка уж наверняка не станет прятать улики небрежно.

Скорее для проформы, чем всерьез намереваясь что-то найти, Дима открыл второй саквояж и заглянул в него. И, разумеется, ничего, кроме аккуратно упакованных вещей, не обнаружил.

«А где же дамская сумочка? Она гораздо больше может рассказать о хозяйке, чем чемодан!» Однако аксессуара нигде не было видно. «Наверно, Марьянка взяла ее с собой в купе Старообрядцева. Надо же, такую возможность я и не предусмотрел... А ведь действительно: дамочки повсюду, даже в туалет, таскают сумочки с тобой. Н-да, плохо вы еще знаете женскую психологию, товарищ Полуянов!» – понасмешничал сам над собой журналист.

В купе любовницы Дима пробыл гораздо больше срока – целых восемь минут, а не нашел ничего. Даже не осмотрел вещи толком.

Следующее купе занимала Царева. Здесь наблюдался легкий беспорядок. Впрочем таковым он, наверное, казался по контрасту с идеальным Марьянкиным купе. Постель была застелена, но примята. На кровати лежала книжка. Дима глянул на название: воспоминания Михаила Ардова.

В обиталище старой актрисы отчетливо пахло сердечными каплями: то ли валокордином, то ли корвалолом – чем именно, Дима не разбирался. Слава богу, ему не по возрасту еще в лекарствах разбираться.

На ночном столике Эльмиры лежали очки для чтения. Вещей у народной актрисы оказалось мало: небольшая походная сумка. Она стояла под столом. Полуянов поднял ее, порылся. В ней обнаружились туфли на высоком каблуке, платье, в котором гранд-дама снималась вчера, и ряд косметических принадлежностей – все дорогие, и как Полуянов успел прочитать по-французски, для увядающей кожи. Кроме того, фляжка и внушительный пакет с лекарствами. Журналист бегло оглядел названия: ничего особенного, обычный дорожный набор для немолодой женщины. У него стало появляться ощущение, что напрасно он свои обыски затеял. Дима даже не представлял, что именно мечтает найти, какого рода улику. Непонятно зачем, Дима перелистал книгу и вдруг заметил, что между страниц что-то лежит.

Открыл, достал. Бог ты мой! Фотография. Опять фотография! Журналист вгляделся в нее. Карточка оказалась старой, черно-белой, слегка пожелтевшей. Явно напечатана не в фотоателье, а дома: края обрезаны неровно. Сделано фото на природе: на заднем плане лес, речка. А на картинке изображены двое. Одна из них – сама Царева. Ей лет двадцать или чуть больше.

Господи, какой же она была красивой! Прямо-таки ослепительна. Пышные волосы, загар, точеные черты лица, искрящиеся глаза. Вот в такую Цареву (или немного старше) юношей и был влюблен Полуянов.

А рядом с артисткой – молодой человек, гораздо младше ее, почти совсем мальчик. Он тоже красив самым первым цветением молодости. Длинноногий, черноволосый, улыбающий. Журналист присмотрелся к его лицу. Ну надо же: а ведь это не кто иной, как Прокопенко! Ему на карточке лет пятнадцать. Значит, они были знакомы с Царевой! И так давно!

Может, любили друг друга?.. Почему бы нет... Юноша и девушка постарше – самый оптимальный вариант для первой любви со взаимностью, переходящей в секс. Значит, когда-то давно между актрисой и режиссером что-то было? Или – просто знакомство? Например, соседи. Или, скажем, друзья из одной компании, выбрались за город на пикник...

Полуянов перевернул карточку. На оборотной стороне имелась надпись чернилами. Почти детским, не устоявшимся еще почерком (однако с попыткой определенного щегольства) выведено: «Моей милой Эле на память о нашей дружбе». И подпись – разборчивая, старательная, не успевшая дойти до механической корявости. Да, с первого взгляда репортер не ошибся. Потому что подпись гласила: В. Прокопенко. И дата: 3 июля 1970 г. И местоположение: г. Москва.

«Ну надо же! – восхитился журналист. – Значит, актриса знает убиенного режиссера уже столько нет... А она ни мне, ни кому-то другому о сем факте своей биографии не сообщила».

Опять на свет божий является фотография. И сожгли в тамбуре – тоже фотографию. Интересно, есть ли между ними связь? Может, именно Царева палила улики? Почему тогда не сожгла эту? Возможно, потому, что на ней нет ничего криминального, изобличающего актрису? А в той (или тех), что преданы огню, – было? Но что постыдного или подозрительного может быть на обычной фотографии?

К тому же: между сожженной фоткой и той, что сейчас обнаружилась у Царевой, протекло изрядное время – как минимум, лет двадцать. Но хотя времени миновало и много – а человек тот же самый. Почти наверняка на уничтоженной карточке (если верить, конечно, Старообрядцеву) был Прокопенко. И здесь – он. Повторение персонажей заставляет задуматься. И даже – начать подозревать старую актрису...

Но чем карточка может помешать?

Предположим, на сожженной фотографии, помимо режиссера, опять-таки была Царева. И на ней они изображены в достаточно вольных позах. А Прокопенко, допустим, в то время был близок с кем-то. Или она, допустим, замужем. Ну и что? Кому какое дело до этого – сейчас?

Полуянов открыл дверь, осторожно выглянул. В коридоре вроде никого. Он выскользнул из купе народной артистки и шмыгнул в то, где помещался Ковтун.

Шурум-бурум в комнатке продюсера-наркомана его не удивил. На самом деле, он не сильно превосходил тот, что царил у самого журналиста. Обычное обиталище одинокого мужика. На виду – ничего подозрительного. Репортер достал и раскрыл чемодан линейного продюсера. А вот здесь вещи оказались, на удивление, сложены аккуратно. Но что-то в них было не так. Что – непонятно. Дима запустил руки в белье и порылся на дне чемодана, в кармашках. Ничего подозрительного. Ничего, что могло бы направить на след или хотя бы дать (как в случае с Царевой) пищу для размышлений.

Но когда журналист уже закрывал баул, он вдруг понял, что в нем неправильно. Вещички были рассортированы по цветам. И впрямь – в правой части чемодана – все черное, причем вне зависимости от рода вещи: и майки, и рубашки, и трусы и даже книжка – детектив в черном переплете. Рядом, в центре – все красное. А в левой стороне чемодана – только белое. А вещи пестрые, не укладывающиеся в три этих цвета, лежали, незаметные с первого взгляда, на дне.

Диме стало не по себе – будто бы он заглянул в странное и страшноватенькое нутро человека.

Внутрь чужого безумия.

«Н-да, у Ковтуна с головой явно не все в порядке. Такой, я думаю, мог убить из-за любого пустяка. Из-за детской обиды. Из-за косого взгляда. А уж то, что Елисей готов укокошить за двести граммов конфискованного режиссером героина, – как нечего делать. Тем более, если порошок не принадлежит ему лично и за него придется рассчитываться. Ведь за потерю такого количества наркотика его самого замочат – и глазом не моргнут».

Дима, как мог, упаковал вещички продюсера, поставил чемодан на место и выскочил из купе. Он явно опаздывал. Глянул на часы: Старообрядцев держал актеров вот уже двадцать две минуты. Скоро они, наверное, разойдутся.

Полуянов проник в последнее обиталище, которое делили звездный актер Кряжин и главный оператор. Вещи, принадлежащие старичку, он решил не досматривать. И не потому, что на все сто доверял оператору. И не оттого, что Старообрядцев стал помощником в афере с досмотром. Но тот ведь может заметить, что Дима, пока старик прикрывал его, рылся в его вещах. И это будет выглядеть настоящей подлянкой.

В купе мужиков, естественно, царил беспорядок. Недокушанная бутылка «Хеннесси» на столе, нарезанный лимон на пластиковой тарелке, разбутыренные кровати – обе, наверху и внизу.

Не теряя времени, Дима открыл багажное отделение под нижней полкой. Там находились щегольский чемодан на колесиках и объемистая спортивная сумка. «Ставлю настоящий «Луи Вюитон» против поддельного, – пробормотал Полуянов, – что чемодан – Старообрядцева, а сумка – Кряжина. Очень ему под имидж подходит».

Журналист выбрал баул с логотипом «Квиксилвер», вытащил его. Водрузил на полку, вжикнул молнией. Да, он не ошибся. Сверху валялась рубашка, в которой актер расхаживал вчера. А бардак, царивший в купе, как бы продолжался внутри сумки. Создавалось впечатление, что вещи, смятые и жеваные, покиданы в баул без разбора, в последнюю минуту. Уже ни на какой улов не надеясь, Полуянов запустил руку в сумку, поискал вслепую, и вдруг... Пальцы наткнулись на что-то длинное и острое. Не мудрствуя лукаво, Дима лихорадочно повыкидывал вещи, лежавшие сверху. («Это не аккуратистка Марьяна, не наркоман-педант Ковтун. Кряжин ничего не заметит».)

И вот – меж скомканными рубашками появился нож. Журналист чуть не вскрикнул от удивления – от того, что орудие оказалось очень похоже на то, которым убили Прокопенко и которое теперь покоилось в багаже самого Полуянова. А рядом с ним – лежали матерчатые садовые перчатки.

В тот момент звякнул мобильник Димы; он чертыхнулся и глянул на дисплей. Поняттно, что означает пришедшая эсэмэска, – сообщение от Старообрядцева. Всего пара слов: «Они идут».

Полуянов снова выругался. Подлец Аркадий Петрович не смог задержать народ на пару лишних минут! Журналист стал лихорадочно кидать вещички Кряжина обратно в сумку.

В коридоре послышался разговор. Дима застегнул молнию. Два мужских голоса раздались совсем рядом. «Ну давайте, валите отсюда! – мысленно взмолился журналист. – Сходите покурить, закажите себе кофе... В одном из голосов за дверью Полуянов расслышал интонации Кряжина, в другом – Старообрядцева. «Давай же, уведи его!» – мысленно закричал своему помощнику репортер.

И в тот момент кто-то дернул входную дверь. Та не поддалась: в мужском купе, как и во всех предыдущих, Дима заперся изнутри. Он бросил сумку на пол и принялся поднимать полку. В дверь застучали. Полуянов сунул баул на место и опустил полку. Заколотили сильнее, раздраженнее. Дмитрий плеснул коньяку в стакан на один палец и, взяв его в левую руку, отпер купе. Дверь яростно распахнулась. На пороге возникли хозяева – Кряжин собственной персоной и Димин седовласый Ватсон. Выглядел Аркадий Петрович виновато. Он развел за спиною актера руками: мол, не смог его удержать.

А на лице Николы при виде журналиста появились раздражение и гнев.

– Это еще что такое? – голос Кряжина звучал агрессивно. – Какого хрена ты здесь делаешь?!

У Димы уже была наготове беспечная фраза: «Да вот, зашел к вам коньячком разжиться». Но бессонная ночь сыграла с ним злую шутку. А может, сама судьба подсовывала ловкий ход: наехать, в свою очередь, на актера, открыть свои карты, выдвинуть обвинение – и посмотреть, что будет.

К тому же тон звезды его взбесил. Внутри полыхнуло гневом.

– Что я делаю?! – бросил в лицо Кряжину Полуянов. – Ты лучше скажи, что в твоей сумке делает нож?!

Удивление Николы выглядело естественным. Впрочем, не надо забывать, что он актер. Умеет владеть собственными эмоциями и лгать лицом. Голос Кряжина звучал удивленно-рассерженно:

– Что за хрень? Ты че, в мои вещи лазил?

– Да, лазил! – не менее резко ответил репортер. Он не успел просчитать, но почувствовал, что в данной ситуации лучшей линией защиты будет нападение. – И нашел там нож – точь-в-точь такой, каким убили и Прокопенко, и Волочковскую.

– Пошел ты! – выкрикнул артист, резко поднял полку и стал выдирать из-под нее свой багаж.

Дима молча следил за его действиями.

– Сам же, сука, его и подложил... – буркнул себе под нос Кряжин. – Дешевая подколка!

Никола заглянул в сумку, увидел холодное оружие и перчатки и недоуменно-гневно воззрился на Диму.

– Ты меня купить надумал? – взревел Никола. – На понт взять?!

«Он – актер, – еще раз напомнил самому себе Полуянов. – По его реакции нельзя ни о чем судить. Он может умело отыграть любую неожиданность. Но сейчас, по-моему, явно переигрывает».

– Только не смей трогать нож, – промолвил Дима.

– Да? – Артист агрессивно выпятил челюсть. – А то что будет?

Назревала драка. Старообрядцев, стоявший позади, похлопал Кряжина по плечу.

– Ну хватит, хватит... – успокаивающе пробормотал он.

Кряжин досадливым движением плеча стряхнул со своей спины руку оператора.

– Давай, Никола, – крайне миролюбиво молвил Дима, – оставим все, как есть. Приедем в Москву – милиция разберется.

Он не боялся драться с Кряжиным. Бокс актера на его боевое самбо – еще неизвестно, кто кого. Но боестолкновения не хотелось. Разумные люди все претензии должны решать за столом переговоров, а не размахивая кулаками.

В том, что артист – человек разумный, не отморозок какой-то, Полуянов не сомневался. Хотя, может быть, он – хуже отморозка. Возможно, он – хладнокровный убийца.

– Нет уж, – Никола развернулся к Полуянову, кулаки его были угрожающе сжаты, – давай сначала с тобой разберемся. Сейчас, на месте. Какого хрена ты, козел, мне в сумку нож положил?!

Позиция для драки была у Димы крайне неудачная – за его спиной железнодорожный столик. Но кровь после оскорблений Кряжина вскипела. Никому Полуянов не спускал «козла». «К тому же, – в красном облаке гнева мелькнула разумная мысль, – лучше уж драться, чем позволить артисту схватить нож и стереть там чужие отпечатки (если они есть), а главное – оставить сейчас, при свидетелях, свои, появление которых потом легко можно будет объяснить».

И журналист, прямо глядя в глаза Николы, выдохнул непристойное ругательство, грязно помянув матушку актера и его самого записывая в любителя однополой любви.

Секунду спустя он увидел, как дернулись глаза Кряжина: верный признак – сейчас ударит. И впрямь тот нанес резкий хук в челюсть, снизу вверх. Как ни готов был журналист к нападению, должным образом все равно отреагировать не сумел. Он отклонился, но совсем уйти от удара не получилось, и кулак Кряжина задел его скулу по касательной. Однако сила, вложенная артистом в удар, оказалась столь большой, что Дима невольно сделал еще полшажка назад и ударился спиной в столик. Бутылка коньяка рухнула и стала разливаться. Отступать Диме дальше было некуда. А актер подошел нему в тесноте купе еще ближе. Лицо искажено азартом и злобой.

Полуянов вскинул руки, обороняясь, а Никола снова нанес удар – сдвоенный, правой-левой. Диме удалось принять пудовые кулаки Кряжина на собственные руки. В ответ он обрушился на противника тоже сдвоенными, правой-левой, хуками в печень. Удары прошли. Никола захрипел от боли, и глаза его словно подернулись пленкой – он поплыл.

Актер отступил, и у Димы мелькнула счастливая мысль, что драка кончилась – пусть боевой ничьей.

Но не тут-то было. Кряжин сунулся в свою сумку – и выхватил оттуда нож. «Ну все, – мелькнуло у журналиста, – теперь отпечатки своих пальцев на рукоятке он, точно, сможет оправдать». Странно, что думал он в эту секунду о своем расследовании, хотя думать надо было о себе и о том, что оказался перед лицом смертельной угрозы.

А на шум стали подтягиваться дамы. Рядом со Старообрядцевым появились удивленные проводница, Марьяна и артистка Царева.

– Господи! Николенька! Дима! – засуетилась в коридоре Царева. – Аркадий Петрович! Сделайте что-нибудь, да разнимите же их!

– Я зову ментов, – решительно промолвила проводница. – В жизни у меня такой поездочки еще не было!

А Марьяна просто отчаянно выкрикнула:

– Димка!

И тут Никола ударил Диму ножом.

Контрприем против таких ударов Полуянов на тренировках в армии отрабатывал тысячи раз. И рефлекторно, безо всякого участия мозга, поставил под удар сгиб правой руки, а потом обеими запястьями перехватил бьющую руку Кряжина и надавил обоими большими пальцами на кисть противника, одновременно выворачивая ее.

Рука актера разжалась. Нож выпал на пол. А журналист ловким движением завернул правую лапищу противника ему за спину. Никола невольно согнулся. А Дима выворачивал руку все глубже, выше. «Сейчас завопит от боли», – отстраненно подумал он. И точно – Никола заорал.

Полуянов чуть-чуть ослабил хватку, чтобы боль у противника слегка отступила, и спросил:

– Ты убил Прокопенко? Волочковскую?

И снова нажал. Актер опять взвыл. Теперь слегка ослабить хватку...

– Ну, говори!

– Нет, не я! Клянусь, не я!

Новое нажатие, вопль – и из коридора все вместе, вразнобой, закричали женщины:

– Дима, хватит!

– Отпусти его!

– Перестань!

Лицо у Царевой – Дима видел – исказилось, словно руку заламывали ей.

Но журналист, стараясь не обращать на женщин внимания, все равно еще раз нажал и снова выкрикнул:

– Ты убил? Ну, говори!

– Нет, не я! Клянусь тебе, не я!

И тут вскрики женщин перекрыл решительный возглас Марьяны:

– Дима, отпусти его. Это я убила.

* * *

Все с немым удивлением воззрились на девушку. И даже Полуянов от неожиданности выпустил руку Кряжина. Но тот и не думал продолжать драку. Он весь съежился, сдулся, словно из него выпустили воздух. Актер уселся на полку и стал трясти, поглаживать, нянчить свою правую руку. По его щекам потекли слезы. На полу у его ног валялся нож, о котором сейчас временно забыли.

Но все это Дима видел лишь краем глаза и отмечал как бы на втором плане, с бесстрастием документальной камеры. А основное его внимание – как и всех других (кроме Кряжина) – было направлено на Марьяну.

– Не могу поверить, – пробормотал Полуянов. – Как ты убила? Когда?

– Как когда? – хладнокровно улыбнулась артисточка. – Волочковскую – за десять минут до того, как ты вошел в ее купе. А Прокопенко – ночью.

– Как ночью? – растерянно переспросил Дима. – Когда? Ведь ты же была со мной...

Он даже не заметил, что проговорился, выдал их с девушкой постельную тайну. Однако по сравнению с обвинением в убийстве забота о чести дамы меркла.

– А я сделала все до того, как к тебе пришла, – беспечно отозвалась Марьяна.

И Старообрядцев, и проводница, и Царева смотрели на девушку со смешанным выражением удивления, ужаса и даже некоторого восхищения. А в глазах главного оператора читалось еще и недоверие. И все слегка отодвинулись от молодой актрисы. Своим признанием она точно отгородила себя от них, в прозрачную клетку посадила... Одного Кряжина не интересовало ничего, кроме его поражения и боли в руке. Он плакал – скорее от обиды, чем от боли, и даже не вытирал слез. «Странная реакция, – мелькнуло опять мимолетом у Димы. – С виду столь брутальный мужчина, а ведет себя хуже бабы».

– Зачем ты это сделала? – ошеломленно проговорил журналист, не отрывая взгляда от Марьяны.

– Я расскажу. Только тебе. Одному тебе.

Тут и до Николы наконец дошло заявление девушки. Он воззрился на нее с изумлением.

– Что ж, – оторопело молвил журналист, – давай поговорим.

Он шагнул к выходу из купе. Царева и железнодорожница Наташа посторонились, дали Диме дорогу. Они избегали встречаться с ним взглядом и даже не хотели, чтоб он задел их, словно на Полуянова тоже перекинулась Марьянина зачумленность.

– Пойдем ко мне, – предложила девушка.

– Пошли.

Они проследовали по вагонному коридору – актриса впереди, репортер сзади, точно конвоировал ее.

В пустом и тщательно прибранном своем купе Марьяна уселась на полку, указала Диме на складывающийся стул у стола.

– Садись. Будь как дома.

– Я тебе не верю, – первым делом сказал журналист.

– Не хочешь – не верь, – пожала плечами артистка.

– Зачем ты это сделала? Какой у тебя мотив?

– Мотив... – горько усмехнулась девушка. – А то ты сам не понимаешь, какой у меня мотив!

– Не понимаю, – искренне ответствовал Полуянов.

– Неужели ты не видел, что я была влюблена в Прокопенко? А он... Он всего лишь давал мне надежду. Давал мне шансы. Мы иногда встречались с ним – тайком, тайком ото всех, очень редко...

– Постой! В ту ночь, в Питере, когда ты отказалась пойти погулять со мной, ты действительно была в его номере?

– Ну конечно! Димочка, миленький, не обижайся, я тебя тоже люблю, но по-другому, почти как брата, и мне сегодня было хорошо с тобой. Но Прокопенко – это что-то... он такой... такой незабываемый, мудрый, чуткий... Я все готова была отдать, лишь бы остаться с ним навсегда. Надеялась, он бросит стерву Волочковскую и полюбит меня. По-настоящему полюбит. Но вчера... Когда я узнала, что они решили пожениться... во мне что-то будто взорвалось. Я не помнила себя от обиды и гнева!

Скажи последнюю фразу кто-то другой – прозвучало бы фальшиво. Но в устах Марьяны она была гармоничной.

– И в постель ко мне ты тоже влезла от обиды на режиссера, – грустно констатировал репортер.

– Если честно – да, – со стыдом и раскаянием молвила девушка.

Сердце Поляунова упало, хоть он уже и не ждал иного ответа.

– Но мне, – поспешила добавить актриса, – с тобой было хорошо тоже.

Это «тоже» покоробило Диму.

– А зачем ты убила Волочковскую? – спросил он, и горечи в его словах оказалось больше, чем нужно. Больше, чем он думал. Он и не знал, что в нем есть столько горечи...

– А какая разница, одно убийство или два. Говорят, что у человека, если его не останавливают, вырабатывается привычка убивать... Считай, она выработалась и у меня.

– Убивать привыкают только маньяки, – жестко сказал Дима. – А ты не маньяк.

– Ну неужели ты не понимаешь?! Волочковская – разлучница. Причина всех моих страданий. Женщина, которая увела моего возлюбленного. И она, вдобавок, нисколько не горевала после его смерти. За себя боялась! Чтоб ее не заподозрили, чтобы в тюрьму не упекли.

– И за это ты убила ее?

– И за это тоже.

– Ну ладно. С мотивом понятно: ревность. А как ты их убивала? Расскажи.

Девушка поморщилась.

– Зачем тебе знать?

– Я хочу знать.

– А я не хочу рассказывать.

– Ну хорошо. А где ты взяла орудия убийства?

– Купила в Питере набор ножей. Чек показать?

– Зачем ты их купила? Ты ж говоришь, что решение убить Прокопенко пришло к тебе спонтанно, после того, как ты услышала, что Волочковская выходит-таки замуж за режиссера...

– А купила я ножи просто так, – с потрясающим спокойствием молвила актриса. – Точнее, в подарок. У меня ведь в Москве парень есть. Ну, такой, знаешь... Запасной аэродром. Мы с ним встречаемся. Он меня любит, я его – нет. Но надо ж в нем как-то огонь поддерживать, а не то ведь сбежит, – с цинизмом, который в других обстоятельствах показался бы Диме очаровательным, проговорила девушка. Вот и приходится... А он у меня охотник, богатенький, на сафари в Африку ездит. Ножи ему кстати будут. Ой, – словно бы спохватилась Марьяна, – Димочка, бедненький, тебе ж, наверное, неприятно слышать о моих поклонниках? Но мне тоже обидно было узнать про твою жену...

– Давай оставим в покое Надю.

– Ну и ты меня к моим мужикам не ревнуй.

– Вернемся к убийствам.

– Я тебе все рассказала.

– Нет, не все.

– Что тебе еще надо от меня?

– Почему нож оказался в багаже у Кряжина?

– Да очень просто. Я его туда подложила.

– А куда делся первый, которым ты убила режиссера?

Девушка едва уловимо смешалась. Щеки ее слегка запунцовели.

– Выбросила, – отмахнулась она.

– Выбросила – куда?

– Какая тебе разница?

– И все-таки...

– Ну, кинула в щель в тамбуре. Там, где сцепка. На каком километре – не помню.

«Так, вранье номер раз, – с облегчением подумал Полуянов. – Она не знает, что нож настоящий убийца подложил в карман халата Волочковской. А теперь он находится у меня в багаже... Значит, Марьяна не убийца. Но почему тогда на себя наговаривает?»

– А когда ты убила Прокопенко?

– Как из-за стола ночью вышла. В полвторого, наверное.

– И ты сразу отправилась к режиссеру – убивать?

– Да.

– А нож уже с тобой был?

Девушка (во второй раз за беседу) поплыла, чуть помедлила с ответом. Но проговорила твердо и даже с вызовом: «Да!»

Кажется, опять вранье.

И тут дверь купе решительно распахнулась. На пороге возник бледный Старообрядцев и с ходу обратился к Диме:

– Она врет. Марья не виновата. Я видел, как она выходила ночью из-за стола, – а до того постоянно находилась у всех на виду. Я выглянул, проследил за ней. И пошла она, Дима, прямиком в ваше купе. С бутылкой шампанского и двумя стаканами.

– Вы сами все врете, – надула губки Марьяна, и теперь Полуянов окончательно понял, что девушка НЕ убийца.

– Зачем ты лгала мне? Зачем сама на себя клеветала? Кого выгораживала?

– Никого я не выгораживала.

– Тогда зачем эта мистификация?

– А лучше было бы, чтоб ты в разгаре съемок главному герою руку сломал?

– Какое самопожертвование... – буркнул Дмитрий. – Ты просто дура, Марьяна!

– А ты – не только ходок, но еще и трус. Погулял, а потом: «Ах, что было бы, – передразнила она Полуянова (и довольно похоже), – если бы моя мадам увидела в моей куртке чьи-то женские трусики!» Умел шкодить – умей и ответ держать.

Дима почувствовал, как на его лицо наползает краска стыда.

– Пшла вон! – презрительно бросил он.

– Извините, мой господин и повелитель, – шутовски поклонилась Марьяна, – но купе мое. Поэтому это вам: позвольте выйти вон.

– Что ж, – Дима поднялся и проговорил ледяным тоном, – спасибо за откровенность. Пойдемте, – предложил он Старообрядцеву.

Они вышли в коридор, задвинув за собой дверь.

– Покурим? – предложил оператор.

– Почему бы нет? Сейчас, я только за своими сигаретами схожу.

– Постойте, – придержал молодого человека за рукав седовласый киношник, приблизил свое лицо к нему (пахнуло гнилостным запахом – запахом старости). Прошептал: – Мне кажется, я знаю, кто настоящий убийца.

– И кто же?

– Ладно, идите за сигаретами, встречаемся в тамбуре.

Глава седьмая

Старообрядцев, прислонившись к окну в тамбуре, курил свою тоненькую дамскую сигарету и задумчиво выпускал дым ровными кольцами. Дима подошел, спросил:

– Ну, и...

– Что? – оторвался от своих раздумий оператор.

– Вы сказали, знаете, кто убил. Кто?

– Вы правильно действовали полчаса назад. И улики несомненные.

– Вы кого имеете в виду? Кряжина?

– Естественно. Когда орудие убийства находится в его вещах – разве это не доказательство? И перчатки – тоже.

– А откуда вы знаете про перчатки? – насторожился Полуянов. Еще бы не насторожиться, если ни он, ни Кряжин из сумки их не доставали.

Аркадий Петрович коротко хохотнул:

– Ловите на мелочах? У ментов научились? – Он помахал длинным белым старческим пальцем, от чего пласты дыма, просвеченные утренним солнцем, пришли в движение. – Не выйдет! Перчатки я, мой дорогой Дима, своими глазами видел в кряжинском саквояже. После того, как вы из купе уже ушли. Никола сумку-то не закрыл.

– Ну, орудие убийства еще надо идентифицировать...

Дима не испытывал теперь никаких симпатий к бугаю Николе, однако видел, куда клонит Старообрядцев, и потому возражал ему – хотя бы даже из духа противоречия.

– А разве не доказательство убийства то, что Кряжин схватился за нож? И напал на вас?

– Ну, меня же он не убил...

– Слава богу, что вы, Дима, умеете за себя постоять! А если б вы не были столь решительны и сильны? Тогда – что? Еще одно убийство? Да головореза надо судить хотя бы за это!

– Тут не в том дело, что он на меня напал, – возразил журналист.

Получалось, правда, что своим аргументом он льет воду на мельницу Аркадия Петровича.

«Хотя кому какое дело! Я ни на чьей стороне не выступаю, а пекусь о правде».

– Тут собака зарыта в том, – продолжил он, – что теперь на ноже остались отпечатки одного только Кряжина. И куча свидетелей может показать, что они на рукоятке появились после того, как артист схватил нож и кинулся на меня... аки лев рыкающий, – хохотнул репортер, снижая пафос своего выступления.

– Да отпечатки – мелочь! – горячо возразил Старообрядцев. – Не в них дело! Главное, что он вас, Дима, хотел убить. Почему? Зачем? Я думаю, потому, что вы много знаете. То есть в процессе своего следствия вы откопали нечто такое, что с головой выдает актеришку.

– Но я пока ничего подобного не нашел.

– Может, вам сейчас так кажется, потому что вы еще не успели осмыслить полученную информацию. Переварить ее. А когда обдумаете то, что узнали, все станет на свои места. Вы еще не понимаете, что выяснили, а он – уже понял... И нападение на вас – несомненное доказательство.

– Разве только косвенное, – опять возразил репортер. – На них обвинение не построишь.

– А если я вам скажу, что видел, как около двух ночи в купе режиссера входил Кряжин?

– Скажете? Или действительно видели?

– И скажу, и видел.

– Хм, серьезное заявление.

– Вот именно. А вы, в свою очередь, заявите – я имею в виду, когда вас в Москве будет допрашивать милиция, – что звездун бросался на вас с ножом. Ведь это же покушение на убийство!

– В уголовном кодексе нет статьи «покушение на убийство».

– Что вы говорите? Как нет?

– Есть «угроза убийством». Статья, м-м, кажется, сто девятнадцатая. Максимальное наказание – до двух лет лишения свободы.

– По-моему, вы что-то путаете. Но даже если и так... Как говаривал товарищ Сталин, был бы человек, а статья найдется. Все видели, как Ныкола на вас кидался с ножом. И все дадут против него показания. Надеюсь, и вы тоже.

– Допустим. И что?

– А если вы подтвердите мои слова, что ночью видели Николу, когда тот входил в купе Прокопенко, – конец ему.

– Но я не видел! Почему вы хотите посадить Кряжина?

– Да потому, что он и есть убийца. Дикий, необузданный характер, не знающий ни границ, ни берегов.

– Если бы у нас за необузданность сажали, – усмехнулся журналист, – сидело б пол-России.

Старый оператор поморщился.

– Не передергивайте, Дима! Когда человек в приступе гнева кидается на другого с кинжалом, легко поверить, что он может из ревности убить сначала своего соперника, а потом – бывшую любовницу. Вы разве не знаете, что раньше Волочковская и Кряжин жили вместе? И любили друг друга? Точнее, он – любил, а она-то, рыба ледяная, спала с тем мужчиной, у кого мошна потуже. Ее-то мне не жалко. Да и Вадима, если разобраться, тоже... Но справедливость есть справедливость. Право слово, одни ваши правильные показания могут многое решить.

– Странно, что вы так пытаетесь посадить актера. И даже подозрительно.

– Ох, вы мне-то только дело не шейте!

– Зачем вам тогда мое лжесвидетельство?

– Неужели вы не понимаете?

– Нет, не понимаю.

– Вы разве не знаете, как сложно бывает доказать на суде, что гражданин такой-то – убийца? Все знают, что он убивал – и судьи знают, и прокурор, и даже адвокаты, а доказать ничего не могут. Вот и выходят отморозки да маньяки на свободу. А тут... Вот представьте, возьмут Кряжина, пусть сначала по легкой статье – за угрозу убийства. Ну и начнут прессовать. Подсадят в камеру к нему кого-нибудь, стукача или уголовника, да начнут допрашивать с пристрастием... А он, как и все актер актерычи, человечек хлипкий. Расколется и выложит: и как убивал Прокопенко, и как Волочковскую, и где улики спрятал. Вы что, не знаете? Милиция всегда с бандитами подобным образом поступает. Берут по нетяжелой статье, а потом надавливают, бандюга начинает «петь» и сам против себя показания дает. Вот и все, убийство раскрыто.

– Но не факт, что Кряжин – убийца.

Оператор засмеялся и снова помахал перед лицом Полуянова узловатым пальцем.

– А вы толстовец, мой дорогой... Бьют по одной щеке, подставь другую, да?

И тут Дима – то ли адреналин после схватки с Николой еще не иссяк, то ли задело помахивание пальцем перед своим лицом, а может, даже понравилось пытаться выбивать признания... Так или иначе, он вдруг схватил Старообрядцева за обшлага курточки и тряхнул.

– Вы что? – оскорбленно воскликнул киношник.

Журналист вплотную приблизился к его лицу и с угрозой прошептал:

– Ты от кого подозрения уводишь? От себя? – И еще раз встряхнул.

– Нет, нет... – пролепетал Старообрядцев.

– А от кого? Кто, на самом деле, убил?

– Кряжин, Кряжин... Я уверен: Кряжин... Пустите меня!

– А если подумать?

Зрачки оператора заметались.

– Я не знаю... правда... отпустите...

Диме вдруг стыдно и противно стало, что он – рафинированный молодой человек, спецкор одной из крупнейших центральных газет – ведет себя, словно провинциальный милицейский сержант. Не его это дело – устанавливать убийцу любой ценой. Он журналист, а не мент или следователь. И ни один даже самый блестящий репортаж, даже целая документальная книга не стоят поступков, за которые потом самому придется краснеть.

А он... он уже натворил за эту ночь столько, что стыда не оберешься... Чего стоили только случайный секс с Марьяной и ее отповедь, что она на самом деле его не любит, услышанная недавно... А драка с Кряжиным? Ведь если вдуматься, Полуянов сам ее спровоцировал – своими самочинными обысками... Да и за обыски было совестно...

А кстати, не потому ли Старообрядцев охотно решил помочь Диме копаться в чужих вещах, что у него у самого рыльце в пушку? Может, оператор и подкинул артисту нож в спортивную сумку? А потом ловко вывел репортера на улику?

Все эти мысли пролетели в мозгу Полуянова в мгновение. Он отпустил оператора – тот со стоном прислонился спиной к окну. Тоже стыдоба – со стариком справился...

В голове пронеслось: «Может, извиниться перед ним?» Да потом сообразил: у нас, в России, люди обычно твои извинения воспринимают как знак твоей же слабости. И немедленно начинают садиться на шею. Поэтому вместо: «Простите, был не прав», – журналист сухо проговорил:

– Буду ли я настаивать, чтобы против Кряжина возбудили дело из-за его нападения на меня, на самом деле зависит от вас. И если вы расскажете мне – как на духу! – о всех последних перипетиях ваших отношений с покойным Прокопенко, я подумаю.

Дима глянул на часы. Без пяти шесть. За окном мелькали опоры телефонной сети.

Провинция не спеша просыпалась. Она, со своими скромными домиками, казалась бесконечно далекой от VIP-поезда. На переездах, пропуская состав, стояли по две-три стареньких машины (ни в коем случае не иномарки). На станциях электричек зябли по несколько человек – ранних пташек, отправляющихся на работу в Тверь, а то и в Москву.

Через три с небольшим часа «Северный экспресс» вползет на Ленинградский вокзал столицы. Полуянов, конечно, хотел бы лично разгадать тайну двух произошедших за ночь убийств, но...

Похоже, не судьба. Он запутался. И хочет спать. Поэтому не в состоянии осмыслить даже то, что удалось нарыть. И времени для расследования остается крайне мало... Что ж, лучше уж он займется своей журналистской работой: побольше узнать о тех, на кого волей-неволей падают подозрения.

Да, сначала в первом своем репортаже он просто опишет убийства. И очертит круг свидетелей и подозреваемых. Даст характеристику каждому. А уж потом будет давать заметки о том, как идет следствие, а затем напишет большой очерк из зала суда. Целую газетную кампанию можно замутить... Поэтому ему надо успокоиться и перестать носиться в горячке по вагону. Дальше влезать самому в это дело сейчас – и времени нет, и, как показывают последние события, можно вправду ножиком в бок получить...

Нет уж. Лучше он в оставшиеся часы поразговаривает со старожилами кинематографа: Старообрядцевым, Царевой... А уже дома набросает штрихи к психологическому портрету свидетелей-обвиняемых...

– Не обижайтесь на меня, – все-таки косвенно, а попросил репортер прощения у Старообрядцева. – Нервы после сегодняшней ночи ни к черту. А расскажите-ка мне еще про убитого режиссера и ваши с ним взаимоотношения. Только, пожалуйста, коротко, в лапидарном стиле...

* * *

– Что ж, спасибо за информацию, – молвил Дима, когда оператор поведал ему еще кое-какие подробности из жизни и творчества Прокопенко (так, ничего существенного). – А теперь мне нужна ваша консультация. Может, вы, Аркадий Петрович, знаете... Короче, когда я обыскивал купе ваших друзей, у Царевой обнаружил любопытную фотографию. Довольно старую, черно-белую. Датированную аж семидесятым годом. Почти сорок лет прошло... На ней изображена Эльмира, совсем молоденькая. А рядом с ней мальчик, лет пятнадцати. И знаете, на кого тот юноша похож?

Полуянов выдержал паузу. Однако оператор не проявил ни малейшего любопытства. Не спросил: «На кого?» Не поторопил репортера: «Ну, и...» Напротив, он отвернулся к окну и о чем-то напряженно задумался. Диме пришлось заканчивать самому:

– Юноша тот до чрезвычайности похож на Прокопенко.

И опять – ни грана любопытства.

Снова журналисту пришлось договаривать:

– Вы, случаем, не знаете, какие отношения связывали убитого и Цареву?

Старообрядцев повернулся к репортеру, однако глядел в сторону.

– Эх, все равно докопаются... Не вы – наплевать на вас, а милиция. – Безнадежно махнул рукой, оттого пласты сигаретного дыма, подсвеченные солнцем, снова пришли в движение. – Царева с Прокопенко приходятся друг другу кузенами. Они – двоюродные брат и сестра.

– Что?!

– Да, их матери – родные сестры. И Прокопенко с Царевой знакомы, естественно, с раннего детства. Это она, на самом деле, подвигла Вадика поступать на режиссерский. Эльмира тогда уже актрисой была, и довольно известной. Ну и соблазнила его режиссурой. Говорила, что актерская профессия – чрезвычайно зависимая, а режиссер на площадке царь, бог и воинский начальник (и это, замечу в скобках, чистая правда). И она сама с ним в детстве занималась – чтобы только Вадюшенька поступил. Мне сам Прокопенко рассказывал, еще когда мы с ним впервые встретились, когда его дипломный фильм снимали. Он тогда неиспорченный был, откровенный. Ну а с тех пор, как Вадим стал режиссером-постановщиком, он ее в каждом фильме снимал. Пусть маленькую роль – а для Царевой придумает. Вы разве не обратили внимание?

– Я не слишком знаком с творчеством покойного.

– Н-да, к Эльмире он чувство благодарности все ж таки испытывал, не то что ко мне. Родная кровь! И до сих пор старался ее за прошлые благодеяния отблагодарить.

– Ч-черт... Родная кровь, родная кровь... – пробормотал репортер. – Ну надо же... Царева и Прокопенко – родственники... А почему вы от меня этот факт скрывали?

– А вы спрашивали? Да и почему я должен был вам докладывать?

– Скажите, – осторожно заговорил Полуянов, – а другие родственники у Прокопенко имеются? Более близкие, чем Царева?

– Вот вы куда клоните! – оператор опять погрозил журналисту пальцем. – Считаете, что мотивом убийства стало наследство?

– А почему бы нет? Так есть у Вадима Дмитриевича кто-то ближе, чем она?

– Детей у него точно нет... Жены было две, с обеими он давно развелся... Пожалуй, нет никого.

– А наследство, я имею в виду не творческое, а вполне материальное, у Прокопенко большое?

– Бросьте вы! Никогда я не поверю, чтобы Царева могла кого-то убить.

– По-моему, деньги кому угодно могут вскружить голову. К тому же живет Эльмира Мироновна, судя по ее одежде, бедненько...

– Да, пенсия небольшая, а в кино зовут все реже... – вздохнул оператор, явно думая не только о народной артистке, но и о себе самом.

– Прокопенко богатый человек?

– Обеспеченный, конечно. Но богатым его не назовешь.

– А конкретней?

– Сберкнижек я его, конечно, не видел, но... Есть у него квартира, четырехкомнатная...

– Где?

– Почти в самом центре, на Малой Грузинской.

– Три-четыре миллиона долларов.

– Вы думаете?

– Уверен. А еще? Дача?

– Тоже имеется. В Красной Пахре. Домик небольшой, зато участок двадцать пять соток...

– Еще, как минимум, миллион «зелеными».

– Ну и квартира в Болгарии, на побережье, в доме с бассейном.

– Мелочь, – тысяч сто евро... А антиквариат?

– Он не понимал и не увлекался.

– Картины?

– Точно нет. Правда, он собирал старые киноафиши – он советские, французские, немецкие, голливудские... Их у Прокопенко много было... Вся дача увешана, и еще множество в запасниках...

– Ну, на этом рынке цены мне не ведомы... Но, думаю, если постараться, можно найти такого же оголтелого коллекционера, как Прокопенко, и продать ему собрание за кругленькую сумму... Еще что-нибудь?

– Да вроде все. Вы действительно думаете, что Прокопенко могли убить из-за денег?

– Как учит нас наука криминалистика, – залихватски произнес Дима (настроение у него после того, как появился действительно реальный подозреваемый, заметно улучшилось), – корысть – один из наиболее распространенных мотивов убийства. Особенно в высших сферах, где не принято спьяну бить собутыльника чугунной сковородкой по голове... А вы точно знаете, что Царева – двоюродная сестра?

– Да не могла она убить, – отмахнулся Прокопенко. – Интеллигентнейшая дама. И я не могу гарантировать, что она – единственная наследница.

– Ладно, Аркадий Петрович, я вас понял. Ничего не желаете добавить?

– Да вы мне и так всю душу вынули!

– Не буду вас больше мучить. Мне надо подумать. Только, пожалуйста, никому ни слова. Особенно Царевой.

– Слушаюсь, – усмехнулся оператор, саркастически добавив: – мистер Пинкертон.

Старообрядцев покинул тамбур.

А Дима... Дима совсем позабыл, что всего полчаса назад он давал себе зарок: в дело больше не лезть, со своим доморощенным следствием покончить и лишь подсобрать информации о свидетелях – пассажирах вагона люкс. Его снова охватил азарт охотника, азарт борьбы. Полуянов достал блокнот, в котором делал свои заметки – почти стенографические крючки, понятные лишь ему одному.

«Почему я сразу не подумал об этом мотиве? – корил себя он. – Наследство, деньги... А покончили с Прокопенко именно сейчас, потому что режиссер с Волочковской решили пожениться. И вчера объявили о помолвке, пояснив, что свадьба состоится довольно скоро».

Полуянов, нащупав нить, в ажитации несколько раз быстро прошелся по тамбуру. Он продолжал размышлять.

Царева слышит весть о будущем бракосочетании своего двоюродного братца.... И понимает: надо спешить. Иначе после смерти Прокопенко все его имущество отойдет к новоиспеченной супруге. А кроме как сегодня ночью в поезде, вряд ли она сумеет подобраться к режиссеру ближе... Да, да – мотив очевиден...

«Где она взяла ножи? – спросил сам себя журналист. – Наверное, купила вчера в Питере. Готовилась. Где конкретно купила – милиция установит, для меня это не столь важно... Далее. Купе у Царевой – рядом с прокопенковским. И она запросто могла слышать, сквозь довольно тонкие стенки, любовную игру режиссера и актрисы. И то, что потом Волочковская отправилась мыться... Тогда народная артистка выскальзывает из своего купе, наносит удар ножом режиссеру, а потом, чтобы запутать следы и навлечь подозрение на его невесту, кладет орудие убийства в карман халата Ольги. Вся операция могла занять две-три минуты. Немудрено, что никто ничего не видел, не слышал...»

Дима еще раз прошелся по тамбуру.

«Что ж, складненько получается, – похвалил он себя. – А что случилось дальше? Перемотаем-ка пленку дальше... Я веду следствие... Вот разговариваю с Волочковской в моем купе. Ольга как раз говорила, что знает, кто убийца. Что она имела в виду? Откуда узнала? Теперь не спросишь. Но, самое главное, ощущение, что нас подслушивают, возникло у меня в тот момент не случайно. Я распахнул дверь и увидел на пороге Эльмиру Мироновну. Она могла слышать концовку нашего разговора и, в отличие от меня, догадалась, о ком речь. Значит, решила она, надо покончить и с Волочковской...»

Что затем последовало? Полуянов наморщил лоб, припоминая.

Мы отправляемся курить. В тамбуре Царева, словно невзначай, подставляет Елисея Ковтуна, рассказав о его разговоре со злобным бандитом. Потом от компании откалывается Волочковская. Идет к себе. Затем убегает Марьяна, потом уходит Царева. Мы с оператором зависаем, курим еще по одной... А когда возвращаемся, меня встречает в коридоре моя Марьяна, мы заводим с ней идиотский разговор о любви и о трусиках в моем кармане. А невеста режиссера в тот момент уже мертва... И у Царевой, после того как она ушла из тамбура, хватило бы времени, чтобы зайти в купе Волочковской и убить ее... А потом – когда я всех перебудил – пробраться в обиталище Кряжина и подкинуть ему в сумку орудие убийства и перчатки... Черт, кажется, все сходится...»

Дима нервно закурил.

«Да, все совпало: и мотив, и возможность. У Царевой имелся резон и для первого убийства, и для второго. Но... Нет ни единой улики. А как обвинять и тем более судить без вещдоков? Но улики – не моего ума дело. Для того, чтобы попасть в суд и не быть оспоренным, вещдок должен быть – как там уголовно-процессуальный кодекс требует? – изъят следователем и описан в протоколе при двух понятых. Поэтому, если я сейчас начну искать улики, только навредить могу. Пусть этим профи занимаются. Недолго уже до Москвы осталось. Следаки и менты, будем надеяться, что-нибудь отыщут. А мне еще придется с ними объясняться и по поводу орудия убийства в моем багаже, и про кусочек обгорелой фотографии, что я в тамбуре нашел. Наверняка станут наезжать, что я улики пытался скрыть. Поэтому мне-то дозволяется только в сфере психологии рыть – кто что кому сказал, да как тот отреагировал... А где психология, там все зыбко, двояко толкуемо... Предположим, сейчас я почти не сомневаюсь, что убийца – Царева. На девяносто девять процентов уверен. Но даже одного процента сомнений хватит для того, чтобы не писать о своих подозрениях в газете – а вдруг я опорочу честного человека? И только если буду убежден на все сто (да еще и источники в правоохранительных органах мою уверенность подтвердят) – тогда смогу высказаться. И то лишь легчайшую тень на актрису кинуть, тщательно подбирая слова. А как иначе: никто не может называться преступником, пока судебное решение не вступило в силу...»

Дима к вопросам журналистской этики относился с пиететом. Да и история с облыжным обвинением, в которое его втянули и которое столь трагично в итоге, через пару лет, разрешилось, Полуянова многому научила[7].

Он, размышляя, мерил и мерил тамбур шагами. Странно он себя чувствует этой ночью: то падает с ног от усталости, то бодр и готов к действиям... Ну, конечно, ведь сплошной стресс... Но испытания не сказались на способности анализировать и синтезировать. И сейчас мысли казались особенно яркими, заостренными, словно японские боевые мечи. Мечась из угла в угол, Полуянов порой даже что-то бормотал или дергал себя за волосы. Наблюдай его кто со стороны, наверняка решил бы: парень с приветом. Но некому было наблюдать за Димой: пассажиры вагона «люкс» сидели в своих купе. А толпы, ждущих своих утренних электричек на платформах (они стали за последний час явно гуще) никак уж не могли разглядеть, что там делается в нерабочем тамбуре первого вагона «Северного экспресса», идущего из Петербурга.

И тут вдруг неожиданная идея пришла Диме в голову. На первый взгляд, она показалась ему блестящей. Он даже замер посреди прокуренной клетушки. Обмозговал мысль сперва с одной, потом с другой стороны... Не заметил в идее никакого изъяна... Затем прошептал вслух: «Но ведь если буду я один – будет выглядеть неправдоподобно. Мне никто не поверит. А как сделать, чтобы поверили?»

Еще пара минут метаний по тамбуру – и новый кунштюк, в продолжение и развитие первого, осенил его. И снова повторилось: стояние посреди тамбура, невнятное бормотание, а потом вынесенный самому себе вердикт: «Тогда я должен их уговорить!»

* * *

И тут в тамбуре вдруг появился человек, которого Дима уж не чаял увидеть. Со стороны второго вагона в клетушку вошел бледный Елисей Ковтун.

– О! Ты здесь! – воскликнул линейный продюсер при виде репортера. – Тебя-то мне, Полуянов, как раз и надо.

Диме не понравились ни его фамильярный тон, ни жесты, отчасти преувеличенные, ни глаза: пустые, с крошечными зрачками.

– А ты мне НЕ нужен, – отрезал журналист.

«Он явно принял дозу, – подумал Дмитрий. – Слишком разительный контраст между деловым, четким, шустрым и изысканно-вежливым Ковтуном, каким он представал перед всеми в Питере, – и нынешней тенью».

– Ладно, ладно тебе, – пробормотал Елисей (в его исполнении это прозвучало как «лано, лано»). – Мы ж с тобой в одном хотеле три недели вместе чалились, ишачили бок о бок, а теперь ты со мной и побазарить брезгуешь?

Дима заметил, что героин (или что там колет себе, нюхает или пьет Ковтун?) повлиял даже на его лексику. Безупречный русский старомосковской школы с пижонскими вкраплениями английских, французских, испанских словечек теперь превратился в невнятное полутюремное арго: «чалились», «ишачили», «базарить»... Словно благовоспитаннейший мистер Джекил в одночасье превратился в мерзкого докторп Хайда.

– Некогда мне с тобой разговаривать, – отрезал Полуянов.

– Да ладно, севен секонд, ноу мо[8], – вдруг перешел на искаженный английский Елисей и придвинулся к Диме.

– Ну? – нехотя молвил журналист.

Он не терпел наркоманов. Даже пьяных не любил, однако пьяные хоть были ценны тем, что у них развязывались языки, и можно было вытянуть нужную ему информацию. А от наркош ничего не добьешься, кроме бессвязного бреда.

– Ты че, – Ковтун навис над журналистом, растопырил руки и упер их в стены тамбура по обе стороны от Димы, – про убийство в своей газетке будешь писать?

– Посмотрим, – уклончиво отвечал репортер, на всякий случай отдирая одну кисть наркомана от железной стенки. Тот был хилым, не чета Кряжину.

– Не надо ничего писать, – облизнув губы, молвил Елисей.

«Так я тебя и послушал», – хмыкнул про себя журналист. А вслух сказал:

– Это не мне решать. И не тебе тем более.

– У тебя неприятности будут, журналюга. Я тебе их обеспечу.

Дима страшно не любил, когда его обзывали «журналюгой». Он себя таковым ни в коем случае не считал.

– Шел бы ты лесом! – презрительно-злобно бросил Полуянов.

Имелось большое искушение дать Ковтуну по печени, да не хотелось связываться с больным человеком. Репортер отодрал от стены и вторую его руку, мешающую ему пройти, и слегка потеснил парня в сторону.

– Ладно, ладно! – воскликнул наркоман. – Шуток не понимаешь? Ай джаст доунт вонт а сач эдверт![9]Я в этом бизнесе человек не последний.

– Да уж, конечно, – скептически пробормотал журналист.

Но Елисей не заметил (или сделал вид, что не заметил) реплики. Переспросил:

– Андестэнд?..[10]Слышь, – он проговорил это слово как «сышь», – я могу тебе маней отбашлять. За молчание. Скок хошь? Пять тонн подниму. Ок?

– Пошел ты... – на сей раз обычно не терпевший матерщины Полуянов указал конкретный адрес, куда следует пойти собеседнику.

Тот отнюдь не обиделся, лишь пробормотал:

– Лана, лана, мало, што ль? Обиделся, што ль?.. А ты сигареткой не богат?

Но Дима уже вышел из тамбура, хлопнув дверью.

Он направлялся к проводнице, чтобы сделать первый шаг к осуществлению своего плана. Однако, проходя по коридору, увидел: вот удача! Купе Марьяны оказалось открытым, и девушки в нем не было. Более того: голос юной актрисы раздавался из купе Царевой. Слов не разобрать, однако, по интонациям Дима понял, что женщины спорят. Но самое главное, среди изумительного порядка Марьяниного купе, ровно посредине столика, стояла дамская сумка. Он узнал ее – сумочка принадлежала актрисуле. И Полуянов не смог избежать искушения.

Он оглянулся – в коридоре никого – и буквально-таки впрыгнул в купе девушки. Тихонько затворил за собой дверь и заперся, решив: «Если вдруг вернется, сваляю дурака, улягусь на полку и буду утверждать, что дожидался ее сладких ласк». А сам кинулся к сумке. Не мог он пройти мимо столь лакомого источника информации (хотя совсем недавно ему совестно было за свои обыски в купе). «Я, как стыдливый воришка Альхен из «Двенадцати стульев», – самоиронично подумал журналист. – Тот краснел – и воровал, я смущаюсь и – обыскиваю».

Сумка оказалась рыночной подделкой под «Прада», правда, высокого качества. Внутри ничего интересного, а уж тем более криминального не обнаружилось. Обычное женское барахло. Косметичка – в ней тень, тушь, помада, румяна, все добротных, но не дорогих марок. Кроме того, ключи, пара тампонов в упаковках, зажигалка, сигареты. Сотового телефона, увы, нет – наверное, Марьяна забрала его с собой. Кожаное портмоне (опять рыночная «Прада»).

Дима открыл его. Тоже ничего особенного. Денег около двух тысяч рублей, разными купюрами. В секретном отделении – двухдолларовая банкнота, на удачу. Две кредитных карты. Штук пять скидочных. Зато в отделении, покрытом пластиком, журналиста ждал первый сюрприз: за прозрачной пленкой имелась фотография. И не кого-нибудь – не мамы, любовника или кинозвезды – а режиссера Прокопенко собственной персоной. На черно-белом фото тот выглядел гораздо моложе и намного красивее, чем сейчас. Вот это да! Значит, Марьянка не лгала, не импровизировала на ходу... Похоже, она и вправду его любила...

Полуянов положил портмоне на место. Рядом обнаружилась еще одна ценная (в смысле информативности) вещица – небольшая записная книжка. То ли у девушки мобильник появился совсем недавно, то ли она дублировала контакты и на бумажном носителе. Скорее, если иметь в виду ее аккуратность, второе. (У Димы до этого все руки не доходили.)

Под обложкой записнухи – несколько календариков с ежемесячными отметками. Журналист и ими не побрезговал, просмотрел. («Я любовник, а значит, право имею!») По всему выходило, что последние пять лет Марьянка не рожала и абортов не делала.

Книжка тоже оказалась полезной – в смысле штрихов к психологическому портрету хозяйки. Потрепанная, она явно давно Марьяне служила. Первые записи сделаны еще не устоявшимся, старательным девчачьим почерком. «Аптека, Аня, Абакумовы, Антон...» Каждый телефон – шестизначный. Ну да, правильно, она ведь приехала откуда-то из провинции.

Более поздние телефоны – уже московские, да и рука куда небрежней. Беглые записи: «Аэрофлот... Анна Большова... Адвокат»... Ого, список адвокатов внушителен: пять имен! Девушка что, судилась? Или просто предусмотрительная? Договоры свои со студиями собирается у законников визировать?

Далее: «Барышева Ирина... ВГИК, приемная комиссия... Васильчикова Ирина...» А вот запись «Вадим». И телефонов – четыре штуки. Диме они показались знакомы. Один – кажется, принадлежащий «Мосфильму».

Репортер достал свой сотовый, сверил. И впрямь: номера из книжки Марьяны принадлежали режиссеру Прокопенко: домашний, рабочий, два сотовых. Полуянов, кстати, знал только один прокопенковский мобильник. Видимо, второй предназначался для более интимных звонков. К тому же в контактах журналиста Вадим Дмитриевич значился под буквой «р»: режиссер, а в Марьяниных стояло одно только имея, даже без отчества...»

«Н-да, – пошутил про себя журналист, – у девушки с режиссером были гораздо более интимные отношения, чем, слава богу, у меня...» Шутка вышла невеселой. Бритому ежику теперь понятно, что случайная полуяновская любовница питала к Прокопенко нежные чувства. И имела с ним серьезные отношения. А журналиста она просто использовала – скорее всего, чтобы досадить тому же режиссеру.

А еще на странице под буквой «В» значились (ниже «Вадима» и записанные тоже поздним, стремительным почерком): «Владимирский горсуд» и «г. Владимир, нотариусы».

Напоследок Дима еще раз пролистал записнуху. Вдруг бросились в глаза записи на букву «Д»: «ДНК – анализ». А ниже – целый столбик телефонов рядом с названиями клиник. И подле каждой – карандашные пометки: «1 мес.», «3 нед.», «предварительный, экспресс – 1 день, полный – 3 нед.» и т. д.

Интересно, что бы все это значило? Девушка хочет охомутать какого-то своего хахаля? Пригрозить и доказать, что тот – отец ее ребенка? Но Марьяна-то, судя по тем же календарикам, ни разу не рожала...

А вдруг детей у девчонки и вправду нет, но она сейчас беременна? Вот и готовится заранее, подыскивает, кто из потенциальных отцов окажется для нее более подходящим. Сначала делала ставку на пожилого и богатого режиссера, а теперь, после его гибели, переметнется на кого-то другого... «Может, и на меня?» При этой мысли журналиста аж в жар бросило.

Дима брезгливо, словно скорпиона, бросил записную книжку в недра сумки, закрыл ее. «Нет, все! Хватит с меня Марьяны! Чао, бамбина! Сегодня на вокзале – скажу ей до свиданья, и – прощай навеки. Свой телефон я ей не давал... Правда, все равно ведь сможет, стервочка, меня через газету найти... Ну и ладно, если вдруг действительно окажется, что я сегодня заделал ей ребеночка, так что я ж, разве не выращу его? Сыном больше, сыном меньше...» – пробормотал он. Хотя не было, конечно, у Димы никаких сыновей. Да и дочек тоже не было.

Журналист осторожненько отодвинул дверь купе. Выглянул. В коридоре – никого. Вот и слава богу.

Выскользнул. Затворил. Отправился куда шел, к проводнице.

Когда проходил мимо купе Царевой, увидел, что дверь приоткрыта. Естественно, посмотрел, что там творится. Две актрисы, пожилая и юная, Эльмира Мироновна и Марьяна, подавшись друг к другу, о чем-то шептались, словно сговариваясь. Когда Дима появился в проеме, девушка отпрянула от гранд-дамы, метнула в его сторону довольно злобный взор – и вдруг, не успел журналист даже ничего сказать, вскочила, подошла к двери и с силой захлопнула ее перед его носом.

Журналист оторопело застыл. С чего вдруг такая демонстрация? Кажется, последний раз, когда актрисуля «призналась» в убийстве, они расстались довольно мирно. Хоть и выгнала из купе, но при том сверкнула улыбочкой. А теперь конкретно хамит. Ох уж эти актрисы! Мало того, что у них семь пятниц на неделе – еще, вдобавок, эмоциональное состояние сто раз на дню прыгает.

И еще что-то в выплеске чувств девушки Диму насторожило... что-то не так обстояло с самой Марьяной... Лицо? – задумался он. – Да нет, обычное... Разве что слегка искаженное раздражением... Может, одежда? – Полуянов мысленно вспомнил наряд старлетки. – Нет, тот же короткий халатик с глубоким декольте, и коленки видны, и высокая грудь... Руки?.. Кажется...»

Полуянов вспомнил – словно увидел крупным планом – правую кисть девушки, державшую скобу, когда она задвигала дверь. Да, что-то в ней было не так... Но что именно? Он все никак не мог разглядеть перед своим внутренним взором виденное совсем недавно в реале – правда, мельком, долю секунды. Что-то с пальцами? Или с тыльной стороной ладони? Или с ногтями, маникюром?

Нет, в точности припомнить никак не удавалось. В сознании кисть девушки как бы расплывалась, словно оператору не удавалось фокус навести – оставалось лишь интуитивное осознание: что-то с нею не то...

Ладно. Дима решил больше не рефлексировать, заглянул к проводнице.

Спросил, что хотел.

Наташа не поинтересовалась, зачем ему, лишь посоветовала журналисту самому прогуляться по вагонам: «Скорее будет. А то пока я вызову да пока дождешься, мы уж приедем...»

И журналист отправился в обратный путь по вагону – по направлению к хвосту состава.

В курительном тамбуре он снова увидел Елисея Ковтуна. Однако тот уже являл собой самое печальное зрелище. Видать, доза зацепила его всерьез. Линейный продюсер сидел на корточках, прислонившись спиной к двери вагона, и, обхватив голову руками, тихонько покачивался. Диму он не заметил и даже на шаги и хлопанье дверей не обратил ни малейшего внимания. Разумеется, Полуянов не стал несчастного наркошу трогать и проследовал своим путем.

Еще через десять минут похода по вагонам он отыскал милиционеров. Однако до того момента произошло событие, которое в корне изменило суть просьбы, с которой он хотел обратиться к старшему из них – довольно славному (хотя и не без некоторой вредности) юному лейтенанту.

Глава восьмая

Флешбэк-5. Эльмира Мироновна Царева

Подумать только! Совсем недавно – и трех лет не прошло! – она считала главной своей проблемой подступающую старость, с каждым годом проявляющееся в новых деталях увядание. Ей еще пятидесяти не было, когда она вдруг, в одночасье, поняла смысл главной коллизии «Фауста». Всю жизнь прежде ей казалось: какая чушь! Что за чепуха: продать свою бессмертную душу дьяволу – и за что? Ладно бы за миллионы денег, или неземную любовь, или жизнь вечную – нет, всего лишь за молодость. За какую-то там молодость!

Но на пороге золотого своего юбилея Эльмира неожиданно, в один момент, осознала: да, молодость! Да! Это такая ценность! Как же она о ней раньше не задумывалась? Насколько все было тогда легче! И вставать по утрам. И замечательно выглядеть. И пленять мужчин. И на сцене играть. И подниматься по лестнице. И жить. И дышать...

После того как пришло понимание, как она осознала ценность, Эля, подобно старику Фаусту, готова была отдать за молодость все. Все, что у нее было. Любые драгоценности. И деньги. И всевозможные атрибуты комфорта и статуса: квартиру в центре, дачу, машину... И самое дорогое для нее – талант. И даже, разумеется, бессмертную душу...

Только ей никакой Мефистофель сделки не предлагал. Ее желания любой ценой вернуть юность – даже Вельзевулу ради того продаться! – потусторонние силы не замечали. Да и нет их, никаких потусторонних сил. Она, пионерка пятидесятых, комсомолка в шестидесятые и партийка с начала восьмидесятых, всосала материализм с молоком матери. Знала, как дважды два, что нет ни бога, ни черта. И всю жизнь верила только в собственные силы. В свой талант, и обаяние, и умение нравиться, возжигать, и в свой ум, свою удачу. И все на свете, что хотела, она вырвала у жизни, не заключая сделок с загробным миром. Своими руками.

Поэтому ей только и оставалось, что бороться за возвращение молодости самой. В стране как раз наступали новые, капиталистические времена, появлялись невиданные раньше фирмы, в том числе и косметологические, с красивыми названиями. Но она отправилась в клинику на Грановского, где с советских времен омолаживались немногочисленные сильные мира сего. «Косметологическая богиня» (как ее отрекомендовала Царевой задушевная подруга) встретила Эльмиру скептически и объявила:

– Вы, милочка моя, опоздали. Причем как минимум на двадцать лет.

Актриса остолбенела.

– А что вы хотите? – ответила врачиха на немой вопрос пациентки. – На Западе еще до тридцати начинают собой заниматься.

Однако «поработать над ней» докторица, сама выглядевшая на сорок (При том, что ей стукнуло все шестьдесят), согласилась.

И началась борьба – за утекающие молодость и красоту. Она потребовала нескольких лет, огромных душевных и физических сил, необходимых на мучительные операции и восстановительные периоды, а главное – денег, денег и еще раз денег. Как назло, в стране (и в актерской профессии тоже) начались глухие, лихие, бессребренные времена. В кино не приглашали – да и не снималось оно, кино. В театре платили сущие гроши. Концерты по провинциям не собирали залов, а даже если собирали, то пройдохи-директора надували Цареву, платили копейки. Будь ей хотя бы тридцать пять – или если бы она выглядела на тридцать пять! – все ее проблемы рассосались бы сами собой. Она б шутя охмурила кого-нибудь из новых русских (как цепляла в свое время, играючи, партийных чинуш и главных режиссеров) – и жила бы еще богаче прежнего. Но несмотря на то, что благодаря косметологии Эльмира стала выглядеть гораздо лучше, «малиновые пиджаки» ее не замечали. Они тоже знали цену молодости. И выбирали двадцатилетних актрисуль или моделек.

В девяностые годы для того, чтобы поддерживать мало-мальски привычный образ жизни, например, хотя бы один раз в месяц – подумать только, всего один! – выходить в свет: в ресторан или на премьеру, и главное, оплачивать многочисленные операции и процедуры, Эле пришлось впервые в жизни не приумножать собственные богатства, а напротив – их терять.

Для начала она продала дачу. Затем – машину. Потом – пошла на обмен с доплатой и из трехкомнатной квартиры в центре переехала в «однушку» на «Коломенской». Как потом оказалось, в те проклятые девяностые она растранжирила практически все, что у нее имелось, буквально за понюшку табака. Несмотря на то, что продавала свое имущество Эля, разумеется, в долларах, все равно вышло (она посчитала потом, уже в середине двухтысячных), что она продешевила в десятки (да, именно в десятки!) раз.

Но с омоложением к концу девяностых Царева добилась почти идеала. Она стала выглядеть пусть далеко не так, как ей хотелось, но – на максимально возможный в ее возрасте балл. А тут еще, наконец, кинопроизводство оживилось. Актрису стали приглашать в театральные антрепризы (пусть не на главные, а на вторые по значимости роли). Появились отечественные сериалы. Благодаря телевидению ее снова стали узнавать, а узнаваемость повлекла за собой новые приглашения – на роли и на концерты. «Чес» по провинции снова стал приносить ощутимый приработок. Да и звание народной артистки ей наконец дали!

Другое дело, что восстановить собственный материальный достаток времен развала Союза Царевой не удалось. Надо было есть и пить, и покупать наряды, и появляться у коллег на юбилеях, и выступать (когда звали) в телевизионных ток-шоу. А это требовало все новых и новых затрат на гардероб и красоту. Квартиры же и дачи стали стоить совсем уж несусветные миллионы. Так и осталась она в поганой панельной «однушке». Машину разве что сумела купить – малютку «Поло».

А главное, в какой-то момент Эльмира, в минуту горчайшего откровения, осознала, что погоня за молодостью, утянувшая из нее столько здоровья, денег, душевных и физических сил, есть не что иное, как химера. Заявлениями, что ей, дескать, слегка за тридцать, она могла обмануть только совсем уж пустоголовых мальчиков. Конечно, с ними – сильными, твердыми, неутомимыми – Эля получала настоящее наслаждение. Да только даже мальчишки, добившись своего и протрезвев наутро, как правило, долее одной ночи рядом с нею не задерживались. А мужики, хоть что-то из себя представляющие, хоть с минимальными деньгами и положением, казалось, безошибочно чувствовали, сколько ей на самом деле, и никак не откликались на ее попытки завязать отношения. Оставались лишь альфонсы – хотя и те быстро линяли, едва лишь понимали, что «старушка» не может обеспечить ничего, кроме совместных походов в ресторации и ночевки в однокомнатной (вместе с собою) квартирке в «панельке». Ну, и еще попадались инфантильные, недолюбившие в детстве собственных мамочек, бескорыстные поклонники женщин намного старше себя («мои геронтофилы» – как с ласковым цинизмом называла их Царева). Только разве это уровень? И разве могли такие любовники дать ей хоть что-то кроме мимолетного удовольствия?

А женщины! Если мужики порой ошибались, то эти все стервы, без исключения, безошибочно, чуть не с точностью до года, определяли, сколько актрисе на самом деле лет. И их скептические, понимающие, насмешливые взгляды сводили ее усилия на нет...

Лишь теперь Эльмира поняла, что самое главное – не тело, не лицо, не фигура, не грудь и не живот. Главное – душа. А ее обмануть оказалось невозможно. Когда Эле исполнялось, к примеру, пятьдесят пять – она и чувствовала себя на все эти проклятые пятьдесят пять. Несмотря ни на что. Ни на натужное веселье, ни на антидепрессанты или витамины. Как писал Маяковский (которого она когда-то читала по периферийным концертам): «Все меньше любится, все меньше дерзается... И лоб мой с размаху время крушит... Приходит страшнейшая из амортизаций – амортизация тела и души».

Самым же ужасным оказалось иное. В пору, когда Эля столь фанатично боролась за омоложение, она, бывало, взмаливалась богу: возьми у меня все – дай мне одну лишь молодость! Но светлый Бог не приемлет сделок. Зато... Зато ее услышал сатана. И за юность – ненастоящую, поддельную – он решил отнять у актрисы то самое дорогое, что у нее, оказывается, было.

Дочь.

Да, у Царевой была дочь. Она ее не то чтобы не любила, но всю жизнь относилась к своему ребенку прохладно и даже не считала нужным особенно свои чувства маскировать. С дочерью ей всегда было немного неуютно, неловко, даже стыдно. Словно жали туфли или костюм был скроен не по фигуре. Зачатая случайно, рожденная от нелюбимого – только потому, что уже за тридцать и вроде пора обзаводиться потомством, – дочь никогда не вызывала у Эли пресловутых материнских чувств. Скорее воспринималась досадной помехой в ее яркой, талантливой, полной впечатлений жизни.

Слава богу, было с кем Иру оставить. Имелось, кому поручить – деду с бабкой. И уж там дочка получала всего сполна – полной горстью, от всей широты любви. Купалась в лучах обожания и вбирала знания, навыки и манеры. А ее мама... Конечно, в совсем еще неразумные годы дочка тянулась к ней. Бежала навстречу, растопырив ручонки. Бросалась на шею. А потом, взрослея и чувствуя мамино отчуждение, мамину нелюбовь, тоже постепенно научалась быть холодной. Вежливой, послушной, но – холодной.

Старики («деды», как их называла Царева) во внучке души не чаяли. Они оба, Эллины отец и мать, сами недолюбили в юности собственную дочку. Женившись, когда обоим было по восемнадцать – ошалевшие от того, что кончилась война, что оба живы, они некогда бездумно дали жизнь Эле. А потом тяжко учились, отправив дочку на Кубань, на хутор, к отцовым родителям. А затем мотались по Союзу, возводя новые ГЭС, перекрывая могучие Енисей да Ингури. Но когда минуло Эле тридцать лет, а им обоим стало под пятьдесят, «дедам» вдруг мучительно захотелось бескорыстного тепла – давать его и принимать. Поэтому рождение Элиной дочки пришлось для них очень кстати. Мама даже работу бросила, выйдя на пенсию на шесть лет раньше срока.

И вышла та же история. Эля в свое время росла с бабушкой-дедушкой, Иришка повторила ее судьбу.

Мама – актриса. Маме надо много работать. Зато дед и бабуля души в ней не чают. А мамочка приглашает на все премьеры. И можно сидеть на лучших местах, гордо оглядываясь, когда мамулю снова и снова вызывают на поклон. И еще – новые фильмы в Доме кино. И там, на экране, – тоже мама. А в мультиках (о, это было самое яркое впечатление!) звучит за барсука или ежика мамин голос.

Иришка росла рассудочной, корректной. Не чета вспыхивающей, как порох, маме. Вся в деда и бабку. И была смышленой, памятливой. Выросла, выучилась: школу закончила с золотой медалью; в юридический поступила – выпустилась с красным дипломом. Поэтому и Эльмире случалось переживать моменты гордости – когда она сидела, традиционно меж дедом и бабкой, а Иришке на сцене вручали аттестат и золотую медаль, а спустя несколько лет – красный диплом. Устроилась девочка на хорошую работу, в престижную западную фирму, на огромную (даже по меркам Эльмиры) зарплату. Английский – свободно, стажировка в Америке... Было чем гордиться – на расстоянии, не приближаясь, с холодком.

Замуж Иришка, по-новомодному, не спешила. Продолжала жить с «дедами». Уже старенькими, порой чудившими, капризничавшими, теперь нуждавшимися во внучкином уходе. Но в этой странной семейке, как бы лишенной центрального, срединного поколения, все равно царили любовь, и понимание, и теплота. А мама Эля приезжала к ним в гости: на Пасху, Рождество, День Победы. С гостинцами и дорогими подарками.

Разумеется, если не было в тот день спектакля или гастролей.

Однако ничто не вечно. В одночасье умерла бабушка, Элина мама. Не выдержав разлуки – первой за шестьдесят лет, – за нею последовал отец, переживший среднестатистического россиянина своего поколения на двадцать лет.

Эля осиротела – формально.

По-настоящему осиротела Иришка.

А спустя еще полгода, в полном соответствии с поговоркой «Пришла беда – открывай ворота», Ирочке поставили диагноз. Болезнь, поразившая тридцатилетнюю успешную юристку, оказалась из тех, чье именование стараются даже не произносить – словно имя злого языческого бога, опасаясь упоминанием вызвать его из черноты, навлечь на себя его гнев. Но... Иришку этот монстр стал пожирать хоть и медленно, но неотвратимо.

Рак оказался из тех, что почти не лечатся. Врачи могли лишь оттянуть конец. Теперь, в отличие от того, что было принято в советские времена, эскулапы ничего не скрывали, говорили в открытую. Организм молодой, химиотерапия пока помогает. Сколько больная продержится, зависит от внутренних ресурсов. Может, шесть лет. Может, четыре.

Имеется, правда, шанс решить проблему кардинально. И исцелиться. Но вероятность успеха – процентов около тридцати. Операцию делают только за границей. Нужны деньги. Очень большие деньги.

И теперь – когда Эля видела (она переехала в дедовскую квартиру, к Иришке), как с каждым месяцем (а порою с каждым днем) становится все худее дочкино личико, как появляются новые морщинки, вылезают волосы и уходит аппетит, она вдруг – впервые в жизни! – почувствовала ту самую, подлинную материнскую любовь. Поняла, как дорога ей эта тридцатилетняя уже женщина. И стыдно ей стало за собственную прежнюю нелюбовь, захотелось наверстать упущенное и жить с нею – жить не своими победами, а болями дочери. До звериной тоски, до воя хотелось, чтобы Ирочка – просто жила!

Все – побоку. Красота, успех, роли, мужчины. На все – плевать. Лишь бы дочка не угасала. Лишь бы подольше не оставляла ее, Элю. Лишь бы жила.

Ехать за рубеж или не ехать, делать операцию или нет, рисковать или понадеяться на авось – вопроса перед матерью и дочерью не стояло. Обе целеустремленные и привыкшие добиваться своего, решили безоговорочно: ехать, делать, рисковать. Но...

Оставался самый главный барьер: не было денег.

Вот когда Эльмира особенно пожалела о своем растранжиренном в девяностые годы имуществе. Она его израсходовала на ничтожное – на погоню за ускользающей красотой. За химерой, как оказалось.

Западная юрфирма, столь высоко (вроде бы) ценившая Иришку, в кредите отказала, хоть и облекла свой отказ в красивую упаковку политкорректных словес.

Продали панельную «однушку». Оттого, что продавали срочно, выручили меньше, чем хотелось, меньше, чем рассчитывали. Денег хватило лишь на два сеанса химии, а также чтобы войти в банк данных и подыскать донора. Теперь требовались средства на операцию и пребывание в клинике в Германии. Ну и по мелочам – билеты, жилье для Эльмиры.

Но денег – не было. Спонсоры и фонды отказывали. Когда вокруг – десятки умирающих от той же болезни детей, кто станет помогать тридцатидвухлетней женщине? Она ж не ребенок, хоть сколько-то, да пожила... Нищий театр мог только шапку пустить по кругу, у безумных поклонниц пару сотен долларов изжалобить...

Поэтому смерть Прокопенко – спасала. И спасала сейчас, немедленно, покуда он не успел жениться на Волочковской.

Царева – единственная наследница. Она это точно знала. И хотя в права наследства по закону только через полгода вступит, все равно можно объясниться, уговорить – и под заклад роскошных Вадимовых квартиры с дачей банкиры, пусть под грабительский процент, дадут кредит. А значит, бедная Иришка, перед которой мама чувствовала себя – до острой боли в сердце – виноватой, будет спасена. Вернее, еще не спасена, но получит шанс.

И если получится одно, выйдет и другое.

* * *

Осеняет всегда вдруг.

Это Дима и по своей журналистской работе знал. Центральная идея очерка или расследования частенько являлась ему в самом неподходящем месте. В самое неожиданное время. В метро. Под душем. При бритье. В кресле самолета. В постели с девушкой – тоже бывало. А сколько раз – когда курил в тамбуре, возвращаясь из командировки.

Вот и теперь – ударило, как обухом по голове. И все сошлось. Паззл соединился. Головоломка решена.

В секунду в голове прокрутилось то, что он увидел, понял, услышал за сегодняшнюю ночь.

Мечтательное выражение лица проводницы Наташи, она вспоминает свою молодость: «С Вадиком было весело и интересно, а главное – я чувствовала себя королевой, все время, каждую минуту...»

Она же, но тон другой, грустный-грустный, почти плачет:

– Я все равно сказала ему: «А ты знаешь, что у нас с тобой будет ребенок?» Он усмехнулся: «Да, я догадывался, почему ты примчалась». Полез в карман, достал конверт: «Вот, держи. Этого хватит с лихвой. Ты знаешь, что надо делать».

Новый момент. И иной собеседник, из последних. Седовласый оператор вспоминает (опять-таки выражение лица мечтательное) о своих совместных загулах с Прокопенко: «Выезжали в экспедицию на сезон, на пять месяцев. Ярославль, Владимир, Кольчугино, Юрьев-Польской... Да, много мы там с Вадиком походили, местных цыпочек потоптали... Они при виде его прям млели... Эх, сладкие грезы! Да он и потом себя в экспедициях, я знаю, так же вел. Особенно всю перестройку, в конце восьмидесятых – начале девяностых, когда в провинции вообще ничего не было. Особенно Владимирскую, Тульскую, Тверскую области любил. Девчонки сами к нему в постель прыгали. Нечерноземье – моя целина!»

А вот иной эпизод. Тот же Старообрядцев опознает на семь восьмых сгоревшую фотографию, найденную Димой в тамбуре:

– Да, точно, Вадика брючата. Он их в Локарно купил... Мы с ним вместе ездили на фестиваль... По-моему, в восемьдесят девятом... Или в восемьдесят восьмом... Он на костюм этот от «Хьюго Босс», почти все свои командировочные просадил...

В голове всплывает просто картинка, без голоса, – журналист тайком рассматривает записную книжку Марьяны. Вдруг бросились в глаза записи на букву «Д»: «ДНК – анализ». А ниже – целый столбик телефонов рядом с названиями клиник. И подле каждой – карандашные пометки: «1 мес.», «3 нед.», «предварительный, экспресс – 1 день, полный – 3 нед.»

Затем где-то далеко, на периферии сознания, изображения нет, звучит один только голос артистки Царевой. Время действия – недели две назад, еще в Питере. На съемках в Летнем саду. Эльмира Мироновна возмущается:

– Понять не могу, куда запропастилось мое лекарство? Все время ношу его с собой в сумке – и вот, здравствуйте-пожалуйста, нет.

– А что за лекарство, Эльмирочка?

– Снотворное. Феназепам называется.

– Зачем тебе днем снотворное, Эля?

– Пусть будет. На всякий случай. И разве в белые ночи поймешь: где день, где ночь?

– А, я знаю, кто украл!

– Ну и...

– Морфей. Мраморный бог сна.

– Шутнички!

И снова голос проводницы. Дима, помнится, спросил ее, выглядывала или выходила ли она в коридор – во время, до или после убийства?

– Да, и выходила, и выглядывала. Кого видела? И высокого седого старика (Старообрядцева, понял Дима), и молоденькую девчонку (Марьяну), как она туда-сюда ходила...

Вот еще воспоминание – давнее, питерское. Журналист видит, как раскрывается дверь режиссерского номера и оттуда выскальзывает... Марьяна. Дима, хоть и наблюдает девушку издалека, никак не ошибается: ее походка, ее волосы, ее ножки... Одетая в легкомысленный халатик и шлепки на босу ногу, звездочка подошла к своему номеру, слегка нервно огляделась по сторонам, не видит ли ее кто (вот тут-то Дмитрий и лицо ее отчетливо рассмотрел) и, наконец, скользнула к себе...

Плюс из той картинки нечто, что стало внятным только сейчас: рука девушки – все время в кармане халатика, словно она что-то бережно там несет, сжимает...

Возникло в памяти и совсем недавнее: он открывает портмоне Марьяны и видит: там, под пластиком, – фотография режиссера Прокопенко.

И еще. Рука Марьяны захлопывает перед журналистом дверь купе. А на ее ногте...

Теперь-то Полуянов понял, что с ним, Марьяниным ногтем, было не так.

Разгадка настигла его в тамбуре между третьим и четвертым вагонами. Он так и тормознул, ошеломленный, здесь. Пробормотал вслух, чем вызвал изрядное недоумение вышедшей в тамбур своего вагона покурить какой-то накрашенной фифы:

– Но самое главное, что трусики были бордовыми...

Удивление дамочки усилилось, когда она услышала дальнейшие слова приятного, но странного пассажира:

– И что же мне делать? Нет, увы, практически ни одной прямой улики...

Стройный, плечистый молодой человек отправился куда-то дальше по составу, в направлении, противоположном движению поезда...

* * *

Никто не любит работать. Никто.

Менты не исключение.

Вернее, не так: менты – характернейший пример правильности сей сентенции. Работать их может заставить лишь кнут (занесенный над ними вышестоящим начальством) либо пряник (лучше – в виде банкнот, купюр, тугриков).

Никакого кнута в распоряжении Полуянова не было. Не имелось и достойного пряника, хотя бы пары сотен долларов. Да и не стал бы он давать взятку младшему офицеру по столь ничтожному (для своей личной судьбы) поводу.

Потому Диме пришлось апеллировать к таким чрезвычайно зыбким и трудноуловимым субстанциям, как тщеславие и любовь к справедливости. И будь на месте юного лейтенанта Дениса какой-нибудь майор, поднаторевший в службе и жизни, для него журналистские аргументы показались бы не сильнее жужжания мухи. Однако милиционер Евграфов оказался свежеиспечен, недавно произведен, и мысль, озвученная красноречивым репортером: «Почему бы тебе не раскрыть столь резонансное преступление самому, по горячим следам – к вящей радости начальства? С последующим опубликованием в самой высокотиражной отечественной газете», – нашла-таки отклик в его не успевшей очерстветь душе. После минут пятнадцати жаркой агитации глаза молодого милиционера загорелись.

Он уступил очевидному давлению. Но молвил нехотя, как бы делая одолжение:

– Ладно, пойдем, журналист. Но смотри...

– А чего тут смотреть? – обрадовался и слегка даже засуетился репортер. – Чего тут смотреть? Ничего противозаконного мы не совершаем. О происшедшем никто ничего не узнает, а если вдруг прознают, хотя вряд ли, – вали все на меня, а твоя, мол, хата с краю. Зато дивиденды ты можешь получить огромнейшие! Раскрытие двойного убийства, да по горячим следам, да столь известных людей... Твое имя по всему министерству прогремит, по всей России!

– Ай, прогремит, не прогремит – мне до фонаря, – отмахнулся лейтеха. – Лишь бы не загреметь тут с тобой под фанфары...

Однако они уже шли по коридорам вагонов: мягких, люкс и суперлюкс (а плацкартных и даже обычных купейных в «Северном экспрессе» и не было). Кое-кто из публики уже, в преддверии приближающейся Москвы, просыпался. Вжикали двери купе, хлопали дверцы тамбуров, и уже встречались в них никотинозависимые граждане, стремящиеся высосать свою первую на сегодня сигарету.

Первый вагон, особой комфортности, поражал своим кажущимся безлюдьем. Ни одного человека не встретили они ни в тамбуре, ни в коридоре, и все дверцы оказались закрытыми.

Дима с лейтенантом остановились перед купе, в котором лежал труп несчастного режиссера Прокопенко. Мент ловко вспорол бумажную пломбу и в секунду отпер своим «треугольником» дверь. Полуянов не стал стоять у него над душой (тем более что менту и не следовало, согласно плану журналиста, хоть что-либо в купе делать). Достаточно того, чтобы как можно больше пассажиров «литерного» вагона (в идеале – все) увидели, что милиционер роется в вещах убитого. А Дима отправился созывать путешествующих – всех членов киноэкспедиции, кто остался живым и здоровым.

К таковым не принадлежал, безусловно, Елисей Ковтун. Здоровым назвать его было проблематично. Он забрался в своем купе на верхнюю полку и пребывал в беспокойном сне. Зато прочие не спали. Всем, включая проводницу Наташу, Дима говорил сухим и официальным тоном, что лейтенант Евграфов просит собраться как можно быстрее в его (полуяновском) купе – имеется важное сообщение.

Любопытство (а может, страх) привело пассажиров (кроме Ковтуна) в Димину обитель довольно скоро. Журналист успел лишь слегка навести порядок да усадить милиционера Дениса на почетное место – на откидывающийся стульчик у стола. Остальным пришлось рассаживаться на полке, которую Полуянов, для удобства и эстетики, сложил, превратив в диванчик.

Первым явился Старообрядцев и занял место у окна. Практически бессонная ночь не лучшим образом сказалась на операторе – лицо его посерело, подглазья набрякли, четче проявились многочисленные морщины, складочки и мешочки, а проступившая седая небритость подбавляла старику годов и неопрятности.

Второй пришла проводница Наташа – свеженакрашенная, причесанная, утянутая в униформу. Уселась рядом со Старообрядцевым, сверкнув очень-еще-даже-ничего коленками. Оператор сразу подобрался, словно боевой конь при звуке трубы, и даже сказал сорока-с-лишним-летней девушке что-то игривое, отчего железнодорожница, которая тянула своей выправкой и манерами на полноценную стюардессу, даже снисходительно посмеялась.

Затем пришлепал Никола Кряжин – пасмурный, хмурый, тоже уже отчетливо небритый и оттого постаревший. На хозяина купе он старался не смотреть и презрительно время от времени кривил губы. Изо всех сил делал вид: хоть и разрушил я свой имидж рубахи-парня, но у меня на то свои причины были.

Потом появилась Марьяна. Вот кого не брали (еще!) никакие перипетии, похмелье, недосып. В прежнем своем мало что скрывающем халатике, естественно-румяная, веселая, она игриво проворковала Диме: «Можно?» – будто и не было посылания куда подальше да хлопанья дверьми. Протиснулась мимо журналиста, стоящего в дверях, обдавая его запахом своей молодости и обаяния, уселась рядом с Кряжиным, и тот – нынче хмурый и недовольный всем на свете – отчасти даже помягчел от ее соседства.

И, наконец, последней, как и положено приме, вышла на сцену Эльмира Мироновна Царева. Она была уже переодета в повседневное, тщательно подкрашена, надушена и даже с неведомым образом уложенными волосами. Пожилая актриса заняла место рядом с Марьяной – держа спину, с величавой осанкой и высоко поднятой головой.

Когда все (исключая временно невменяемого Ковтуна) собрались, Полуянов пару раз хлопнул в ладоши, призывая к вниманию, и сразу перешел к сути. Лексику он избрал формальную, канцелярско-милицейскую. Журналисту показалась, что в таком случае его слушать вернее будут. И потом, у него легче получится перейти к тому, что он хотел огласить.

– Господа, я хочу сообщить вам, что сегодня ночью, при осмотре помещения, которое занимал убитый, всеми нами уважаемый Вадим Дмитриевич Прокопенко, органы правопорядка обнаружили один весьма важный документ. Ввиду того, что он может представлять для многих определенный интерес, я уговорил лейтенанта Евграфова дать мне возможность вас с ним ознакомить. Лейтенант любезно согласился, учитывая, что никакой секретности документ не представляет, а узнать его содержание может по закону любое заинтересованное лицо. И, тем не менее, мы – как я, так и товарищ Евграфов – рассчитываем на вашу, господа, порядочность и надеемся, что и сам факт оглашения документа, и его содержание не станет достоянием широкой гласности. Итак...

И Дима протянул руку к Денису. Тот передал ему кожаную папку.

Полчаса назад, затевая свою авантюру (а сейчас Дима отчетливо понимал, что его представление есть, конечно, не что иное, как авантюра), журналист верно предположил, что успех предприятия во многом будет зависеть, во-первых, от того, насколько правильно – не зря же, в конце концов, он три недели отирался среди киношников! – ему удастся выстроить мизансцену. А во-вторых, сколь точно поставит задачу актерам и смогут ли те убедительно сыграть свои роли, особенно перед искушенной публикой.

С мизансценой новоявленный режиссер, похоже, угадал. Недаром встал в дверях, лицом к собравшимся, открывши милицейскую папку так, чтобы никто из присутствующих при всем желании не мог заглянуть в нее.

А актеров, собственно, было двое. Первый – лейтенант Евграфов, задачу которому Дима поставил лапидарно: «Будь самим собой. Молчи, не вмешивайся и внимательно секи за их реакцией». Однако главную роль Полуянов отводил себе. И теперь, в короткие секунды перед собственным выходом, он вдруг ощутил, как в душе поднялась волна паники, и даже успел с раскаянием подумать: «Какой же я самонадеянный болван!» Но – «свет потух, я вышел на подмостки...» Надо было играть.

– Безо всяких комментариев, я прочту вам найденный в вещах режиссера Прокопенко документ. – Журналист откашлялся и начал: – «Завещание. Пятнадцатого мая две тысячи * года. Я, Прокопенко Вадим Дмитриевич, проживающий по адресу ***, на случай моей смерти делаю следующее распоряжение.

Все мое движимое и недвижимое имущество, а именно, принадлежащие мне на правах личной собственности:

квартиру, расположенную по адресу Москва, Малая Грузинская, дом ***, квартира ***;

дачу, расположенную по адресу: Московская область, поселок Красная Пахра, дом ***;

квартиру, расположенную по адресу: Болгария, город Ахтополь, улица Крайморска, дом ***;

автомобиль «Мерседес-600», 1999 года выпуска, госномер ***;

а также все находящиеся на момент моей смерти в указанных жилых помещениях вещи, предметы, ценности и бумаги завещаю...»

Дима на секунду оторвался от папки и оглядел собравшихся. Кажется, ему удалось завладеть их вниманием. Все, включая даже проводницу, жадно слушали, и на лицах по меньшей мере троих из присутствующих были написаны надежда и ожидание.

Пауза, умело, в мхатовском духе, сделанная журналистом, еще больше накалила атмосферу среди слушателей.

И он продолжил, для внушительности подчеркнув предыдущее слово:

– «...ЗАВЕЩАЮ моей дочери (еще одна пауза) Мировой Марьяне Вадимовне».

Прочитанное, казалось, не сразу дошло до присутствующих. Они сидели, как оглушенные.

Первым вскричал Старообрядцев:

– Вот это да! – И обратился к девушке: – Так ты его дочь? О, нагулял! А я-то думал, ты его очередная...

Кряжин отозвался нервным хохотом:

– Подумать только! Доченька! Ой, ржу, не могу...

Сама Марьяна вскрикнула и закрыла лицо руками. И, не в силах сдержать рвущиеся изнутри чувства, прошептала:

– Боже! Он сделал это! А я... – И девушка осеклась.

Казалось, она на секунду обезумела. На глазах выступили слезы, а на устах в то же самое время блуждала странная улыбка.

Однако не стала молчать актриса Царева. Она гневно вскочила со своего места и обрушилась на девушку:

– Ты... – в сердцах, не находя и не подбирая слов, закричала она. – Ты шлюха! Дешевка! Гадина! Тварь! – И совсем уж запредельным голосом завопила: – Я знаю, это ты... Ты убила его!

Однако не растерялся и лейтенант. Денис вскочил со своего места и гаркнул:

– А ну молчать! Ну-ка, сидеть! Я сказал... все – сели!

Инстинктивно повинуясь его рыку, Эльмира Мироновна опустилась на диван.

– Слушайте сюда! – еще раз гаркнул лейтенант. – Сидеть и слушать! Чтение завещания не закончено!

«Браво, Денис! – мысленно зааплодировал ему Дима. – Классно сымпровизировал!»

От рыка Евграфова замолчали даже статисты – Старообрядцев, Кряжин, Наташа, которые (как и положено массовке) сидели молча, но исполненные удивления, зависти и восхищения к артистам, оказавшимся в главных ролях.

Когда тишина оказалась восстановлена, внимание снова обратилось к репортеру. Он по-прежнему стоял в дверях, как на авансцене, невозмутимый, с разверстой папкой в руках. Полуянов продолжил.

– Однако в завещании господина Прокопенко имеется весьма важное, особенно в создавшихся обстоятельствах, продолжение. Итак, зачитываю. – Дима откашлялся: – «В том случае, если будет неопровержимо установлено, что моя смерть произошла вследствие УБИЙСТВА, – это слово Полуянов выделил голосом, – причем не имеет значения, каким образом оно произойдет и будет ли установлен фактический виновник преступления, все вышеперечисленное недвижимое и иное имущество я ЗАВЕЩАЮ... – Журналист снова сделал паузу («люфтик», как говорят актеры) и, наконец, обрушил на свой «малый зал» имя: – Царевой Эльмире Мироновне».

И тут разразилась настоящая буря.

Царева, закинув голову, громко захохотала.

А Марьяна, еще три минуты назад торжествовавшая, теперь не смогла скрыть гнева.

– Что?! – заорала она, вскочив, и бросилась в сторону Димы. Девушка задыхалась. Ее лицо было искажено. – Что ты несешь?!

Полуянов аж отпрянул от разъяренной фурии, а та – сказалась все-таки актерская природа! – поворотилась к аудитории, пусть немногочисленной, и прокричала:

– Что отец наделал?! – И еще один вскрик, тоном выше: – Что?!

Затем голос девушки упал, и она растерянно и потрясенно прошептала:

– Значит, все напрасно?

А потом, вдруг поняв, что она перед всеми выдала себя, Марьяна развернулась и опять оказалась лицом к лицу с Димой, стоявшим в проходе. С искаженными чертами вскрикнула: «Уйди, сволочь!» – и неожиданно ударила его крепким, сильным кулачком в живот. Внезапный и весьма болезненный удар пришелся парню в печень, он отшатнулся и даже выронил из рук милицейскую папку. Папка шваркнулась на пол, рассыпав по купе разномастные листочки – среди которых, разумеется, не было и быть не могло никакой копии никакого завещания. А Марьяна, грубо и сильно оттолкнув журналиста, выскочила из купе наружу.

Она побежала по коридору, и Полуянов, придя в себя, кинулся за ней.

Репортер настиг девушку в тамбуре. Та в растерянности остановилась, казалось, не зная, что делать дальше. Да и какой мог быть у нее выбор? Дмитрий схватил ее за руку. «Пусти!» – прошипела Марьяна и вырвалась.

– Зачем ты это сделала?! – с тоской и укором воскликнул журналист, и оба они понимали, что он имел в виду под словом «это».

– Ты... ты все равно не поймешь! – с аффектацией воскликнула актриса.

Глава девятая

А поезд уже шел по Москве. Точнее – плелся, как всегда плетутся дальние поезда в преддверии столичного перрона: словно потрясенные величием Третьего Рима. Будто давая путешествующим последнюю передышку перед сутолкой Белокаменной.

Треугольным ключом – его он стащил у проводницы перед тем, как отправился сговариваться с лейтенантом о «завещании», – Полуянов отомкнул внешнюю дверь вагона. Свежий воздух начала лета, вкусный даже в гигантском городе, ворвался в тамбур.

Перекрывая стук колес, ставший намного слышнее, Дима крикнул Марьяне: – Прыгай!

Она испуганно отшатнулась. Ее лицо побледнело.

– Дура! – отчаянно возвопил журналист. – Прыгай! Скрывайся! Я помогу тебе!

– Нет, нет, – прошептала девушка.

– Да не бойся ты! Скорость маленькая, не убьешься.

– Нет, – снова проговорила та с печальной решимостью. А потом, немного артистически рисуясь, но тихим и твердым голосом добавила: – Я виновата и понесу наказание.

И тут в тамбур вошел лейтенант – хоть и молоденький, но уже с оттенком самодовольства и величественности. Удивленно поднял брови при виде распахнутой двери, у которой стояли Дима и Марьяна, и воскликнул с оттенком угрозы:

– Эт-та что еще такое?!

А потом подступил к девушке с наручниками и сухим, но слегка вроде бы извиняющимся голосом проговорил:

– Прошу вас, сударыня. Вы задержаны.

Флешбэк-6. Марьяна Мирова

Я по натуре не жертва. Совсем не жертва.

Я абсолютно не такая, как моя мать.

Вот она – жертва конкретная. Страдание у нее в крови.

С самого моего рождения. Или с самого ее рождения.

У мутер – натуральная постоянно действующая депрессуха. Может, послеродовая (но которая длится всю жизнь). А может, она – из породы мазохисток. И просто любит страдать. Упивается своими несчастьями.

Хотя что уж такого ужасного, если разобраться, с нею произошло? Ну соблазнил ее в двадцатилетнем возрасте заезжий столичный богатый хлыщ. И что? Сама виновата. Как известно, сучка не захочет – кобелек не вскочит. Грубо, но точно (как большинство народных наблюдений).

Кстати, не первый мужик он у нее был. И даже не второй. И, конечно, не последний. И каждый из них (как маман мне потом в минуты откровенности – обычно алкогольной – рассказывала) над ней издевался. Слава богу, глумились над ней в моральном смысле (хотя один мой очередной «папаша» и побивал). Вечно ее насиловали (и не всегда в переносном смысле), унижали, третировали и, наконец, бросали. По-моему, ни одного мужика она сама толком на три веселых буквы не послала.

Но пора уже обо мне. И с чего я на свет появилась.

О том, как все реально было, мамахен поведала, только когда мне уже стукнуло четырнадцать – с ума сойти! – лет. Я-то сама успела пережить к тому времени собственную дикую влюбленность, которая для меня стала чем-то вроде кори или там свинки – болеешь тяжело, с температурой, зато потом получаешь иммунитет от подобной хвори – неразделенной, блин, любви, да и вообще любви – на всю оставшуюся жизнь. Вдобавок я уже успела расстаться со своей успевшей опостылеть невинностью – не испытав ни особой боли, ни удовольствия, ни огорчения. Только почувствовав освобождение и надежду на ждущую меня вскоре свободу.

Так вот, я уже ощущала себя – может, и не без оснований – умнее и опытнее, чем моя мамочка. А она вдруг решила учить жизни дочурку на своем собственном печальном примере. В мои четырнадцать. Своевременно, ничего не скажешь...

Короче, она мне поведала свою печальную романтическую историю. Бла-бла-бла, было ей двадцать, она была юна и неопытна. («Как ты сейчас», – добавила тогда мамочка. Ха-ха-ха! И встретился ей мой будущий столичный папашка, заезжий деятель, богатый и импозантный. Проживал он в нашем городе в двухмесячной командировке, ну и поимел, явно в ряду прочих, мою грядущую маманю. А потом вернулся в свою Москву. Причем, как я поняла, он не то что не собирался ее с собой взять или тем более жениться на ней, а даже не пообещал особо ничего. Так, обошелся подарками да ресторанами! Ну и денег чуток дал.

А когда красавчик уехал, она вдруг обнаружила – «неожиданно», вот умора! – что беременна мною. На мой нормальный вопрос, почему аборт не сделала, начала на полном серьезе нести пургу об ответственности перед будущим поколением. Типа, передо мной. «Ты разве не понимаешь, что в таком случае ты бы даже не появилась на свет?!» – воскликнула маман, заламывая руки. Я чуть не испортила дальнейший рассказ, заметив: «Может, так оно и лучше было бы? Для меня, а уж для тебя стопудово». После чего мамуля завопила: «Тварь ты неблагодарная!» – и мне пришлось, чтоб она дальше рассказала, уговаривать и подлизываться.

В общем, она решила – вот дура-то! – не только к отцу за помощью, за алиментами, не обращаться, но и никакой от него помощи не принимать. Идеи чучхе, блин! Опора на собственные силы! Значит, об ответственности перед человечеством она, когда рожать решила, подумала, а о той ответственности, как меня будет кормить и одевать, – нет. Вот овца!

Только раз она потом от папашки какую-то помощь и приняла. Когда тот сам (а какая моча ему в голову ударила?) вдруг решил меня, маленькую, – ну и мамку заодно – повидать. Сам приехал, сам нас нашел. С того времени, кстати, у мамаши единственная его фотка и осталась. Картинка счастливого семейства: мамка к нему склонилась, он меня на руках держит – как же, папаша! – а я, мелкая, в объектив таращусь. Я того радостного момента, кстати, совершенно не помню. Да и немудрено, потому как мне три годика было. Я потом у мамани эту фотку скоммуниздила, а когда она меня уличить в краже семейной реликвии попыталась, в несознанку ушла.

Короче, даже из того нежданного визита московского гостя моя мать не сумела поиметь практически ничего. Ну, там, пара костюмчиков для меня, покатать на карусели, сводить мамку в ресторан... Если переводить на нормальный язык ее возвышенные речи, папахон навешал ей тогда лапши столько, что та у нее с ушей до сих пор сваливалась. Типа, время тяжелое, родина в опасности, Верховный совет бунтует, президент пьяница, а сам он в простое, работы нет и не предвидится, денег у него нету совершенно и неизвестно, когда появятся. При том, что (маманя проговорилась) приезжал он к нам из Москвы на иномарке – какую тогда, в 93-м году, могли позволить себе очень и очень немногие.

Отвалил он обратно в столицу, и на том мамкина связь с отцом опять прекратилась. Вот дура-то! Вот корова!

Я, разумеется, спросила, кто такой отец, как фамилия и прочее. Она с первого раза отвечать отказалась и добавила: «Если ты у него о чем когда попросишь – ты мне больше не дочь». Во как! Но потом – где-то уже через год, когда я гораздо больше про жизнь поняла – в подходящий момент, когда маманя стопарика три приняла и снова решила поучить меня жизни, я у нее фамилию папаши и прочие его персоналии все-таки выведала. Оказалось, он – это кинорежиссер Прокопенко, Вадим Дмитриевич. Ни фига себе!

Я в тот же день в Сеть залезла, посмотрела, что за фрукт. И, разумеется, с первых сайтов поняла, что не олигарх, к сожалению, но мужик с деньгами и в своем бизнесе человек влиятельный. Главный режиссер кино, с ума сойти! Только за последние семь лет фильмов и сериалов до фига снял. И еще, вдобавок, неженатый и бездетный. Да я бы такого «папика», попадись он мне, с радостью раскрутила, а он оказался – родной отец. Сам бог велел мне поиметь его по полной программе.

Но потом, ворочаясь по ночам и скучая на уроках, я подумала, многое поняла и решила другое. Как сказано в одной книжке, не надо, типа, никогда ни у кого ничего просить – особенно у тех, кто сильней тебя. И это правильно на все двести пятьдесят процентов. Но в том романе еще было продолжение, с которым я категорически не согласна: мол, они сами, типа, придут и все предложат. Ну вот это уж фигу. Это – натуральная езда по ушам. Ни фига никто ничего тебе не предложит. Если ты, конечно, сама не возьмешь. Или – не ЗАСТАВИШЬ, чтоб тебе предложили.

И другое я сразу поняла. Папаня мой родный – мой козырь. Туз – но не в рукаве, а без мошенства, сданный мне судьбой прямо в руки. Очень сильная карта. И разыгрывать ее надо не по мелочам. Не размениваться и не отдавать, чтоб в первый раз отбиться. Такого туза козырного надо копить и держать в своих руках до верного момента. И тогда уж – побить этой картой сразу все.

Вот я своего туза на руках и придерживала. А попутно взрослела. Умнела, хорошела и ГОТОВИЛАСЬ. К тому, чтоб туз мой сыграл один раз, в самый нужный момент – и обеспечил мне все. И еще: очень большая злоба у меня на папаню созрела. Поэтому я решила, что он должен не только обеспечить свою дочурку всем, чем только может, но и – ответить за все. За маманю, овцу мою. За бабулю, которая над нами слезу порой проливала – а при этом, святая и железная женщина, тянула нас с мамкой обеих. И главное, за меня саму ответить. Особенно за первые мои годы. Когда я мечтала о «баунти» со «сникерсом», как о манне небесной. А потом – о джинсах реально фирменных, а не китайских с рынка. И за то, что первый мой мужчина взял меня всего-то за два ужина в колхозном ресторане и пару баттлов настоящего джина с тоником.

Бог завещал делиться, а папаня, Прокопенко Вадим Дмитриевич, не делился. Вот за то и будет ему наказание – однажды он отдаст все.

Еще, параллельно со своими мечтами, которые я относительно своего родного папика лелеяла, я поняла: один туз на руках, даже козырный, вряд ли может решить целую партию. Чтобы он сыграл, его надо поддержать другой сильной картой. Потому как, если у тебя имеется большая карта, но одна-единственная, вдобавок же к ней сплошная шушера, ты неизбежно не утерпишь, своего главного козыря разыграешь раньше, чем надо. То есть я хочу сказать: мне надо было в любом случае, кроме влиятельного и богатого папашки, еще что-то за душой иметь.

Один сильный козырь у меня имелся с детства. Если продолжать сравнение с картами, то была червонная дама. А конкретно: моя красота. Ну об этом «позаботился», как выяснилось при просмотре фоток в Сети, папашка. Он и сейчас, в свои пятьдесят пять, – довольно импозантным мужчиной выглядел, а уж в молодости был вообще орел: черные брови, карие очи, рост, уверенность, разворот плеч... Неудивительно, что моя маманя на него клюнула. Она всегда была падка на яркую этикетку. Или, как утверждала моя бедная высокоумная бабуля, «зачастую принимала видимость за сущность». Да и сама мамаша, конечно, в юности была хороша. Такая, типа, скорбная провинциальная древнерусская Богоматерь. Потом ее, конечно, сильно попортили вечная унылость, житейские заботы и пристрастие к беленькой. Поэтому, если, к примеру, мои родители наново бы встретились сейчас, папаня, невзирая на его почти пенсионный возраст, вряд ли б на мамашку (зуб даю!) даже внимание обратил – хотя ей еще и сорока нет. Вон, взять хотя бы ту же несчастную Волочковскую: всего на несколько лет моей матери моложе, а во всех смыслах звезда. Вот что значит постоянное внимание со стороны нужных мужчин, правильные с ними романы, а также неукоснительный уход за собой. И деньги, деньги!..

Но я отвлеклась. Речь обо мне, любимой, о том, какую я себе программу составила в свои пятнадцать лет. Ну, как я уже сказала, красота у меня имелась. Да еще такого сорта, что мужиков с ума сводила.

Есть во мне, как бабуля-покойница со смешком говорила, «комсомольский задор». Она имела в виду, конечно, не стремление узкоколейку строить или металлолом собирать, а другое. То, что иногда называют «чертовщинкой». А иногда и погрубее, зато точнее. Вообще в русском пуританском языке, многие вещи, имеющие отношение к сексу, названия не имеют, все их определяют как придется, чаще с матерком. А в английском тому есть точный термин: секс-эппил. Дословно: сексуальный зов.

Однако ни красоты, ни пресловутой чертовщинки недостаточно, чтобы снять джекпот. Многие девчонки из провинции, имея за душой лишь эти две особенности, что дала им мать-природа, отправлялись на штурм жизни. Ну и где они все? В массажных салонах да прочих борделях. И хорошо еще, если в Москве, пусть и на обочине Ленинградского или Ярославского шоссе, а не где-нибудь в Эмиратах или Турции вонючей. Или в лучшем случае пошли в секретутки, где занимаются в принципе тем же самым: растопыривают ножки перед любым начальником, да еще не по твердой таксе, а за неопределенные обещания или какую-нибудь серебряную брошку.

Но мне – наверное, семя отца в том роль сыграло – природа дала еще один талант, актерский. Я прежде никогда ни в какую самодеятельность не стремилась, а как про папика своего родного узнала, решила попробовать. И очень даже у меня получилось. И петь, и плясать, и декламировать. Помню, на выпускном вечере все были от меня в восторге: и пацаны, и девки мне завидовали, а главное, кто меня оценил: их папаши, что пришли на наш, блин, утренник. Даже у тех, кто совсем импотентом по нашей жизни стал, все равно слюнки текли.

К тому же память у меня офигенная. Я огромные куски текста запоминала на раз, и потому у меня, кстати, по всем гуманитарным предметам, от лит-ры до географии, все время между четырьмя и пятью баллами вопрос стоял. А англичанка наша вообще во мне души не чаяла, говорила, была бы оценка «семь», она бы мне ее ставила всегда. И добавляла, что мне прямая дорога в иняз, причем не обязательно в наш областной пед, но можно и в столицу, в лингвистическую академию.

Я ведь язык знала настолько, что даже акцент могла имитровать. Хочешь, английский, а хочешь – ирландский или австралийский. Я даже петь могла один в один – то как Шер, то как Мадонна, а то и как Элвис Пресли.

С языком, конечно, бабуля постаралась – лет с трех меня дрессировать начала. Сперва, когда я крохой была, это как игру воспринимала, тем более что бабулечку обожала. Потом, когда я постарше стала, она меня заставлять начала, а лет в двенадцать-четырнадцать, когда у меня характер начался, я ее просто посылала, и язык в то время у меня провис. Потом, когда в пятнадцать обмозговала свою программу на ближайшее будущее, я поняла, что английский – еще один мой козырь. И сама бабусю теребила: давай, голубка дней моих суровых, заниматься. Отнеслась к делу серьезно, и сама, на свои деньги, если не считать подарков от пацанов-поклонников из интеллигентов и от бабули, покупала дорогущие учебники, а также си-ди и ди-ви-ди на языке. И уже в шестнадцать совершенно перестала париться – легко смотрела голливудские мувис в оригинале. Они мне даже больше так нравились, чем с нашим дубовым переводом. А потом еще сама перед собой сценки разыгрывала, копировала то Пенелопу Крус, то Николь Кидман, как она с Томом Крузом в «С широко закрытыми глазами» воркует.

И, конечно, мечтала... Нет, не так. Мечтать можно, я считаю, только о том, что в принципе ты в состоянии достичь. Но сны... Они мне снились как бы даже наяву. Иногда сижу на какой-нибудь зевотной физике, и вдруг как унесет меня... Вижу, старик Джек Николсон или, допустим, душка Джуд Лоу стоит на сцене в смокинге и объявляет: «Оскар» за лучшую женскую роль (или хотя бы за женскую роль второго плана) УХОДИТ... – тут люфтик, напряжение у всех достигает предела, камеры показывают одновременно и старуху Мерил Стрип (глядит самонадеянно), и черномазую Халли Берри, и жилистую Умку Турман, но голос звучит громом среди ясного неба, чуть коверкая мою русскую фамилию: – УХОДИТ К МЭРИАНА МОРЭВА!» И я, вся такая от Версаче-Гуччи-Шмучче, вскакиваю и бегу на сцену под аплодисменты всех-всех-всех голливудских звезд, а у микрофона плачу и говорю «спасибо» для начала своей бабуле...

Нет-нет-нет! Я не мечтала этого ДОБИТЬСЯ. Но я порой – ПРОСТО МЕЧТАЛА...

И именно мой «инглиш» (my special congratulation to my granma!) стал совершенно случайно поводом отточить все мои таланты. А также оказаться в шестнадцать лет гораздо более упакованной и уверенной в себе, чем очень многие тетки в нашем областном центре (не говорю уж о маман). И – возвести настоящий во всех отношениях трамплин для моего следующего прыжка.

Где-то в конце мая я шла, довольная да по хорошей погоде, по центру нашего городка. А он, если кто не знает, богат памятниками русской старины – находится под эгидой ЮНЕСКО и прочая ботва. Как следствие, там постоянно шляются форины – в основном, конечно, старперы, которые вот-вот на куски развалятся, но бывают и нормальные. Так вот, вот выхожу я на Соборную площадь и абсолютно нечаянно налетаю на какого-то мужика. У него рушится на землю путеводитель – при том, что он тут же бормочет «вери сорри». Я совершенно автоматически выдаю ему на том же языке (и даже, главное дело, неумышленно копирую его акцент – похоже, ирландский). Говорю, что, типа, я сама виновата и кругом тоже сорри. Разумеется, он дивится, что в нашей дикой (в смысле знания языков) Раше, да еще в глубинке, встречает подобное чудо, как я. И начинается: «А откуда вы?» – «Я местная». – «Правда?!» – «А вы откуда?» – «Из Англии, но я (как я и думала) ирландец». Ну и прочее бла-бла-бла. Короче, я вижу его лицо и глаза и понимаю, что он на меня запал, прямо сейчас готов меня просто сожрать. А сам очень даже ничего. Лет тридцати, похож на Мэла Гибсона – молодого, времен первого «Mad Max».

– Можно вас пригласить выпить чашечку кофе? – спрашивает.

– Ой, не знаю, я иду в свой университет...

Наврала ему, что мне восемнадцать, учусь на втором курсе иняза, а то ведь он мог испугаться связываться с малолеткой. Мужик поверил, тем более что я действительно смотрелась тогда старше своих лет...

В общем, пошли мы в кафе, а после гуляли и я показывала ему достопримечательности. Вечер закончился в его номере в гостинице. А потом я убежала: «Мама у меня строгая, я должна ночевать дома...»

Ну да, никогда не надо ничего просить. Я и не просила.

Мы встретились наутро, а кончилось дело тем, что мой англо-ирландец забил на экскурсионную программу, на все «Золотое кольцо», разные там Ростов Великий, Ярославль, Тверь... Ради меня он задержался в нашем городе на все свои русские две недели, а я, наврав маме и бабушке про подружку, раза три оставалась у него до утра. Любила ли я его? Да нет, конечно. Но он мог быть мне полезен.

Форин мой оказался архитектором, но совсем не богачом. Однако при расставании завел:

– Как я могу отблагодарить тебя за то, что ты подарила мне счастье? Деньги тебя обидят?

«Нет!!!» – закричала я про себя. А вслух возмутилась:

– Как ты мог такое подумать?

Тогда он купил мне мобильник за семьсот гринов, часы за штуку, туфли за четыреста, белья на триста... Вещички стоили, сколько моя мамаша не зарабатывала за год.

Я должна была хорошо выглядеть для того, чтобы перейти на свой следующий уровень. Кроме того, я получила бесценные уроки «постельного английского» и дополнительную уверенность в себе. Теперь я знала стопудово: развести любого мужчину мне куда проще, чем выучить теорему, блин, Виета.

Сначала-то у меня были мысли, как, пользуясь своим «флюэнтли инглишем»[11] и Интернетом, устроить бизнес по разводке заграничных лохов, желающих заполучить в жены красотку из России. Типа: «Дорогой, я бы приехала к тебе, если б ты прислал мне пятьсот баксов на билет». Но что-то меня останавливало. Наверное, необходимость подолгу париться у монитора, доводя «женихов» до кондиции. Робкие виртуалы-извращенцы совсем не по мне. Я люблю получать все – и сразу. И вот мой «Мэл Гибсон» продемонстрировал мне, как это можно сделать, не покидая города.

Боже упаси, я не дежурила у собора и не паслась у Золотых ворот. У нас в городе и профессионалок хватало. Если б они меня спалили, коты их наверняка помогли бы шрамы на лице получить... Но какой спрос со скромной девчонки, что случайно сталкивается с форином на улице?

Русских богачей, местных и москвичей, я не любила. Тупые, жирные и часто плохо пахнут. А западники... Они настолько чумели от того, что в дикой Раше им встретилась англоговорящая красотка, что готовы были снять со своих платиновых «Виз» и золотых «Мастеркардов» все наличные мне в подарок. И ни одного жлоба типа моего папаши.

Маманя, наткнувшись у меня в комнате (она же столовая) на новый ноутбук или колечко с бриллиантиком, попыталась мне истерики устраивать, но я однажды дверью хлопнула и исчезла на три дня, а ее телефон в «черный список» забила. После моего возвращения она и со мной стала вести себя, как со всеми своими мужиками, – опасливо и подобострастно.

Но ведь еще и в школе надо было показываться. Правда, «эппловский» ноутбук, который я подарила нашей классной (якобы от лица моего родного папаши), сильно повысил мои успеваемость и дисциплину. Но еще за пару месяцев до того, как я получила аттестат, я отправилась, вся такая упакованная, в Москву. С одной целью.

Выследить моего папахена оказалось несложно. И устроить так, чтоб он на меня клюнул, – тоже.

Я, конечно, про себя ржала, как хромая лошадь, когда папик начал за мной увиваться. Хотя, франкли токинг[12], охмурять он до сих пор умел – несмотря на второй подбородок, залысины и нависающие брылья. Ресторан «Ваниль», Большой театр, «а хочешь, моя девочка, я тебя устрою сниматься в кино? Приезжай ко мне на «Мосфильм» на пробы!» Бритому ежу ясно, отчего моя скорбная мамаша на него клюнула, когда ему всего под сорок было.

Но самый финиш, конечно, случился, когда он наконец, в предвкушении нашего первого глубокого контакта, повез меня к себе домой. Я до сих пор, как вспоминаю про тот эпизод, такой дикий кайф получаю! Красиво было разыграно. Прям на пленку снимай. Мексиканское мыло. Здравствуй, Болливуд.

Мы, значит, приехали. Он у подъезда своего на Малой Грузинской парканулся. И сразу губешками ко мне полез. Я его оттолкнула. Прошептала:

– А ты знаешь, мой милый, что такое «инцест»?

– При чем тут...

– А при том.

– Не понял...

– Восемьдесят девятый год помнишь? Осень, город Владимир, девушка Лиза... Ты ведь в курсе, что у тебя тогда дочка родилась?

Он побледнел.

– Марьяна?! Ты?!

Я усмехнулась.

– Здравствуй, папа.

– Я тебе не верю!

– Поедем анализ ДНК делать? Или хватит фотки?

Продемонстрировала ему карточку: девяносто третий год, я, трехлетняя, у него на ручках, маманя к нему головку склонила.

Он нервно спросил:

– Чего ты хочешь?

– От тебя? Ничего. Только поздравить, что тебе большая удача привалила: взрослая дочь есть, а пеленки стирать не нужно было. Извини, кстати, что я тебя с сексом обломала. Тебе деньги за ресторан вернуть?

– Ну что ты, что ты... – забормотал он.

– Тогда я пошла. Захочется повидаться, звони, телефон знаешь.

И я сделала вид, что хочу вылезти из автомобиля.

– Подожди! – схватил он меня за руку. И почти взмолился: – Что я могу для тебя сделать?

На самом деле у меня на него была целая программа заготовлена: помочь мне на актерский поступить, роли в кино получить, а потом отдать мне все остальное. Но я только грустно улыбнулась:

– Папочка, ну если я без тебя семнадцать лет обходилась, то как-нибудь и дальше обойдусь.

– Стой! Давай с тобой поговорим... не как... – он хотел сказать «любовники», но не посмел произнести. – Поговорим как отец с дочерью!

– Ну ладно... – нехотя уступила я.

– Поднимемся ко мне домой?

– Нет, – отрезала я. – Мне ведь еще к тетке двоюродной возвращаться в Новогиреево, а уже поздно.

На самом-то деле, я проживала не у тетки, а на съемной квартире – бабло-то у меня имелось.

– Я потом отвезу тебя! Или, хочешь, вызову тебе такси. И денег дам, разумеется.

Вот так: я была права. Приврал, конечно, товарищ писатель. Не «придут и сами все предложат», а дадут, только если ты их в такую позицию поставишь, что они захотят дать.

С того момента, с того первого лавэ, что он мне дал «на такси» (тысяч десять рублей), с нашего первого разговора на кухне началась наша с Прокопенко «дружба».

Папаня выведал, куда я хочу поступать, умолил ему что-нибудь прочесть.

– Может, монолог Офелии – на языке оригинала? – предложила я.

– Нет, давай что-нибудь по-русски, я в английском не силен.

Впечатлился, нанял мне преподов, стал платить за них. Потом во ВГИК помог просочиться. Замолвил словечко, и на первом курсе я сыграла свой первый эпизод. Два съемочных дня, триста баксов – мой первый в жизни официальный гонорар. Ну, не реально официальный, конечно – мне его в конверте сунули, даже без росписи. Все и везде у нас левачат, а в кино особо.

Прокопенко – под моим влиянием – наши отношения тихарил. Ни перед кем не кололся: вот, мол, дочка моя. На фиг ему, если разобраться, нужна была слава ходока, который по всей Раше детей сеял? Перед бабцами своими стыдился. Многие из них если и старше меня были, то на год-два. А я думала все время: однажды его, гада, какая-нибудь стерва рассопливит настолько, что он женится-таки на ней. И что тогда мне достанется – полный облом?

В итоге так оно и вышло. Причем неожиданно, я приготовиться толком не сумела. Отсюда – мой пролет.

Отца я не любила, конечно. Но и не сильно ненавидела. Презирала. А мать вдруг стала жалеть: что ж он за козел, плюнул своим семенем и забыл, и никакой от него помощи. Уж я, как мамаша, себя б не повела. Я б его раскрутила по полной программе.

Я папаню реально на счетчик поставила. Возвращала долги. Причем с процентами.

Если прикинуть, сколько он мне недодал, в меня недовложил за восемнадцать лет, да взять процент по банковской ставке – получается, я просто получала мани бэк[13]. Все его квартиры и дачи мне по праву принадлежали.

Только я планировала сделать все по-тихому. По-умному. Приезжает как-нибудь папаня домой без шлюхи, один, а в подъезде фигура в балахоне, очках и бейсболке – перо в бок, и арриведерчи!

Никаких наемников, боже упаси. Киллеры бы первые в ментовку побежали, не успела б я слово «заказ» произнести.

Я б сама все сделала. Не застремалась бы. Как в итоге и вышло – не застремалась ведь. Папаню порешила с одного удара. И гниду Волочковскую, что мозги ему исклевала своей женитьбой, то же.

Я-то планировала – красиво! Папаня погибает. Я иду на похороны. Вокруг – звезды. Машков там, Миронов, Хабенский... А я такая – в черном платье от «Кавалли», в очках солнечных от «Диора»... Все шепчутся: кто такая? Актриса Мирова? А, видел ее в «Невозможно оторваться»... А что она здесь? Любовницей, что ли, Прокопа была?

А потом, ровно на девятый день, – ба-бах! Все газеты с ума сходят:

ВОСХОДЯЩАЯ ЗВЕЗДА МАРЬЯНА МИРОВА – РОДНАЯ ДОЧЬ РЕЖИССЕРА ПРОКОПЕНКО!!!

Но вернемся к событиям в поезде. Я не только для того, чтоб алиби себе обеспечить, с журналюгой этим, Полуяновым, легла. Главное, что он бы первый и начал про меня писать. Первый бы по моему свистку статейку накатал. Типа, эксклюзив. А в ней – наша с папаней единственная семейная фотка, плюс мамаша моя крупным планом, плюс мои детские карточки (я б ему подобрала)... Но главное доказательство – справка из генетической лаборатории, да не одной, а нескольких: читайте, завидуйте, я – реально! – родная дочь Прокопа. По всем законам его имущество мне достается. И я, в свои восемнадцать, решаю все материальные вопросы: жилищный, дачный, автомобильный. И денежный: у Прокопенко, ясен пень, я дома бывала, видала, какая там коллекция плакатов, икон. Да и золотишком он мне спьяну хвастался.

Плюс я получу от убийства бонус. Благодаря писарчукам (за Полуяновым и другие, конечно, подтянутся), имя мое вся Москва узнает. И уж не будет Пореченков у Хабенского спрашивать, кто это такая.

Итак, и лавэ будет до краев, и первая слава придет. Можно спокойно, без суеты, карьеру делать. Не соглашаться на первую попавшуюся роль, как сейчас. Облагодетельствовал, блин, папашка со своим «Невозможно оторваться»! Рольку дал маленькую, и еще спонсором себя чувствовал, я должна была ему в ножки кланяться!

Не станет папани – буду жить на Грузинской. Остальное – сдам. И стану спокойно ковыряться, выбирать: и режиссера, и партнеров. Гонорар значения для меня иметь не будет. У Балабанова – за бесплатно сыграю. И у Михалкова – тоже. А полезет какой-нибудь там Дима Дьяченко – хрен ему по всему лицу. И с партнерами – та же ботва. С Астаховым, к примеру, работать буду. И с Маховиковым. Ребята смазливые. Тех, кто получше, типа Миронова, на фиг! Еще утянут на себя одеяло, переиграют... Ну, и чтоб никакими другими красотками-соперницами в картине даже не пахло. А на вторые роли можно стариков великих пригласить: Басилашвили, там, Цареву, Фрейндлих... Пусть мое красивое лицо своими морщинами подчеркивают.

А потом, если все пройдет, как задумала, вдруг и вправду лет в двадцать пять или хотя бы в тридцать Голливуд меня заприметит... И сбудется в реале мой сон-мечта: «The Oscar goes to... MARIANNA MIROVA!!!»

План был хорош. Осуществлять его я начала в Питере. И ведь сначала все шло нормально. И снотворное я у Царевой скоммуниздила. А потом однажды, в белую ночь, зашла в номер к папашке. Типа, про роль свою спросить. Про трактовку. Ну, он раскрылился – любил, когда его совета спрашивали, – стал меня учить. Потом, как культурный, чаю мне предложил. И себе заодно налил.

А чай он пьет обычно (ну, то есть пил), накладывая огромное количество сахара, кусков пять. Говорил – для улучшения мозговой деятельности. Я снотворное заранее истолкла, развела, принесла в пузырьке. Прокопенко отвернулся – я ему в чашку влила. Когда столько сахара – горечи от таблеток не почувствуешь. Он выпил и захрапел тут же...

Ну, ДНК-то от того, спит человек или нет, трезвый или пьяный, не меняется. Раскрыла я папашке рот, взяла, как по инструкции положено, мазки слюны (целых три на всякий случай), разложила по пробиркам...

Косяк только один случился. Точнее, косячок. Я когда из прокопенковского номера выходила, меня Полуянов запалил. Увидел то есть. Ну и хрен с ним, решила я: пусть думает, что у меня с режиссером роман...

На следующий день (он у меня как раз свободный был) я по лабораториям, что ДНК анализируют, образцы раскидала. В Питере и даже в Москву слетать успела. Ясен перец, и свою собственную пробу генетическую везде тоже оставила.

А как раз перед тем, как нам в Москву возвращаться, из первой клиники мне ответ приходит: мол, совпадение на 99 процентов. А я и не сомневалась. Просто надо было, чтоб с самого начала документ у меня был.

В общем все по плану шло, а потом вдруг задница началась. И лишь из-за того, что мой геморройный хрыч-папаша объявил, что, видите ли, Волочковскую он взять в жены решил. Хоть бы, старпер, со мной заранее посоветовался. Уж я-то нашла бы слова, чтоб исподволь его отговорить. А тут и свадьбу они назначили, да скоро так...

Вот и пришлось мне решать немедленно. И действовать. Ведь иначе б они во вторую экспедицию уехали, на юг. То есть Прокоп мой, и Волочковская с ним. А я – нет... А потом, когда они вернутся, тут и свадьба. И времени совсем не остается...

Так что я вынуждена была действовать сегодня. Прямо в поезде. Непродуманно, конечно, и рискованно. Слишком узок круг подозреваемых. В итоге гад Полуянов меня и расколол...

Но сначала шло как по маслу. Я все предусмотрела. Днем приобрела в Питере в охотничьем магазине ножи. Причем загримировалась, прическу изменила, ввела в речь акцент южный, на «гэ», – меня б потом ни одна сволочь не опознала.

Купила две финки. Почему – две? Не знаю. Просто внутренний голос мне шептал: возьми две. Типа, про запас. А я привыкла своей интуиции доверять. Великие люди, я знаю, ей всегда доверяли.

Потом, перед поездкой, бордовое белье надела. И не только, чтоб Полуянова на секс легче раскручивать. Просто подумала: мало ли... Кровища все-таки будет, а бордовое на бордовом...

Кстати, с журналюгой я не только потому легла, чтоб он мне алиби обеспечивал, и не только из-за статьи в газетке. Он ведь, вдобавок, в купе рядом с Прокопом расположился. А слышимость в поезде хорошая. В совке везде, чего б ни строили, от квартиры до паровоза, слышимость что надо. Наверное, от большевиков повелось: чтобы подслушивать соседей и сдавать их потом в ЧК. Так вот, если б рядом с папаней купе, скажем, Кряжина было, я бы тогда того на интим развела. Может, и удовольствия больше получила, а главное, не спалилась бы...

Короче, пришла я ночью к журналюге. Разбудила. Он сразу меня в койку потащил, но я, типа, поломалась, заставила его шампусика выпить. И то же снотворное, у Царевой взятое, в стакан ему подсыпала. Полуянов уже пьяненький был, тоже вкус изменившийся не почувствовал. Но уснул он не сразу. К тому же за стенкой, у Прокопа с Волочковской было тихо. Значит, действовать рано и стремно.

Пришлось, конечно, с Полуяновым сексом заняться. Тут уж я постонать, покричать постаралась. Чтоб папаню расшевелить. Ничто ведь мужиков не заводит так, как чужие женские крики из-за стенки. И сработало.

Журналюга отвалился от меня и сразу отрубился, а у моего папашки с Волочковской за стенкой как раз началось. Я ждала. Не противно было и не страшно. Наоборот, азарт какой-то появился. Как в компьютерной игре.

И дождалась. Вот тут был самый крутой момент. А вдруг заснут – оба? Тогда убивать – стремно. Или пришлось бы – сразу обоих...

Но нет: слышу, звезденка встала, в ванную пошла, душ включила. Тут я поняла: твой выход, дочурка. Только надо все делать быстро. Сопли не жевать и не менжеваться.

Я быстро встала, надела трусики, халатик. Финка – в кармане.

Выскользнула в коридор. Дверь у папашки оказалась не заперта, слава богу. Ну, я и вошла к нему в купе. Спал, конечно, старый, как я и рассчитывала. После любви все мужики дрыхнут. Папики тем более. Сил-то сколько тратят.

А из ванной – шум воды по-прежнему. Наступил самый опасный момент. Вдруг Волочковская вышла бы и меня увидела? Я сняла халатик. Что, если крови все-таки много будет? С голого тела легче потом смыть, чем халат застирывать. Даже и в тот момент вышла бы из ванной звездюлина наша – скандал получился бы точно, но не более того. Еще можно было остановиться. Но я не хотела останавливаться.

Нож из кармана халата достала. И – вонзила финку Прокопу прямо в сердце. Я знаю, где у человека сердце. Нас на ОБЖ учили.

Что я чувствовала? Ну да, человека все-таки убила. К тому же отца вроде родного, и все дела. Но я ни о чем таком не думала. И ничего не испытывала. Ни сожаления, ни чистосердечного, блин, раскаяния.

Но и радости никакой тоже не было. Типа – ура, я наконец отомстила за свое детство гадское, за мамашку поруганную. Так, гадливость какую-то чувствовала. Кровь все-таки. Потом, он как-то захрипел...

А вообще, если разобраться, хорошая ему смерть выпала. После траха, во сне... Ничего и почувствовать не успел. Ни страданий, ни боли особенной, наверное.

Но в тот момент я этих мыслей, конечно, не думала. Только азарт был и спешка. Но спешка не паническая, а очень такая... хладнокровная...

К тому же я как в воду смотрела – все-таки испачкалась. Когда нож из раны вытаскивала, кровушка хлынула, брызнула. И на руку, и на живот, бедра чуть-чуть попало.

Ну, я нож быстро – в карман халата Волочковской сунула. Слава богу, он в купе на вешалке висел. Голой наша звездюлина потопала под душ.

И тут вдруг вода в ванной стихла. Надо было бежать. Я свой халат с пола подхватила – и назад, в Димино купе.

Вернулась. Журналюга, понятное дело, дрыхнет. Еще бы: и секс ему привалил, и шампусик, и снотворное...

Я – бегом в его ванную. Под душем от крови Прокопа отмылась.

С минуты на минуту ждала криков Волочковской из соседнего купе. Но она не кричала. Слава богу. Небось, все еще в ванной была. В зеркало на себя любовалась.

На трусики мои тоже кровь попала, но застирывать уже некогда было. Вытерлась быстренько, а стринги с кровянкой в карман полуяновской куртки засунула. Я знала, так девки делают, когда женатика хотят перед бабой его скомпрометировать. Но финт с трусами, наверное, лишним был. Накосячила я.

Ясен пень: всего не предусмотришь. А времени раздумывать не было. И все пошло, как пошло. Жаль только, что журналюга таким любопытным и настырным оказался. Не ожидала я от него. Прямо бультерьер какой-то...

В общем, я к нему под одеяло шмыгнула, он и не заметил ничего. Ни моего отсутствия. Ни возвращения.

А Волочковская все никак не орала. Я даже забеспокоилась: что она там, в обморок, что ли, брякнулась? Или тем же ножом сама от горя зарезалась? Шучу, конечно.

И тут она наконец закричала.

Я сделала вид, что сплю. И Дима тоже дрых. Только когда звездуленция стала по коридору метаться и в купе стучать, начал просыпаться.

А я, типа утомленная любовью, даже не шевелилась. Полуянов, конечно, решил (мужики все – самцы самоуверенные!), что это он меня своей любовью крошечной вусмерть утомил.

Короче, дальше вы знаете...

А почему, интересуетесь, я потом Волочковскую зарезала? Так выхода другого не было.

И тоже я сама накосячила. Зачем, дура, из купе своего выходила, а сумочку на столе оставила? Возвращаюсь – а дверь приоткрыта. И сквозь щель видно: кто-то есть внутри. Я затаилась в коридоре, стала через щелку наблюдать. Гляжу: Волочковская в сумке моей роется. Заподозрила она меня, гадина, что ли?

А у меня в сумочке – фотка заветная: со мной, маленькой, с мамашей и папаней. А я на ней очень уж на Прокопенко похожа. И еще ответ из лаборатории питерской про совпадение ДНК.

Ну, тут сложить два и два даже она наверняка сумела...

Поэтому пришлось и ее убрать. После первого раза второй – уже совсем не страшно и не стремно. Привыкаешь. И даже приятно: человек – в моей власти, а я – как бог, захочу – лишу его жизни.

И – лишила...

Фотку и справку я, от греха подальше, в тамбуре сожгла. В туалете побоялась: вдруг пожарная сигнализация сработает? А потом оказалось, что фотку до конца не допалила, кусочек ног папашиных остался... Так опять же спешила!

Что делать, всего не предугадаешь. Жаль, что в реале не как в компьютерной игре, второй жизни не дается. Я бы уж тогда и трусы, и фотку предусмотрела.

И оказалась в итоге, как ни крути, лузером.

Но если б все сошло мне с рук, как я планировала, – ни в чем бы до конца жизни отказа не знала. А раз проиграла – значит, закроют меня менты поганые.

Но обещают – ненадолго. Следователь у меня хороший. Слава богу, мужик. А мужики на меня западают, даже когда я из камеры прихожу, в спортивном костюме и ненакрашеная, с головой немытой. Он мне, во-первых, явку с повинной оформил. Типа, когда я после полуяновского блефа с завещанием из купе рванула, то сама сдаться хотела. А потом – и он, и адвокат мой мне советуют: на суде уйти в несознанку. И не говорить никому, что я знала, будто Прокоп – мой папаня. Чтобы не получилось пункта «з» части второй статьи сто пятой – убийства из корыстных побуждений. Но все равно на мне висит пункт «н» – неоднократное убийство. И вряд ли состояние аффекта удастся доказать. Тут и нож мешает, сунутый в карман Волочковской, и сожжение фотки...

Поэтому даже при всех смягчающих дадут мне, как минимум, по самому нижнему пределу, «восьмерик». Потом можно будет, конечно, и УДО просить... Но все равно – кучу лет я потеряю... И репутация, конечно, будет подмочена... Но красота – она-то, наверное, еще не уйдет. Сколько мне будет после колонии? Явно меньше тридцати, при самом худшем раскладе... А секс-эппил мой точно никуда не денется до старости... Поэтому еще посмотрим, кто кого – меня эта жизнь, или я – ее...

А самое интересное, как мне адвокат сказал, можно будет бороться за наследство папанино. Непросто, конечно, будет, но он попытается. Ему есть за что трудиться. Я ему обещала (и даже расписку написала), что если дело выгорит в мою пользу, заплачу ему двадцать процентов от всего прокопенковского имущества. А двадцать процентов, прикидываю, это больше миллиона баксов! Ну а мне четырех «лимонов» хватит. Все равно будет хороший трамплин, чтобы заново стартовать, а?

Значит, может в итоге получиться: я не зря старалась.

(И она громко хохочет, закидывая голову.)

Глава десятая

Антиномия. Неразрешимое противоречие.

Полуянов любил свежие слова. Постоянно пополнял свой лексический багаж. Не ради того, чтобы применять новинки в статьях, – читателям газет ведь чем проще написано, тем лучше. Просто пытливость его, любознательность, распространялись не только на людей или события, но и на все на свете, включая научные открытия, необычные ощущения. И слова тоже.

Вот сейчас... Сейчас про его состояние можно было сказать так: полная, блин, антиномия! Что делать, совершенно не ясно. По-русски говоря: пойдешь направо – коня потеряешь, налево – головы не снесешь.

И мысли неотступно крутились вокруг событий, происшедших прошлой ночью в литерном поезде «Северный экспресс».

...Когда состав прибыл на Ленинградский вокзал, их уже, разумеется, ждали. Вагон немедленно заполонили следователи, оперативники, эксперты... Мирову тут же куда-то увели, а всех прочих пассажиров первого вагона направили – учитывая их высокий статус – в VIP-зал, и там принялись поодиночке допрашивать. Дольше всех мурыжили, совершенно понятно, Диму. Он рассказывал все без утайки, включая и собственное расследование, но с определенными лакунами. О том, что часть ночи он провел с Марьяной, журналист, разумеется, благоразумно умолчал. Невыспавшаяся тетка-следователь, казалось, убить была готова Полуянова за его самочинное дознание, за припрятанные и перепрятанные ножи, изъятый кусок фотки и прочее самовольство.

– Я вам двойное убийство раскрыл, – сделал репортер вид, что обиделся, – а вы меня прессуете!

– Ты еще не знаешь, как по-настоящему прессуют, мальчик, – понизив голос, с угрозой проговорила тетка. И добавила, передразнив: – Раскрыл он... Эркюль Пуаро проездом со станции Бологое в Клин! Ну, вырвалось у девчонки нечаянно признание – и что дальше? Завтра она же скажет: имел место самооговор. А где у нас доказательная база? И какова формула обвинения? Ох, больше всего не терплю, когда дилетанты, да с амбициями, не в свое дело лезут!

Полуянов не возражал, хотя упрямо уверил: если б не он, еще неизвестно, нашли бы вообще убийцу или нет. А раз Марьяна уж однажды призналась, дальше она все расскажет и следственные эксперименты ее признания подкрепят. Скажет, где ножи купила, и почему Волочковскую убила, и что еще, кроме фотки, жгла в тамбуре...

Отпустили Диму – под подписку о невыезде, надо заметить, – только в начале второго дня.

Наде он, разумеется, позвонил, еще когда поезд прибывал (голос подруги оказался сух, а может, спала просто). Позвонил и ведущему очередной номер редактору: продиктовал заголовок – почти тот самый, что пришел ему в голову, когда в начале ночи он увидел труп Прокопенко, – только с прибавкой:

КИНОЗВЕЗДА ВОЛОЧКОВСКАЯ И ЕЕ ЛЮБОВНИК-РЕЖИССЕР УБИТЫ В ПОЕЗДЕ «САНКТ-ПЕТЕРБУРГ – МОСКВА»

Попросил редактора фотографии найти: не только погибших, но и Царевой, Кряжина, Марьяны.

А когда добрался наконец с вокзала в редакцию, до своего любимого шестого этажа, написал в номер лишь расширенную информацию на сто строк (или, по новой системе подсчета, на три тыщи знаков). Никаких оценок, никакого включенного наблюдения. Голые факты. Труп режиссера обнаружен во столько-то... Труп актрисы – тогда-то... В вагоне следовали такие-то... Задержана актриса Марьяна Мирова...

И лишь потом поехал домой. Умирая от усталости, все-таки принял душ, смывая с себя запахи вагонной пыли и, главное, Марьяны. Добрался до кровати, рухнул и заснул.

Надя работала в своей библиотеке в вечернюю смену, и, стало быть, они даже не повидались. Ночью он спал бесчувственным бревном – даже не слышал, как подруга вернулась, переоделась, легла рядом. Она сама приставать к нему не стала. Недобрый знак.

И когда наутро Митрофанова ушла в первую смену, Дима еще спал. А потом, проснувшись, снова оказался в одиночестве, выпил эспрессо из кофе-машины – и почувствовал, что он бодр, весел и... И еще – что он, оказывается, страшно соскучился по Наде.

Журналист тут же позвонил подруге. Та прошептала в трубку:

– Извини, совещание у директора. Перезвоню...

Полуянов включил комп и посмотрел в Сети свежий номер «Молвестей». Информацию подали достойно, ярко: и заголовок в половину первой полосы над фотками убитых, и вся вторая полоска посвящена событию. Главным образом, конечно, там стояли карточки фигурантов, кадры из ролей Волочковской, Царевой, Кряжина, Марьяны, биографические справки (бильд-редактор и архив постарались). Плюс – Димины скромные три тыщи знаков.

Полуянов звякнул в газету, сказал, что сегодня не придет, будет отписываться. И снова сел за компьютер. Но...

Опять накатила тоска по Наде. Только теперь, когда он снова оказался в квартире, полной ее вещичек, цветочков, сувенирчиков, в жилье, словно бы освещенном ее внутренним светом, Дима вдруг отчетливо понял: как же ему ее не хватало... И еще – на него глядела их совместная фотография в заботливо подобранной подругой рамочке: они отдыхают в Черногории, сняты на фоне городка и моря, что маячат где-то внизу... Полуянов глядит в объектив прямо и иронично, а Надежда обняла его, прильнула к плечу – так доверчиво, так любовно...

Пока Дима был занят в Питере новой и интересной работой, знакомством со свежими людьми, лихорадкой съемок, он о подруге (как ему казалось) и не думал. Потому даже звонил редко и говорил сухо... А теперь выяснялось, что Надюшка, оказывается, каждую минуту присутствовала в нем, была с ним – только он этого не замечал. А вот сейчас заметил. Нахлынуло.

Журналист вскочил из-за стола, пометался по комнате, а потом совершил то, чего от себя, циничного, и не ожидал. Взял подушку, на которой спала Надя, и стал прижимать ее к себе и нюхать, с наслаждением вдыхая родной аромат. Аж голова закружилась. Правду, наверное, утверждают ученые: мы партнера выбираем по запаху, и если уж снюхаемся, то потом друг от друга с кровью не отдерешь...

Писать репортаж о вчерашней ночи? Какой, к черту, репортаж!

И тут Полуянов вдруг понял, что сам себя загнал в ловушку. В то самое неразрешимое противоречие. В антиномию.

В самом деле! Если он станет писать для газеты статью об убийствах (а виделась даже целая документальная повесть с продолжением), ему придется выкладывать на страницах ВСЕ, КАК БЫЛО. Включая и Марьянины кувырки в его вагонной постели.

А если... если писать, но о кратком романе с убийцей умолчать, как он следовательше ничего про секс-эпизод не сказал? Нет, кривить душой прилюдно он не сможет. Одна ложь неминуемо потянет за собой другую. Придется подтасовывать факты, придумывать новые объяснения своих и чужих поступков. Документальная повесть – может, даже незаметно для него, но ощутимо для читателей – превратится в выдуманный детектив. Лишится аромата подлинности. Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц!

Что же делать? Вываливать правду без купюр? Но Надя, Надя... Как же она?! Конечно, тогда придется ей ВСЕ РАССКАЗАТЬ. Разумеется, еще ДО публикации, чтоб не услыхала, да с прибавлениями, от чужих. И как она отреагирует?

Полуянов всю жизнь полагал: грешки могут случаться. Ты не ангел. Тебя может посетить мимолетное чувство. Или похоть (противное слово, но что делать!) обуять.

Что ж, такое бывает. Редко, но и с ним случалось. Даже в пору, когда они стали жить с Надей. Но... Если ты не садист, ты изо всех сил будешь стараться, чтобы партнер ни о чем даже не догадался. Потому что ТО, О ЧЕМ ЛЮБИМАЯ НЕ ЗНАЕТ, КАК БЫ И НЕ СУЩЕСТВУЕТ ВОВСЕ.

А тут... Прилюдно признаться в измене? Да Надька не простит! Она б еще, наверное, могла простить, когда б он тихонечко исповедался, одной только ей. Но при сеансе публичного саморазоблачения... когда все ее, к примеру, подружки, коллеги по библиотеке прочтут его статью... и будут шептаться... открыто давать ей советы: бросить его, послать, разойтись... Нет, нет, тогда она точно ни за что его не простит!

НО ОН НЕ ХОЧЕТ ЕЕ ПОТЕРЯТЬ! НЕ МОЖЕТ ПОТЕРЯТЬ!

Значит, остается – что?

Остается – НЕ ПИСАТЬ. НИЧЕГО НЕ ПИСАТЬ.

Выходит, сенсационного репортажа, ради которого он затеял доморощенное расследование, не будет.

При этой мысли Дима почувствовал облегчение. Невиданное облегчение. Уф-ф, как гора с плеч...

И тут зазвонил телефон. Журналист глянул на определитель. Черт, как назло, главный редактор.

– Полуянчик, – ласково пробасил начальник, – ты молодец. Хорошая работа.

Подобный комплимент от главного в свой адрес Дима за всю многолетнюю работу в «Молвестях» слышал раза три с половиной.

– Стараемся, Василий Степанович, – бодро ответствовал он. – Даже в вагоне-люкс всегда есть место журналистскому подвигу.

– Вот именно! Ты там, говорят, настоящее дознание со следствием учинил?

О Всевышний! Откуда главный только черпает свою – как правило, абсолютно верную – информацию?

– Было такое, – вздохнул спецкор отдела расследований, чувствуя, куда клонится разговор.

– Когда отпишешься? – Тон Василия Степановича стал деловым, начальственным. – Ты не затягивай. И сделай настоящий гвоздь. Чтоб и «Комосомолке», и «Комсомольцу» фитиль вставить. А как первый кусок закончишь, шли его, минуя секретариат, прямо мне. К семи вечера жду.

– Статьи не будет, – бухнул без подготовки Дима.

– Это еще почему?

– Только начато следствие. СМИ не должны на него давить. И называть имя преступника до вступления решения суда нельзя. Есть закон такой. «О печати» называется.

– Ты демагогией не занимайся, Полуянов! – Голос главного сделался недовольным. – И ни финти. Когда тебя закон о печати останавливал?!

– Всегда, когда это, хотя бы даже гипотетически, могло повредить живым людям.

– Не надо песен! Я жду репортаж.

– Его не будет, – упрямо повторил репортер.

– Знаешь, Полуянов, – взъярился редактор, – за такие слова можно и партийный билет на стол положить!

Давно уже не было той партии, членский билет которой (или – его отсутствие, а тем паче лишение) определял судьбу человека. Однако присказка про партбилет до сих пор звучала в устах главного пусть завуалированной, но весьма реальной угрозой.

– Давай мне десять тысяч знаков в номер прямо сейчас, для начала.

– Будет только три знака, – осмелел (если не сказать оборзел) спецкор. – Первый знак «х».

– Так, Полуянов, я, конечно, понимаю, что ты звезда, но хамить старшим права нет даже у тебя.

Дима понял, что слегка перегнул палку и немедленно покаялся.

– Извините, Василий Степанович, – смиренно проговорил он.

– Бог простит! Ладно, жду тебя завтра ровно в девять. Обсудим до летучки, что делать с твоим «Северным экспрессом». Не зря ж ты всю ночь там следствие проводил.

Главнюга опять сменил тон: с языка угроз – на политику умиротворения.

– Хорошо, – согласился репортер. – Давайте, действительно, не пороть горячку. Вместе решим, как лучше.

Шеф бросил трубку, не попрощавшись.

Однако даже теперь, поругавшись с начальником, Дима по-прежнему чувствовал уверенность в том, что решил все правильно. Не будет он ничего писать. Не выгонят же его с работы!

А даже если выгонят... Ни газета, ни сенсационный репортаж, ни кусочек связанной с ним славы, не стоят того, что он может потерять.

НИКТО И НИЧТО НЕ СТОИЛО НАДИ.

Слава богу, он, дурак, наконец-то это понял.

И никаких антиномий.

Никаких неразрешимых противоречий.

А тут... тут и замок щелкнул, и девушка, легка на помине, появилась на пороге: свежая, бодрая, довольная, красивая. И – очень любимая.

Полуянов пошел ей навстречу. Надя завидела его и... Обычно, насколько б он ни уезжал, хоть на три дня, Митрофанова после разлуки всегда бросалась ему на шею. Но не в этот раз.

– А, вот и наша кинозвезда, – молвила девушка насмешливо.

– Привет, Надюшка. Я скучал по тебе.

– Что-то не заметила, – саркастически хмыкнула библиотекарша.

Митрофанова выглядела уверенной в себе и самодостаточной. По сравнению с днями их первой встречи она сильно прибавила в самооценке – да и в красоте тоже.

– И тем не менее, верь не верь – я скучал.

– Ага, за все время – три звонка и семь эсэмэсок.

Надя скинула туфли, переобулась в тапочки и, игнорируя сожителя, отправилась на кухню. В руках, однако, несла пакет с логотипом супермаркета. Значит, что-то вкусненькое все-таки купила. Значит, дела Димы небезнадежны. И она хочет его простить. И простит, если он по-умному поведет себя.

Но Полуянов продолжал вести себя по-глупому. Словно не замечал, что Надя – изменилась. И она уже далеко не та девчонка, что заглядывала в рот своему старшему товарищу.

– О, ты считала мои эсэмэски! – хмыкнул Дима. – Это радует.

Митрофанова поняла, что проговорилась, и щеки ее вспыхнули. Краснеть девушка не разучилась.

– Просто когда скучают – по семь эсэмэсок в день пишут, – буркнула Надя.

– Ну тебе, конечно, лучше знать, – насмешливо бросил журналист. – Именно столько ты мне и писала, как же.

Дима никак не мог наладить нормальный диалог. Словно тень Марьяны витала рядом и мешала ему.

Митрофанова выкладывала из пакета на стол продукты: ничего особо вкусного или праздничного. Традиционные йогурты, сухие каши, сыр. Никакого тебе тортика или бутылки вина. И даже хлеба для любимого не купила – сама Надежда мучного не ела, за фигурой следила.

Чувствовала она, что ли? Видела на расстоянии, что он изменил?

И тогда журналист прибег к испытанному средству: подошел к девушке сзади, крепко обнял. Но она с неожиданной силой вырвалась, отскочила.

– Да что с тобой, милая?

– Послушай, Дима...

Девушка стояла у окна, и Полуянов видел только ее силуэт. Выражение лица не разглядеть, но голос Нади чуть дрогнул.

– Послушай... – повторила она, – может, нам разъехаться?

– С какой стати?! – нахмурился репортер. Он был ошеломлен.

– С такой, что ты меня больше не любишь.

– С чего ты взяла?

– Но и это не главное...

– А что?

– Что я... мне кажется... больше не люблю тебя.

Дима всегда считал, что скорее услышит трубный глас с неба, чем подобные слова – из уст Надюшки. Ее он привычно считал своей – навсегда.

– Да ты с ума сошла! – воскликнул Полуянов.

– Если б действительно сошла, было б легче, – грустно и загадочно молвила подруга.

– У тебя что, кто-то появился? – еще больше нахмурился Дима.

– Пока нет, – ответила она.

Но улыбнулась – загадочно. И, черт возьми, девушка не играла!

Полуянов стал волноваться. Вот так номер! Тихая библиотекарша Надюша, кажется, наставила рога – ему. И это Диме не понравилось. Очень не понравилось. Глухая ревность затопила его.

– Значит, не скучала... – пробормотал он. И понимал, что своими репликами только теряет лицо, но остановиться не мог. – Вот откуда наезд, что эсэмэсок ей мало. Рыльце-то в пушку! Ну и как он в постели?

– Ах, Дима, что ты все на секс переводишь? – досадливо вскрикнула Надежда. – Не спала я ни с кем!

Голос подруги звучал искренне, и у Полуянова чуть отлегло.

– А о чем тогда речь? – успокоенно и даже самодовольно проговорил он. – Флиртовала с кем-то? Целовалась на День независимости на черной лестнице? У тебя в зале новый красавчик-доцент появился?

Никак Дима не мог избавиться от снисходительности по отношению к Надюхе, младшей своей подружке с детских лет, всю жизнь смотревшей на него чуть не как на бога.

– Ох, Дима... – вздохнула девушка: будто устала от непонимания, будто говорила с дефективным.

– Слушай, Надька, а давай лучше для начала поедим, а? – сменил тему Полуянов. – Хоть что-нибудь у тебя похрустеть-то имеется? А то у меня организм уже третий день на одном кофе работает.

Раньше, на заре их жизни, Надя при таком его заявлении немедленно спохватилась бы, засуетилась, стала извиняющимся голосом сетовать, что пирожки плохо поднялись. Но сейчас лишь сухо согласилась:

– Ладно. Давай перекусим.

А когда они уселись за стол – никаких разносолов, лишь куриный супчик да салат из фасоли, – Дима потребовал:

– Давай, рассказывай.

– По-моему, это тебе надо рассказывать. – Надя строго, с прищуром посмотрела ему прямо в глаза.

– И я расскажу тоже. Ох, у меня целая детективная история была...

– Я уже знаю.

– Откуда?

– Вся Москва знает. Все твои «Молвести» прочитали.

– Расскажу, расскажу.

«Может, и о Марьяне поведаю тоже – смотря по тому, насколько Надька далеко зашла в своем желании со мной расстаться».

– Только ты, – продолжил Полуянов, – будешь рассказывать первая.

– Почему это?

– Потому что я первый спросил.

– Ну ладно. У меня ведь тоже, знаешь ли, прямо настоящий детективный роман был.

– Детективный? А я думал – любовный.

– А какой же детектив нынче без любви? – с вызовом глянула на друга Надежда, и ее слова опять болезненно проскребли по душе Полуянова, снова всколыхнули его ревность.

– Давай, колись, Надюха. И рассказывай – все. Как на исповеди.

– Буду я еще перед тобой исповедоваться! – фыркнула Митрофанова.

– Ладно, не исповедывайся. Только не ври.

– А я никогда не вру. – Девушка не удержалась и добавила: – В отличие от некоторых.

– Не буду спорить, кто из нас честнее. А то мы до мамонтовых костей не кончим. Ты меня заинтриговала. Мне уже даже интересно: что у тебя там случилось? В библиотеке похитили очередные раритеты?

– Нет, не раритеты. И не в библиотеке. Там совсем другое. Не знаю, с чего начать...

– С начала, – самоуверенно подсказал Дмитрий.

– Ну ладно, – проговорила Надя. – Начало было странным. Я и думать не могла, что та случайная встреча потянет за собой такую цепь событий...

Эпилог

Прошел год.

Проводница Наташа встретила, наконец, настоящую любовь всей своей жизни. Произошло это не в вагоне, как мечталось ей в юности, а довольно тривиально: у подружки на дачке под Белоостровом.

Вячеслав (старше ее на двенадцать лет) сразу поразил Наташино воображение – своей уверенностью, спокойствием, тихим голосом и удивительными рассказами из собственной жизни. Рано овдовевший, он, бывший радист, моряк и полярник – три зимовки в Арктике, пять в Антарктиде! – теперь работал шофером. Да не простым бомбилой – благодаря совершенному знанию английского, развозил на лимузине по Питеру богатых иностранцев. Денег хватало.

Жить вместе они начали словно молодые: спустя две недели после знакомства, а через месяц Наташа уже переехала к нему. Еще спустя полгода сыграли свадьбу.

Наташа чувствовала, что любит, как никогда не любила в молодости, и счастлива, как никогда в жизни.

Однако другая ее мечта – завести ребенка – осталась пока не осуществленной. Из-за возраста рожать железнодорожнице было заказано. Усыновление паре запрещали – опять-таки не из-за юных лет обоих супругов и профессии Наташи. Но пара, кажется, нашла выход – они стали брать из детдома семилетнюю Любашу. Пока только на выходные. Девочка сперва дичилась, но теперь в них души не чает. Наталья со Славой собираются оформить над ней опекунство – тогда Любаша сможет жить с ними постоянно.

Для Елисея Ковтуна поездка в Питер стала последним его приключением и последним залетом. Спустя две недели после возвращения в столицу он скончался от передозировки.

Эльмира Мироновна Царева, вернувшись со съемок, всю свою энергию и талант посвятила больной дочери. Не дожидаясь решения вопроса о наследстве, она бросилась к знакомым артистам и режиссерам: Чулпан Хаматовой, Галине Волчек, Марку Захарову... Даже до Никиты Михалкова добралась. В итоге – о радость! – для того, чтобы профинансировать операцию ее дочери, все-таки нашелся спонсор.

Они отправились в Германию вдвоем. Старая актриса неотлучно проводила время с дочкой, сама порой удивляясь себе и своим невостребованным до сих пор запасам жертвенности и любви.

Операция прошла успешно (впрочем, врачи предпочитают осторожно говорить о «временной ремиссии»), и на днях Царева вместе с Ириной возвращаются в Москву.

Кряжин после гибели Волочковской (и Прокопенко) опять сорвался, запил. Спасло его лишь то, что генпродюсер компании, что снимала «Невозможно оторваться», не мог позволить себе потерять в разгаре съемок еще одного актера. Он направил к Николе настоящую спасательную экспедицию. Кряжин был вытрезвлен, закодирован и доставлен на съемочную площадку. Сыграл, как шептались за его спиной, вполноги, вполглаза, вполнакала – но сыграл...

Благодаря сложным интригам Старообрядцева и его бесчисленным связям в кинематографическом мире, должность режиссера-постановщика «Невозможно оторваться» досталась-таки ему. Впрочем, гораздо большую роль в его утверждении сыграло то, что летом, в разгар съемочного сезона, генеральному продюсеру так и не удалось найти Прокопенко более достойную замену.

Фильм был закончен. Волочковскую и Марьяну заменили другие актрисы, похожие на них внешне. Средние и тем паче дальние планы не потребовалось даже переснимать. Чтобы доснять «крупняки» с новыми исполнителями, уже осенью в Питер стремительным марш-броском отправилась новая киноэкспедиция – впрочем, Полуянова в нее уже не позвали.

Итак, картина была готова, но пока ее не купил ни один канал. Диме, как автору и, с позволения сказать, актеру, презентовали пару дисков с черновым (то есть без музыки, титров и студийной озвучки) монтажом фильма. Первым делом журналист отсмотрел эпизоды с собственным участием и со вздохом разочарования признался себе, что приглашение в Голливуд ему вряд ли светит.

Затем он взялся смотреть кино сначала – и на второй серии бросил. Честно говоря, получилась лажа. Холодный, тусклый и какой-то провинциально-дешевый фильм. И еще ему показалось: те эпизоды, что снимал покойный Прокопенко, все-таки вышли гораздо лучше, чем у Старообрядцева. Впрочем (когда и если кино выйдет на экраны), неискушенный зритель, не знающий перипетий съемок, эту разницу едва ли заметит.

Недавно состоялся суд. Марьяна получила, как и надеялась, по нижнему пределу: восемь лет лишения свободы.

Процесс над ней вышел громким. Его подробно освещали телевидение, радио, пресса. Впрочем, Полуянов не написал о деле больше ни единой строчки, как ни убеждал его (и даже грозил) главный редактор. Дима не хотел заново переживать события той ночи.

Журналист надеется: когда страсти утихнут, сочинит, основываясь на реальных событиях, выдуманную историю. То есть настоящий детективный роман.

Дмитрий по-прежнему живет с Надей.

После тех трех недель в июне, что они провели в разлуке, когда (впервые в жизни) не разделили приключения и опасности, а пережили их поодиночке, их отношения переменились.

Какими они стали?

А вот это – совсем другая история.

О приключениях Нади читайте в новом романе Анны и Сергея Литвиновых «Смертельное фуэте».

Смертельное фуэте

Глава первая

Нищие Надю Митрофанову обожали. Хотя в Москве миллионы людей – есть, наверное, и более жалостливые, и, уж точно, более богатые, – но из толпы всегда выхватывали именно ее. Неужели попрошайки и впрямь специальные курсы посещают? На которых учат: если девушка задумчива, носит юбку ниже колена и не особо стройна – обязательно подаст? И на срочную операцию, и на хлебушек погорельцам, и даже просто на бутылку.

Сколько Надя себя помнила, она всегда кому-то помогала – не только нищим. Выгуливала соседскую собаку, бегала за хлебом для приболевшей бабки из квартиры напротив, подменяла в предпраздничный день коллегу... А что поделаешь, коли Всевышний наградил несовременным мягким характером?

А уж мужики из Нади просто веревки вьют. Взять ее приятеля Полуянова. Охотно пользуется Надиной добротой – живет в ее квартире, всегда ходит в чистой, наглаженной рубашке, накормлен, ухожен... Но замуж при этом не зовет. Не считает нужным. Естественно, ему проще и приятнее: уноситься куда-нибудь в вихре событий, уставать, набираться впечатлений – одному! – а потом возвращаться под надежное и уютное Надино крылышко. Отсыпаться в ее аккуратной квартирке, отъедаться ее пирогами.

Вот и сейчас: умотал в Питер. В кино его, видите ли, сниматься позвали! С хорошим режиссером, роль почти что главная, да еще и фильм по его собственной книжке. «Просто глупо, – сказал, Надюшка, – отказываться». А что актеры, даже далеко не звезды, часто своих подруг на съемки с собой берут, об этом вроде и не ведает. По крайней мере, когда Надя заикнулась, что у нее как раз отпуск не отгулян, а в Питере белые ночи, Димка только отмахнулся:

– Да ты что, заинька! Я сам-то на птичьих правах, куда еще ты!..

Ну, раз «заинькой» называет – значит, точно планирует в Питере загулять. Приударить за какой-нибудь актрисулей.

Вот и надейся на этого Полуянова...

В итоге попрощались они холодно.

Дмитрий отбыл на свои съемки, между прочим, в вагоне-люкс, в отдельном купе с туалетом и душем (виданное ли дело?), а Надежда твердо решила: скучать без него она не будет. Открыта для любых безумств, положенных свободной женщине, – вплоть до похода на мужской стриптиз. Хватит уже терпеть, надеяться и ждать. Пора и о себе подумать. Или хотя бы в Димино отсутствие весело провести время...

Правда, пока что удалось договориться лишь с бывшим одноклассником Мишкой – и то не на стриптиз, а просто поболтать в кафешке. Не свидание, конечно, просто дружеская встреча, но надо же с чего-то начинать!

...А когда после работы Надя, принаряженная, спешила к метро, к ней опять прицепилась какая-то бабка! Схватила у входа в подземку за рукав, молвила жалобно:

– Деточка! Хоть ты остановись! Совсем плохо мне!..

Первым порывом было просто сбросить бабкину руку со своего плеча и сухо, как в Москве принято, буркнуть: «Бог подаст!»

Но все же – что за наказание этот ее характер! – чуть притормозила, встретилась со старушкой глазами... Одета та оказалась чистенько. И лицо приятное. А главное, на щеках пламенем горел неестественный румянец. Верный признак, что давление подскочило.

И Надя пробормотала:

– Что случилось?

Решила – если бабка сейчас начнет разливаться, что у нее дом сгорел, то она пошлет ее однозначно. А старуха тяжело оперлась на ее руку и прохрипела:

– Голова кружится... И грудь давит... А лекарство свое я дома оставила... Адельфан.

Ну, адельфану – цена копейка. И аптека – совсем рядом, два шага от метро.

«Но с какой стати мне с этим возиться? И так опаздываю!»

Хотя, пожалуй, минут пять запасных у нее еще есть. И лучше уж прийти позже, чем, полной дурой, ждать в кафе опаздывающего одноклассника – а тот наверняка вовремя не явится, сейчас сплошные пробки, а Мишка на метро принципиально не ездит. А старуха, похоже, не врет: вон, и глаза красные, и румянец распылался совсем уж ярко. Типичный гипертонический криз.

Надя строго велела бабке:

– Адельфан я куплю. Пойдемте со мной, аптека рядом. Заодно и давление измерим. Там бесплатно можно.

И потащила старуху за собой.

А когда оказалось, что давление у той под двести, тем более не смогла ее бросить. Пусть Мишка, если хочет, обижается, но бабуле надо «Скорую» вызвать.

Однако, едва Надя вытащила мобильник, старуха взмолилась:

– Не надо «Скорую»!

И неожиданно извлекла откуда-то из складок одежды тысячную купюру, протянула девушке:

– Пожалуйста, милая... Я тебе потом еще дам. Ты только меня домой отвези!

Пенсионерка, швыряющая тысячи направо и налево, – это что-то новенькое.

Надя отвела руку с дрожащими в ней деньгами и мягко произнесла:

– Что вы! Не нужно...

Снова метнула взгляд на часы – опаздывала она уже конкретно – и закончила:

– Куда вам домой, с таким давлением!

– А в больницу я не пойду. – Упрямо сжала губы старуха. – Сама что ли не знаешь, как там лечат! Особенно нас, стариков... Уж доберусь как-нибудь до дому. Здесь недалеко.

И, попытавшись встать, покачнулась. Надя подхватила ее под мышки. Стоявший в очереди народ равнодушно взирал на мизансцену, а кто встречал Надин молящий взгляд – демонстративно отворачивался. Да, это Москва. У всех свои дела. Передоверить бабку явно некому. Может, раз та такая богатая, просто посадить ее на такси и пусть катится?

И Надя пробормотала:

– А где вы живете?

Но старуха уже совсем сдала. Снова рухнула на стул, откинулась на спинку, прикрыла глаза. И прохрипела:

– В правом... кармане... Там адрес.

А какой-то дедок еще и поторапливает:

– Девушки, сколько можно стул занимать? Я давление измерить уже полчаса жду!..

Надя метнула на него гневный взгляд и отрезала:

– Значит, подождете еще!

Она извлекла из бабкиного кармана аккуратно сложенный тетрадный листок, развернула, вчиталась в старческие каракули... Ого, а бабуська-то, похоже, из крутых! Вторая Тверская-Ямская улица, дом 54, самый центр.

Как бы сказал циничный Полуянов, весьма полезное, перспективное знакомство. Но, главное, вот совпадение: ей самой как раз на Тверскую и нужно. Кафе, где они договорились встретиться с Мишкой, всего через два дома. Значит, судьба. И человеку поможет, и на свидание попадет – пусть с опозданием.

Только прежде надо бабку хотя бы минимально в порядок привести.

Надя решительно обошла аптечную очередь. Какая-то мадам попыталась, правда, квакать, но девушка возмущенно произнесла:

– Не видите, что ли? Я не себе! Человеку плохо!

– Нам всем тут плохо... – проворчала дама, но более возражать не стала.

«Могу ведь, когда надо, всех построить! – мелькнуло у Нади. – Жаль только, для других все получается, а для себя никогда».

Она приобрела – на собственные средства – упаковку адельфана, нитроглицерин и бутылочку минералки. Вернулась к своей подопечной, дала лекарства – та безропотно выпила. Аптечная публика поглядывала на Надю даже с некоторым уважением – как на опытного, не теряющегося в сложных ситуациях доктора. А старушонка и вовсе смотрела на нее будто преданная собака, бормотала:

– Спасибо, детонька, что б я делала без тебя...

«Поехала бы, как положено, в больницу, – сердито подумала Надя. – А теперь вот таскайся с тобой».

Выглядела старуха уже получше. Вряд ли столь быстро подействовали таблетки – просто отдохнула немного да уверилась, что о ней позаботятся, на произвол судьбы не бросят.

«Одно непонятно: мне-то зачем это надо? – тоскливо подумала Митрофанова. – Шла на свидание, а вместо него с какой-то бабкой вожусь. И ради чего?»

Вопрос риторический. Как насмехается тот же Полуянов, у Нади страсть к благотворительности в крови. Но только если иные на добрых делах целые состояния сколачивают, девушке никогда не перепадало и копейки. Ну просто рука у нее не поднимется взять у несчастной пенсионерки ее с трудом скопленную тысячу!

Ловить такси до второй Тверской-Ямской сейчас бессмысленно – вечер, машин полно, минимум час будешь ползти, хотя ехать всего ничего. Придется на метро. Только бы бабуся от духоты и толпы опять помирать не начала.

«Ну тогда сдам ее дежурной по станции – и все», – твердо решила Надя.

В конце концов, у нее свидание или как?..

* * *

Лидия Лебедева исполнила свое последнее фуэте сорок три года назад. Исполнила блистательно – и ведать не ведала, что этот спектакль окажется для нее последним...

Это был обычный, рядовой вечер: ни единого важного гостя в правительственной ложе не ожидалось, никакого телевидения и давали всего лишь «Лебединое озеро», повторенное, зазубренное, годами выстраданное. Но только для звезды это все неважно. Она – лучше всех и должна выглядеть и танцевать соответственно. Никому даже в голову не должно прийти, что суставы с утра болели так, что пришлось просить верную Люську вколоть анальгетик.

...Лебедева беспечно улыбалась мужу, превозмогая боль, порхала по квартире и даже предложила любимому: она отработает сегодняшний спектакль, а потом они махнут в Крым. На целую неделю! И будут, как во время медового месяца, пить «Массандру» и бродить босиком по пляжу...

Мужу идея понравилась, и он пообещал, что немедленно по прибытии на работу отправит своего ординарца за билетами, и Лидия, конечно, сделала вид, что поверила. Хотя прекрасно знала: Виктор на самом деле еще более сумасшедший, чем она, на своей службе горит. Так что в Крым влюбленной парочкой, наверное, они станут ездить гораздо позже – когда оба окончательно состарятся...

А едва муж отбыл на работу и необходимость делать вид, что все в порядке, отпала, Лидия едва не застонала. Что же с ней такое? Боль в ногах – привычная, ничего нового. И мигрень от погоды – тоже рядовое явление. И какой-то озноб, пробегающий по телу, он не от болезни, от нервов. Потому что вечером спектакль. И пусть он рядовой, проходной – все равно проживаешь его словно в последний раз. Ну и подумаешь, что сегодня, как говорят у них в театре, «колхозный день» – придут зрители по билетам, распределяемыми профкомами. Она все равно обязана быть безупречной. Совершенством. Богиней.

Лебедева всегда стремилась к этому – еще с первых классов в балетной школе. Когда совсем девчонкой оставалась в репетиционном зале после уроков. Запиралась, чертила мелом круг на полу. И до мушек в глазах отрабатывала пресловутые фуэте. Вылетая сначала после двух па, потом после трех, десяти, шестнадцати... А сегодня, в «Лебедином озере», ей предстояло сделать тридцать два оборота. И она, разумеется, не сомневалась, что исполнено все будет безукоризненно. Без единой погрешности, точно в унисон с оркестром.

Но только балет – это ведь не математика. И не спорт. Здесь не всегда достаточно – всего лишь четко и без помарок отработать номер. Должно присутствовать что-то еще. Душа. Огонек. Кураж.

А вот куража-то сегодня как раз и не было. И даже за несколько часов до спектакля, предательская мыслишка закрадывалась: не позвонить ли в театр? Не сказаться ли больной? Но только и без того идут все эти шепотки: что она, Лебедева, готова сойти с дистанции. Раз призовешь на помощь дублершу, другой – а потом тебя и вовсе с первого состава снимут...

Лидия снова кликнула безропотную Люську, велела поставить еще один укол. Приказала себе: не думать о хвори, забыть о ней. И, уже стоя за кулисами в ожидании своего выхода, поняла, что опять поступила правильно. Потому что эта особая атмосфера, это дыхание зала, казавшееся сквозь плотный занавес шумом океана, способны были излечить любое недомогание и любой сплин. И пусть публика сегодня колхозная и дружно хлопает совсем не в тех местах, где положено, – бешеная энергия их присутствия, сопереживания, их лиц все равно заряжала фантастически. А уж когда посередине второго акта она увидела в служебной ложе такое родное лицо... Виктор! Любимый… Несмотря на всю свою занятость, пришел – и неприкрыто любуется ею, словно в первый раз...

Осмеливалась ли она надеяться, – когда в балетной школе получала лишь презренные роли снежинок и колокольчиков, что ей когда-нибудь станет рукоплескать лучший театр страны? Могла ли думать, что ее лицо, в общем-то довольно заурядное, привлечет внимание самого замечательного, благородного и достойного мужчины в мире?

А когда спектакль закончился и Виктор, презрев строгое театральное правило, что цветы дозволено вручать лишь служительницам, поднялся на сцену и лично подал ей букет ее любимых алых роз, она и вовсе чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. И ведать не ведала, что это ее блистательное выступление окажется последним. Потому что сегодня ночью ее мужа не станет.

Виктор погибнет внезапно, нелепо, несправедливо. И его смерть настолько ее ошеломит, что она больше не сможет выступать. Сначала – от горя заболеет сама. А после, когда физическая боль отступит, поймет: ее основным козырем на сцене было то всепоглощающее, абсолютное счастье, которое она излучала. Но теперь мужа нет, и быть без него счастливой – абсолютно невозможно...

А дальше – без Виктора и без театра – ее жизнь окончательно покатится под откос. К забвению. К старости. К одиночеству. Медленно и неумолимо, ступенька за ступенькой.

* * *

Я всегда любил приключения – как и положено мальчишкам. У кого детство без них обходилось? Кто не уходил в пираты, не сбегал из дома в поисках сокровищ, не мечтал отыскать необитаемый остров? К тому же мне, в отличие от школьных друзей-приятелей, с родителями повезло. Обычно-то папаши с мамашами лишь ухмыляются, заведи с ними речь о кладах. В лучшем случае просят оставить их в покое, а то и вовсе сажают дите под замок – чтобы не сбежало на свой необитаемый остров. А у меня родители сами романтики. До сих пор помню, как мамуля читала мне сказки и как горели у нее глаза, когда она про всяких прекрасных принцев и превращение лягушек в принцесс повествовала. А отец – тот вообще однажды старинную карту принес. На выцветшей бумаги, с ятями. И к ней – писанное чернилами сопроводительное письмо. Что в нашей волости, в дальней деревеньке Туканово, якобы изрядный клад зарыт. О-о, это были лучшие деньки в моей жизни! Когда вместе с папаней разрабатывали маршрут, брали напрокат металлоискатель, потом долго ехали, ночью забирались в заброшенный дом, разбирали ветхие доски пола... И, кстати, действительно клад нашли: десяток серебряных монеток начала девятнадцатого века.

Я, когда подрос, потом долго у папани выпытывал: сам ли он все придумал, и карту нарисовал, и монеты в старом доме припрятал. Но тот, партизан, так и не признался. Только еще больше туману напустил. Мол, когда я совсем взрослым стану и докажу ему, что вырос достойным человеком, он мне и вовсе потрясную историю поведает. Про какой-то вроде бы совсем сумасшедший клад, который к тому же и принадлежит мне по праву... Заинтриговал ужасно, но ничего больше не рассказал, одни сплошные родительские напутствия: ты, сын, учись, набирайся мудрости, опыта. Потому как реальные, сумасшедшей ценности клады должны доставаться лишь тем, кто имеет право ими владеть. А если сие сокровище попадет в руки желторотого юнца, у которого к тому же во второй четверти трояк по русскому, то никакого толку из этого не выйдет. Вот я и гадал: это папа во мне стремление учиться таким образом вызывает? Или просто меня развлечь старается? А может, сам в детстве кладов не наискался? Ну как в том анекдоте, когда мужика спрашивают, сына он хочет, или дочку, а тот отвечает: «Конечно, сына! Чтоб наконец железную дорогу купить».

Но, как бы то ни было, родителей я обожал. Никогда не давили, не ломали – что хочешь, то и твори. В разумных пределах, конечно. Сплошных пятерок не требовали, музыкой заниматься не заставляли. Единственное, на чем отец настаивал: чтоб я английский знал, как родной. Не для профессии, а потому, что цивилизованному человеку без иностранного языка никак. А у мамы другой пунктик, она с детства мне на мозги капала: научись, мол, хоть что-нибудь делать лучше других. Что угодно, пусть мелочь. Танцевать, жарить яичницу, чинить розетки, рисовать закат...

Я, правда, пытался английским языком заниматься – достаточно, что его буду знать лучше других. Но не прокатило. Маман все зудела, мол, знание языка – умение рядовое. А ей, видите ли, изюминка нужна. Точнее, не ей – а чтобы сын у нее был с изюминкой. Самому мне когда-нибудь пригодится.

Ну что ж. Всякие пляски, готовка или картиночки – занятия для девчонок, а я, мужчина, выбрал себе другое. Не самое сложное, но эффектное. Я решил в совершенстве овладеть искусством смешивать коктейли. В несознательном возрасте практиковался на взбитых сливках, мороженом, газировке и сладких сиропах. Ну, а потом пошли «Дайкири», «Мохито», «Черный русский», «Секс на пляже» и сотни, без преувеличения, сотни других, менее известных. И мама (хотя выбранное хобби, я видел, ее несколько разочаровало) всячески поощряла мои старания. Доставала специальные книжки, искала ингредиенты, безропотно покупала всевозможные шейкеры и положенные бокалы...

Самое интересное, что эта, как я всегда думал, родительская блажь действительно сослужила мне хорошую службу. Потому что, когда я уже учился в институте (ничего особенного, просто на инженера), у нас вдруг объявили конкурс: пятеро лучших едут на стажировку в Америку. Это был девяносто восьмой год, Америка всем казалась невыразимо сладким раем, и за поездку разгорелась самая настоящая битва. Я, далеко не отличник, был почти уверен: победа мне не светит. С чего им брать рядового четверочника, когда однокурсник N. уже опубликовал пару статей в научных журналах, а однокурсник P. помимо пятерок по всем предметам еще и отлично играет в теннис? Но все же (во многом благодаря вбитому папаней английскому) я прошел в число финалистов и оказался на собеседовании, которое проводили американцы. Ну, один из них и спросил словно бы между делом:

– По поводу ваших научных интересов мы поняли. А что, господин Шипов, вы умеете делать лучше других?

Я и брякнул:

– Коктейли смешивать.

– Водку с апельсиновым соком? – серьезно поинтересовался штатник.

А я скромно ответствовал:

– Ну, если вы имеете в виду «screwdriver[14]», то я умею готовить по меньшей мере десять его различных вариаций...

И стал рассказывать, какие.

И, мой бог: американцы слушали меня куда внимательнее, чем соперников, повествующих о своих научных успехах. А на девятом варианте – в коктейль добавляют палочку корицы, а бокал украшают приготовленным по особому рецепту цукатом – сломались. Так что в Штаты – в компании четверых самых факультетских зануд – отправили и меня.

Самое удивительное: коллег-товарищей по истечении двух месяцев стажировки дружно отослали домой. А мне предложили учиться дальше: «Есть в вас, господин Шипов, какая-то изюминка...»

На первых порах пришлось тяжело. Американцы – они ведь не совсем благотворители. Оплачивали одну учебу, а на жилье, учебники и еду приходилось, хоть умри, добывать самому. Но я не роптал. Тем более, что разрешение на работу pаrt-time[15] было. Начинал в скромном ресторанчике официантом, потом пару раз подменил заболевшего бармена... А однажды шеф попробовал смешанный мною «Закат над Карибами» – тут и наступил звездный час. И очень скоро на мои коктейли начал ходить практически весь студенческий городок. Тут уж одних чаевых хватало, чтобы платить за жилье и прочее, – ну, а я ведь еще и всякие милые хитрости практиковал, хорошо знакомые любому российскому бармену, но неизвестные в Штатах. Чуть менял рецептуру – чтобы вкус, как у настоящей «Кровавой Мэри», но и лишняя водка оставалась.

Потому жил почти как король. Любые джинсы и все, что положено, родителям в Москву регулярно посылочки отправлял... Да и в университете дела неплохо шли. Студенты ведь в основном на две группы делятся: или откровенные ботаники, не приспособленные к реальной жизни, или же конкретные лоботрясы. А я оказался как раз посерединке. Удовлетворительный багаж знаний плюс немалая практическая сметка. То есть человек безусловно полезный любому работодателю. Потому у меня уже на последнем курсе было как минимум пять предложений о работе. Так и удалось зацепиться за страну. Начинал помаленьку, на смешной зарплате, а сейчас, спустя десять лет, не барствую, конечно, но свои сто тысяч в год получаю. А в прошлом году осуществил наконец давнюю мечту: вытащил в гости родителей. И получилось, честное слово, как в моем детстве – только наоборот. Тогда маманчик с папанчиком пытались устроить мне сказку – приключения, клады, цирки, интересные книжки и прочее. А теперь я им настоящую нирвану организовал. В Москве-то они, пенсионеры, привыкли каждую копейку считать и на рынках, в целях экономии, отовариваться. В Штатах же – полное изобилие, все улыбаются, а за мою месячную зарплату абсолютно реально купить слегка подержанный «додж». И родители мои милые, как-то в одночасье постаревшие, откровенно наслаждались вдруг открывшейся им «страной больших возможностей». Голливуд, Лос-Анджелес, Лас-Вегас, даже Диснейленд – все это радовало их, словно детей. И еще больше, я видел, они были счастливы потому, что я, их любимый и единственный сын, полностью вписался в американскую действительность. Везде возил их на собственной машине, помогал заказывать еду в ресторанах, привозил на самые достойные распродажи...

А вечером, уже накануне отъезда, папа попросил, чтоб я отправил маму «в какой-нибудь самый ударный магазин». И на ушко шепнул:

– Чтоб как можно дольше бродила... Мне с тобой поговорить надо. Как мужчине с мужчиной.

И за «Манхэтенном» моим фирменным коктейлем, словно бы между прочим спросил:

– Влад, скажи. Ты когда-нибудь слышал про генерал-полковника Маркова?

И уставился так испытующе.

А я в полководцах не силен, потому брякнул первое, что взошло в голову:

– Улицу генерала Маркова в Москве помню. Там еще неплохой кабак был... Не знаю, остался ли сейчас.

Отец поморщился:

– Все бы тебе кабаки!

Однако еще один глоток моего «Манхэттена» сделал. И назидательно продолжил:

– Генерал-полковник Виктор Петрович Марков, к твоему сведению, – выдающийся полководец. Кавалер множества орденов. Это благодаря ему мы одержали победу на Курской дуге. Маршал Жуков о нем писал, что это был в высшей степени грамотный военный, сделавший очень многое для укрепления обороноспособности нашей страны.

– Очень интересно, конечно, – вежливо начал я. И невежливо закончил: – Только мне-то что до этого Маркова?

Но отец будто не слышал. Задумчиво продолжал:

– Генерал Марков, помимо прочего, был исключительно обаятельным человеком. Высокий, статный, породистый. Считался одним из первых красавцев столицы. Но женить его на себе долго ни у кого не получалось. Очень долго. И только когда ему было сорок, он вступил в брак. С очень известной балериной. Лидия Лебедева, ее-то ты хотя бы знаешь?

– Ага, – кивнул я. – Читал. Это та самая, что могла фуэте в шестьдесят четыре оборота прокрутить?

– Ну про шестьдесят четыре оборота – это, наверно, преувеличение, но примой главного театра страны она была очень долго.

– Что ж. Генералы часто женятся на балеринах, – кивнул я, решительно не понимая, к чему клонит папаня.

– Это была пара, известная на весь Советский Союз. И жили они, кажется, счастливо. По крайней мере, генерал присутствовал на всех выступлениях Лебедевой. И всегда дарил ей букеты – охапки ее любимых алых роз...

Отец снова запнулся. Я терпеливо ждал.

– Я читал все, что написано об этих людях, – по крайней мере в официальных источниках, но ответа на свой вопрос так и не нашел. Поэтому остается лишь гадать: а знала ли она?.. И я почти уверен, что знала. Она была – да и сейчас остается – исключительно мудрой и тонко чувствующей женщиной...

– Кто – она?

– Лидия Лебедева. Законная супруга генерала.

– Да о чем знала-то?

– О том, что у Маркова была другая семья. Неофициальная. И о том, что у него растет дочь.

И тут я начал наконец догадываться. Ведь моя мама – когда я пытался ее расспрашивать – никогда не рассказывала о своем отце...

– Ты хочешь сказать... – выдохнул я.

– Да, – грустно кивнул папа. – Генерал Марков – твой дед.

– Но...

– Доказать это невозможно, – торопливо продолжил родитель. – Тот его первый брак не был зарегистрирован, и в свидетельстве о рождении твоей мамы в графе «отец» стоит прочерк. Свою связь Марков и твоя бабушка тщательно скрывали. Однако о дочери генерал знал. Вплоть до самой своей смерти помогал деньгами. Выбил квартиру...

Так вот почему моя скромная бабушка проживает в роскошной кирпичной двушке в престижнейшем столичном районе!

– А когда, ты говоришь, генерал умер? – пробормотал я.

– Очень давно. Сорок три года назад.

– А ты мне рассказываешь только сейчас, – обиженно буркнул я.

Отец же спокойно парировал:

– Но зачем тебе было знать об этом раньше? Чтобы хвастать своим именитым родственником перед одноклассниками?

– Да причем здесь хвастать! – хмыкнул я. – Просто знал бы: в кого у меня этот медальный профиль. Генеральские повадки. Пронзительный взгляд... В конце концов, улица Маркова в какой-то степени в мою честь названа!

– Не надо ерничать, Влад, – устало произнес отец. – И повторюсь: юридически тебе Марков не дед. Твоя бабушка никогда не пыталась посягать на его фамилию. И на его имущество.

– А... много у него было имущества?.. – вкрадчиво поинтересовался я.

– Сколько бы ни было – тебе оно не принадлежит, – отрезал отец. – У генерала есть законные наследники.

– Ну и что мне тогда от этого родства толку? – хмыкнул я.

– Все бы тебе толк, Владик... – вздохнул отец. – Хотя, может быть, так и нужно. Вон ты какой практичный. В Америке, на хорошей должности, свой коттедж, машина...

И одним махом допил коктейль. А потом отставил бокал и веско произнес:

– Ладно. Все-таки расскажу. Дело в том, что твоей маме – и тебе – действительно кое-что завещано. Это старинная, принадлежавшая еще бабке Маркова брошь. Удивительно изящная, с чистейшей воды бриллиантом в центре. Очень дорогая. И, как всегда говорил генерал, брошь должна достаться его единственной и любимой дочери.

Мое сердце предвкушающе заколотилось. Кажется, разговор, наконец, сворачивал на тот самый, исключительной ценности, клад, на который еще в моем далеком детстве глухо намекал отец.

– Марков очень ценил, что твоя бабушка не стала поднимать шума, когда он ушел от нее – ушел к блистательной Лебедевой. И пусть он бросил свою любовницу – но не бросил дочь. И, чтобы доказать это, написал завещание. Вот оно.

Отец извлек из кармана и бережно расправил пожелтевший от времени листок. Я жадно вчитался в написанные уверенным почерком строки:

Завещание

Двадцать пятого марта Одна тысяча девятьсот шестьдесят шестого года

Я, Марков Виктор Петрович, проживающий по адресу: город Москва, улица 2-я Тверская-Ямская, дом 54, квартира 16, настоящим завещанием на случай моей смерти делаю следующее распоряжение:

Из принадлежащего мне имущества, как-то: брошь из драгоценных камней и бриллиантов, изображающая сидящего на цветущей ветке орла с распростертыми крыльями, который держит в клюве желтый бриллиант размером четыре карата огранки «бриолет», покрытая изумрудами, рубинaми, сапфирами и бриллиантами огранки «подушечкой», в серебряной и золотой оправе, изготовлена приблизительно в 1750 году, длина – 7.6 см – завещаю Лукиной Марине Серафимовне (девичья фамилия, имя, отчество моей мамы!) в ее полное и безраздельное владение.

Содержание соответствующих статей ГК РСФСР мне разъяснено. Настоящее завещание составлено и подписано в двух экземплярах, один из которых направляется на хранение в Государственную нотариальную контору номер 8. Настоящее завещание удостоверено мною, нотариусом Котенковым Г.В.

И подпись:

В. Марков

– Пап... – тихо вымолвил я. – Но это ж вообще обалдеть!.. Такая брошь! Она же бешеных денег стоит!..

Отец лишь вздохнул.

А я перешел к следующему – очень, признаться, меня волнующему вопросу:

– Но где эта брошь сейчас?

– Ох, Влад... – вздохнул отец. – Мы переходим с тобой к самому сложному. Дело в том, что брошь скорее всего находится у Лидии Лебедевой. Той самой балерины.

– Но почему? – опешил я.

– Знаешь... жизнь иногда выкидывает досадные фортели... Гримаса судьбы, больше никак не скажешь. Брошь всегда хранилась в доме твоей бабушки – хотя она, понятное дело, никуда с такой драгоценностью не выходила. В те времена кто мог себе позволить появляться с бриллиантами? Жены дипломатов, те же звезды балетные, но не простая учительница, как твоя бабушка. Поэтому она любовалась сокровищем лишь дома. И однажды, примеряя брошь с каким-то новым платьем, случайно сломала у нее замочек. Очень расстроилась, конечно, расплакалась, позвонила Маркову... А тот (хотя отношения у них к тому времени почти разладились) успокоил ее и пообещал: он отнесет брошь к ювелиру и починит. И все сделал, позвонил твоей бабке, сказал, что замочек исправили и завтра он драгоценность вернет. А ночью – генерал внезапно скончался. Погиб при невыясненных обстоятельствах. И брошь принести не успел.

– Но, если есть завещание... Надо было явиться к этой балерине! Потребовать свое!..

– Твоя бабушка – а потом и твоя мама – делать это категорически отказались.

– Но почему?

– Бабушка просто очень боялась того, что ее связь с генералом выплывет наружу. Ведь она коммунистка была, секретарь парторганизации. И тут вдруг – внебрачная связь, да с кем! А мама... Ну ты же знаешь нашу маму. Она очень любит истории про принцев – и совсем не приспособлена к жизненным дрязгам. А тут бы пришлось доказывать, спорить... Возможно, судиться... Не захотела сама – и мне не позволила.

– Ну а сейчас... Сейчас, наверное, слишком поздно, – задумчиво произнес я. – Ведь у завещаний, кажется, какие-то сроки давности есть... Не вступил вовремя в наследство – и все, до свидания.

– Но ведь текст завещания остался. И его копия в нотариальной конторе наверняка тоже, – задумчиво произнес отец. – И Лидия Лебедева еще жива. И ты, – он внимательно взглянул на меня, – наконец вырос и производишь впечатление человека, который, м-мм... умеет устраиваться в жизни.

– Я все понял, папа, – поспешно кивнул я. – Я все понял...

* * *

Старики – они как дети. Только что горе горькое, жизнь кончена, но обрати на них внимание, пожалей, приласкай – и мгновенно расцветают.

Вот и спасенная Надей старушка, совсем недавно почти что умиравшая, в метро воспрянула духом – несмотря на час пик и духоту. Царственным кивком поблагодарила паренька, уступившего ей место, и даже пыталась, перекрикивая грохот поезда, завязать с Надей классическую пенсионерскую беседу – что цены растут, на улицах грязь, а от приезжих шагу ступить некуда...

Надя в разговор не вступала. Ей места, разумеется, никто не уступил, и девушка, одной рукой вцепившись в поручень, второй пыталась отстучать Мишке извинительную эсэмэску. На свидание она уже опоздала – как минимум на двадцать минут. Может, просто бросить бабку на «Пушкинской» и со всех ног рвануть в кафе? А то ведь, мелькнула предательская мыслишка, одноклассник может и не дождаться. Он парень видный, а в столичных увеселительных заведениях девушек вечерами куда больше, чем молодых людей...

Но отвязаться от старухи оказалось не так-то и просто. Едва вышли на станции, та по-хозяйски оперлась на Надину руку и объявила:

– Я решила: мы пойдем по Дмитровке – там народу меньше.

– Послушайте! – психанула Надя. – Давайте вы сами пойдете по Дмитровке! А я между прочим опаздываю!

И старуха мгновенно преобразилась: снова – потерянный взгляд выцветших старческих глаз, дрожащие губы, и воздух начала хватать, будто задыхается, взмолилась:

– Деточка! Не бросай меня!

Вот артистка!

А тут, очень кстати для бабки, и от Мишки ответная эсэмэска пришла: дескать, извини, застрял в пробке, когда доплетусь, неизвестно.

Надя же короткой вспышкой вдруг увидела себя со стороны. Что ж у нее за нескладное житье-бытье! Кругом – полно счастливых парочек, девчонки – сплошь с сияющими глазами и с букетами, а ее постоянный поклонник, видите ли, на съемках в Санкт-Петербурге. Кадрит актрисок и прочий кинематографический персонал. Поклонник временный неизвестно, видите ли, когда доплетется. Да еще и незнакомая бабка на плече повисла...

«Так, видно, всю жизнь и будет, – грустно подумала она. – Вечно решаю чужие проблемы, провожаю других. А те, кого жду я, – не приходят...»

И дело, конечно, не в безобразно опаздывающем однокласснике. Бог с ним, с Мишкой. Главное: Димка Полуянов – ее единственная и настоящая любовь – тоже не звонил. Уже целых три дня...

Старуха же, будто почувствовав ее состояние, вдруг спросила:

– Детонька... А ты уверена, что хочешь идти на это свое свидание?

– С чего вы взяли про свидание? – буркнула Надежда.

– А куда еще можно спешить – в центре Москвы, в восемь вечера? – улыбнулась бабуся. И вдруг предложила: – Давай лучше ко мне в гости пойдем. Я тебя чаем напою...

«...И буду весь вечер вещать: про низкую пенсию да про всякие артриты с артрозами».

– Нет, спасибо, – покачала головой Надя. – До подъезда вас доведу, раз уж взялась, а дальше – у меня дела.

Бабка же – проницательно взглянула на нее и вдруг вымолвила:

– Знаешь, милая. Я не буду тебя уговаривать. Скажу лишь одно: когда тебе будет восемьдесят восемь – как мне, – ты поймешь. Что в старости больше всего жаль не ушедшей молодости и не былой красоты. На самом деле жальче всего тебе будет времени, которое ты в своей жизни потратила – на неинтересных людей, на пустые разговоры. На ненужные свидания...

– А вы, конечно, человек исключительно нужный, – не выдержала Надя.

Старуха лишь рукой махнула:

– Да разве я про себя! Что я – ноль, безликая тень. Всю жизнь в домработницах. Я тебя совсем с другим человеком познакомить хочу. С хозяйкой своей. С Лидией Лебедевой. Слышала про нее?

– Лебедева? Это... это та самая? Знаменитая балерина? Любимица Сталина? – наморщила лоб Надя.

– Это не просто балерина, – строго произнесла старушенция. – Лидочка – великий человек. Талантливый. Мудрый.

И неожиданно сбавила пафосный тон, взглянула моляще:

– Давай поднимемся. Пожалуйста! Лидочка, она... она очень одинока! И так любит, когда к нам приходят гости!

Надя когда-то видела – разумеется, в записи, совсем старой, черно-белой, – как блистательно Лебедева танцует партию Китри в «Дон-Кихоте». И, помнится, поразилась – даже не технике исполнения, а той бешеной энергии, что излучала балерина. Она вся была огонь, вихрь, сгусток счастья. Но то были съемки, кажется, шестьдесят какого-то лохматого года. Это ж сколько лет Лебедевой сейчас?

А старуха продолжала уговаривать:

– У нас профитроли есть, я утром испекла. И сыр, настоящий французский бри, Егор Егорович принес. И вино. Сухое красное вино. И... и разве тебе не интересно – познакомиться с человеком-легендой?

«Ага. Только эта легенда наверняка старуха еще постарше тебя. Начнете меня на пару рассказами о своих болячках грузить».

Надя совсем уже было собралась отказаться – но тут ее мобильник возвестил об еще одной эсэмэске. «Я только на Шереметьевской. Ехать еще минимум полчаса», – сообщал однокурсник.

А она-то переживала, что на целых двадцать минут опаздывает!

Надя вздохнула:

– Ладно. Я поднимусь. Только совсем ненадолго.

...Подъезд в доме балерины оказался абсолютно барским – с широченной мраморной лестницей, зеркалами, устланным ковром полом. Вход сторожил военной выправки консьерж. Он кивнул бабке, мазнул внимательным взглядом по Наде. Подозрительно спросил:

– Девушка с вами?

– Да, – с достоинством кивнула старуха. И зачем-то добавила: – Ее пригласила Лидия Михайловна. Лично.

Страж больше никаких вопросов задавать не стал, снова уткнулся в кроссворд. А когда поднялись на скоростном, явно позднейшей постройки лифте на пятый этаж, оказалось, что их встречают и здесь: дверь квартиры распахнута, о косяк опирается дядька – какой-то весь рыхлый, неприбранный, нескладный. Но глазенки цепкие, и рот кривит недовольно.

Старушенция бросилась к нему, ласково – и как-то заискивающе – пропела:

– Познакомьтесь, Егор Егорович. Это... это... – В бабкином взгляде мелькнула паника.

Ну, конечно. О своих болячках повествовала охотно – а именем человека, который помог, даже не поинтересовалась.

– Надя, – пришла на помощь Митрофанова.

– ...Надя... она просто спасла меня сегодня. Мне стало плохо, и Надя помогла мне добраться домой, и...

– И вы, добрая душа, конечно, пригласили ее на чай, – ухмыльнулся неприятный мужик.

Наградил Митрофанову еще одним испытующим взглядом, – но не посторонился. И обратился уже к ней:

– Значит, очередная шустрая девушка – в этот раз по имени Надя. А фамилию вашу, любезная Надя, позвольте узнать?

Да что он себе позволяет, этот мерзкий мужик?

Надя (получилось не очень-то вежливо) сбросила бабкину руку со своего предплечья и пробормотала любимую, кстати, фразочку Димы Полуянова:

– А пин-код к моей кредитке вам не нужен?

Вот так всегда: поможешь – а тебя еще и оскорбят.

Бежать отсюда, и как можно быстрей.

Но когда она обернулась к лифту – вдруг услышала за своей спиной властный голос:

– Подождите.

Голос был женским, и подобным непререкаемым тоном могла говорить только звезда. И Надя, конечно, не выдержала – обернулась. Хоть она и уходит, все равно ж любопытно хоть посмотреть – вживую! – на легендарную Лебедеву...

И аж глазами захлопала, потому что увидела перед самой настоящую королеву. Идеальной осанки, с безупречной укладкой, тонкой кости руками, уверенным взглядом. В первую секунду показалось: женщине лет пятьдесят, не больше. Лицо почти без морщин, белоснежные зубы, а главное – улыбка. Молодая, веселая.

Женщина надменно бросила противному Егору Егоровичу:

– Иди в дом.

И тот как-то сразу сдулся, послушно исчез в недрах квартиры.

А Наде – протянула руку:

– Я – Лидия Лебедева.

– Очень приятно... – пробормотала девушка.

– Прошу вас, проходите, – светски пригласила балерина.

Едва девушка сделала шаг в квартиру, Лебедева произнесла:

– И скажите, наконец, кордебалету, чтобы начинали.

– Что?.. – пискнула Надя.

И увидела, как домработница бросает на нее из-за спины балерины умоляющие взгляд и машет рукой: соглашайся, мол!

– Сколько можно возиться! – капризно продолжила Лебедева. – Мой выход через три такта, а эти девицы до сих пор не на сцене!

И Наде ничего не оставалось, как пробормотать:

– Да, хорошо, я скажу.

Вот влипла она! Балерина-то, похоже, в маразме!

– Извините, пожалуйста, но мне надо идти, – твердо сказала Надежда.

Домработница же спокойно произнесла, обращаясь к своей хозяйке:

– Ты все путаешь, Лидочка. Спектакля сегодня нет, мы с тобой дома, и эта девушка, Надя, – она наша гостья.

– Да, да... – пробормотала балерина, будто просыпаясь. – Мы дома, и я больше не работаю в театре... И Виктора нет...

Она сразу как-то состарилась, сгорбилась, поникла.

И вдруг спросила Надю – уже совершенно другим, будничным тоном:

– Тогда попробую догадаться. Моей любимой экономке, наверно, опять стало плохо на улице? И вы, добрая душа, помогли ей добраться домой?

А потом ласково, по-матерински, обняла Надю за плечи и виновато проговорила:

– Спасибо вам за Люську. И – простите меня... Сами понимаете: годы. Я не сумасшедшая, нет. Просто иногда забываюсь.

И, тревожно взглянув в Надино лицо, добавила:

– Но вы ведь не испугались? Не уйдете? Выпьете с нами чаю? Вы не беспокойтесь: со мной такое не часто, а вообще я нормальная, очень люблю гостей, и я хотела бы еще раз выразить вам благодарность за Людмилу...

Такая в ее голосе звучала тоска, такое одиночество, что у Нади аж в горле перехватило.

– Пожалуйста. Останьтесь, – повторила балерина. – К нам так давно... никто не приходил.

И разве можно было теперь – развернуться и уйти?..

Примечания

1

Дед-лайн – крайний срок сдачи статьи.

2

Сливки (франц.).

3

Второе «я» (лат.).

4

Имеется в виду Высшая школа экономики (ВШЭ).

5

МГК – московский городской комитет партии.

6

Старейшина дипломатического корпуса. Здесь – наиболее пожилой член коллектива.

7

Об этом читайте в романе Анны и Сергея Литвиновых «Ледяное сердце не болит», издательство «Эксмо».

8

Семь секунд, не больше (англ.).

9

Я просто не нуждаюсь в подобной рекламе (искаж. англ.).

10

Понимаешь? (искаж. англ.)

11

Искаженное: «прекрасным английским».

12

Честно говоря (англ.).

13

Деньги обратно (англ.).

14

Screwdriver (англ.) – отвертка, а также одноименный коктейль.

15

Part-time (англ.) – неполный рабочий день.

Content

Анна и Сергей Литвиновы
В Питер вернутся не все

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Эпилог

Смертельное фуэте

Глава первая

Примечания