Трифонов Юрий Валентинович

Стимул

Юрий Валентинович Трифонов

Стимул

За вечерним чаем говорили о спорте, но не так бестолково, азартно и самоуверенно, как это делают болельщики, а серьезно и педантично, как говорят ученые мужи. Собственно, за столом и собрались ученые мужи: два тренера, один журналист и один кандидат наук, защитивший недавно диссертацию на какую-то спортивно-медицинскую тему. Пятый, инженер Ганин, был человек далекий от спорта и в разговоре не участвовал.

В то время как дамы, сгруппировавшись на одном конце стола, обсуждали качество парижских каблучков-«гвоздиков» и итальянских пуловеров, которые их мужья вывезли из недавних командировок, на другом конце стола завязался сугубо научный и даже, можно сказать, философский спор на модную тему: существует ли предел рекордов, предел человеческих возможностей.

И вдруг, неожиданно для всех в разговор вступил Ганин.

– Я, конечно, не теоретик, – сказал он. – И вообще не спортсмен. Но, по-моему, человек никогда не знает предела возможностей. Тут все зависит от обстоятельств. Вот я, например, однажды в жизни поставил рекорд, очень высокий рекорд, ей-богу. Конечно, не мировой, но, может быть, областной. Или районный, что ли.

– По какому же виду спорта? – спросил, иронически улыбаясь, кандидат наук. – Видимо, кто больше выпьет пива или что-нибудь в этом роде...

– Ничего подобного. По бегу. К сожалению, мой рекорд нигде не зафиксирован, но рекорд был, это точно.

Ганин так всех заинтриговал, что дамы забыли о пуловерах и потребовали, чтобы он немедленно рассказал о своем рекорде.

– Что ж, история любопытная и притом довольно страшная, – начал Ганин. – Во всяком случае, я никогда в своей жизни ничего более страшного не испытывал, а вы знаете, я прошел огонь и воду...

Словом, случилось это лет примерно восемнадцать назад. Я был тогда юнцом, студентом-первокурсником и на летние каникулы поехал погостить к своему приятелю Косте Лямину на Урал. Жили мы в лесничестве, вдали от железной дороги, рыбачили, охотились, ходили в гости к ленинградским студенткам-биологичкам – мы называли их «биологини», – которые проходили практику километрах в пяти от нашей обители. В общем, отдыхали в свое удовольствие. Месяц пролетел незаметно, и вот уже мне пора уезжать – я должен был до начала занятий заехать в Ярославль. Накануне отъезда устроили что-то вроде прощальной вечеринки. Утром я встал с головной болью, а бедняга Костя опился холодным пивом до того, что потерял голос и еле сипел.

До железнодорожной станции было километров тридцать. Меня обещали подвезти на машине, и я с утра уже собрался и ждал. До обеда машины не было. Я начал беспокоиться, но Костя уверял меня, что машина будет непременно: он твердо договорился с каким-то шофером из соседней деревни, человеком абсолютно точным. Мы продолжали пить пиво. Дело подошло уже к вечеру, а машины нет как нет. Я решил было идти пешком, но Костя не отпускал меня – вы знаете это тупое упрямство захмелевших людей! Он хватал меня за руки, сдергивал с меня рюкзак, забрасывал мою кепку в угол и бубнил одно:

– А я говорю: сиди! А я говорю: сиди!..

Словом, я проявил малодушие и решил еще подождать, поставив себе предельный срок. Поезд отходил в два часа ночи. Мне надо было попасть именно на этот поезд, так как следующий шел через сутки, в четное число.

Ровно в девять я отнял у Кости рюкзак и, несмотря на его вопли и проклятия, стал прощаться. Я надеялся, что он пойдет меня провожать. Но Костя сказал, что и не подумает это делать. А если мне не сидится, добавил он, я могу идти хоть к черту на рога, но все равно я далеко не уйду, потому что он догонит меня на машине, которая вот-вот подойдет. Я сказал, что машина существует только в его шизофреническом воображении. Я ужасно на него разозлился: тридцать километров пехом через лес, да еще ночью! Веселенькое занятие! А что было делать! Опаздывать на этот поезд я не мог. Месяц прелестной жизни закончился глупой сценой. Костя даже не попрощался со мной.

Стоял теплый августовский вечер. Солнце село, но небо было еще светлое, с первыми звездами. Через полчаса, когда я вышел на проселочную дорогу, стало совсем темно. Я срезал себе толстую осиновую палку и бодро зашагал по сухой укатанной дороге.

По моим расчетам, я мог пройти тридцать километров часов за пять. Я вспомнил Джека Лондона: «Настоящий мужчина должен быть силен в ходьбе». Что ж, мне приходилось бывать в туристских походах, и я выдерживал их отлично. Правда, то было совсем другое. Я никогда не ходил один, всегда с товарищами, и путешествовали мы по живописным местам Подмосковья. А здесь – уральская лесная глушь, ни одной деревни до станции. Вряд ли встретится человек на дороге. А если и встретится в эту пору, лучше обойти стороной...

Первое время меня занимало раздражение против Кости. Я награждал его изощренными ругательствами, обдумывал, как бы ему отомстить по приезде в Москву, и все прислушивался: не шумит ли сзади машина? Потом совсем перестал думать о нем. Он вдруг выпал из моего сознания, остался где-то в другом времени, в далеком-далеком прошлом... Вышла луна.

Я был один. Я и дорога, залитая лунным светом, и запах леса, сладкий, томящий запах жухлой листвы. По запахам я угадывал деревья, мимо которых проходил: горьковато пахла рябина, сухим спиртовым запахом веяло от сосновых стволов, пыльной затхлостью дышали орешники. В лесу что-то непрерывно и очень тихо шумело, поскрипывало. Далеко в глубокой чаще вздыхала ночная птица. И было еще что-то в окружающей тьме неясное, неотступное, как моя тень на лунной дороге. Что это было? Лучше не думать. Это был, по-видимому, мой страх. И даже не страх, а какая-то легкая бессознательная тревога. Она началась потихоньку и исподволь, как зубная боль перед ненастной погодой.

Я старался думать о Москве, об институте, о «биологинях» и о других девушках, которые ждали меня в Москве. Я добросовестно думал обо всем этом, и, однако, мысли мои были пусты и никчемны. В каждой из них была фальшь. И в своем поведении я почувствовал фальшь. Ни с того ни с сего я начал насвистывать. А потом у меня появилось предчувствие. Я вдруг понял, что эта ночь не кончится благополучно. И, может быть, даже... Я остановился. Полная тишина. В придорожном боярышнике шевелился ветер. Хрустнул лист под ногой, Луна светила так ярко, что я видел дырочки для шнурков в своих башмаках. Я медленно оглянулся – вы знаете это чувство, когда вам смотрят в спину! Вот поэтому я оглянулся медленно. Я увидел человека. Он находился от меня шагах в полутораста. Еще недавно его не было и вот он есть. По-видимому, он вышел из леса.

Несколько мгновений я стоял не двигаясь, пораженный появлением спутника. Затем спокойно пошел дальше. У меня не было никакого желания с ним встречаться, но и не хотелось показывать, что я избегаю встречи. Я шел не оглядываясь, постепенно ускоряя ход. Пройдя быстрым деловым шагом около километра, я оглянулся, уверенный, что человек отстал и я его не увижу. Но он не отстал. Он находился на том же расстоянии от меня, как и прежде. Значит, он шел так же быстро, как и я. Может быть, он хочет догнать меня, чтобы вместе идти до станции. Ладно, подождем.

Я остановился, помахивая палкой. Мне показалось, что он тоже остановился. Да, он стоял. Это было необъяснимо и глупо, но он не двигался. И вот тогда мне стало не по себе. Я пошел дальше, не чувствуя ничего, кроме человека за моей спиной. Я был уверен, что он идет следом. Вдруг точно какая-то сила толкнула меня в спину – я побежал. Я мчался со скоростью, на какую способен молодой, здоровый парень с крепкими ногами.

Минут через десять, обессиленный, задыхающийся, я остановился, опираясь о палку, и посмотрел назад. Человек пропал. Пустынное шоссе, залитое луной, показалось мне милее родного дома. Я вытер рукавом мокрое от пота лицо и двинулся дальше.

Шоссе вышло из леса. Теперь с обеих его сторон темнели холмистые поля. Ветер доносил откуда-то запах гнилья и болотной сырости. Я взглянул на часы: четверть двенадцатого. Мысли мои вновь обратились к поезду, и я ускорил шаг. Мне показалось, что я могу пройти без отдыха сто километров, лишь бы никто не торчал за спиной.

Через полчаса, случайно оглянувшись, я обомлел: мой преследователь был тут как тут. Он почти догнал меня! На этот раз у меня не было сил бежать быстро, и я затрусил рысцой. Я все время оглядывался. Он бежал следом. Шоссе пошло под уклон, и вскоре я увидел небольшой деревянный мост, перекинутый то ли через ручей, то ли через болото. Мне пришла в голову неожиданная мысль спрятаться под мостом. Я на миг остановился, держась за перила моста, и перевел дух. Нет, он был слишком близко и увидел бы мой маневр. Он тоже остановился или просто замедлил шаг. И вдруг у меня вырвался гнусный, трусливый крик:

– Эй! Что вам нужно?

Он не ответил и быстро пошел ко мне. Побежал. Тогда и я бросился бежать. Страх придал мне сил. Никогда в жизни я не испытывал подобного страха. Это было совершенно непобедимое нечеловеческое чувство. Сердце мое колотилось как будто в горле. Дальше я плохо помню подробности. Помню, что я бежал, останавливался, чуть не падал и снова бежал. Человек бежал следом, и расстояние между нами то сокращалось, то увеличивалось. Когда он приближался ко мне, он чем-то замахивался – вероятно, ножом. Он хотел метнуть нож наверняка, с близкого расстояния. В какой-то миг я услышал топот его ног совсем близко, за плечами. И тогда я метнулся с дороги в сторону. Я бежал в темноту, во мрак, ломал сучья, пробирался сквозь чащу все дальше, все глубже в лес...

Наконец, споткнувшись о поваленное дерево, я упал, тут же вскочил на ноги и замер. Я дышал хрипло, оглушительно и ничего не мог поделать с собой. Мне показалось, что преследователь наверняка услышит мое дыхание. Но кругом все было тихо. Я начал понемногу успокаиваться. И вдруг меня сразил пронзительный бандитский свист над самым ухом. Я свалился наземь, как от удара. Я лежал в чаще орешника, в полнейшей тьме. Сломанная ветка больно вонзилась мне в бок, на лицо села паутина, но я не шевелился. Прошло много времени, может быть целый час, прежде чем я осмелился выйти из своего укрытия и стал пробираться к дороге.

Мой преследователь исчез. Шоссе было пустынно и тихо, и я медленно побрел своим путем. Я не надеялся поспеть на станцию вовремя, однако пришел на полчаса раньше срока. Но там меня ждала новость: поезд, сказали мне, должен быть только через сутки. «Как? Почему? Дайте сюда начальника станции!» – все это я кричал мысленно, а в действительности смог выдавить из себя несколько жалких междометий. «Вот расписание, гражданин. Поезд проходит по четным числам, а теперь, полтора часа назад, уже наступило нечетное». Огорчаться по этому поводу у меня не было сил, и я повалился на лавку тут же, в станционной комнатке...

Вот, собственно, и все. А к чему я это рассказал? К тому, что любой человек, даже не спортсмен, в определенных условиях может установить рекорд. Вот как я, например. Я до сих пор не могу понять, как это мне удалось – я потом высчитал и изумился – меньше чем за четыре часа отмахать тридцать два километра! Хотите верьте, хотите нет!

И Ганин, победоносно поглядев на слушателей, отхлебнул холодного чая. Тренеры вдруг расхохотались.

– Вы считаете это рекордом? Голубчик, да вы не уложились даже в норму третьего разряда!

– Результат слабый, – сказал кандидат наук. – Но дело не в результате. Ваш пример иллюстрирует мою мысль о том, что психологический стимул, будь то...

– Подождите! Оставьте! – замахали руками женщины. – Ну а тот человек, что вас преследовал? Так и не появился больше?

– Появился. Через полмесяца в Москве. Видите ли, когда я ушел, Костя вдруг сообразил, что мы ошиблись с поездом и что шофер должен приехать на следующий день, и побежал меня догонять. Уж я ему в Москве отомстил! – Ганин вздохнул и покачал головой. – Но вы меня огорчили: я всю жизнь был уверен, что тоже способен на рекорды...

Тренеры улыбались. А одна из слушательниц, жена кандидата наук, спросила подозрительно.

– А почему все-таки этот Костя не мог позвать вас, окликнуть?

– Я же сказал: он опился холодным пивом и потерял голос.

Content

Трифонов Юрий Валентинович Стимул

Юрий Валентинович Трифонов Стимул