Роберт Ладлэм

Возвращение Матарезе

Посвящается Карен

Она пришла, смеясь, когда не было никого.

И снова наполнила жизнь радостью.

Пролог

Челябинск, крупный промышленный центр, удален от Москвы примерно на девятьсот миль. Несмотря на это, расположенный рядом с городом охотничий домик в свое время считался любимым местом отдыха у высшего руководства Советского Союза. На эту дачу приезжали круглый год: весной и летом она превращалась в праздник садовых и диких цветов у подножия гор, осенью и зимой становилась охотничьим раем. После крушения Политбюро новые правители сохранили дачу в неприкосновенности, выделив ее семье одного из выдающихся российских ученых, физика-ядерщика Дмитрия Юревича. Юревич, человек вне политики, был жестоко убит. Его заманили в чудовищную ловушку те, у кого гений Юревича, которым он хотел поделиться со всем человечеством, вызывал не уважение, а одну только бессильную ярость. И неважно, откуда пришли убийцы, – установить это так и не удалось, – ими двигала бесконечная злоба.

Седая, лысеющая старуха лежала в кровати у огромного окна, из которого открывался вид на первый снег, выпавший необычно рано для этих мест. За двойным стеклом все было таким же белым, как ее волосы и сморщенная кожа. Под тяжестью первозданной морозной свежести гнулись ветви деревьев. Выглянувшее солнце наполняло весь мир ослепительным светом. Протянув руку, старуха с трудом взяла с ночного столика бронзовый колокольчик и позвонила.

Через минуту в дверях появилась дородная женщина лет тридцати, темноволосая, с живыми карими глазами.

– Да, бабушка, что я могу для тебя сделать? – спросила она.

– Ты и так делаешь для меня все, что в твоих силах, дитя мое.

– Может быть, принести чаю?

– Чай потом, внучка, приведи ко мне священника, и неважно, какого.

– Бабушка, тебе нужен не священник, тебе нужно основательно подкрепиться.

– Боже мой, ты сейчас прямо вылитый дед. Тот тоже вечно спорил, всегда пытался докопаться до самой сути…

– Вовсе я не спорю, – прервала старуху Анастасия Солатова, внучка Юревичей. – А ты действительно ешь меньше воробышка!

– Да воробышек, пожалуй, каждый день съедает столько, сколько весит сам… Что-то у нас в доме сегодня слишком тихо. Где твой муж?

– Пошел на охоту. Сказал, что по свежей пороше легко выслеживать дичь.

– Боюсь, как бы он не отстрелил себе ногу. Да и съестного у нас достаточно, – заметила старуха. – Москва не обижает.

– Пусть только попробовала бы!– усмехнулась Анастасия.

– Не бойся, дорогая, нас не посмеют оставить без внимания.

– Баба Маша, так о чем ты говорила?

– О священнике. Приведи ко мне попа. Пора готовиться на тот свет.

Настя сделала протестующий жест.

– Иди же! – Внучка поняла, что на этот раз спорить с бабушкой бесполезно.

Пожилой православный священник, облаченный в черную рясу, стоял у кровати. Симптомы не вызывали сомнений: ему уже много раз приходилось присутствовать при этом. Старуха умирала; ее дыхание становилось все более прерывистым и частым, и с каждой минутой дышать ей было все труднее.

– Вы желаете исповедоваться в своих грехах, дочь моя? – спросил священник.

– Да не в своих, осел! – ответила Мария Юревич. – Тот день был чем-то похож на сегодняшний – выпал свежий снег, охотники с ружьями за плечом… Он был убит в такой же день, как этот; его буквально разорвал на части разъяренный раненый медведь, которого натравили на него безумцы…

– Да-да, мы наслышаны о вашей трагической потере, Мария Юрьевна…

– Сначала утверждали, что это дело рук американцев, потом стали говорить, что за этим стоят недоброжелатели моего мужа из Москвы – его завистливые соперники, однако и первое, и второе объяснения не имеют ничего общего с истиной.

– Мария Юрьевна, все это произошло так давно… Успокойтесь, господь вас ждет. Он примет вас в свои объятия и утешит…

– Болван, истину нужно открыть. Позднее я узнала – мне звонили из всех уголков земного шара, ни одного написанного слова, все только устно, – что и я сама, и мои дети, и дети моих детей не доживут до следующего дня, если я только когда-нибудь заговорю о том, что мне рассказал мой муж.

– И что же это было, Мария Юрьевна?

– Мне трудно дышать! За окном темнеет!

– Что это было? Говорите же.

– На свете существует сила, более опасная, чем все воинственные террористические группировки на земле…

– Что это за «сила», Мария Юрьевна?

– Матарезе… высшее зло…

Старуха уронила голову на подушку. Она была мертва.

Огромная сверкающая белая яхта длиной больше ста пятидесяти футов от носа до кормы медленно подходила к причалу в Эстепоне, северной части роскошного испанского курорта Коста-дель-Соль, места, куда перебираются отошедшие от дел и удалившися на покой сильные мира сего.

В фешенебельной каюте в обитом бархатом кресле сидел высохший старик, возле которого стоял личный слуга, не разлучающийся с ним на протяжении уже почти трех десятилетий. Слуга, давно ставший близким другом, готовил престарелого владельца яхты к самому важному совещанию за всю его жизнь, растянувшуюся на девять десятков лет. Свой истинный возраст старик хранил в тайне, ибо бо́льшую часть жизни он провел, сражаясь с теми, кто был гораздо моложе его. Зачем давать этим алчным индюкам лишний козырь – повод позлословить о том, что их оппонент впал в старческий маразм, который на самом деле представлял собой богатейший опыт нескольких поколений? Три пластические операции превратили лицо старика в безжизненную маску, но все это было лишь внешним, обманчивым обликом, вводящим в заблуждение многочисленных противников, которые при малейшей возможности попытались бы прибрать к рукам его финансовую империю.

Империю, которая больше ничего не значила. Этот бумажный колосс стоимостью свыше семи миллиардов американских долларов – семь тысяч раз по миллиону – был построен на деятельности давно забытой организации. Началось все с предвидения, осенившего одного человека; впоследствии подручные, которые не видели дальше собственного носа, извратили великое начинание, наполнив его сатанинской жестокостью.

– Антуан, как я выгляжу?

– Замечательно, мсье, – ответил слуга. Протерев подбородок и щеки старику мягким лосьоном после бритья, он убрал простыню, открыв строгий костюм-тройку, дополненный галстуком в полоску.

– Не лишнее ли все это? – спросил элегантный старик, указывая на свой наряд.

– Вовсе нет. Как-никак, сэр, вы председатель, и те, кого вы сейчас примете, должны будут сразу это почувствовать. Любое противостояние вам необходимо подавить в зародыше.

– О, мой старый друг, никакого противостояния не будет. Я намереваюсь отдать распоряжение всем отделениям своей корпорации готовиться к деструктуризации. Я собираюсь щедро вознаградить всех тех, кто отдавал свои силы и время деятельности, о которой им, по сути дела, ничего не было известно.

– Дорогой Рене, обязательно найдутся те, кто посчитает ваши распоряжения неприемлемыми.

– Отлично! Наконец-то ты отбросил формальности. Надеюсь, сейчас ты скажешь мне что-то важное. – Оба негромко рассмеялись, и старик продолжал: – Должен честно признаться, Антуан, мне давно следовало бы назначить тебя главой какого-нибудь комитета. Не могу припомнить, чтобы твое суждение оказалось ошибочным.

– Свои мысли я высказываю только тогда, когда вы об этом просите, и только в тех случаях, как мне кажется, когда я понимаю все обстоятельства. Я ни разу не высказывался по поводу ведения деловых переговоров, в которых абсолютно ничего не смыслю.

– Ты разбираешься только в людях, правильно?

– Скажем так, Рене, я стараюсь не дать вас в обиду… Ну а теперь позвольте помочь вам перебраться в кресло-каталку…

– Ни в коем случае, Антуан! Возьми меня под руку, и я сам войду в зал заседаний… Кстати, что ты имел в виду, сказав, что найдутся те, кто будет не рад моим распоряжениям? Я щедро отблагодарил всех. Все те, кто на меня работал, до конца своих дней не будут ни в чем испытывать недостатка.

– Друг мой, обеспеченность в жизни – это совсем не то же самое, что и активное участие. Разумеется, простые рабочие будут счастливы, но вот высшее руководство, возможно, отнесется к вашему решению иначе. Берегитесь, Рене, – к этой категории относится кое-кто из тех, кто будет присутствовать на предстоящем совещании.

Просторный обеденный зал яхты представлял собой точную копию одного знаменитого парижского ресторана, только потолки были ниже. На стенах, расписанных в духе импрессионистов, были изображены виды Сены, Триумфальной арки, Эйфелевой башни и других достопримечательностей французской столицы. Рядом с круглым столом из красного дерева стояли пять кресел, из которых четыре были заняты, а одно оставалось свободным. За столом сидели четверо мужчин в строгих деловых костюмах; перед каждым стояло по бутылке минеральной воды, пепельнице и пачке сигарет «Голуаз». Две пепельницы использовались по назначению, остальные были решительно отодвинуты в сторону.

Дряхлый старик вошел в зал в сопровождении своего преданного слуги, с которым не расставался уже двадцать восемь лет. Все присутствующие уже знали Антуана по предыдущим встречам. После обмена приветствиями слуга усадил старика в председательское кресло, а затем сам устроился у него за спиной, у самой переборки. Никто не возражал против этого; впрочем, никто и не смог бы ничего возразить, потому что это была традиция, освященная временем.

– Итак, здесь собрались все мои поверенные. Mon avocat[1] в Париже, ein Rechtstanwalt[2] в Берлине, mio avvocato[3] в Риме и, разумеется, наш корпоративный юрист в Вашингтоне. Мне очень приятно снова видеть всех вас. – Присутствующие молча закивали; старик продолжал: – По вашей бурной реакции видно, что вы не в восторге от нашего совещания. Что достойно сожаления, потому что мои распоряжения будут выполнены, нравится вам это или нет.

– Вы позволите, герр Мушистин? – заговорил поверенный из Германии. – Мы получили ваши зашифрованные распоряжения, которые в настоящий момент надежно заперты в наши сейфы, и, надо признаться, мы пришли в ужас! Мало того, что вы намереваетесь продать ваши компании вместе со всеми их активами…

– Разумеется, за вычетом весьма крупных сумм, причитающихся вам за ваши профессиональные услуги, – резко и твердо прервал его Рене Мушистин.

– Мы очень признательны вам за вашу щедрость, Рене, однако нас беспокоит не это, – сказал поверенный из Вашингтона. – Нельзя не думать о том, что последует дальше. На многих фондовых рынках начнется паника, стоимость акций взлетит до небес… и обязательно возникнут неприятные вопросы! Не исключено, кое-кто потребует провести тщательное расследование нашей деятельности… нам придется очень несладко.

– Чепуха. Все вы только выполняли приказы неуловимого Рене-Пьера Мушистина, единоличного владельца всех предприятий. Малейшее неповиновение грозило вам немедленным увольнением. Господа, в кои-то веки скажете правду. Скажите правду, и вас никто пальцем не тронет.

– Но, монсеньор, – воскликнул итальянский адвокат, – вы собираетесь продавать активы по ценам значительно ниже рыночных! С какой целью? Тем самым вы просто подарите миллионы и миллионы безликим «никто», не способным отличить лиру от немецкой марки! Вы что, вдруг прониклись идеями социализма и задумали изменить мир, при этом уничтожив тысячи тех, кто верил в вас, кто верил в нас?

– Вовсе нет. Вы являетесь частью великого дела, которое началось за много лет до того, как вы появились на свет, начало которому положил наш великий хозяин барон Матарезе.

– Кто? – переспросил французский адвокат.

– Герр Мушистин, сказать по правде, я смутно помню, что уже слышал это имя, – признался немец. – Однако оно для меня ничего не значит.

– В этом нет ничего удивительного. – Рене Мушистин быстро оглянулся на своего слугу Антуана. – Вы все – ничто, лишь паутина, сплетенная пауком, нанятая этим пауком, для того чтобы его деятельность внешне выглядела законной, ибо вы были представителями закона. Вы обвиняете меня в том, что я возвращаю миллионы проигравшим, – но откуда, по-вашему, происходят мои богатства? Мы превратились в обезумевшую алчность.

– Мушистин, вы не можете так поступить! – крикнул американский юрист, вскакивая с места. – Меня схватят за шкирку и заставят отчитываться перед Конгрессом!

– И меня! – подхватил адвокат из Берлина. – Бундестаг потребует провести парламентское расследование!

– Я не собираюсь оправдываться перед Палатой депутатов! – воскликнул парижанин.

– А я попрошу наших коллег из Палермо убедить вас пересмотреть свое решение, – угрожающим тоном произнес поверенный из Рима. – И вам придется согласиться с их доводами.

– Почему бы вам не сделать это самому? Или вы боитесь немощного старика?

В бешенстве вскочив на ноги, итальянец сунул руку за пазуху сшитого на заказ пиджака. Но это было все, что он успел сделать. Фьють! Одна пуля из пистолета с глушителем, выпущенная Антуаном, разнесла ему лицо. Адвокат из Рима упал, пачкая пол кровью.

– Да вы с ума сошли! – в ужасе завопил немец. – Он только собирался показать вам газетную статью, в которой утверждалось о связях кое-каких из ваших компаний с мафией, что, кстати, соответствует действительности. Вы просто чудовище!

– Странно слышать это именно от вас, особенно если вспомнить Освенцим и Дахау.

– Да меня тогда еще на свете не было!

– Почитайте историю… Антуан, а ты что скажешь?

– Это была оправданная самооборона, мсье. Как старший осведомитель французской тайной полиции «Сюрте», я упомяну об этом в своем отчете. Этот человек попытался достать оружие.

– Проклятие! – заорал адвокат из Вашингтона. – Ты нас подставил, сукин сын!

– Вовсе нет. Я просто хотел убедиться, что вы в точности выполните мои распоряжения.

– Но мы не можем! Во имя всего святого, неужели вы это не понимаете? Это же будет конец для всех нас…

– Для одного из вас определенно, но мы избавимся от трупа, бросим его за борт на корм рыбам.

– А вы действительно сумасшедший!

– Все мы лишились рассудка. Но начинали мы нормальными людьми… Антуан, берегись! Иллюминаторы!

За маленькими круглыми иллюминаторами внезапно появились лица, закрытые резиновыми масками. Неизвестные один за другим разбили своим оружием стекла и открыли ураганный огонь без разбора по всему, что находилось в каюте. Антуан, не обращая внимания на простреленное плечо, увлек Мушистина под сейф, который стоял у переборки. Однако у его господина и друга грудь была продырявлена в нескольких местах. Преданный слуга понял, что человек, которому он отдал почти тридцать лет своей жизни, уже не жилец на этом свете.

– Рене, Рене, – запричитал Антуан. – Дышите глубже, дышите во что бы то ни стало! Эти люди уже ушли! Я отвезу вас в больницу!

– Нет, Антуан, слишком поздно. – Мушистин поперхнулся, отхаркиваясь кровью. – С адвокатами все кончено, и я не сожалею о своем конце. Я жил во зле и умираю, отвергая его. Быть может, где-нибудь для кого-нибудь это будет иметь какие-то последствия.

– О чем это вы, mon ami[4], мой дорогой друг, самый близкий на земле человек?

– Разыщи Беовульфа Агату.

– Кого?

– Наведи справки в Вашингтоне. Там должны знать, где он. Василий Талейников погиб, это так, но Беовульф Агата остался в живых. Он знает правду.

– Какую правду, мой самый ближайший друг?

– Матарезе! Они вернулись. Каким-то образом они проведали про это совещание. Мои зашифрованные распоряжения не имеют никакого смысла без ключа. Матарезе должны были остановить меня, поэтому ты должен остановить их!

– Но как?

– Веди с ними войну не на жизнь, а на смерть! Скоро ее пламя разгорится повсюду. Идет зло, предвещанное архангелом преисподней, носителем добра, который стал прислужником сатаны.

– Я вас не понимаю. Я ничего не смыслю в Священном Писании…

– В этом нет необходимости, – прошептал умирающий Мушистин. – Мысль обладает большей движущей силой, чем соборы и храмы. Она живет тысячелетия, дольше, чем камень.

– Черт побери, о чем это вы?

– Разыщи Беовульфа Агату. Он – ключ к разгадке.

Рене Мушистин судорожно дернулся вперед, но тут же обмяк, уронив голову назад на переборку. Его последние слова, произнесенные шепотом, прозвучали отчетливо:

– Матарезе… воплощение зла.

Старик, хранивший страшную тайну, умер.

Глава 1

За шесть месяцев до этого

В корсиканских горах, неподалеку от города Порто-Веккио на Тирренском море, затерялись развалины поместья, бывшего когда-то величественным и роскошным. Наружные каменные стены, построенные на века, сохранились в основном нетронутыми, но вся внутренняя обстановка была уничтожена пожаром еще несколько десятков лет назад. Дело близилось к вечеру; черные тучи, затянувшие небо, предвещали неминуемый проливной дождь – это вдоль побережья надвигался со стороны Бонифачо зимний шторм. Вскоре воздух и земля промокнут насквозь, повсюду разольется жидкая грязь, а по заросшим, едва различимым тропинкам, которые окружают громадный особняк, придется не ходить, а передвигаться вброд.

– Padrone[5], я бы посоветовал поторопиться, – сказал коренастый широкоплечий корсиканец в куртке с капюшоном. – Дорога до аэродрома в Сенетозе трудна и в хорошую погоду, – добавил он с сильным акцентом по-английски – по молчаливой договоренности разговор велся именно на этом языке.

– Сенетоза подождет, – ответил худощавый мужчина в дождевике, чья речь выдала его нидерландское происхождение. – Все подождет до тех пор, пока я не доведу до конца начатое!.. Будь добр, дай мне план северной части поместья.

Сунув руку в карман, корсиканец достал лист плотной бумаги, сложенный несколько раз. Он протянул его человеку из Амстердама, и тот, быстро развернув план, прижал его к каменной стене и принялся изучать. То и дело отрываясь от листа бумаги, голландец оглядывался по сторонам, и на какое-то мгновение окружающий вид полностью пленял его. Начался дождь, и холодная морось быстро переросла в сплошной ливень.

– Сюда, padrone, – воскликнул провожатый из Бонифачо, указывая на арку в каменной стене. Служившая входом в давно заброшенный сад, она выглядела очень необычно, поскольку при ширине чуть больше четырех футов имела толщину почти шесть футов. Похожая на тоннель странная арка заросла диким плющом, который, вскарабкавшись по стенам, словно закрывал вход от непрошенных гостей. Тем не менее здесь можно было укрыться от непогоды.

«Pаdrone», мужчина лет сорока с небольшим, нырнул в тесное укрытие и снова тотчас же прижал развернутый план к расползающейся паутиной листве; достав из кармана дождевика красный фломастер, он очертил большой круг.

– Вот здесь, – крикнул голландец, перекрывая стук дождя по каменным стенам. – Этот участок нужно отгородить, запечатать, так, чтобы ни один посторонний не мог попасть сюда! Это понятно?

– Если таков ваш приказ, можете считать, дело сделано. Но, padrone, речь идет о сотне с лишним акров.

– Это имеет значение? Мои представители будут постоянно проверять, как приказ выполняется.

– Сэр, в этом нет необходимости. Я сделаю все так, как вы скажете.

– Очень хорошо. В таком случае, выполняй.

– Ну а насчет остального, grande signore?[6]

– Мы все обсудили в Сенетозе. Все должно быть в точности воспроизведено по оригинальному плану, составленному двести лет назад, который хранится в Бастии, – разумеется, дополненному с учетом современных удобств. Любые материалы и оборудование, которые потребуются, будут по первому требованию доставлены кораблями и транспортными самолетами из Марселя. У тебя есть номера и коды моих телефонов и факсов, которые не значатся ни в одном справочнике. Выполни то, о чем я прошу – что я требую, – и ты сможешь удалиться на покой обеспеченным человеком, не заботясь больше о будущем.

– Padrone, это огромная честь – служить вам.

– И ты понимаешь, что все это необходимо хранить в строжайшей тайне.

– Naturalemente, padrone![7] Вы – необыкновенно богатый чудак из Баварии, которому вздумалось поселиться в этих восхитительных горах в окрестностях Порто-Веккио. Это все, что будут знать люди.

– Отлично. Замечательно.

– Но позвольте обратить ваше внимание, grande signore, когда мы остановились в деревне, вас увидела старуха, хозяйка той убогой таверны. Так вот, она рухнула на колени на кухне и возблагодарила Спасителя за ваше возвращение.

– Что?

– Если помните, нам долго не подавали завтрак, и я, отправившись на cucina[8], застал старуху на коленях. Обливаясь слезами, она громко причитала, что узнала вас по глазам, по лицу. «Барон Матарезе вернулся», – снова и снова повторяла она. – Корсиканец произнес титул на итальянский манер, «barone di Mataresa». – Старуха благодарила Господа за ваше возвращение, повторяя, что вместе с вами в здешние горы вернутся счастье и величие.

– Это происшествие должно быть начисто стерто из твоей памяти, это понятно?

– Разумеется, сэр. Я ничего не слышал.

– Вернемся к восстановительным работам. Они должны быть полностью завершены через шесть месяцев. Не жалей средств, мне нужен конечный результат.

– Я сделаю все, что в моих силах.

– Если твоих сил окажется недостаточно, ты не сможешь удалиться на покой ни богатым, ни каким бы то ни было, capisce?[9]

– Понятно, padrone, – сглотнул комок в горле корсиканец.

– А что касается старухи из таверны…

– Да?

– Прикончи ее.

Прошло шесть месяцев и двенадцать дней, наполненных истеричной суетой, и величественное поместье семейства Матарезе было восстановлено в первозданном виде. Результат получился впечатляющим, чего можно добиться, лишь вложив миллионы долларов. Огромный особняк с просторным обеденным залом снова предстал таким, каким его замыслил в начале восемнадцатого века архитектор, создатель первоначального проекта, – только массивные бронзовые канделябры сменились хрустальными люстрами, и вообще в дом пришли современные удобства, такие, как водопровод, канализация, кондиционеры и, естественно, электричество.

Территория поместья была расчищена; на пустыре перед особняком, заросшим сорняками, зазеленел ухоженный газон поля для крокета. Длинная грунтовая дорога, отходящая от шоссе на Сенетозу, была асфальтирована, и вдоль нее появились спрятавшиеся в траве светильники, горящие всю ночь. Все машины, которые подъезжали к мраморным ступеням парадного подъезда, встречали слуги в дорогой униформе. Вот только посетители не догадывались, что каждый слуга являлся профессиональным телохранителем, за плечами у которого была служба в войсках специального назначения армий самых разных стран. У каждого был спрятан в руке электронный сканер, способный на расстоянии трех метров обнаруживать оружие, фотоаппараты и звукозаписывающую аппаратуру.

Приказ, полученный охранниками, был предельно ясным. Любого посетителя, который попытается пронести вышеперечисленные предметы, следует задержать и, если потребуется, с применением силы, отвести в специальную комнату, где ему предстоит ответить на несколько вопросов. Если же ответы покажутся неудовлетворительными, в комнате имелось оборудование, как электронное, так и механическое, предназначенное для того, чтобы добиваться более приемлемых ответов. Матарезе вернулись во всей своей сомнительной славе и могуществе.

Смеркалось. Горы в окрестностях Порто-Веккио озарялись последними лучами заходящего солнца. Именно в этот час и начали съезжаться лимузины. Охранники в костюмах от Армани почтительно встречали гостей, любезно помогали им выходить из машин, при этом незаметно ощупывая и обыскивая их. Всего длинных роскошных машин приехало семь: семеро гостей, и больше не будет. Шесть мужчин и одна женщина, все в возрасте от тридцати до шестидесяти, уроженцы разных стран, которых объединяло одно: все были несказанно богаты. Гости поднимались по мраморным ступеням парадного крыльца виллы Матарезе, где каждого встречал отдельный охранник, который провожал новоприбывшего в обеденный зал. Посреди просторного помещения стоял длинный стол, перед ним – семь кресел с визитными карточками, четыре справа и три слева, на расстоянии не меньше пяти футов одно от другого. Во главе стола стояло еще одно пустое кресло; перед ним была установлена небольшая кафедра. Два официанта в ливреях расторопно обошли гостей, принимая заказы на напитки и закуски. Перед каждым креслом появились изящные хрустальные вазочки с белужьей икрой, зал наполнился негромкими чарующими звуками фуги Баха.

Поскольку никто из гостей не догадывался о целях этого странного собрания, общий разговор никак не вязался. Однако и здесь обнаружился общий знаменатель: все присутствующие владели английским и французским. Поэтому были задействованы оба языка, но вскоре и этот небольшой перечень был сокращен до одного английского, поскольку двое американцев, говоривших по-французски медленно и сбивчиво, не чувствовали себя в достаточной степени уверенно, когда разговор велся на этом языке. Беседовали ни о чем: обычная великосветская болтовня о том, кто с кем знаком и какая восхитительная погода в Сан-Тропе, на Багамах, Гавайях и в Гонконге. Никто не осмеливался задать главный вопрос: «Зачем мы собрались здесь?» Шесть мужчин и одна женщина никак не могли избавиться от страха. И у них были на то причины. У каждого в прошлом имелось нечто такое, о чем не хотелось вспоминать в настоящем.

Внезапно музыка умолкла. Огромные люстры погасли, а на ограждении балкона вспыхнул небольшой прожектор, выхвативший своим ярким лучом кафедру во главе стола. Появившийся из алькова худощавый мужчина из Амстердама медленно прошествовал в полумраке к залитой светом кафедре. В луче прожектора его приятное, хотя и неброское лицо казалось бледным, но его глаза притягивали к себе взгляд. Бурлящие жизнью и проницательные, они поочередно на краткий миг задерживались на лицах присутствующих. Хозяин кивнул гостям, здороваясь с ними.

– Благодарю вас за то, что вы приняли мое приглашение, – начал он, и в его голосе прозвучала странная смесь льда и сдержанного жара. – Надеюсь, в дороге вы имели возможность насладиться тем комфортом, к которому привыкли. – Последовали утвердительные восклицания, которые, однако, никак нельзя было назвать полными воодушевления. – Я прекрасно понимаю, – продолжал человек из Амстердама, – что мне пришлось нарушить привычное течение вашей жизни, как деловой, так и светской, однако выбора у меня не было.

– Зато теперь он у вас есть, – холодно прервала его единственная присутствующая женщина. Лет тридцати с небольшим, она была в дорогом черном платье, украшенном нитью жемчуга стоимостью не меньше пятидесяти тысяч долларов. – Вот мы здесь, так что извольте объяснить, зачем мы собрались.

– Приношу свои извинения, мадам. Я прекрасно отдаю себе отчет в том, что вы направлялись на ранчо «Мираж» в Палм-Спрингс на встречу с партнером вашего нынешнего супруга по брокерской фирме, которая на самом деле занимается чистой воды вымогательством. Не сомневаюсь, вам можно опасаться, что в ваше отсутствие произойдут какие-либо неприятности, поскольку без финансирования с вашей стороны не было бы самой фирмы.

– Прошу прощения!..

– Пожалуйста, мадам, не надо, я чувствую себя очень неуютно с попрошайками.

– Что касается меня, – заговорил лысеющий португалец средних лет, – я здесь, потому что вы пригрозили мне серьезными неприятностями в том случае, если я проигнорирую ваше приглашение. Полагаю, я правильно истолковал ваши двусмысленные аллегории.

– На самом деле, в моей телеграмме было лишь упомянуто название «Азоры». Судя по всему, этого оказалось достаточно. Возглавляемый вами консорциум погряз в коррупции, от взяток, которые вам приходится переправлять в Лиссабон, пахнет откровенной уголовщиной. В том случае, если вам удастся прибрать к рукам Азорские острова, вы получите контроль не только над неоправданно завышенными тарифами авиаперевозок, но и над акцизными сборами с туристов, которых приезжает больше миллиона ежегодно. Должен признать, очень продуманный ход.

Присутствующие в зале заговорили разом, намекая на различные деловые предприятия сомнительного характера, которыми, возможно, и объяснялся приезд семерых гостей в это уединенное поместье, затерявшееся в горах в окрестностях Порто-Веккио.

– Достаточно, – повысив голос, остановил их человек из Амстердама. – Вы ошибаетесь, гадая о причинах вашего появления здесь. О каждом из вас мне известно больше, чем знаете о себе вы сами. Это мое наследие – а наследниками являетесь все вы. Мы – потомки Матарезе, источника происхождения ваших состояний.

Пораженные гости умолкли, оглядывая друг друга так, словно их связали невидимые узы.

– Смею предположить, мы никогда не используем и не упоминаем эту фамилию, – наконец сказал англичанин, облаченный в костюм от лучших лондонских портных. – Ни моя жена, ни дети никогда ее не слышали, – тихо добавил он.

– Зачем воскрешать все это? – подхватил француз. – Матарезе больше нет – все давно умерло и забыто, остались лишь смутные воспоминания, которые нужно поскорее похоронить.

– Разве вы умерли? – удивленно спросил голландец. – Разве вас нужно поскорее похоронить? Мне кажется, нет. Ваше огромное состояние позволило вам достичь вершин финансового влияния. Все вы возглавляете, лично или через подставных лиц, крупнейшие корпорации и конгломераты, которые и составляют суть философии Матарезе. И вы, все до одного, избраны мной, для того чтобы воплотить эту философию в жизнь, что предначертано судьбой.

– Какой судьбой, черт побери? – спросил один из американцев, чье произношение выдало уроженца Юга. – Вы что, новоявленный Хьюи Лонг?[10]

– Едва ли, однако тот интерес, который вы проявляете к казино, расположенным в нижнем течении Миссисипи, заставляет подумать то же самое про вас.

– Вся моя деятельность чиста перед законом как стеклышко, приятель!

– Мне очень нравится ваша образная речь…

– Какой еще судьбой? – вмешался второй американец. – Фамилия Матарезе никогда не появлялась ни в одном юридическом документе, связанном с недвижимостью, которую получила в наследство наша семья.

– Если бы дело обстояло наоборот, сэр, я был бы в ужасе. Вы являетесь одним из ведущих юристов крупнейшего банка Бостона, штат Массачусетс. У вас за плечами юридический факультет Гарвардского университета, magna cum lauda…[11] при этом вы – самый активный деятель пронизанной коррупцией и взяточничеством организации, которая вымогает деньги, добывая компрометирующие материалы на чиновников всех уровней, как избираемых, так и назначаемых. Должен вас поздравить: в своем деле вы не имеете равных.

– Вы ничего не сможете доказать…

– Господин советник, не вынуждайте меня делать то, о чем потом пожалеете. Однако я собрал вас в Порто-Веккио не для того, чтобы лишь похвастаться тем, насколько доскональными были мои исследования, хотя, должен признаться, они являются неотъемлемой частью общего замысла. Если так можно выразиться, «кнут и пряник»… Первым делом, позвольте представиться: я – Ян ван дер Меер Матарейзен. Не сомневаюсь, моя фамилия говорит вам о многом. Я являюсь прямым потомком барона Матарезе; если точнее, он приходится мне родным дедом. Не знаю, известно вам или нет, но барон держал свои любовные связи в строжайшем секрете, и то же самое можно сказать про плоды этих связей. Однако этот великий человек никогда не забывал про свои обязанности. Все его многочисленные отпрыски были распределены по лучшим семействам Италии, Франции, Великобритании, Португалии, Америки и, как это видно на моем примере, Нидерландов.

И снова ошеломленные гости молчали. Затем, медленно, осторожно, они обвели взглядом остальных собравшихся – украдкой, исподтишка, словно опасаясь открыть какую-то страшную тайну.

– Черт побери, на что вы намекаете? – наконец не выдержал широкоплечий здоровяк из Луизианы. – Вываливайте все начистоту, дружище!

– Согласен, – присоединился человек из Лондона. – К чему вы клоните, старина?

– Полагаю, кое-кто из вас уже наслышан обо мне, – позволив себе тень улыбки, сказал Ян ван дер Меер Матарейзен.

– В таком случае, говорите же, голландец! – потребовал предприниматель из Лиссабона.

– Ну хорошо, слушайте. Как и я, вы все являетесь детьми детей барона Матарезе. Как выразился бы старинный английский бард, все мы побеги одного корня. Каждый из вас – наследник по прямой барона Матарезе.

Все присутствующие как один повскакивали с мест. Зал огласился гневными восклицаниями вроде: «Мы слышали о Матарезе, но это что-то из ряда вон выходящее!» и «Это какой-то абсурд! Моя семья сама нажила свое состояние!» и «Только взгляните на меня! Я же натуральная блондинка, во мне нет ничего от смуглых уроженцев Средиземного моря!». Протестующие крики продолжались до тех пор, пока гости не выдохлись. Наконец Ян Матарейзен, освещенный лучом прожектора, поднял руки, и в зале снова наступила полная тишина.

– Я могу конкретно ответить на все ваши возражения, – спокойным тоном произнес он, – если вы только пожелаете меня выслушать… Надо признать, ненасытные аппетиты барона Матарезе были весьма разнообразными. Ваших бабушек доставляли к нему, словно к капризному арабскому шейху; однако ни одна из них не подверглась насилию, ибо все они сразу же признавали в бароне человека выдающегося, великого. Но я, и только я один являюсь законным наследником барона Матарезе в глазах церкви. Он обвенчался с моей бабушкой.

– В таком случае, кто такие мы? – заорал американец из Нового Орлеана. – Ублюдки во втором поколении?

– Сэр, ваша семья хоть когда-нибудь испытывала недостаток в средствах? Вы не смогли получить надлежащее образование, вам приходилось терпеть нужду?

– Нет… ничего подобного не было.

– А ваша бабушка была – и остается по сей день – женщиной поразительной красоты. Недаром в прошлом ее снимки украшали обложки таких журналов, как «Vogue» и «Kosmopolitan», не так ли?

– Полагаю, вы правы, хотя бабушка не слишком распространяется об этом.

– Ей это ни к чему. Она быстренько вышла замуж за сотрудника страховой компании. Дела компании тотчас же пошли в гору, а сотрудник этот вскоре стал ее президентом.

– Вы не просто предполагаете – вы утверждаете, что все, кто здесь присутствует, являются родственниками! – воскликнул юрист из Бостона. – Какие у вас имеются доказательства?

– В северо-восточной части поместья на глубине шести футов был закопан маленький железный сундук, а в нем лежал пакет, завернутый в промасленную бумагу. Мне потребовалось пять месяцев на то, чтобы его отыскать. В этом пакете хранился список с именами всех детей барона, с указанием новой родины каждого. Надо отдать должное, барон был педантичен во всем… Да, мой дорогой гость из Бостона, мы все – родственники. Двоюродные братья и сестры, нравится вам это или нет. И мы являемся наследниками Матарезе.

– Невероятно… – сдавленным голосом пробормотал англичанин.

– О го-осподи-и! – протянул американец-южанин.

– Но это же какой-то бред! – воскликнула блондинка из Лос-Анджелеса.

– На самом деле, это дешевая комедия, – поправил ее человек из Рима в облачении служителя церкви. Кардинал из Ватикана.

– Вы правы, – согласился Матарейзен. – Я так и думал, что от вас не укроется скрытая ирония всего этого. Вот вы, священник-изгой, пользуетесь расположением его святейшества, однако Святая коллегия вас ненавидит.

– Нам необходимо вести церковь в двадцать первый век. Я не делаю никаких поблажек.

– Однако вы делаете большие деньги, управляя банками, которые принадлежат папскому престолу, разве не так?

– Действительно, я принимаю участие в решении важнейших вопросов финансовой деятельности, однако, подчеркиваю, лично я не получаю от деятельности ватиканских банков никакой выгоды.

– Если судить по моим источникам, это весьма спорное утверждение. Разумеется, я имею в виду особняк на берегах озера Комо.

– Этот особняк принадлежит моему племяннику!

– Который тот получил, вторично женившись, после того как вы незаконно расторгли его первый брак. Ну да ладно, не будем останавливаться на этом. Поверьте, у меня нет ни малейшего желания стыдить кого-либо из вас. В конце концов, мы – одна семья… Вы здесь, потому что все вы уязвимы, а самым уязвимым, несомненно, являюсь я сам. Раз все ваши не совсем чистые начинания удалось раскопать мне, это смогут сделать и другие. В конечном счете все сводится к вопросу времени, желания и любопытства, не так ли?

– Вы говорите чертовски много, но так ни черта и не сказали! – возбужденно произнес американец с Юга. – Что у вас в повестке дня, приятель?

– «Повестка дня». Мне это нравится. Это вполне вяжется с вашим образованием. Вы ведь защитили диссертацию в области бизнеса и финансов, если не ошибаюсь?

– Не ошибаетесь. Вы можете называть меня грубым, простоватым южанином, и это будет недалеко от истины. Но глупцом я никогда не был. Продолжайте.

– Хорошо. Повестка дня – наша повестка дня заключается в том, чтобы довести до конца дело Матарезе, воплотить в жизнь пророчество нашего великого деда Гийома де Матарезе.

Взгляды всех собравшихся были прикованы к голландцу. Не вызывало сомнений, что, несмотря на внешнюю сдержанность, все семеро наследников были заинтригованы – хотя и предпочитали соблюдать осторожность.

– Поскольку, судя по всему, вы знакомы гораздо лучше нас с этим «пророчеством Матарезе», не могли бы вы выражаться яснее? – неуверенно спросила блондинка.

– Как вам прекрасно известно, в настоящее время завершается глобальная интеграция мировой финансовой системы. То, что происходит с американским долларом, обязательно сказывается на немецкой марке, английском фунте стерлингов, японской йене и остальных мировых валютах, которые, в свою очередь, также влияют друг на друга.

– Разумеется, это нам прекрасно известно, – подтвердил португалец. – Полагаю, многие из вас неплохо греют руки на колебаниях обменных курсов.

– Но вам ведь приходилось и нести убытки, разве не так?

– Незначительные по сравнению с выигрышем, как выразился бы мой «кузен» из Америки, приводя в пример прибыли своих казино по отношению к тому, что теряют игроки.

– Тут вы совершенно правы, кузен…

– По-моему, мы отклоняемся от темы, – вмешался англичанин. – Предлагаю вернуться к повестке дня, вы не возражаете?

– Наша главная цель – контроль над мировыми рынками, регулирование международных финансов. Именно к этому стремился великий прорицатель, известный как барон Матарезе. Передать деньги в руки тех, кто сумеет ими распорядиться, – не правительствам, которые умеют только тратить, сталкивая одно государство с другим. Весь мир и так объят войной, непрерывной экономической войной, однако кто в этой войне победитель? Помните, тот, кто контролирует экономику государства, контролирует его правительство.

– И вы хотите сказать… – подался вперед португалец.

– Да, – остановил его Ян Матерейзен. – Мы это сможем. Наше суммарное состояние превышает триллион долларов – этих денег для начала достаточно, причем в географическом плане наши деньги распределены по всем мировым финансовым центрам. Наше влияние будет стремительно распространяться вместе с каждой переброской многих миллионов долларов с одного финансового рынка на другой. Действуя вместе, мы обладаем силой, способной создать экономический хаос или поднять мир из руин – на благо всех вместе и каждого в отдельности.

– Это будет славная игра! – воскликнул предприниматель из Нового Орлеана. – Мы не можем проиграть, поскольку у нас все козыри!

– За исключением нескольких, – уточнил внук Матарезе. – Как я уже говорил, вы были избраны, потому что я нашел у вас слабые места, которые были мне на руку, – кажется, я назвал это «кнутом и пряником». Я пытался найти подходы и к другим, возможно, при этом раскрыв больше, чем следовало бы. Все они высказались категорически против моих предложений, пригрозив немедленно предать огласке любые действия, которые предпримут наследники Матарезе… Их трое, двое мужчин и одна женщина, ибо всего у барона десять внебрачных внуков. Так что от глобального переходим к отдельным личностям. К этим троим очень влиятельным людям, готовым нас уничтожить. Следовательно, мы должны нанести удар первыми. И здесь все вы можете оказаться полезны… Господа и милая дама, этих людей необходимо устранить до того, как мы начнем действовать. Но сделать это надо изобретательно, так, чтобы не оставить следов, ведущих к нам. Был еще один человек, не нашей крови, древний старик, однако настолько могущественный, что легко уничтожил бы любого из нас. К счастью, он больше не является для нас препятствием; но остались другие. Они единственные, кто стоит у нас на пути. Итак, предлагаю перейти к конкретным вопросам. Или среди вас есть те, кто хочет покинуть этот зал прямо сейчас?

– Мне почему-то кажется, что эти бедняги, если они и найдутся, не смогут добраться и до шоссе на Сенетозу, – задумчиво произнесла женщина.

– Вы приписываете мне больше, мадам, чем я приписываю себе сам.

– Продолжайте, Ян ван дер Меер Матерейзен, – усмехнулся кардинал. – Пророчества – это моя епархия.

– В таком случае, ваше преосвященство, представьте себе вот что, – сказал Матарейзен. – У нас есть жесткие временны́е рамки, если угодно, последний срок. С сегодняшнего дня начинается неумолимый обратный отсчет. До начала нового года осталось всего несколько месяцев. К этому времени мы должны установить глобальный контроль, контроль Матарезе.

Глава 2

Хэмптонс, Нью-Йорк, 28 августа

Восточная часть Лонг-Айленда находится меньше чем в часе пути от Манхэттена, в зависимости от типа частного самолета, на котором лететь. «Хэмпс» навеки останется в памяти как вымышленный округ, созданный воображением писателя Ф. Скотта Фитцджеральда, – как место, где живут те, кто летает на частных самолетах. Это богатый, ухоженный район, застроенный солидными особняками, которые окружены тщательно постриженными лужайками, сверкающими голубой гладью бассейнами, теннисными кортами и дикой красотой английских садов, буйствующих цветами под жарким летним солнцем. За последние десятилетия богатые выскочки заметно потрепали аристократическую заносчивость здешних мест. В наши дни самыми уважаемыми жителями Хэмптонса являются евреи, итальянцы, латиноамериканцы и чернокожие, которых раньше сюда не подпускали на пушечный выстрел. А сейчас они мирно сосуществуют с до сих пор не пришедшими в себя белыми англосаксами протестантского вероисповедания, наследниками родовых владений.

Всех уравнивают деньги. Суммы членских взносов различных клубов существенно уменьшились вследствие обильного притока тех, кто желает в них вступить; а их щедрые пожертвования, идущие на модернизацию различных объектов недвижимости, принимаются с огромной признательностью.

Здесь навечно поселился Джей Гэтсби[12], со своей Дейзи или без нее, и с Ником, олицетворением совести своей эпохи.

Игра в поло в охотничьем клубе «Грин-Мидоу» была в разгаре. Лошади и всадники обливались по́том, неистово колотили по земле копыта, а стремительно мелькающие длинные клюшки пытались попасть по юркому белому мячу, который то опасно скрывался под брюхами гарцующих скакунов, то летел через все зеленое поле. Внезапно один из игроков пронзительно вскрикнул. В пылу борьбы он потерял шлем. Голова его была залита кровью; судя по всему, у него был проломлен череп.

Игра немедленно прекратилась. Всадники, спешившись, устремились к упавшему игроку. В их числе оказался врач, аргентинский хирург. Заставив остальных расступиться, он опустился на колено перед распростертым на земле телом. На него устремились выжидающие взгляды.

Наконец врач поднял взгляд.

– Он мертв, – объявил он.

– Ну как такое могло произойти? – воскликнул капитан «Красного отряда», команды, за которую выступал умерший игрок. – Я могу понять, что деревянная клюшка оглушила его, – видит бог, всем нам пришлось пройти через это, – но раскроить череп – это что-то немыслимое.

– Это был удар не деревянным предметом, – возразил аргентинский врач. – Я бы сказал, это было что-то гораздо тяжелее – железо или, быть может, даже свинец. – Они стояли в углу огромных конюшен, куда были приглашены два полицейских в форме и местная бригада «Скорой помощи». – Обязательно должно быть вскрытие, и в первую очередь нужно будет сосредоточить внимание на черепно-мозговой травме, – продолжал врач. – Пожалуйста, подчеркните это в своем отчете.

– Хорошо, сэр, – ответил один из полицейских.

– Луис, к чему вы клоните? – спросил другой наездник.

– Все совершенно ясно, – ответил полицейский, что-то записывая в блокнот. – Он хочет сказать, что мы, возможно, имеем дело не с несчастным случаем, я правильно вас понял, сэр?

– Это решать не мне, сержант. Я врач, а не полицейский. Я лишь делюсь своими наблюдениями.

– Как фамилия погибшего и есть ли у него здесь жена или другие родственники? – вмешался второй полицейский, выразительно кивая своему напарнику с блокнотом.

– Джанкарло Тремонте, – ответил один светловолосый наездник, чей говор говорил о классическом образовании старой школы.

– Это имя мне знакомо, – заметил первый полицейский.

– Вполне вероятно, – продолжал светловолосый игрок. – Семейство Тремонте из Милана известно в мире. У них серьезные интересы в Италии и во Франции и, разумеется, у нас в стране.

– Нет, я имел в виду именно Джанкарло, – прервал его полицейский с блокнотом.

– Да, его имя часто мелькало в газетах, – подтвердил капитан «Красного отряда». – Причем не всегда в уважительном тоне, хотя репутация у него безукоризненная – была безукоризненной.

– В таком случае, почему же его имя часто упоминалось в газетах? – спросил второй полицейский.

– Полагаю, потому что он был несказанно богат, постоянно появлялся на светских и благотворительных мероприятиях и любил женщин. – Предводитель «Красного отряда» бросил на полицейского многозначительный взгляд. – Сержант, третьеразрядных журналистов хлебом не корми – дай только написать про таких людей, однако едва ли это можно считать грехом. В конце концов, бедняга Джанкарло не выбирал себе родителей.

– Да, вы правы, но, похоже, сами о том не догадываясь, вы только что ответили на один из моих вопросов. Жены нет, а подружки если и были, то они поспешат срочно унести отсюда ноги. Естественно, чтобы ускользнуть от третьеразрядных журналистов.

– Тут я ничего не могу вам возразить.

– Я был уверен в этом, мистер… мистер?..

– Альбион, Джеффри Альбион. Мой летний домик в Галл-бей, на самом берегу… И, насколько мне известно, в здешних краях у Джанкарло никаких родственников нет. Я так понимаю, он приехал в Штаты для того, чтобы блюсти здесь интересы семейства Тремонте. Когда Джанкарло снял поместье Веллстоун, мы, разумеется, с радостью приняли его в «Грин-Мидоу». Он очень способный игрок в поло… был им… Вы позволите нам перенести его тело?

– Сэр, мы накроем его простыней, однако не будем ничего трогать до тех пор, пока не прибудет наше начальство и судебные медики. Лучше все оставить как было.

– Вы хотите сказать, нам придется оставить беднягу на земле, на глазах у зевак? – недовольно произнес Альбион. – Если так, я буду возражать. Уже от одного того, что вы оградили желтой лентой то место, где упал Джанкарло, пахнет безвкусицей.

– Мы просто выполняем свою работу, сэр. – Первый полицейский убрал блокнот в карман. – Страховые компании в таких случаях бывают очень дотошными – особенно когда несчастный случай приводит к увечью или гибели. Они стремятся изучить все.

– Кстати, – добавил второй полицейский, – нам будут нужны клюшки игроков обеих команд – всех, кто был на поле.

– Они висят на стене, вот здесь, – объяснил светловолосый наездник. У него было безукоризненно поставленное произношение, хотя он и говорил слегка в нос. Во всю стену, на которую он указал, тянулись разноцветные вешалки, на которых, подобно столярным инструментам, были развешаны деревянные клюшки. – Сегодня был матч с участием игроков красной секции, это крайняя вешалка слева, – продолжал светловолосый игрок. – Конюхи окатили их из шланга, но они все на месте.

– Окатили из шланга?.. – Первый полицейский снова достал блокнот.

– Надо же смыть грязь и пыль, старина. Клюшки должны храниться в чистоте. Видите, с некоторых до сих пор капает вода.

– Да, вижу, – тихо подтвердил второй полицейский. – Значит, клюшки просто поливают водой из шланга, да? Не отмачивают в моющих средствах, ничего подобного?

– Нет… но вы подбросили отличную идею. – Еще один наездник сначала покачал головой, затем закивал.

– Обождите минутку, – остановил его полицейский, подходя к стене и внимательно разглядывая клюшки. – Сколько их должно быть в красной секции?

– Все зависит… – снисходительно ответил Альбион. – Игроков восемь: четыре на поле и резерв, плюс запасные клюшки. Вот этот передвижной желтый колышек отделяет тех, кто принимает участие в матче, от тех, кто сегодня свободен. За всем этим следят конюхи.

– Это и есть тот желтый колышек? – уточнил полицейский, указывая на ярко-желтый круглый деревянный бочонок.

– Он ведь не красный, не так ли?

– Да, не красный, мистер Альбион. И с начала сегодняшнего матча его не передвигали?

– А почему его должны были передвигать?

– Быть может, вам следовало бы спросить, почему его не передвинули? Здесь недостает двух клюшек.

Теннисный турнир в Монте-Карло с участием знаменитостей собрал десятки звезд кино и телевидения. В основном, американцев и англичан, которые собрались помериться силами с высшим светом Европы – второстепенными членами королевских фамилий, состоятельными немцами и греками, несколькими увядающими французскими писателями и парой испанцев, которые притязали на давно забытые титулы и требовали, чтобы перед их фамилиями ставилось слово «дон». Собственно теннис оставался на втором плане: каждый вечер устраивались праздничные ужины, участники наслаждались мгновениями славы – разумеется, под бдительными объективами телекамер, – и поскольку все мероприятие щедро оплачивалось правящим княжеским домом Монако, благотворительность сочеталась с веселым времяпрепровождением.

Огромный буфет был устроен под лестницей в просторном саду дворца, выходящего фасадом на причал. Прекрасный оркестр владел всеобщим вниманием, исполняя музыку самых разных стилей, от оперной до ностальгического ретро, а певцы, обладающие международной известностью, сменяли друг друга, развлекая собравшихся. Каждый после окончания своего выступления удостаивался бурных оваций: элегантная публика поднималась из-за элегантно накрытых столиков и рукоплескала в блуждающих лучах прожекторов.

– Мэнни, я хочу, чтобы ты устроил мне выступление в «Шестидесяти минутах», ты все понял?

– Все понял, малыш, будет сделано!

– Сирил, что я здесь делаю? Я же не играю в теннис!

– Ты забыла, что здесь собрались ведущие шишки всех киностудий? Встань и прочти что-нибудь своим нежным голоском, не забывая поворачиваться налево и направо. Чтобы показать всем свой профиль, девочка!

– Эта долбаная стерва украла у меня песню!

– Дорогая, но у тебя же нет на нее авторских прав. А ты спой «Дым попал тебе в глаза», у тебя хорошо получится.

– Но я же не знаю слов!

– Ну тогда промычи что-нибудь и ткни этим ребятам сиськами в лицо. Не забывай, здесь есть и люди с фирм грамзаписи!

И так далее, и тому подобное.

В этом скоплении знаменитостей, почти знаменитостей, незнаменитостей и совсем не знаменитостей затерялся один тихий и скромный мужчина, обладающий солидным состоянием, но начисто лишенный тщеславия. Он был ученый-медик, посвятивший свою жизнь изучению раковых заболеваний, и в Монте-Карло он приехал в качестве щедрого спонсора. Мужчина попросил анонимности, однако, по мнению организационного комитета, это абсолютно исключалось ввиду размеров его пожертвования. И он согласился от имени своего благородного испанского семейства выступить перед гостями с кратким приветственным обращением.

Мужчина стоял за кулисами устроенной во дворе сцены, готовый выйти и произнести речь, и тут объявили его фамилию.

– Я очень волнуюсь, – обратился он к помощнику распорядителя, который стоял рядом с ним, готовый тронуть его за плечо, когда подойдет время. – У меня плохо получается выступать на людях.

– Говорите коротко, поблагодарите всех, больше от вас ничего и не ждут… Вот, возьмите стакан воды, а то у вас в горле пересохло.

– Gracias[13], – поблагодарил мужчина, по праву носящий имя Хуан Гарсия Гуайярдо.

Он выпил воду и по пути на сцену рухнул без чувств. К тому моменту как он умер, помощника распорядителя и след простыл.

Алисия Брюстер, указом королевы произведенная в пэры Англии, вышла из своего «Бентли» перед фамильным особняком в лондонском квартале Бельгравия. Леди Алисия была худощавой женщиной среднего роста, однако энергичная походка и волевое лицо делали ее представительнее, превращая в силу, с которой необходимо считаться. Она поднялась на украшенное колоннами крыльцо особняка в эдвардианском стиле, где ее встретили двое ее детей, которых срочно вызвали из частных пансионов: высокий юноша атлетического телосложения с точеными чертами лица и такая же привлекательная девушка, ростом чуть пониже брата. Юноше было уже около двадцати, девушка была моложе; оба сейчас заметно волновались, были чем-то обеспокоены, даже напуганы.

– Приношу свои извинения за то, что мне пришлось вызвать вас домой, – сказала мать после того, как быстро обняла обоих детей. – Я просто подумала, что так будет лучше.

– Значит, все так серьезно, да? – спросил юноша.

– Да, Роджер, серьезно.

– А я скажу, давно пора, – заявила девушка. – Ты же знаешь, мне он никогда не нравился.

– О, знаю, Анджела, прекрасно знаю, – печально улыбнувшись, кивнула Алисия Брюстер. – Но, понимаешь, мне казалось, что детям обязательно нужен мужчина в доме…

– Мама, едва ли его можно было считать удачным приобретением, – прервал ее юноша.

– Ну, как говорится, ему пришлось нелегко в чужих башмаках. Ваш отец был человеком выдающимся, вы не согласны? Знаменитым, удачливым во всех начинаниях, определенно, очень динамичным.

– Во многом благодаря тебе, мама, – сказала дочь.

– Гораздо в меньшей степени, чем ты думаешь, дорогая. Дениэл был очень самостоятельным. Я зависела от него в значительно большей мере, чем он от меня. Я никак не могу избавиться от мысли, что самое печальное в его смерти – это ее прозаичность, можно даже сказать, банальность. Он умер во сне от сердечного приступа. Да от одной мысли о такой смерти отец, ругаясь, побежал бы в тренажерный зал.

– Мама, для чего ты нас пригласила? – поспешно спросил Роджер, словно стремясь прервать поток болезненных воспоминаний.

– Сама точно не знаю. Наверное, для моральной поддержки. Как и у большинства слабых мужчин, у вашего отчима весьма буйный нрав…

– Пусть лучше держит себя в руках, – строго заметил рослый юноша. – Если он только посмеет повысить на тебя голос, я сверну ему шею.

– И со стороны Роджа это не пустая угроза, мама. Ты этого не знаешь, но он чемпион Средних графств по вольной борьбе среди выпускников школ.

– О, помолчи, Анджи, у меня даже не было достойных соперников.

– Я имела в виду не рукоприкладство, – остановила детей Алисия. – Джеральд не из таких. У него все сводится к истеричным крикам. Просто это бывает очень неприятно.

– В таком случае, мама, почему ты не предоставила заниматься всем этим своему поверенному?

– Потому что я должна знать, почему.

– Что почему? – спросила Анджела.

– Для того чтобы чем-то занять Джеральда и, я надеялась, поднять его в собственных глазах, я ввела его в финансовый комитет нашей Ассоциации дикой природы, даже больше того, сделала его председателем. И тотчас же начались разные странные вещи, ссылки на несуществующие проекты и тому подобное… Последней каплей явилось то, что Джеральд похитил у ассоциации больше миллиона фунтов.

– Господи Иисусе! – воскликнул сын.

– Но почему? С тех пор как он женился на тебе, у него никогда не было недостатка в деньгах! Кстати, а почему ты вышла за него замуж?

– Джеральд был таким обаятельным, таким живым – с виду у него было так много общего с вашим отцом, однако все это оказалось лишь красивой оболочкой. И, нужно взглянуть правде в глаза, я тогда была в страшной депрессии. Мне показалось, в Джеральде есть сила, которая на поверку оказалась фальшивой бравадой… Ну где же он?

– В библиотеке наверху, мама. Боюсь, он пьян.

– Да, я так и предполагала. Понимаете, в каком-то смысле я все-таки воспользовалась помощью своего поверенного. Пропавшую сумму я возмещу, однако мне нельзя предъявлять Джеральду официальные обвинения – это здорово подпортит репутацию нашей ассоциации. Джеральду предложили собрать вещички и после встречи со мной убираться отсюда на все четыре стороны. Я категорически потребовала это. Ну а теперь я иду наверх.

– Я пойду с тобой.

– Нет, дорогой, в этом нет необходимости. Когда Джеральд спустится вниз, проводи его до машины. Если окажется, что он слишком пьян для того, чтобы садиться за руль, попроси Коулмена отвезти Джеральда туда, куда он скажет. Кажется, его новая подружка обитает в Верхнем Холборне. Их роман сейчас как раз в самом разгаре.

Алисия быстрым, решительным шагом поднялась по лестнице – валькирия, жаждущая мщения, желающая получить ответы. Подойдя к библиотеке второго этажа, бывшему личному кабинету Дениэла Брюстера, она распахнула дверь.

– Ну-ну! – воскликнул развалившийся в черном кожаном кресле Джеральд. Он был изрядно навеселе; на столике перед ним стояла бутылка виски, в руке покачивался стакан. – А вот и наша богатенькая дамочка, которая вздумала строить из себя сыщика! Прости меня за все, старушка, но, видишь ли, ты стареешь, и теперь ты уже не такая соблазнительная.

– Почему, Джерри, почему? Я давала тебе до последнего шиллинга все, что ты просил! Ну почему ты пошел на такое?

– А тебе когда-нибудь приходилось быть на положении бесполезного придатка к богатой сучке, которая даже не пожелала взять мою фамилию? Нет, разумеется, потому что ты и есть эта самая богатая сучка!

– Я объяснила тебе, почему хочу оставить фамилию Брюстер, и ты согласился, – сказала леди Алисия, подходя к креслу. – Не только ради детей, но и в память о Дениэле. Далее, я никогда ни в чем тебя не унижала, и ты это прекрасно знаешь. Ты болен, Джеральд, но я все равно готова помочь тебе, если ты ищешь помощи. Возможно, это моя вина, ибо когда-то в твоем обществе мне было так приятно, тебя так трогало мое горе… Я не могу это забыть. Ты помог мне, Джерри, когда мне была нужна помощь, и я помогу тебе сейчас, если ты только согласишься принять мою помощь.

– Господи, я терпеть не могу святых. Ну чем ты можешь мне сейчас помочь? Я проторчу несколько лет за решеткой, и что дальше?

– Нет, ты не отправишься в тюрьму. Я возмещу растраченные средства, а ты покинешь Англию. Отправляйся в Канаду или Америку, где ты сможешь начать новую жизнь, но в этом доме ты больше не останешься. Вот что я тебе предлагаю, Джерри, и это мое последнее слово.

Алисия склонилась над мужем, с мольбой глядя на него. Внезапно Джеральд вскочил с кресла, схватил подол ее юбки и задрал ее выше пояса. У него в руке оказался шприц. Зажав Алисии рот, Джеральд вонзил иглу в затянутое чулком бедро. Руку свою он не отнимал до тех пор, пока леди Алисия, обмякнув, не упала на пол. Мертвая.

Абсолютно трезвый убийца снял трубку с телефона, стоявшего на столе. Он набрал кодовый номер во Франции, откуда связь была переключена на Стамбул, затем в Швейцарию и, наконец, затерявшись в компьютерах, в Нидерланды.

– Да? – ответил человек из Амстердама.

– Дело сделано.

– Хорошо. А теперь разыграйте роль убитого горем мужа, раскаявшегося человека, полного сознания своей вины, и уходите оттуда. Запомните, вам нельзя уезжать на своем «Ягуаре». Вас ждет совершенно обычное на вид лондонское такси. Вы его узнаете по желтому платку, который высунет в окно водитель.

– Вы меня защитите? Вы обещали!

– Вы будете жить в роскоши до конца своих дней. Там, где вас не достанет рука закона.

– Видит бог, я это заслужил после стольких лет, прожитых с этой стервой!

– Ну конечно. А теперь поторопитесь.

Прилежно всхлипывая, второй супруг леди Алисии выбежал из библиотеки. Едва не споткнувшись, он слетел вниз по полукруглой лестнице, по-видимому, ослепленный слезами. При этом Джеральд не переставал причитать:

– Что я наделал! Что я наделал! Как мне теперь жить?

Оказавшись в просторном холле, он пробежал мимо юноши и девушки к входной двери. С грохотом распахнув ее настежь, Джеральд выбежал на улицу.

– Похоже, мама сурово его отчитала, – заметил Роджер Брюстер.

– Мама просила тебя проследить за тем, как он будет садиться в свою машину. Ты должен убедиться в том, что ему можно доверить руль.

– Сестренка, пошел он к такой-то матери. Ключ от его «Ягуара» у меня. Этого ублюдка здесь больше нет, и это главное.

У тротуара стояло такси, из опущенного водительского окна висел желтый платок. Лихорадочно пытаясь отдышаться, Джеральд плюхнулся на заднее сиденье.

– Гони! – крикнул он. – Меня не должны видеть здесь!

И только теперь обратил внимание на сидящего рядом человека.

Не было произнесено ни слова; прозвучали лишь два выстрела из пистолета с глушителем.

– Поезжай к литейному заводу к северу от аэропорта «Хитроу», – сказал человек, остававшийся в тени. – Печи там горят всю ночь.

Глава 3

В штаб-квартире Центрального разведывательного управления, в Лэнгли, штат Вирджиния, в кабинете стратегического планирования, куда вход посторонним категорически воспрещен, за большим столом для конференций друг напротив друга сидели двое. Более старшим по возрасту был первый заместитель директора ЦРУ Фрэнк Шилдс, младшим – опытный оперативный работник Камерон Прайс, ветеран нового «холодного мира», в чьем послужном списке значились посты в Москве, Риме и Лондоне. Прайс, обладающий прирожденной способностью к языкам, свободно владел русским, а также французским, итальянским и немецким. Этот тридцатишестилетний молодой мужчина окончил Джорджтаунский университет, где защитил диссертацию на звание бакалавра, затем Академию иностранных дел Максвелла в Сиракузах, где ему присвоили звание магистра, и, наконец, поучился в Принстонском университете в надежде после окончания защитить докторскую диссертацию, однако из последнего учебного заведения он ушел после второго курса. Работу над докторской диссертацией пришлось прервать, поскольку Прайса пригласили в Лэнгли.

Почему? Потому что Камерон Прайс в тезисах своей будущей диссертации дерзко и непреклонно предсказал распад Советского Союза за четыре месяца до судьбоносной встречи лидеров советских республик в Беловежской Пуще. Таким умам в Лэнгли знали цену.

– Ты ознакомился с этим совершенно секретным досье? – спросил заместитель директора Фрэнк Шилдс, бывший аналитик, невысокий полный мужчина с высоким лбом, который, казалось, постоянно косил глаза.

– Да, ознакомился, Фрэнк, и, честное слово, я не делал никаких записей, – ответил Прайс, высокий, сухопарый мужчина, чьи резкие черты лица можно было назвать в лучшем случае относительно привлекательными. Мягко улыбнувшись, он продолжал: – Но, разумеется, вам это известно. За мной бдительно следили ваши гномы, которые прятались за этим жуткими репродукциями на стенах. Неужели вы полагали, что я собирался написать книгу?

– Такое уже случалось с другими, Камерон.

– Вы имеете в виду Снеппа, Эйджи, Борстейна[14] и некоторых других доблестных мужей, которые нашли определенные аспекты нашей деятельности не слишком привлекательными… Это не моя стихия, Фрэнк. Я заключил союз с дьяволом, когда вы выплатили за меня мои студенческие займы.

– Мы на это рассчитывали.

– Только не слишком обольщайтесь. Я и сам смог бы со временем расплатиться со всеми долгами.

– На жалование ассистента профессора? Но тогда у тебя ничего не осталось бы на то, чтобы завести жену, детей и уютный домик в студенческом городке, обнесенный оградой из белого штакетника.

– Проклятие, об этом вы тоже позаботились. Все мои связи были быстротечными и непостоянными, и детей, насколько мне известно, у меня нет.

– Давай покончим с биографическим вздором, – предложил заместитель директора. – Какие выводы ты сделал на основании этого досье?

– Или эти события никак не связаны между собой, или тут нечто значительно более серьезное. Или то, или другое, и ничего посредине.

– Выскажи свое компетентное предположение.

– Не могу. Были убиты четверо очень богатых людей, известных во всем мире, вместе с менее значительными смертными. Во всех случаях следы никуда не привели, убийцы скрылись, бесследно исчезли. Я не смог найти ничего общего: ни общих деловых интересов, ни даже простых светских контактов. Впрочем, было бы удивительно, если бы они оказались. Мы имеем дело с англичанкой благородных кровей, признанным филантропом, с испанским ученым из состоятельной мадридской семьи, с молодым итальянским повесой из Милана и с древним французским финансистом, который, несмотря на множество особняков в разных странах, предпочитал жить в плавучем дворце. Единственной общей нитью является необычность этих убийств, полное отсутствие улик и наводок, а также то обстоятельство, что все они были совершены в течение временно́го промежутка продолжительностью меньше сорока восьми часов. Если быть точным, двадцать восьмого и двадцать девятого августа.

– Если между этими убийствами и есть какая-то связь, она может крыться именно в этом, не так ли?

– Я только что сказал то же самое, однако это все, чем мы располагаем.

– Нет, есть кое-что еще, – прервал его заместитель директора.

– Что?

– Сведения, которые мы изъяли из досье.

– Но почему, во имя всего святого? Оно и так помечено грифом особой важности, вы же сами это сказали.

– Иногда такие досье могут попасть в чужие руки, разве не так?

– Не могут, если соблюдать правила обращения с ними… боже милосердный, если вы говорите серьезно, значит, все это очень серьезно.

– Очень-очень серьезно.

– В таком случае, Фрэнк, так нечестно. Вы попросили меня проанализировать информацию, которая является неполной.

– Ты получил правильные ответы. Полное отсутствие улик и временной интервал.

– Ну, на моем месте это сделал бы любой.

– Сомневаюсь, что так же быстро, но любой нам не нужен, Камерон. Нам нужен ты.

– Немного лести, щедрая премия и увеличение средств на непредвиденные расходы – и мое внимание всецело принадлежит вам. Ну, о какой еще пакости вы умолчали?

– Все это будет только устно, на бумаге ничего.

– Вижу, это крайне серьезно…

– Боюсь, ты прав… Во-первых, необходимо вернуться к одной пожилой женщине, которая несколько месяцев назад умерла естественной смертью за тысячу миль от Москвы. Священник, присутствовавший при последних минутах ее жизни, после долгих мучительных колебаний все-таки отправил письмо в российские компетентные органы. В своем письме он сообщил, что эта женщина, вдова видного советского физика-ядерщика, которого, как считалось, на охоте задрал разъяренный раненый медведь, рассказала, что в действительности ее муж был убит неизвестными, сначала подстрелившими медведя, а затем натравившими его на ученого. Сделав свое дело, эти люди бесследно исчезли.

– Подождите минутку! – остановил его Прайс. – Я тогда был еще мальчишкой, но я помню, что читал об этой трагедии или слышал по телевизору. Такое событие прочно отпечатывается в памяти подростка – знаменитый человек, разорванный на части огромным свирепым животным. Да, я помню это.

– А мои ровесники помнят это еще лучше, – подтвердил Шилдс. – Я тогда как раз только начинал работать в Управлении, но в Лэнгли всем было известно, что Дмитрий Юревич активно выступал против разработок новых видов ядерного вооружения. Мы скорбели по поводу его гибели; кое-кто даже ставил под сомнение правдивость официальных сообщений о его смерти – так, ходили слухи, что Юревич на самом деле погиб не в когтях медведя, а был застрелен, – но в этом случае возникал вопрос, зачем Москве понадобилось устранять своего самого выдающегося физика.

– И каков же был ответ? – спросил оперативный сотрудник ЦРУ.

– Мы его так и не нашли. Никаких других объяснений нам придумать не удалось, поэтому в конце концов мы были вынуждены принять сообщение ТАСС.

– Ну а теперь?

– Теперь в уравнении появилась новая переменная. Эта старуха на смертном одре возложила вину в смерти, в убийстве своего мужа на некую организацию под названием «Матарезе», которая, по ее собственным словам, является «высшим злом». Камерон, в этом для тебя нет ничего знакомого?

– Абсолютно ничего. Разве что рисунок один и тот же: полное отсутствие улик.

– Хорошо. Именно это я и хотел услышать. А теперь снова возвращаемся к Рене-Пьеру Мушистину, французскому финансисту, который был расстрелян на собственной яхте.

– Вместе с четырьмя видными адвокатами из четырех разных стран, – вмешался Прайс. – Ни отпечатков пальцев, из чего можно сделать вывод, что нападавшие были в резиновых перчатках, ни стреляных гильз, которые можно было бы проследить, потому что было использовано самое распространенное оружие, и ни одного свидетеля, потому что на время совещания весь экипаж яхты был отправлен на берег.

– Ни свидетелей, ни улик – неразрешимая загадка.

– Совершенно верно.

– Извини, тут ты ошибаешься.

– Вы подготовили для меня еще один сюрприз, Фрэнк?

– И в высшей степени приятный, – ответил заместитель директора. – Один человек, почти тридцать лет бывший личным слугой Мушистина и его близким другом, сумел связаться с нашим послом в Мадриде. Тот согласился с ним встретиться, и этот человек, некий Антуан Лавалль, сообщил ему в обстановке строжайшей секретности определенные сведения, которые нужно было срочно переправить руководству крупнейшего разведывательного ведомства в Вашингтон. К счастью, эта информация, минуя Сенат, попала напрямую к нам.

– Хотелось бы на это надеяться, – заметил Камерон.

– У нас, в Вашингтоне, надежда является чем-то неуловимым, – сказал Шилдс. – Но, благодаря мощным компьютерам, проверившим все перекрестные ссылки, нам снова повезло. И опять всплыло название «Матарезе». Смертельно раненный Мушистин перед смертью сказал Лаваллю, что «Матарезе вернулись». По словам Лавалля, его господин был в этом уверен, потому что этой организации или этим людям было известно о совещании на борту яхты, и они должны были во что бы то ни стало его не допустить.

– Почему?

– Судя по всему, Мушистин собирался расстаться со своей огромной финансовой империей, завещав ее международным благотворительным фондам. Этим решением он отказывался от экономического могущества своего глобального конгломерата, которым он железной рукой правил через региональные отделения, руководимые преданными поверенными.

– Кто возглавит международные компании после смерти Мушистина?

– Все это настолько запутано, что потребуются многие месяцы, а то и годы, чтобы во всем разобраться.

– Но, если я правильно вас понял, где-то в финансовых пещерах могут притаиться Матарезе?

– Никаких достоверных фактов нет, но мы так думаем. Все настолько аморфно, черт побери, что ухватиться за ниточку никак не удается.

– И что вы хотите от меня?

– Это было выражено последними словами Мушистина: «Найди Беовульфа Агату».

– Кого?

– Беовульфа Агату. Под этим кодовым именем в КГБ и восточно-германской разведке «Штази» проходил Брэндон Скофилд, наш самый опытный агент внедрения времен «холодной войны». По прихоти судьбы ему в конечном счете пришлось работать в паре с человеком, которого он ненавидел, который ненавидел его, – это произошло после того, как они оба вышли на след Матарезе на Корсике.

– На Корсике? Это же полудикий остров!

– Настоящее имя этого человека было Василий Талейников; у нас он проходил под кодовым именем Змея. Этот агент КГБ снискал себе дурную славу. Именно он подстроил смерть жены Скофилда, а Скофилд, в свою очередь, убил младшего брата Талейникова. Они оставались заклятыми врагами до тех пор, пока оба не столкнулись с врагом более страшным и могущественным.

– Вы имеете в виду Матарезе?

– Да, Матарезе. В конце концов Талейников пожертвовал собой, спасая жизнь Беовульфу Агате и еще одной женщине, которая впоследствии стала женой Скофилда.

– Господи, это очень напоминает древнегреческую трагедию.

– Во многих отношениях это действительно было так.

– И?

– Найди Беовульфа Агату. Выясни у него все, что он может рассказать. Это станет отправной точкой; никто не знает Матарезе лучше Скофилда.

– А разве он не представил подробный отчет о проделанной работе?

– Скофилд не горел желанием сотрудничать. Он настаивал на том, что операция успешно завершена и возвращаться к ней нет смысла. Древняя история не сможет преподать никаких уроков. Все действующие лица мертвы. Сам Скофилд хотел только как можно скорее выйти из игры.

– Согласитесь, весьма странное поведение.

– С его точки зрения, оно было оправданным. Видишь ли, был момент, когда Скофилда считали «безвозвратно потерянным».

– Вы хотите сказать, было принято решение его устранить? – переспросил пораженный Прайс. – И это решение приняло руководство Скофилда?

– Считалось, что он представляет опасность для наших сотрудников по всему миру. Скофилду были известны все наши секреты. Президент лично вынужден был отменять приказ о его ликвидации.

– Начнем с того, был ли такой приказ вообще?

– Я же только что объяснил, что Скофилд стал ходячей бомбой с часовым механизмом. Он объединился с врагом; они с Талейниковым стали действовать вместе.

– Против Матарезе! – с жаром возразил Камерон.

– Это мы выяснили позже, когда уже едва не стало слишком поздно.

– Пожалуй, мне следует поближе познакомиться с нашим президентом… Ну хорошо, я постараюсь разыскать Скофилда. С чего начать?

– Сейчас он живет в полном уединении на одном из островов Карибского моря. Мы уже навели кое-какие справки, но пока что ничего определенного. Ты получишь все, что у нас есть.

– Премного благодарен. Это огромный район, в котором великое множество островов.

– И помни, если Скофилд жив, ему сейчас уже за шестьдесят, так что он, скорее всего, здорово отличается от фотографии из личного дела.

– Беовульф Агата. На мой взгляд, очень глупое имя.[15]

– Не знаю, по-моему, оно ничуть не хуже имени Змей, которое мы дали Талейникову. Да, кстати, когда ты работал в Ташкенте, твое кодовое имя в переводе с узбекского было Распределительный Вал, Котенок.[16]

– О, Фрэнк, только не это.

Гидросамолет совершил посадку на водную гладь порта Шарлотта-Амалия на острове Сент-Томас, самом крупном из цепочки принадлежащих Соединенным Штатам Виргинских островов. Он подрулил к заставе береговой охраны на левой стороне пирса, и Камерон Прайс спустился по шаткому трапу на причал. Его встретил молодой начальник заставы в белоснежном мундире.

– Добро пожаловать в Шарлотту-Амалию́, ударение на последний слог, – сказал офицер-моряк, пожимая ему руку, – и если вы хотите, чтобы вас здесь считали своим, произносите это название именно так.

– Я на вашей стороне, лейтенант. С чего мне начинать?

– Ну, во-первых, вам отведено место в домике номер 1869, это отсюда прямо вверх. Ресторан у нас чертовски хороший, и парень, которому он принадлежит, в прошлом работал в вашем ведомстве, так что он будет держать язык за зубами.

– В прошлом – это не внушает мне особого доверия…

– Положитесь на мое слово, сэр. Он был нашим представителем от Агентства международного развития[17] во Вьентьяне, и Управление за былые заслуги осы́пало его деньгами с ног до головы. Как вы полагаете, на какие средства он купил гостиницу?

– В таком случае, ему цены нет. У вас есть что-нибудь для меня?

– Несколько лет назад Скофилд свернул здесь свое небольшое дело – у него было судно, которое он фрахтовал, – и перебрался на британскую Тортолу. Там он тоже долго не продержался, но у него по-прежнему остается на Тортоле почтовый ящик.

– Из чего следует, что он регулярно наведывается туда за почтой.

– Или присылает человека с ключом. Скофилд ежемесячно получает чек от пенсионного фонда и, предположительно, запросы на свои услуги, если таковые приходят.

– Значит, он до сих пор выходит в море?

– Но только под новым названием, «Карибская Тортола». Если хотите знать мое мнение, сделано это для ухода от налогов, что на самом деле довольно глупо, потому что за последние двадцать пять лет Скофилду не начислили ни цента налогов.

– Ребята, привыкшие работать в глубоком подполье, с годами не меняются. Где он сейчас?

– А кто знает?

– Его никто не видел?

– Нет. Хотя мы поспрашивали людей. Разумеется, осторожно, не привлекая внимания.

– Но кто-то же должен забирать почту…

– Послушайте, сэр, ваш запрос пришел всего восемь дней назад. У нас есть друзья на Тортоле, – продолжал лейтенант береговой охраны, – но и у них нет никаких зацепок. Тортола – крошечный островок площадью около двадцати квадратных миль с населением примерно десять тысяч человек, в основном местных и англичан. Главное почтовое отделение находится в Роуд-Тауне; корреспонденцию туда доставляют от случая к случаю, и почтовые работники бо́льшую часть времени на службе просто спят. Я не в силах изменить привычки, рожденные жизнью в тропиках.

– Не заводитесь, я просто задал вопрос.

– Я и не завожусь, просто меня охватывает отчаяние от собственного бессилия. Если бы я смог помочь вам чем-либо существенным, это благоприятно отразилось бы в моем послужном списке и, возможно, мне удалось бы выбраться из этой про́клятой богом дыры. Но я бессилен. Какими бы ни были мои устремления, этот сукин сын Скофилд просто исчез.

– Об этом не может быть и речи, лейтенант, раз у него есть почтовый ящик. Весь вопрос только в том, чтобы за ним наблюдать.

– Прошу меня простить, мистер Прайс, но никто не позволит мне покинуть заставу и торчать на Тортоле.

– Это слова офицера и джентльмена, молодой человек. Но вы могли бы кого-нибудь нанять для этой цели.

– На какие шиши? Бюджет у нас такой скудный, что мне приходится звать на помощь добровольцев, когда эти чертовы катамараны не могут самостоятельно выбраться на берег!

– Прошу прощения, я забыл. Эти решения принимают бюрократы. Вероятно, они считают, что Сент-Томас – это владения католической церкви на Тихом океане… Поостыньте, лейтенант, у меня есть свои рычаги давления на тех, кто сидит в кабинетах и носит костюмы с галстуками. Вы поможете мне, и я помогу вам.

– Каким образом?

– Устройте мне перелет на Тортолу, но только так, чтобы никто не задал никаких вопросов.

– Это будет проще простого.

– Я еще не кончил. Направьте один из своих катеров к причалу Роуд-Тауна, и прикажите капитану выполнять мои распоряжения.

– А вот это уже будет очень сложно.

– Я получу все необходимые разрешения. А для вашего послужного списка это будет совсем неплохо.

– Будь я проклят…

– Будете, если откажетесь мне помочь. За работу, лейтенант! Нам нужно развернуть свою лавочку. Организовать связь и позаботиться об остальном дерьме.

– Вижу, вы настроены серьезно.

– Молодой человек, иначе в нашем деле нельзя. Не забывайте об этом, особенно сейчас.

– Что именно вы здесь ищете?

– Некоего человека, которому известна вся правда об одной старой истории, получившей продолжение, – и это все, что нужно знать вам.

– Да, черт возьми, из ваших слов я мало что понял.

– Лейтенант, уверяю, мне известно ненамного больше, чем вам. И все так и останется, если я не разыщу Скофилда. Помогите мне.

– Разумеется, я сделаю все возможное. Если хотите, я могу доставить вас на Тортолу на одном из наших катеров.

– Нет, благодарю покорно. За всеми причалами внимательно следят, иммиграционные службы работают достаточно дотошно – это все следствие ухода от налогов, о чем вы сами говорили. Не сомневаюсь, вы сможете подсказать мне какой-нибудь грунтовый аэродром или участок побережья, пригодный для высадки, которые находятся вдали от торных путей.

– Раз уж об этом зашла речь, смогу. И мы, и англичане пользуемся ими для перехвата наркокурьеров.

– Что ж, воспользуйтесь ими и сейчас.

Заканчивался третий день наблюдения. Солнце клонилось к горизонту, и Прайс лежал в гамаке, натянутом между двумя толстыми пальмами, растущими у самого берега. Облаченный в тропический наряд, состоящий из шлепанцев, шорт и гавайской рубашки, он с виду ничем не отличался от дюжины с небольшим других туристов, которые нежились на вечернем песке. Различие заключалось в содержимом его «пляжной сумки». В то время как у всех остальных сумки были заполнены солнцезащитными кремами, мятыми журналами и пустыми книжонками в мягком переплете, у Прайса в сумке, во-первых, лежал портативный телефон, настроенный на то, чтобы поддерживать прямую связь с Сент-Томасом, а также катером береговой охраны, стоявшем у причала Тортолы. Уже оттуда сигнал менее таинственным способом переправлялся на спутник. Помимо этого жизненно необходимого устройства, в сумке было оружие – полицейский пистолет «стар» 45-го калибра с пятью запасными обоймами в кобуре и охотничий нож в ножнах, – фонарик, бинокль ночного видения, подробная карта Тортолы и соседних островов, аптечка первой помощи, пузырек с антисептиком и две фляжки, одна с родниковой водой, другая с выдержанным бурбоном «Маккенна». Опыт научил Прайса, что в случае непредвиденного развития событий может пригодиться каждый из этих предметов.

Прайс уже был готов провалиться в дрему в сводящем с ума зное, когда сквозь водонепроницаемую ткань сумки до него донесся тихий зуммер телефона. Протянув руку, он расстегнул «молнию» и достал аппарат, сделанный по последнему слову техники.

– Да?

– Наконец-то рыбка клюнула, да! – послышался голос одного из чернокожих обитателей Тортолы, которых лейтенант береговой охраны завербовал в отряд наблюдения. Он звонил из почтового отделения Роуд-Тауна.

– Почтовый ящик?

– Почты было совсем немного, но она забрала все.

– Она?

– Белая дама, да. Среднего возраста, лет сорок или пятьдесят, точно сказать трудно, потому что солнце сделало ее такой же черной, как мы.

– Волосы? Рост?

– Темные, наполовину седые. Довольно высокая, ладони на три-четыре выше пяти футов.

– Это была его жена. Куда она направилась дальше?

– Села в джип, да, без номеров. Думаю, она поехала на Мыс.

– На какой мыс?

– Названий у него много, но дорога туда только одна. Я поеду за ней на своем мопеде. Мне надо поторопиться, да.

– Черт побери, держи со мной связь!

– А вы свяжитесь с катером. Скажите, чтобы они плыли на восток к Большой скале, они поймут.

Переключив канал, Камерон Прайс вызвал капитана катера береговой охраны.

– Причальте к берегу, я поднимусь на борт. Вам известно одно место, какой-то мыс, который называется Большая скала?

– А также Высокая скала, Большой камень и Черный ангел?.. Разумеется, известно. А название зависит от того, в какой именно части Тортолы вы живете. По ночам это излюбленное место стоянок контрабандистов. Старики из местных утверждают, что там обитает «обейа», что-то вроде злого духа.

– Вот туда мы и направимся.

Когда катер медленно, лениво завернул за выступающую оконечность острова, на воды Карибского моря уже легли длинные тени, отброшенные уходящим за горизонт оранжевым солнцем.

– Вот он, сэр, – сказал офицер-моряк, младший лейтенант, возрастом еще моложе командира пограничной заставы на Сент-Томасе. – Это и есть Большая каменная мать, – добавил он, указывая на огромную отвесную скалу, которая словно поднялась со дна моря.

– Еще одно название, лейтенант? «Большая каменная мать»?

– Так прозвали этот мыс мы. Не нравится нам ходить в этих водах, тут слишком много отмелей.

– В таком случае, держитесь подальше от берега. Если появится лодка, мы ее обязательно заметим.

– Справа по борту курс норд-норд-вест «сигарета»! – вдруг донесся из переговорного устройства возбужденный голос.

– Проклятие! – выругался молодой капитан.

– Это еще что за чертовщина? – спросил Прайс. – Какая еще «сигарета»?

– На нашем жаргоне – гоночный скутер, сэр. Наш катер ходит быстро, но с таким нам тягаться бесполезно.

– Пожалуйста, лейтенант, выжмите максимальную скорость.

– Об этом и речь. Скорость. «Сигареты» – излюбленное средство передвижения по воде наркоторговцев. Они способны уйти от любого судна. Вот почему мы, заметив такую, вызываем помощь с воздуха. Однако с наступлением темноты от всей нашей техники становится толку мало. «Сигареты» слишком маленькие и слишком проворные.

– А я думал, все так же просто, как наши легкие.

– Вот глупый… прошу прощения, сэр. Если ваша цель даст полный газ, мы ее потеряем. Ни перехватить ее, ни подняться на борт мы не сможем.

– Лейтенант, я не собираюсь никого перехватывать и тем более подниматься на борт.

– В таком случае, сэр, позвольте поинтересоваться, какого черта мы тут торчим?

– Я хочу узнать, куда именно направляется цель. Это-то вы хоть сможете определить?

– Скорее всего. По крайней мере, довести ее до суши, до одного из островов. Но их здесь тьма, и если он подойдет к одному из них, мы возьмем пеленг радара, а он уйдет к другому, мы в пролете!

– Она, лейтенант, она.

– Вот как? Ого, а я и не догадывался.

– Ладно, берите пеленг, а дальше я положусь на везение.

Островок, о котором шла речь, на картах был обозначен просто номером 26 во Внешней гряде. Необитаемый; точное состояние растительного покрова неизвестно; предположительно, долговременные поселения отсутствуют. Островок представлял потухший вулкан площадью четыре квадратные мили, поднявшийся из океанских глубин. Его вершина защитила растительность от щедрого тропического солнца, притягивая дождевые тучи, которые по вечерам проливались непродолжительными, но обильными ливнями, и пышная зелень сползла по склонам до самой воды. Хотя когда-то островок считался частью Карибской цепи, принадлежавшей Испании, в новейшей истории никто не предъявлял на него свои права. Он был сиротой в море незаконнорожденных детей, и никому до него не было дела.

Камерон Прайс стоял на полубаке в «мокром» гидрокостюме, которым его снабдила береговая охрана. Перед ним начинался трап, спускавшийся к надувной резиновой лодке с крошечным подвесным мотором мощностью всего три лошадиные силы, которой предстояло доставить его до берега. В левой руке Прайс держал водонепроницаемую сумку с необходимым снаряжением.

– Сэр, мне чертовски неудобно просто так оставлять вас здесь, – сказал молодой капитан пограничного катера.

– Не переживайте, лейтенант, именно ради этого я сюда и прибыл. К тому же я ведь смогу в любой момент с вами связаться, так?

– Разумеется. Как вы и распорядились, мы будем оставаться здесь, на удалении пяти миль от берега, вне зоны прямой видимости.

– Когда рассветет, держитесь со стороны солнца. Старые кино про индейцев и ковбоев на этот счет не обманывают.

– Так точно, сэр, то же самое говорится в нашем боевом уставе. Удачи вам, мистер Прайс. Желаю хорошо поохотиться на ту дичь, которая вам нужна.

– Да уж, удача мне не помешает. – Агент ЦРУ спустился по трапу в качающуюся на волнах лодку.

Тихонько заворчал мотор, и надувная лодка устремилась к берегу, нельзя сказать, чтобы слишком быстро. Прайс направил ее туда, где в свете луны виднелось что-то, похожее на маленькую бухточку. Берега были покрыты густыми зарослями, пальмы склоняли к воде свои длинные листья. Спрыгнув на берег, Прайс протащил лодку между камней на песок и привязал ее к стволу пальмы. Достав свою водонепроницаемую сумку, он забросил ее на правое плечо; настало время охотиться, и Прайс надеялся, что ему будет сопутствовать удача.

Он знал, что ему нужно искать в первую очередь: свет. Костер или электрическое освещение от аккумуляторов, но что-то должно было быть обязательно. Ибо без этого двум людям, живущим на необитаемом острове, будет не только неудобно, но и опасно. Прайс повернул направо, осторожно продвигаясь по каменистому берегу, постоянно всматриваясь в плотную листву слева от себя. Но не было никаких признаков ни света, ни вообще жизни. Прайс шел больше двадцати минут, встречая на своем пути только безжизненную темноту, пока наконец не увидел то, что искал. Но это оказался не свет и не жизнь, а лишь слабый металлический отблеск лунного сияния. Из земли торчало несколько коротких шестов с зеркалами сверху, обращенными к небу. Приблизившись, Прайс достал из сумки фонарик и увидел провода, уходящие влево и вправо, которыми были соединены шесты. Их было много, несколько десятков, выстроившихся полукругом на усыпанном камнями песчаном берегу. Фотоэлектрические элементы! Которые ловили солнечные лучи с восхода до полудня и дальше до самого заката. Пошарив лучом фонарика в темноте, Прайс отыскал толстый главный кабель, уходящий в тропические заросли. Он собирался уже направиться вдоль него, но тут у него за спиной прозвучал голос, суровый, отчетливый, говоривший по-английски без акцента.

– Вы кого-то здесь ищите? Если да, то ведете вы себя как дилетант.

– Полагаю, вы мистер Скофилд.

– Поскольку мы не в Африке и вы не Генри Стэнли, ваше предположение, возможно, верно[18]. Держите руки над головой и идите прямо. Следуйте за кабелем и светите под ноги фонариком, потому что, если вы оборвете кабель, я размозжу вам голову. Проложить его стоило мне огромных трудов.

– Я пришел с миром, мистер Скофилд, и я не собираюсь открывать кому бы то ни было ваше местонахождение, – начал Прайс, осторожно продвигаясь вперед. – Нам понадобилась кое-какая информация, предоставить которую, полагаем, можете только вы.

– Давайте подождем с этим до тех пор, пока не дойдем до дома, мистер Камерон Прайс.

– Вам известно, кто я такой?

– Естественно. Вас считают лучшим из лучших; возможно, вы даже лучше, чем был в свое время я… Вы можете опустить руки; пальмовые листья хлещут вам по лицу.

– Благодарю вас.

– Не стоит. – Внезапно Скофилд громко крикнул: – Все в порядке! Зажигай свет, Антония. У него хватило ума нас разыскать, так что откупоривай бутылку вина.

Поляна в лесу внезапно озарилась светом двух прожекторов, открывшим просторную одноэтажную хижину и естественную лагуну справа.

– Господи, как же здесь красиво! – воскликнул агент ЦРУ.

– Нам потребовалось много времени, чтобы найти это место, и еще больше – чтобы его благоустроить.

– Вы сделали все сами?

– Нет, черт возьми. Замысел моей жены, а рабочих я привозил на лодке с Сент-Киттса и других островов. Поскольку половину обещанного вознаграждения я выплачивал вперед, никто не возражал против того, что перед отплытием с Тортолы им завязывали глаза. Простая предосторожность, молодой человек.

– Молодой, но не очень, – с улыбкой произнес Камерон.

– Все зависит от того, откуда вы, приятель, – сказал Скофилд, выходя на залитую светом поляну. Его узкое, худое лицо обрамляла короткая седая бородка и довольно длинные редкие седые волосы, но глаза за стеклами очков в стальной оправе светились молодостью. – Нам здесь нравится.

– Вы живете в полном одиночестве…

– Не совсем. Мы с Тони частенько мотаемся на Тортолу, оттуда на рейсовом корабле до Пуэрто-Рико, а потом самолетом в Майами или даже в Нью-Йорк. Как и у вас, если, конечно, ваша голова наполнена мозгами, у меня полдюжины паспортов на разные имена, которые помогают мне разъезжать по всему свету.

– Похоже, моя голова наполнена не мозгами, – вынужден был признать Прайс.

– Так обзаведитесь ими. Быть может, придет день, когда выяснится, что это все, что у вас есть. Правда, предварительно желательно присвоить несколько сотен тысяч долларов из фонда накладных расходов. Разумеется, разместив их в офшорных банках.

– И вы это сделали?

– А вы представляете, что можно позволить себе на нашу пенсию? В лучшем случае, маленькую квартирку где-нибудь в Ньюарке, да еще не в самом престижном районе. Лично я не собирался довольствоваться этим. Я заслужил большего.

– Матарезе, – тихо произнес Камерон. – Они вернулись.

– Я уже покинул эту орбиту, Прайс. Мне позвонил один старый друг из Вашингтона и предупредил, что ты будешь меня искать. – Скофилд перешел на «ты» так естественно, что Прайс на это даже не обратил внимания. – Да, у меня есть такой же телефон, как у тебя, и тоже защищенный, но вам не удастся втянуть меня назад в преисподнюю.

– Сэр, мы никуда не собираемся вас втягивать; мы только хотим узнать правду, такой, какой она известна вам.

Скофилд ничего не ответил. Когда они подошли к короткой лестнице, ведущей в хижину, он сказал:

– Заходи в дом и снимай с себя этот наряд. В нем ты похож на человека-паука.

– У меня в сумке есть одежда.

– Когда-то и я тоже носил такую. Рубашка, брюки и удавка, легкая куртка и два пистолета, еще, наверное, смена белья и охотничий нож. И виски, виски я никогда не забывал.

– У меня есть бурбон…

– В таком случае, ребята из Вашингтона правы. У тебя есть перспективы.

Внутри хижины – точнее, не хижины, а дома средних размеров, – почти все было белым. Эту белизну подчеркивали настольные лампы. Белые стены, белая обстановка, белые арки, ведущие в соседние помещения, – все было предназначено, чтобы отгонять жару беспощадного солнца. А рядом с белым плетеным креслом-качалкой стояла жена Скофилда. Как и сказал тот обитатель Тортолы, следивший за ней от почтового отделения, она была высокая, плотно сбитая, но не полная. Сочетание темных и седых волос выдавало ее возраст. Лицо миссис Скофилд было изящным, но в то же время сильным; за красивым фасадом чувствовался недюжинный ум.

– Примите мои поздравления, мистер Прайс, – приветствовала она Камерона по-английски с едва заметным акцентом. – Мы были предупреждены о вашем появлении, однако я не думала, что вам удастся нас найти. За мной один доллар, Брэй.

– Ставлю еще один, что этот я никогда не увижу.

– Разыскать вас, миссис Скофилд, оказалось совсем нетрудно.

– Разумеется, всему виной явился почтовый ящик, – вмешался в разговор бывшая звезда оперативной работы. – Это наше слабое место, без которого, увы, никак не обойтись. Мы по-прежнему выходим в море, по-прежнему занимаемся перевозками: это дает возможность заработать несколько долларов и просто пообщаться с людьми… Знаете, мы вовсе не враги человеческого общества. Больше того, от общения с большинством людей мы получаем удовольствие.

– Ваш дом, сэр, расположенный в полном уединении, говорит об обратном.

– Если подходить поверхностно, полагаю, вы правы, но ведь очевидное порой может оказаться обманчивым, не так ли, молодой человек? Мы не отшельники, и такой образ жизни мы выбрали из сугубо практических соображений. Ваше появление здесь служит тому хорошим примером.

– Прошу прощения?

– Известно ли вам, мистер Прайс, – вмешалась Антония Скофилд, – сколько разного народа пыталось втянуть моего мужа обратно в его ремесло? Помимо Вашингтона, к Брэю обращались еще английские МИ-5 и МИ-6, французское Второе отделение, итальянская Секретная служба и вообще разведки всех стран – членов НАТО. Он постоянно отказывается, но эти люди упорно не желают «оставить его в покое», как выразились бы вы, американцы.

– Ваш муж считается блестящим специалистом…

– Я был, был таким… и то еще под вопросом! – воскликнул Скофилд. – Но мне больше нечего предложить. Господи Иисусе, я не у дел вот уже почти двадцать пять лет! За это время изменился весь мир, и у меня нет ни малейшего интереса разбираться в нем. Ну да, тебе удалось меня разыскать; если бы мы поменялись ролями, мне потребовалось бы ничуть не больше времени, чтобы разыскать тебя. Но ты поразишься, узнав, насколько эффективно такое незначительное препятствие, как островок, не нанесенный на большинство карт, и почтовый ящик с дурацким названием, останавливает любопытных. И хочешь узнать, почему?

– Да, хотелось бы.

– Да потому, что у них сотни других проблем, и они не желают возиться с трудностями. Гораздо проще доложить начальству, что установить мое местонахождение не удалось. Только подумайте о том, какие средства нужны для оплаты авиабилетов и командировочных; затраты стремительно разрастаются подобно снежному кому, и в конце концов те, кому я был нужен, опускают руки. Так значительно проще.

– Но вы только что признались, что вам сообщили о моем предстоящем приезде. Вы могли бы возвести дополнительные преграды, хотя бы просто на время не пользоваться почтовым ящиком. Однако вы этого не сделали. Не попытались защититься.

– Молодой человек, в проницательности тебе не откажешь.

– Мне странно слышать, как вы употребляете по отношению ко мне это выражение. Точно так же я обращался к лейтенанту береговой охраны на Сент-Томасе.

– Вероятно, он был вдвое моложе тебя, как и ты вдвое моложе меня. И что с того?

– Да, в общем-то, ничего, и все же, почему вы не предприняли такую попытку? Не постарались защитить свое уединение?

– Это решение было принято совместно, – ответил Скофилд, бросив взгляд на жену. – Сказать по правде, на нем настояла Антония. Нам хотелось посмотреть, хватит ли у тебя терпения, выдержки томиться в полном бездействии, перед тем как сделать шаг. Час превращается в день, день превращается в месяц; всем нам пришлось через это пройти. Ты с честью выдержал испытание; в прямом смысле слова спал на пляже. Потрясающая подготовка!

– Вы так и не ответили на мой вопрос, сэр.

– Да, я не попытался спрятаться от тебя, потому что знал, зачем ты меня ищешь. Только одна причина могла заставить меня вернуться из добровольного изгнания, и ты ее назвал. Матарезе.

– Расскажи ему, Брэй, расскажи все, что тебе известно, – заговорила Антония Скофилд. – Ты в долгу перед Талейниковым, мы оба обязаны Василию жизнью.

– Знаю, дорогая, но, может быть, нам сначала все же следует чего-нибудь выпить? Я готов остановиться и на вине, хотя мне бы хотелось бренди.

– Дорогой, если хочется, можешь выпить и того, и другого.

– Теперь ты понимаешь, почему я живу с ней уже столько лет? Женщину, которая называет тебя «дорогой» после четверти века совместной жизни, надо держать обеими руками.

Глава 4

– Нам придется вернуться в начало этого века, точнее, в конец предыдущего, – начал Скофилд, качаясь в плетеном кресле на огороженной веранде, освещенной свечами, которая была пристроена к уединенному домику на предположительно необитаемом острове, обозначенном на картах только как номер 26 во Внешней гряде. – Точных дат нет, поскольку архивы пропали или уничтожены, но можно предположить, что Гийом, барон Матарезе, родился около 1830 года. По корсиканским меркам семья была состоятельной; основным ее богатством была недвижимость. Земли и баронский титул были получены от Наполеона, хотя это остается под вопросом.

– Почему? – спросил Прайс. Переодевшись в шорты и футболку, он зачарованно слушал седовласого, седобородого бывшего сотрудника разведки, чьи глаза дерзко плясали за стеклами очков в стальной оправе. – Должны же быть документы о праве собственности, о наследстве.

– Как я уже говорил, все оригинальные документы были утеряны, поэтому пришлось составлять новые. Нашлись те, кто утверждал, что они поддельные, состряпанные по заказу того самого молодого Гийома, что Матарезе в глаза не видели ни одного Бонапарта, ни Третьего, ни Второго, и уж тем более Первого. Так или иначе, к тому времени, как появились эти сомнения, семейство уже стало настолько могущественным, что все вопросы отпали сами собой.

– И как оно добилось могущества?

– Гийом Матарезе был настоящим финансовым гением, ничуть не меньше, и, подобно большинству этих деятелей, он знал, когда и где среза́ть углы, оставаясь в рамках закона. К тому времени, как Гийому исполнилось тридцать лет, он уже стал самым богатым и самым влиятельным землевладельцем на Корсике. Его семейство в буквальном смысле распоряжалось всем островом, и французское правительство не могло ничего с этим поделать. Матарезе правили, руководствуясь собственными законами: они получали процент доходов от всех основных морских портов Корсики, подношения и взятки от производителей сельскохозяйственной продукции, которым приходилось использовать дороги острова. Считается, что Гийом Матарезе стал первым корсо – это корсиканский эквивалент «черной руки», мафии. В сравнении с ним «крестные отцы» мафии двадцатого столетия кажутся жалкими слизняками, шаловливыми детьми. Конечно, имели место и насилие, и жестокость, но масштабы этого были минимальные, зато эффективность – максимальная. Барон правил за счет страха перед наказанием, поэтому ему почти не приходилось карать провинившихся.

– Неужели официальный Париж не мог заставить его замолчать или просто вышвырнуть с острова?

– Центральные власти поступили еще хуже – они уничтожили двух сыновей барона. Оба умерли страшной смертью, и после этого барон уже никогда не был таким, как прежде. Именно вскоре после их гибели Гийом замыслил свое так называемое «пророчество». Международный картель, ничего подобного которому Ротшильдам и не снилось. В то время как Ротшильды открыто распространяли свою банковскую сеть по всей Европе, Гийом пошел в противоположном направлении. Он вербовал могущественных людей себе в союзники. Все эти люди в прошлом обладали огромным состоянием, полученным в наследство или нажитым лично, которого лишились, – и, подобно барону, жаждали мщения. Эти первые члены Матарезе держались в тени, избегали любой публичной известности, предпочитая распоряжаться своими богатствами издалека. Для этой цели они нанимали подставных лиц, разного рода адвокатов и поверенных, и, снова возвращаясь к Бонапартам, они использовали тактику, провозглашенную Наполеоном Первым. Тот как-то сказал: «Дайте мне достаточное количество медалей, и я одержу победу в любой войне». Точно так же первые Матарезе раздавали титулы, высокие должности и баснословные жалования, словно Рокфеллер – гривенники[19]. И все это ради единственной цели: они стремились оставаться полностью анонимными. Видите ли, Гийом понимал, что его план создания всемирной финансовой сети осуществится только в том случае, если ключевые игроки будут выглядеть абсолютно чистыми перед законом, будут выше подозрений в нечистоплотности.

– Боюсь, это не совсем соответствует той информации, которую я получил, готовясь приступить к этой работе, – сказал оперативный сотрудник ЦРУ. – Больше того, полностью противоречит.

– О, вот как?

– Да, сэр. Два человека, оживившие наш интерес к Матарезе, – вот почему я здесь – описали эту организацию как зло. Первый назвал ее «высшим злом», второй – «воплощением зла». Поскольку оба эти заявления были сделаны престарелыми людьми, которые стояли на пороге смерти, к их словам прислушались бы даже в суде… Вы же описываете нечто другое.

– Вы правы, и в то же время вы ошибаетесь, – сказал Скофилд. – Я описал «пророчество» Гийома так, как замыслил его он сам, и пойми правильно, святым этого человека никак нельзя было назвать. Барон стремился к полной и абсолютной власти, но гений его заключался в том, что он признавал практические и философские императивы…

– Очень мудреное выражение, – прервал его Прайс.

– Зато очень точное, – поправил его бывший сотрудник ЦРУ, – и очень уместное. Если задуматься над этим, Матарезе почти на столетие опередили свое время. Барон хотел создать то, что впоследствии получило название «Всемирный банк», «Международный валютный фонд» и даже «Трехсторонняя комиссия». Для того чтобы достичь этой цели, его сподвижники должны были выглядеть кристально чистыми перед законом.

– В таком случае, если предположить, что меня ввели в курс дела правильно, что-то случилось, что-то изменилось.

– И это действительно так, тут ты прав. Матарезе превратились в чудовищ.

– Как это произошло?

– Гийом умер. Одни говорят, он скончался в объятиях женщины, которая была моложе его на пятьдесят лет, а ему самому тогда уже было под девяносто. Другие в этом сомневаются. Так или иначе, его наследники – так их называл барон – накинулись на его финансовую империю, словно пчелы на мед. Механизм был отлажен, Матарезе разрослись по всей Европе и Америке, деньги и, что гораздо важнее, конфиденциальная информация перетекали еженедельно, а то и ежедневно. Организация превратилась в невидимого осьминога, который бесшумно следил за многими десятками предприятий, национальных и международных, угрожая обнародовать их грязные делишки и незаконную прибыль.

– По сути своей – своеобразный аппарат, осуществляющий полицейский контроль над самим собой во всем, что связано с финансовой деятельностью – как на внутреннем, так и на международном уровне, я правильно понял?

– Лучшего определения мне слышать не приходилось. В конце концов, кому как не продажной полиции лучше всех знать, как нарушить закон, охранять который она призвана? Наследники не упустили момент. Конфиденциальная информация, которая текла между различными отделениями Матарезе, перестала использоваться только для шантажа; она стала продаваться. Размеры прибыли взлетели до небес, и последователи Гийома потребовали свою долю многократно увеличившихся доходов. Черт побери, Матарезе расползлись по всем континентам и превратились в подпольный культ – в буквальном смысле этого слова. Подобно коза ностре, новых членов заставляли приносить торжественную клятву, а высшее руководство даже украшало свое тело особой синей татуировкой, говорившей об их высоком ранге.

– Да это же похоже на какое-то безумие!

– А это и было настоящим безумием, но только в высшей степени эффективным. Успешно пройдя испытание, новый член Матарезе мог больше ни о чем не беспокоиться до конца дней своих: финансовая стабильность, иммунитет от законов, свобода от стрессов обычной жизни; главное – он должен был беспрекословно повиноваться своему руководству, выполнять любые приказы.

– Отказ выполнить приказ был равносилен смертному приговору, – сказал Прайс.

– Разумеется.

– Итак, насколько я понимаю, вы описали нечто похожее на мафию или корсо.

– Боюсь, мистер Прайс, ты снова ошибаешься – ошибаешься в самой сути.

– Поскольку я пью бренди у вас дома, наслаждаюсь вашим гостеприимством, о котором даже не мечтал, почему бы вам не обращаться ко мне Камерон, или, еще лучше, просто Кам, как это делают все мои близкие друзья?

– Как ты уже понял со слов моей жены, я – Брэй. Моя младшая сестра не могла выговаривать имя Брэндон лет до четырех, поэтому она звала меня Брэем. Так это имя и осталось за мной.

– Ну а мой младший брат не мог выговорить имя Камерон. У него получалось «Крамром» или, что еще хуже, «Комаром», поэтому он в конце концов остановился на сокращении Кам. И это имя также осталось за мной.

– Брэй и Кам, – усмехнулся Скофилд, – чем-то напоминает название провинциальной юридической фирмы.

– Я буду очень рад – нет, сочту за честь, если наши имена будут упоминаться вместе. Я ознакомился с вашим послужным списком.

– Почти весь он – бессовестное преувеличение; это делалось, для того чтобы выставить в благоприятном свете мое начальство и аналитиков. Так что знакомство со мной едва ли благоприятно отразится на твоей карьере. В конторе слишком многие считают меня просто психом, которому повезло, а то и чем-то похуже. Гораздо хуже.

– Это мы пропустим. Так почему я снова ошибся? Ошибся в самой сути?

– Потому что Матарезе никогда не набирали в свои ряды головорезов; по иерархической лестнице поднимались не за количество «мокрых дел». О, разумеется, если им приказывали, они убивали. Но никаких кровавых расправ и пальбы на улицах; как правило, и никаких трупов. Если же совет Матарезе, а был и такой, принимал решение осуществить показную жестокость, для этой цели специально нанимались громилы, причем проследить, кто именно сделал заказ, оказывалось невозможно. Но своих членов для такого рода работы Матарезе никогда не использовали. Они были руководителями.

– Они были алчными ублюдками, присосавшимися к дикому вепрю.

– Точно подмечено, – усмехнулся Скофилд, потягивая бренди. – Это была элита, Камерон, которая стояла высоко над обычными людьми. По большому счету, это были лучшие из выпусников университетов как по эту сторону Атлантики, так и Европы, самые светлые умы промышленности и финансов. Эти люди давным-давно сами для себя решили добиться небывалых успехов в жизни, и Матарезе должны были стать кратчайшей дорогой, ведущей к этой цели. Однако, попав в организацию, они оказались на крючке, и кратчайшая дорога превратилась для них в мир, из которого они больше не могли вырваться.

– А как же насчет чувства ответственности? Понятий добра и зла? Вы хотите сказать, что эта армия лучших и умнейших была начисто лишена морали?

– Не сомневаюсь, мистер Прайс… извини, Камерон, среди Матарезе встречались те, кто не до конца растерял моральные принципы, – заговорила Антония Скофилд. Скользнув под белой аркой, она вышла на веранду, освещенную свечами. – И также не сомневаюсь, что, если они осмеливались высказать вслух свои суждения, их самих и их родственников ждала страшная участь… в основном они становились жертвами несчастных случаев.

– Какая дикость!

– Так действовали возрожденные Матарезе, – добавил Брэндон. – Мораль сменило отсутствие выбора. Понимаешь, все приходило последовательно, и прежде чем человек успевал сообразить, что к чему, оказывалось, что обратного пути уже нет. Эти люди жили совершенно особой, ни на что не похожей жизнью, при этом внешне все выглядело нормально: семья, дети, хороший вкус. Кам, ты получил общее представление, что к чему?

– Настолько отчетливое, что становится страшно… Мне кое-что известно – очень немногое – о том, как вы с Василием Талейниковым объединились в борьбе против Матарезе, однако ваш отчет о случившемся был не слишком подробным. Не желаете немного просветить меня?

– Разумеется, он все расскажет, – заговорила жена Скофилда. – Не так ли, дорогой?

– Ну вот, снова она за свое, – подхватил Скофилд, бросив на Антонию теплый взгляд. – Мой отчет был поверхностным, потому что в то время еще была в разгаре холодная война, и у нас в руководстве оставались клоуны, которые стремились во что бы то ни стало выставить Василия, нашего советского врага, с самой плохой стороны. Я же не желал принимать в этом участия.

– Василий сознательно пошел на смерть ради того, Камерон, чтобы мы остались в живых, – продолжала Антония, опускаясь в плетеное кресло рядом с мужем. – Он обрек себя на страшные мучения и бросился на врагов, дав нам возможность спастись. Если бы не его жертва, мы оба были бы расстреляны, убиты.

– Из заклятых врагов – в союзников, даже в друзей, готовых отдать друг за друга жизнь?

– Так далеко я бы все-таки не заходил, а я размышлял над этим долгие годы. Мы ни на минуту не забывали о том, какое зло совершили в прошлом друг другу, но, полагаю, Василий в конце концов решил, что его преступление было более тяжким. Он убил мою жену, я убил его брата… Это было, и от этого никуда не деться.

– Меня ввели в курс дела, – сказал Прайс. – Мне также сказали, что вы были признаны «безвозвратно потерянным». Не желаете ничего сказать по этому поводу?

– А о чем тут говорить? – тихо промолвил Скофилд. – Что было, то было.

– Как это о чем тут говорить? – переспросил пораженный сотрудник ЦРУ. – Во имя всего святого, собственное ведомство, ваше начальство распорядилось вас устранить!

– Как это ни странно, я никогда не считал этих людей своим «начальством». И даже наоборот.

– Вы прекрасно поняли, что я имел в виду…

– Да, понял, – прервал его Скофилд. – Кто-то сложил числа, но получил неверный результат, и поскольку я знал, кто именно совершил ошибку, я решил его убить. Однако затем я рассудил, что меня обязательно схватят, а этот человек того не стоил. Вместо этого я перестал злиться и постарался с ним сквитаться. Я разыграл те карты, что были у меня на руках, и они оказались не такими уж и плохими.

– Вернемся к Талейникову, – сказал Камерон. – С чего начались ваши отношения?

– А ты парень шустрый, Кам, – одобрительно заметил Скофилд. – Ключ всегда находится в самом начале – первая дверь, которую нужно отпереть. Не открыв эту дверь, никогда не дойдешь до других.

– Лабиринт с дверями?

– Причем с бессчетным количеством. А начало… Все началось с одной головоломки, в которой оказались замешаны мы оба. Были совершены два необычайных убийства, две расправы. С нашей стороны жертвой пал генерал Энтони Блэкберн, председатель объединенного комитета начальников штабов, а с советской стороны – Дмитрий Юревич, ведущий физик-ядерщик.

– Заместитель директора Шилдс упоминал про него, да и у меня самого в памяти что-то сохранилось. Знаменитый русский ученый, погибший в лапах разъяренного медведя.

– Да, в то время это была самая расхожая версия. Однако этого медведя подстрелили те самые люди, которые затем натравили его на Юревича. На свете нет ничего страшнее огромного раненого медведя, в чьих ноздрях стоит запах собственной крови. Учуяв охотников, он набросился на них и рвал на части, пока его не пристрелили… Погоди-ка. Фрэнк Шилдс? Моих лет, бульдожье лицо с глазами, скрытыми складками кожи? Он еще работает в конторе?

– Шилдс очень высокого мнения о вас.

– Возможно, с годами он пришел к этому, оглядываясь назад, однако когда мы с ним работали вместе, все было иначе. Фрэнк Шилдс – блюститель чистоты, он всегда не мог терпеть таких людей, как я. Однако аналитикам нередко приходится переступать через себя…

– Извините, – прервал Скофилда Прайс, – вы говорили про два убийства.

– Здесь мне придется немного отклониться в сторону, Камерон. Тебе когда-нибудь приходилось слышать выражение «обыденность зла»?

– Разумеется.

– И что оно для тебя значит?

– Ну, полагаю, имеется в виду, что если жуткие события повторяются достаточно часто, к ним все привыкают – они становятся обыденными.

– Очень хорошо. Именно это и произошло с Талейниковым и со мной. Понимаешь, в те времена считалось, что в области черных операций мы с Василием являемся ведущими игроками по части подобных убийств. Однако это был миф, имеющий мало общего с действительностью. На самом деле помимо того, что мы с Талейниковым сделали друг с другом, на нашем общем счету более чем за двадцать лет было всего четырнадцать убийств, получивших достаточный резонанс: восемь совершил Василий и шесть – я. Едва ли нас можно поставить в один ряд с Карлосом Шакалом[20], однако мифы живут собственной жизнью, стремительно разрастаются и завоевывают особую убедительность. Мифы – это страшная штука.

– Кажется, я начинаю понимать, к чему вы клоните, – сказал Прайс. – Обе стороны обвиняли в убийстве предполагаемого ведущего специалиста противника по подобного рода делам – то есть вас и Талейникова.

– Совершенно верно, однако ни я, ни Василий не имели к этим убийствам никакого отношения. Все было подстроено так, как будто мы разве что не оставили свои визитные карточки.

– Но как вы встретились? Не могли же вы просто снять трубку и позвонить друг другу?

– Да, вот было бы смешно! «Алло, коммутатор КГБ? Говорит Беовульф Агата, будьте добры, свяжитесь с товарищем Талейниковым, кодовое имя Змей, и передайте, что я хочу с ним поговорить. Не сомневаюсь, он согласится немного поболтать. Видите ли, нас обоих решили „убрать“, однако на самом деле произошла страшная ошибка. Какая глупость, вы не находите?»

– Кодовое имя Беовульф Агата… для того чтобы придумать такое, нужно иметь богатое воображение, – отметил сотрудник ЦРУ.

– Да, я всегда считал, что без вдохновения тут не обошлось, – согласился Скофилд. – Причем в этом имени есть что-то неповторимо русское. Наверное, тебе известно, что русские частенько обращаются к человеку, используя его имя и имя его отца, не упоминая фамилию. Что-то вроде наших первого и второго имени.

– Брэндон Алан… Беовульф Агата. Вы правы. Ну да ладно. Поскольку вы не звонили в КГБ, как же вы все-таки встретились?

– С чрезвычайными мерами предосторожности, опасаясь, что противная сторона, выражаясь банально, без размышлений откроет огонь на поражение. Первый ход в нашей смертельной шахматной партии сделал Василий. Для начала он должен был выбраться из Советского Союза, потому что ему грозил расстрел. Причины этого слишком запутанные, чтобы в них вдаваться. Ну а во-вторых, всемогущий председатель КГБ, умирая, рассказал ему о Матарезе…

– Не вижу связи, – вмешался Прайс.

– А ты подумай хорошенько. У тебя есть пять секунд.

– Боже всемогущий, – прищурившись, тихо прошептал Камерон. – Матарезе! Это они стояли за обоими убийствами? Юревича и Блэкберна?

– В самую точку, агент Прайс.

– Но зачем?

– Потому что их щупальца проникли в военные ведомства обеих сторон, и какая-то горячая голова посчитала устранение Блэкберна и Юревича отличным ходом, если только удастся осуществить это так, чтобы не оставить следов. Убийства осуществили Матарезе, поставив об этом в известность считаных людей в Вашингтоне и Москве. Причем умышленно были подброшены улики, которые указывали на Василия и меня.

– Все так просто? Но опять же, зачем?

– Потому что Матарезе занимались этим на протяжении многих лет. Поставляя обеим сверхдержавам информацию о новейших образцах вооружения, созданных противником, вынуждая отвечать тем же, и в конце концов гонка вооружений приобрела гигантские масштабы. А тем временем Матарезе получали миллиарды от производителей оружия, которые с радостью делились с ними своей сверхприбылью.

– Все это слишком быстро, я не успеваю разобраться… Итак, первый шаг сделал Талейников?

– Он отправил мне короткое сообщение из Брюсселя. «Или мы убьем друг друга, или встретимся и поговорим». Каким-то образом ему удалось добраться до Бельгии, и после нескольких встреч, в ходе которых мы, черт побери, едва не прикончили друг друга, мы наконец заговорили. Мы пришли к выводу, что кто-то, используя наши имена, наши образы, если угодно, подвел наши страны к самой грани войны, и только вмешательство советского генсека и американского президента остудило горячие головы. Главам государств удалось убедить друг друга в том, что обе сверхдержавы непричастны к этим убийствам, что ни я, ни Талейников даже близко не подходили к местам преступлений.

– Если можно, чуточку помедленнее, – снова прервал его Камерон, в свете свечей поднимая правую руку. – Как я уже сказал, у меня в памяти отложилась гибель Юревича, потому что она была такой зловещей, но я ничего не помню про убийство генерала Блэкберна – возможно, потому, что я тогда еще был слишком мал. Для десятилетнего мальчишки председатель объединенного комитета начальников штабов мало что значит.

– Ты ничего не вспомнил бы, даже если в то время был вдвое старше, – усмехнулся Скофилд. – В средствах массовой информации было сообщено, что Энтони Блэкберн умер от острой сердечной недостаточности, читая Священное Писание в библиотеке у себя дома. Очень милая подробность, если учесть, как все обстояло в действительности. Блэкберн был убит в роскошном нью-йоркском борделе, в тот момент, когда занимался особо извращенными любовными утехами.

– Почему он стал жертвой покушения? Только потому что возглавлял объединенный комитет начальников штабов?

– Блэкберн был не просто администратором, он был блестящим стратегом. В каком-то смысле Советы знали его даже лучше нас; они внимательно присматривались к нему в Корее и во Вьетнаме. И им было известно, что главной целью Блэкберна является мировая стабильность.

– Ну хорошо, кажется, я начинаю понимать. Итак, вы с Талейниковым встретились и обо всем поговорили. Но как это вывело вас на Матарезе?

– Тот престарелый председатель КГБ, Крупсков – или что-то в таком роде, – в него стреляли, рана оказалась очень тяжелой, он вызвал к себе Василия. Он рассказал Талейникову, что тщательно проанализировал отчеты об убийстве Юревича и Блэкберна и пришел к выводу, что в обоих случаях это дело рук тайной организации под названием Матарезе, которая зародилась на Корсике. Крупсков объяснил Василию, что Матарезе распространились по всему свету и, шантажируя высших государственных чиновников, приобрели небывалое могущество в странах Свободного мира и Восточного блока.

– Этот Крупсков работал на них – на Матарезе? – спросил Прайс.

– Он сказал, что этим занимались все на протяжении многих лет. Время от времени посылались условные сигналы и устраивались встречи в лесу или в поле, подальше от любопытных взоров: одни люди, держащиеся в тени, встречались в полной темноте с другими такими же. Заключались черные сделки: «Убей этого человека, и мы тебе заплатим».

– И как такое могло сходить с рук?

– Сходило, и с обеих сторон, – ответил Скофилд. – Щупальца Матарезе были повсюду. У них были выходы на различные экстремистские террористические группировки, и те обеспечивали результат, причем так, чтобы нельзя было вычислить заказчика.

– Но как производилась расплата? Должна же была вестись какая-то финансовая отчетность?

– Все тайные операции осуществлялись в обстановке строжайшей секретности – из соображений национальной безопасности. Это очень удобная формулировка, которая позволяет купить то, что не удается получить законным путем – или хотя бы в рамках определенных моральных принципов. Разумеется, у Советов с этим было меньше проблем, но и мы далеко от них не отставали. Говоря откровенно, формально наши государства не находились в состоянии войны, однако мы воевали друг с другом. Это была кровавая заварушка, и обе стороны действовали, не подчиняясь никаким законам.

– Вам не кажется, что вы чересчур циничны?

– А как же иначе? – Антония Скофилд, сидевшая в белом плетеном кресле-качалке, подалась вперед. – Такие люди, как мой муж и Василий Талейников, были настоящими убийцами, которые отнимали жизнь у тех, кто был готов убить их самих! Но ради какой цели? Пока сверхдержавы изображали дружбу и под гром фанфар провозглашали «разрядку» или как там еще это называлось, тайным агентам вроде Брэндона Скофилда и Василия Талейникова поступали заказы на убийство. Где же логика, Камерон Прайс?

– Ответа на это у меня нет, миссис Скофилд… прошу прощения, Антония. То было другое время.

– А каково твое время, Кам? – спросил Беовульф Агата. – Какие приказы получаешь ты? С кем ты воюешь?

– Ну, наверное, с террористами. Среди которых, вероятно, самыми страшными являются эти Матарезе, потому что тот террор, который сеют они, принципиально новый.

– Совершенно верно, молодой человек, – согласился Скофилд. – И пусть они не убивают ни в чем не повинных людей и не взрывают дома – для такого рода дел они нанимают ничего не знающих психопатов, поддающихся внушению, – но они пойдут на все, если это потребуется для достижения их целей.

– И какие же у них цели?

– Подумай сам. Речь идет о международном картеле, который стремится к неограниченному финансовому могуществу.

– Для того чтобы приблизиться к этой цели, Матарезе потребуется полностью устранить конкуренцию, повсеместно избавиться от соперников.

– По этой части главный специалист Косоглазый, – вынужден был признать Беовульф Агата. – У него нюх на всевозможные пробелы. Он искал общие закономерности и, не найдя их, стал искать уже что-то другое.

– И в данном случае что-то другое – это и есть Матарезе. Все убийства были совершены в течение сорока восьми часов, убийцы исчезли, не оставив никаких следов, никаких улик…

– Это соответствует методам Матарезе, – прервал его Скофилд.

– И почему оказалось так сложно проследить происхождение состояний этих людей? – продолжал Камерон. – Говоря об этом, Фрэнк Шилдс использовал определение «аморфный»; полагаю, он имел в виду, что найти концы невозможно.

– Не сомневаюсь в этом. – Бывший сотрудник разведки, седовласый мужчина в годах, тихо рассмеялся. – Среди твоих знакомых миллионеров многие согласились бы добровольно раскрыть свои портфели с акциями, особенно если источники их доходов могут породить неприятные вопросы даже по прошествии многих лет?

– Если честно, ни с одним миллионером я не знаком, по крайней мере, лично.

– Ну, со мной ты уже познакомился.

– Вы хотите сказать…

– Достаточно об этом, больше ни слова. Надеюсь, ты понял, что я хотел сказать?

– Лучше бы не понял, но в свете вашего послужного списка я буду считать это премиальными, выплаченными при выходе в отставку… С чего нам начать? С чего мне начать?

– Ты же сам сказал – с денег. Это и есть след, – ответил Скофилд. – Фрэнк Шилдс – толковый парень, но он аналитик. Он привык щелкать числа, работать с бумагами, с диаграммами и графиками, распечатанными на компьютере, с отчетами и досье, составленными людьми ответственными и безответственными, причем в некоторых случаях проследить авторов невозможно. Ты же работаешь с людьми, а не их электронными представлениями.

– Мне уже приходилось этим заниматься, – сказал Прайс, – и я уверен в том, что это самый эффективный метод работы. Новые технологии способны преодолевать границы, смотреть и слушать, но они не могут просто побеседовать с человеком. И тут замены нам нет. Но вернемся к следу, оставленному деньгами. С чего мне начать?

– Я бы сказал, – задумчиво произнес Беовульф Агата, – поскольку найти убийц ты не в силах, надо начать с самих жертв. Присмотрись внимательнее к их родственникам, адвокатам, банкирам, быть может, даже к близким друзьям и соседям. Ко всем, кому известно хоть что-нибудь про них, про то, что они могли говорить о себе. Понимаю, это чертовски нудное занятие, но, если повезет, ты сможешь открыть в лабиринте еще одну дверь.

– Почему эти люди должны согласиться говорить со мной?

– Черт побери, это будет проще простого. У Управления есть связи, у Фрэнка тоже есть связи. Тебя снабдят необходимыми рекомендациями – видит бог, мы постоянно откликались на просьбы наших друзей. Итак, ты предстанешь хорошим парнем, который пытается установить, кто убил этих уважаемых, всеми любимых людей. Объединенное разведывательное сообщество даст тебе зеленый свет.

– Даст «зеленый свет»? Что это значит?

– Это наш профессиональный жаргон. Я хотел сказать, что ты просто получишь официальное право задавать вопросы.

– Какое право?

– А кому до этого дело? Все необходимые бумаги у тебя будут.

– Неужели все так просто…

– Молодой человек, простота для тайного внедрения – лучше материнского молока. Я очень сожалею о том, что вынужден напоминать об этом.

– Я вас понимаю, но в то же время не понимаю.

– В таком случае, подумай еще немного.

Вдруг на веранду вбежала взволнованная Антония Скофилд.

– Брэй, – воскликнула она, – я вышла на крыльцо, чтобы погасить свет, и увидела на горизонте зарево пожара! Кажется, там были взрывы.

– Немедленно загаси свечи! – распорядился Скофилд. – Прайс, ты идешь со мной!

Подобно двум пехотинцам, пробирающимся через джунгли, Скофилд и Прайс побежали сквозь густые заросли. Скофилд указывал дорогу, петляя по едва различимой тропинке. Когда Камерон увидел, что Скофилд, перед тем как выбежать из дома, схватил со стола квадратный предмет, обтянутый кожей, у него хватило присутствия духа захватить с собой свою сумку. Продираясь через растительность, которая неумолимо вставала перед ними сплошной стеной, они добежали до усыпанного камнями берега, где были расставлены фотоэлементы, ловившие лучи карибского солнца.

– Ложись! – приказал старший из двоих. Раскрыв кожаную коробку, он достал прибор ночного видения.

Расстегнув сумку, Прайс последовал его примеру. Они всмотрелись в линию горизонта. Вдалеке над водой светилось мерцающее зарево, которое время от времени озарялось более яркими вспышками.

– Что ты думаешь по этому поводу? – спросил Скофилд.

– Через минуту скажу, – ответил Камерон, доставая из сумки рацию. – Но уже сейчас у меня в груди образовалась пустота.

– Наполненная болью, так?

– И еще какой, мистер Скофилд.

– Я тоже прошел через это. Увы, такая у нас работа.

– Господи! – воскликнул Прайс. – Полная тишина! Никто не отвечает!

– Лодка, на которой ты приплыл?

– Катер береговой охраны. Он взорван. И эти ребята… совсем еще мальчишки… все погибли.

– Весьма вероятно, они пожалуют сюда…

– Они? Кто?

– Те, кто потопил катер, – холодно ответил Скофилд. – Наш островок является частью небольшого архипелага, рядом еще шесть или семь таких же, но они могут выйти на нас.

– Что вы имеется в виду? Не хотите ли вы сказать, что этим людям нужен я? Это же чистейшей воды безумие! Я спустился в воду с левого борта, когда катер шел на запад… дождался, чтобы небо затянула солидная туча. С моря меня никто не мог заметить. Меня можно было увидеть только с берега – как это сделали вы.

– Нет, Камерон Прайс, этим людям нужен не ты. Тебе удалось сделать то, что, как я искренне считал, не сможет сделать никто: ты затянул меня обратно в ад. У этих людей есть точные карты. Если и не сегодня, то рано или поздно они меня обязательно найдут.

– Поверьте, я сожалею! Кажется, я предусмотрел каждый свой шаг, чтобы ничем вас не выдать!

– Не кори себя напрасно. Каким бы опытом ты ни располагал, ты не готов иметь дело с ними. Таких людей на всем свете – раз, два и обчелся. Но, если все произойдет сегодня, их будет ждать сюрприз, который припас для них тот, кто был готов.

– Что?

– Объясню позже. Оставайся здесь. Я вернусь минут через пять, а то и быстрее. – Бывший оперативник ЦРУ поднялся на ноги.

– Кто такие эти «они»? – спросил Прайс.

– Неужели мне нужно это объяснять? – ответил Скофилд. – Разумеется, Матарезе, молодой человек.

Глава 5

Превозмогая отчаяние, смешанное с яростью, Камерон постарался сохранить хладнокровие. Твердой рукой он навел прибор ночного видения. Пульсирующее свечение, разрывавшее мрак, бледнело и, наконец, угасло совсем. Море поглотило огонь; все, что оставалось на волнах, исчезло. Прайс медленно поводил биноклем вслед за лунным светом, который пробивался в разрывы между тучами, – влево, вправо, дальше от того места, где полыхало пламя, затем ближе, на тот случай, если какому-то судну удалось подкрасться к берегу, скрываясь под покровом темноты.

И вот наконец! Крохотный черный силуэт, озаренный тусклым сиянием луны. Похоже, неизвестное судно направлялось прямо к острову 26 Внешней гряды – впрочем, так ли? И где Скофилд?

Словно в ответ на его немой вопрос послышался шорох листвы; из пальмовых зарослей появился Беовульф Агата, за которым следовала его жена Антония. Оба тащили что-то тяжелое. Это была труба длиной три фута: ручной гранатомет калибра четыре дюйма. А в большой брезентовой сумке, которую волокла по земле Антония Скофилд, судя по всему, лежали реактивные гранаты.

– Ну, что у нас тут нового? – спросил Брэй. Забрав у жены сумку, он положил гранатомет на торчащий из песка камень.

– Быстроходное судно, слишком далеко, чтобы его разглядеть, но, по-видимому, направляется сюда.

– Мы с обеих сторон окружены клочками суши, которые и островами-то нельзя назвать. Весьма вероятно, что тот, кто стоит за штурвалом, сначала направится к первому с краю – а мы третьи.

– Слабое утешение…

– Этого может оказаться достаточно, – остановил Прайса Скофилд. – Я хочу взглянуть, какое оборудование имеется на борту судна.

– Какое это имеет значение?

– Ну, такое, что это поможет мне решить, взрывать ли эту посудину ко всем чертям. Мощная антенна, спутниковые тарелки, решетка радиолокатора – о, поверь мне на слово, это может иметь очень большое значение.

– Если судно бросит якорь у берега, нам придется его уничтожить.

– Помилуй бог, ты подал мне блестящую идею! – воскликнул Скофилд, поворачиваясь к жене.

– Если это именно то, о чем я подумала, то ты с ума сошел, – сказала Антония Скофилд, опускаясь на колени рядом с мужем. От ее слов повеяло холодом сухого льда.

– Не совсем, – ответил Беовульф Агата. – Преимущество на нашей стороне, на нашей стороне все преимущества! Уже сейчас можно определить, что мы имеем дело с совсем небольшим суденышком. Сколько на нем может быть человек? Четыре, пять, шесть?

– Милый, в логике тебе не откажешь, – скрепя сердце согласилась Антония. – В таком случае, я сбегаю в дом и принесу дополнительное оружие. – Поднявшись на ноги, она скрылась в густых зарослях.

– Когда Тони на меня злится, я для нее превращаюсь из «дорогого» в «милого», – усмехнулся Скофилд. – Это означает, что я прав, но она не хочет это признавать.

– А я вынужден признать, что понятия не имею, о чем вы говорите! И вы, и она.

– Знаешь, Кам, временами мне кажется, что соображаешь ты медленно.

– Прекратите! Что вы имели в виду?

– Рассуждая как бывший профессионал, я прихожу к выводу, что было бы очень неплохо подняться на борт этой посудины, ты не согласен? Выражаясь точнее, захватить ее. Вероятно, мы сможем узнать много интересного, разве не так? Заманим ублюдков сюда, возьмем игру в свои руки и поменяемся ролями. И тогда уже они станут мишенями.

– Ого, теперь я понимаю! – воскликнул Прайс. – Катер должен будет поддерживать связь с берегом. Мы захватываем тех, кто высадится на остров, показываем им гранатомет, нацеленный на судно, и даем понять, что один неверный ход – и хана.

– В общих чертах – да.

– Что нам принесет миссис Скофилд?

– Мое предположение – три пистолета-пулемета «МАС-10». У них больше дальность выстрела, выше кучность. Кроме того, эти три оснащены сделанными на заказ глушителями: вместо громких выстрелов противник услышит отрывистые шлепки. Теоретически, если нам придется открыть огонь, мы сможем убежать, не раскрывая свое местонахождение.

– И ваша жена разбирается в таких вещах?

– Ничуть не хуже нас с тобой. Больше того, в отличие от меня, Антония продолжает поддерживать связь с тем миром, который я покинул. Она не может забыть, как долго нам приходилось скрываться от всех, – ей до сих пор кажется, что мы беглецы. По-моему, Антония запросто надела бы акваланг и взорвала эсминец, если бы возникла угроза для жизни любого из нас – или Талейникова.

– Потрясающая женщина.

– Да, потрясающая женщина, – согласился Беовульф Агата, и в его голосе прозвучала нежность. – Если бы не она, ни мне, ни Василию не бывать в живых… А вот и Тони!

– Лично для себя я остановила выбор на «узи», – произнесла запыхавшаяся Антония. Раздвинув пальмовые листья, она вышла на опушку и бросила оружие. – Он полегче и более эффективен в ближнем бою. – Жена Скофилда сняла с плеча брезентовую сумку. – Я захватила по шестьдесят патронов на каждый «МАС»; они в пластмассовых коробках с красной полосой. Мои боеприпасы в синей… Ну, что теперь, дорогой?

– Ага, она немного оттаяла! – воскликнул Скофилд. – Что, Аяччо или Бонифачо начинаются снова, не так ли, Тони?

– Ублюдок, мне тошно от одного воспоминания об этом.

– Но, Кам, как видишь, свое дело она знает. Я прав, старушка?

– Старость я уж как-нибудь переживу. Но мертвой мне быть совсем не хочется.

– Прайс, в твоей сумке с рождественскими гостинцами случайно не найдется фонарик?

– Конечно, найдется.

– Доставай. Включишь, затем беспорядочно помашешь лучом. На судно не направляй, но поводи вокруг. Нам нужно, чтобы наши будущие жертвы его обязательно заметили.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что делаете, – с тревогой произнес Камерон.

– Говоря твоими словами, я и отдаю себе отчет, и не отдаю. Просто я знаю, что это поможет срезать угол, а мы ведь всегда ищем кратчайший путь, не так ли?

– Тут я не спорю, – согласился Прайс. Включив мощный фонарик, он поводил лучом по ночному небу, затем резко описал дугу над силуэтом приближающегося судна вдалеке.

– Ну вот, они изменили курс! – удовлетворенно отметил Скофилд. – До этого шли к острову номер 24, а теперь повернули к нам! Отлично сработано, мой юный друг.

– Что теперь? – спросил Камерон.

– Незваные гости направят к берегу лодку, – уверенно сказала Антония. – Я ухожу вдоль берега вправо от бухточки; ты, Кам, иди влево.

– И что дальше?

– Мы посмотрим, что за хлам выбросит на берег, – ответил Скофилд, устанавливая гранатомет среди скал. – Кроме того, я буду наблюдать за самим судном. Те, кто останется на борту, обязательно поднимутся на палубу… Тогда мы сможем точно определить, каков расклад.

– Предположим, на судне есть то же самое, что есть у вас, – сказал Камерон. – Скажем, семидесятипятимиллиметровая пушка или что-нибудь еще? В этом случае наши друзья смогут взорвать к чертям весь островок!

– Если пушка у них есть, я ее увижу, и как только к ней кто-нибудь приблизится, чертово корыто сразу же отправится на дно.

Небольшое судно, судя по виду, рыболовецкий траулер, приближалось к острову номер 26 Внешней гряды. Когда до корабля было уже ярдов двести, затаившиеся на берегу смогли различить на носу крупнокалиберную автоматическую пушку, достаточно мощную для того, чтобы потопить катер береговой охраны. Однако весь немногочисленный экипаж – если быть точным, состоящий всего из трех человек, – был занят спуском на воду пластиковой шлюпки с подвесным мотором. Появившийся из рубки капитан крикнул какое-то приказание, – судя по всему, распорядился отдать якорь. Оставаясь на палубе, он поднес к глазам мощный бинокль; у него на поясе висела кобура со здоровенным пистолетом.

– Это лицо мне знакомо! – воскликнул Прайс. – Этот человек – швед, Стокгольм считает его террористом номер один. Один из главных подозреваемых по делу об убийстве Пальме![21]

– Похоже, он нашел себе «крышу», – пробормотал Скофилд. – Вот теперь мне уже по-настоящему хочется побывать на этой посудине.

– Будь осторожен, милый.

– Антония все еще на меня злится… Непременно, моя прелесть. Ты только зайди справа. Но, ради всего святого, не высовывайся, используй по максимуму наши скудные джунгли. Помни, прибор ночного видения есть не только у нас, но и у этого ублюдка.

– Уже иду.

– И ты тоже, Прайс, не тяни. Отправляйся влево. Возьмем наших гостей под перекрестный огонь. Но только помните, что если стрелять все же придется, первая пуля уходит над головой. Нам нужны пленные, а не трупы.

– Будет исполнено, сэр!

– Прекрати весь этот вздор с «сэрами»! Я тебе не наставник; я – несчастный случай.

Пластиковая лодка с разбегу выскочила на песчаный берег меньше чем в двухстах футах от вооруженного гранатометом Скофилда. На правой стороне подковообразной бухточки в тени густых зарослей затаилась Антония, уверенно сжимая в руках «узи». Напротив нее, слева Прайс опустился на корточки за большим валуном, держа наготове «МАС-10». Первый из находившихся в лодке людей спрыгнул с носа на песок, сжимая в левой руке оружие, а в правой – веревку. Тот, что сидел в середине, последовал за ним, крепко схватив обеими руками большую автоматическую винтовку. Рулевой, разместившийся на корме, заглушил двигатель и последовал за своими товарищами; он также был вооружен. Втроем они обладали значительной огневой мощью.

В редких проблесках лунного света, пробивающегося сквозь разрывы в облаках, все трое были похожи на обычных рыбаков. Неухоженные бороды двоих из них свидетельствовали о нежелании расходовать теплую воду и орудовать бритвой, свойственном для всех моряков; лицо третьего было гладко выбритым. Этот последний, управлявший моторной лодкой, внешне выглядел моложе остальных: ему было лет тридцать с небольшим, в то время как его товарищам, коренастым, закаленным, было уже далеко за сорок. Кроме того, одежду этого третьего лучше всего можно было описать выражением «небрежно дорогая». Белые джинсы в обтяжку, свободная синяя хлопчатобумажная куртка и бейсболка с козырьком – в отличие от поношенных рубашек и свободных брюк его спутников. У всех троих на шее висело по мощному фонарику на кожаном шнурке.

– Эй, Джек! – крикнул самый молодой из троих, обращаясь к тому, кто высадился первым. – Вытащи лодку на берег и иди туда, – он указал в сторону, где укрылась Антония. – А ты, Гарри, осмотришь противоположную часть бухты. – Это была зона ответственности Прайса. – На острове кто-то есть, фонарь не мог светить из ниоткуда! – Предводитель маленького отряда говорил по-английски, однако язык этот не был ему родным. Акцент выдавал в нем уроженца Восточной Европы, славянина или прибалта.

– Не знаю, приятель, – воскликнул Гарри. Он говорил на австралийском диалекте английского, который называется также «страйн». – На этих Карибских островах творится много всякой чертовщины. Свет отражается от чего угодно.

– Сейчас мы определенно видели луч фонаря. Хватит разглагольствовать, пошли!

– Если мы и вправду видели то, что нам показалось, – заговорил тот, кого звали Джеком, судя по всему, выходец из лондонских низов, – эти друзья не слишком стеснялись своего присутствия, я прав?

– Не рассуждайте, а ищите. Ищите!

– Мне платят не за то, чтобы мне раскроил башку какой-нибудь сумасшедший дикарь.

– Гарри, ты не сто́ишь тех денег, которые тебе платят, так что поторопись! – Именно в это мгновение укрывшийся среди скал Скофилд увидел то, что надеялся увидеть. Предводитель высадившегося отряда достал из кармана куртки маленькую рацию и заговорил в нее: – На берегу никого нет, свет сквозь заросли не пробивается. Приступаем к осмотру острова; будем поддерживать радиосвязь.

Он снял через голову шнурок и, зажав фонарик в левой руке, поводил лучом из стороны в сторону. Скофилд пригнулся за скалы, и луч света скользнул у него над головой. Снова наступила темнота, нарушаемая лишь редкими проблесками лунного света. Беовульф Агата с тревогой выглянул из-за неровной линии камней.

Предводитель что-то увидел, и Скофилд сразу же понял, что именно: ряды маленьких фотоэлементов, источник электроэнергии, которой питался остров номер 26 Внешней гряды. Предводитель медленно двинулся вперед.

В это время на правой оконечности бухточки его неопрятный подчиненный по имени Джек осторожно продвигался по песчаному берегу, беспорядочно водя по сторонам лучом фонарика. Когда он оказался в двух шагах от Антонии, та вышла из-за кустов и, приставив короткий ствол «узи» ему к спине, прошептала:

– Если издашь хоть звук, отправишься на корм рыбам – кажется, так говорится. Брось оружие!

На левом фланге Прайс, затаившийся за валуном, ждал, когда к нему приблизится австралиец с фонарем. Как только Гарри остановился совсем рядом, буквально касаясь плечом валуна, Камерон обошел камень с противоположной стороны и оказался в трех шагах за спиной незваного гостя.

– Если ты хоть пикнешь, приятель, то попадешь прямиком в кенгуриный ад, – тихим, повелительным тоном произнес он.

– В чем де…

– Один раз я сказал! – свирепо оборвал его Прайс. – И повторять не буду. А ты превратишься в окровавленный труп.

– За меня не беспокойся, приятель. Для такого дерьма я не нанимался.

– А для какого нанимался… приятель?

– Да я вообще… только ради денег… эти ублюдки платили за неделю столько, сколько я не зарабатывал и за два месяца!

– Каким ветром тебя занесло так далеко от дома?

– Сам я родом из Перта, работал в Индийском океане. Я берусь за любую работу, и моралью себя особо не обременяю, – понимаешь, что я имею в виду. Впрочем, все мы и так отправимся в преисподнюю.

– Тебе известно, на кого ты работаешь?

– Понятия не имею. Я не спрашивал, да и мне это по барабану. Наверное, контрабанда; скорее всего, наркотики. Мы встречали танкеры, которые направлялись в Дурбан и Порт-Элизабет.

– А ты красивый.

– Мои дети того же мнения. Как говорите вы, янки, рожей я вышел.

– Держи голову ровно, австралиец, так будет совсем не больно.

– Что…

Осторожно положив пистолет-пулемет на землю, Камерон бесшумно приблизился к Гарри сзади, поднял обе руки вверх и резким, умелым движением опустил их на шею австралийского искателя приключений. Сонная артерия оказалась на мгновение пережата, но не порвана; Гарри пробудет без чувств как минимум два часа.

Вдруг из темноты, которой была окутана середина бухточки, донесся голос, говоривший по-английски с сильным акцентом:

– Джек, Гарри, нашел! Тут их столько, что не сосчитать. Несколько десятков тарелочек, подсоединенных к главному кабелю! Он здесь! Это его электричество!

– А я нашел тебя, – произнес Скофилд, поднимаясь над погруженными в мрак скалами, сжимая в руке пистолет-пулемет с глушителем. – Предлагаю бросить твой «АК-47», а то я рассержусь и всажу тебе пулю в голову. Такое оружие мне не нравится: из него можно кого-нибудь убить.

– О господи, это вы!

– Что ты сказал?

– Ваше кодовое имя – Беовульф Агата.

– И ты это определил в такой темноте?

– Я слышал записанный на пленку ваш голос.

– Почему вам так хотелось меня найти? Хотя нельзя сказать, что сделать это было трудно.

– До недавнего времени необходимости в этом не возникало. Беовульф Агата был забытой реликвией, человеком, который исчез.

– И вот теперь я вернулся?

– Причины этого прекрасно известны вам самому. Старуха из Челябинска, Рене Мушистин на яхте.

– Ты прав, мне приходилось слышать об этих людях.

– А почему еще к вам был направлен новый Беовульф Агата, гордость Управления Камерон Прайс?

– Не имею ни малейшего понятия. Просвети меня.

– Он лучший специалист в своем деле, а вы помните имена, которые остались в прошлом.

– Если я и помнил что-то, то уже давно все забыл. Окружающий мир меня больше не интересует. Да, кстати, а как вы узнали про Прайса? Этой операции присвоены «четыре нуля», наивысший код секретности.

– Наши методы, тоже секретные, являются очень эффективными. Более эффективными, чем методы Управления.

– Под «мы» подразумевается Матарезе, разумеется.

– Полагаю, это раскрыл вам специальный агент Прайс.

– По правде сказать, в этом не было необходимости – если тебя это интересует.

– Вот как?

– Из чего следует, что мы получаем информацию от одного и того же источника. А вот это уже очень интересно, ты не находишь?

– Однако это несущественно, мистер Скофилд. Те имена, что вы забыли, компании, которые они представляли, – несомненно, вы понимаете, что в настоящее время все это больше ничего не значит. Большинства этих людей уже нет в живых, компании поглотились другими корпорациями.

– Ой, подумать только, я кое-что вспомнил. Все это было так давно, однако в памяти что-то сохранилось. Давайте-ка посмотрим, что у меня получится… Жил в советском городе Ленинграде некий человек по фамилии Ворошин, который стал крестным отцом компании «Верахтен», дочерней фирмы «Эссен», не так ли? Обе компании принадлежат государству, однако в действительности ими заправляет кто-то другой – что-то другое. Из американского города Бостон, штат Массачусетс, я не ошибаюсь?

– Достаточно, мистер Скофилд.

– Ну не будь же таким занудой. Память моя пробудилась – я не тревожил ее уже много лет. Была еще английская компания «Уэйверли индастриз»; руководство ею также осуществлялось из Бостона. Ну а компания «Скоцци-Паравачини»? Или она называлась «Паравачини-Скоцци»? Руководство ее размещалось в Милане, так? Но приказы тоже приходили из Бостона…

– Я понял все, что вы хотели сказать…

– Боже милосердный, как тут не вспомнить о безвременной, трагической кончине таких блестящих руководителей, как неповторимый Гильомо Скоцци, очаровательная Одиль Верахтен и упрямый Дэвид Уэйверли… Мне почему-то всегда казалось, что они чем-то провинились перед – осмелюсь произнести его имя вслух – Пастушонком.

– Это все пепел, Скофилд. Повторяю, пустые слова. Ну а то имя, что вы вспомнили, это всего лишь псевдоним человека, давно умершего и всеми забытого.

– Псевдоним? То есть прозвище, правильно понял?

– Ваша образованность делает вам честь.

– Пастушонок… В вашем тайном мире, в мире постоянного мрака, он остается легендой, которая насчитывает десятилетия. Легендой, о которой писали те, кого этот человек в конечном счете уничтожил. Если эти записи найти и слить воедино, они изменят историю международных финансов, не так ли?.. Или, возможно, станут планом действий на будущее.

– Повторяю в последний раз! – задыхаясь от ярости, бросил предводитель высадившегося отряда. – Это бредовые россказни!

– В таком случае, почему вы здесь? – спросил Скофилд. – Почему вам вдруг так понадобилось разыскать меня?

– Мы выполняем приказ.

– О, как мне нравится это выражение! Определенно, прикрываясь им, можно вершить самые черные дела, не так ли? Не так ли?

– Ваши утверждения слишком часто заканчиваются вопросом.

– Только так можно чего-нибудь узнать, ты не согласен?

– Мистер Скофилд, позвольте мне быть откровенным…

– Следует ли понимать тебя так, что ты до сих пор врал мне?

– Пожалуйста, перестаньте!

– Извини. Продолжай.

– Сэр, с тех пор, как вы оставили службу в Управлении, прошло много лет. Сейчас мы живем в другую эпоху…

– Ты хочешь сказать, я – ископаемое чудовище, потерявшее всякую связь с миром? – снова прервал его Скофилд.

– Только в смысле современных технологий, – с заметным раздражением ответил выходец из Восточной Европы. – Базы данных постоянно совершенствуются, новые устройства в автоматическом режиме просматривают тысячи документов за час, преобразуют их в электронный вид и сохраняют в памяти, глубина исследований стала невероятной.

– Из чего следует, что если я случайно упомяну кое-какие из этих имен заинтересованной стороне, это, возможно, позволит получить выход на новые имена – фамилии, названия компаний, ты это хочешь сказать? Поверь мне на слово, тогда придется заново переписать всю историю бостонских корпораций.

– Я хочу сказать, мистер Скофилд, – стиснув зубы, произнес незваный гость таким тоном, словно пытался втолковать прописную истину человеку, впавшему в старческий маразм, – что мы готовы заплатить вам несколько миллионов долларов за то, чтобы вы исчезли снова. Латинская Америка, острова южной части Тихого океана – где пожелаете. Особняк, ранчо – лучшее из того, что приглянется вам и вашей жене.

– Знаешь, на самом деле мы ведь так и не зарегистрировали наши отношения официально, просто пришли к определенному соглашению, которое удовлетворяет обоих…

– Если честно, на это мне наплевать. Я просто предлагаю вам великолепную альтернативу тому, что у вас есть.

– В таком случае, почему вы просто не расстреляли островок ко всем чертям из своей пушки? Вы могли бы запросто выкурить нас на открытое место, после чего прикончить – и проблема разрешилась бы сама собой.

– Напоминаю, сюда привели следы специального агента Прайса. Силовое решение проблемы могло привести к ненужным осложнениям. Да, кстати, а где он?

– Миссис Скофилд показывает ему наш остров; он восхитителен в лунном свете, даже несмотря на облака… Итак, вы отвергли не решение, а только его возможные последствия.

– Точно так же в былые годы поступили бы вы сами. Беовульф Агата снискал себе славу самого прагматичного из агентов внедрения. Он убивал только тогда, когда считал, что без этого не обойтись.

– Это не совсем так. Он убивал только тогда, когда это было необходимо. Предположения, догадки не имеют к этому никакого отношения.

– Довольно! Итак, каков ваш ответ? Прожить остаток дней в великолепной роскоши или же прозябать в жалкой халупе на этом крошечном островке? И умереть на нем.

– Боже милосердный, какое заманчивое предложение! – воскликнул Скофилд. Опустив дуло пистолета-пулемета на скалы, он прикрыл левой рукой глаза, изображая задумчивость, однако при этом продолжал следить за незваным пришельцем. – Моя жена была бы в восторге – хоть она с точки зрения закона мне на самом деле и не жена, но меня бы не переставало грызть сомнение… – Сквозь раздвинутые пальцы Беовульф Агата пристально следил за едва уловимыми движениями своего противника. Тот медленно опустил правую руку к распахнутой куртке… И вдруг сунул ее за пазуху и выхватил из-за пояса пистолет. Однако прежде чем предводитель успел выстрелить, Скофилд вскинул свой «МАС-10» и сделал одиночный выстрел. С окровавленной грудью Матарезе рухнул на песок.

– Что это было? – ожила рация убитого. – Я слышал какой-то шум. Что это было?

Подбежав к трупу, Скофилд быстро оттащил его в заросли и, достав из кармана куртки маленькую рацию, выключил ее. Затем, оставаясь в тени, негромко окликнул:

– Судя по тишине с вашей стороны, мои затаившиеся голубки́, я заключаю, что вы выполнили свое задание. Будьте добры, с величайшими мерами предосторожности возвращайтесь к Деду Морозу.

– Мой человек спит, – сказал Прайс, выходя из пальмовых зарослей. – Он проспит еще пару часов.

– А вот и второй, стоит на четвереньках, – добавила Антония, выползая из зарослей вместе со своим пленником. – А где третий?

– Он вел себя в высшей степени невежливо: попытался меня убить. Теперь раскаивается.

– Что будем делать дальше, муженек?

– А дальше все проще простого, старушка, – ответил Скофилд, всматриваясь в бинокль ночного видения. – Воздействуем на мочевой пузырь капитана этого так называемого траулера… Кам, в твоей чудо-сумке найдется веревка?

– Боюсь, нет.

– Непростительная забывчивость. В таком случае, снимай футболку, рви ее на полосы и связывай пленника Тони по рукам и ногам. То, что останется, запихнешь ублюдку в рот, и если ты ничего не имеешь против, физическая анестезия тоже придется кстати.

– С удовольствием. – Прайс принялся за работу, и меньше чем за полторы минуты задание было выполнено.

– А что делать мне, Брэй?

– Подожди минутку, моя прелесть, – ответил Скофилд, не отрываясь от бинокля. – Так, вот наш капитан и не выдержал. Он спустился в трюм, скорее всего к радиостанции. За берегом он не смотрит, а кроме него, судя по всему, на борту больше никого нет.

– Ну и что?

– А то, что беги к дому и возьми сигнальные ракеты, четырех-пяти штук будет достаточно. Затем отбеги по восточной тропинке, скажем, футов двести-триста и запусти одну в воздух.

– Помилуй бог, это еще зачем? Капитан же поймет, что мы здесь.

– Дражайшая моя, он и так это уже знает. А нам сейчас необходимо сбить его с толку.

– Каким образом?

– А таким, что затем ты вернешься обратно к дому и побежишь по западной тропе, мимо лагуны, и оттуда запустишь вторую ракету. Запали первый шнур, скажем, через восемь минут, а второй – через одиннадцать, плюс-минус. Неужели ты не помнишь?

– Кажется, я начинаю понимать, что ты задумал… Если быть точным, Италия, Ливорно.

– Тогда это сработало, правда?

– Да, сработало, дорогой. Уже бегу. – Антония скрылась в зарослях.

– Поскольку в Ливорно я не был – точнее, мне приходилось там бывать, но не вместе с вами, – сказал Камерон, – вы не желаете просветить меня относительно того, что там произошло? И, раз уж об этом зашла речь, что буду должен делать я?

– Ты плавать умеешь?

– Да. Имею профессиональный сертификат погружения на глубину до трехсот футов, обладаю навыками обращения с самыми разными типами аквалангов.

– В высшей степени похвально, однако у нас здесь нет кислородных баллонов, и у тебя нет времени облачаться в свой наряд человека-паука. Я имел в виду, умеешь ли ты просто плавать?

– Разумеется.

– Сколько сможешь проплыть под водой за один вдох? Без ласт?

– Ну, минимум футов пятьдесят-семьдесят.

– Надеюсь, этого будет достаточно. Плыви к траулеру, поднырни под него, вынырни с противоположной стороны, заберись на борт и возьми этого сукиного сына капитана, которого мы постараемся сбить с толку. Нож-то у тебя есть?

– Спрашиваете!

– Тогда трогайся, пока капитан сидит в трюме.

Раскрыв сумку, Прайс достал охотничий нож в ножнах на ремне, опоясался и побежал к волнам, накатывающимся на песчаный берег. Прыгнув в воду, он уверенным брассом поплыл к траулеру, до которого было футов двести, не отрывая взгляда от палубы. Как только капитан поднялся из трюма, Камерон ушел под воду. Двадцать, тридцать, сорок футов, затем на мгновение на поверхность, чтобы сделать быстрый вдох, и снова под воду, и так до тех пор, пока он не доплыл до корпуса траулера. Набрав воздух, Прайс поднырнул под килем и вынырнул у правого борта.

Подняв руку над водой, он взглянул на часы в водонепроницаемом корпусе. Светящийся циферблат сообщил, что ему потребовалось почти шесть минут на то, чтобы доплыть до траулера; меньше чем через две минуты в воздух взлетит первая сигнальная ракета. Прайс медленно пробрался вдоль борта к носу. Когда первая ракета озарит небо на востоке, капитан, несомненно, бросится на корму, обращенную к востоку. Камерон сознавал, что единственным его оружием является нож, и лезвие не идет ни в какое сравнение с пулями капитана.

Вот она! Ночное небо слева от траулера взорвалось ослепительной вспышкой. Дрожащий огонек поднялся вверх, затем на мгновение завис в высшей точке, снова ярко вспыхнув, и, покачиваясь из стороны в сторону, начал медленно спускаться на тропические джунгли.

– Михаил, Михаил! – послышался крик капитана, который, судя по всему, попытался связаться с предводителем высадившегося на остров отряда по рации. Затем раздался топот ботинок по палубе. – Что это было?.. Михаил, ответь! Где ты?

Вынырнув из воды, Прайс протянул руку и нащупал продольное ребро, проходящее вдоль борта траулера, – не более чем выступ, но и этого было достаточно. Стиснув пальцами дерево, Камерон подтянулся и, подняв руку, ухватился за фальшборт. Перебравшись через ограждение, он рухнул на палубу. Распростертый на спине, Прайс учащенно дышал; его грудь высоко вздымалась. Через считаные мгновения воздух вернулся в легкие, бешеная частота сердцебиений уменьшилась. Все это время шведский террорист, капитан судна продолжал кричать в рацию, не получая ответа:

– Михаил, если ты меня слышишь, предупреждаю, я открою огонь! Это будет сигналом немедленно возвращаться назад! С вами или без вас, я ухожу отсюда!

«Ничего себе, – подумал Камерон. – Командир готов бросить своих подчиненных на произвол судьбы, только чтобы спасти собственную шкуру». И тотчас же Прайс напомнил себе, что ничего удивительного в этом нет. Скофилд недвусмысленно говорил о том же.

Раздался второй хлопок! Далеко справа озарилось огнем небо: свет был более ярким, более ослепительным, – или же просто завеса облаков внезапно скрыла соперничающее лунное сияние? Камерон вскочил на ноги, и тотчас же оглушительно загрохотала пушка, проделав брешь в густых зеленых зарослях, скрывавших остров номер 26 Внешней гряды. Прайс осторожно прокрался вдоль стены рубки; из-за облаков снова выглянула луна. Капитан, на грани истерики, побежал на корму траулера и поднес к глазам бинокль ночного видения.

«Премного благодарен, – мысленно произнес Прайс, бесшумно подкрадываясь сзади. – Гораздо проще, когда все просто». Стиснув левую руку в кулак, он с силой ударил шведа по пояснице, а правой схватил кобуру, вырывая из нее большой пистолет калибра 3,57. Взвыв от боли, капитан повалился на палубу.

– Ну же, мистер Викинг, перестаньте притворяться. Подумаешь, синяк на пояснице. Если верить вашему новобранцу-австралийцу Гарри, вы устроились неплохо. Сам он убежден, что его, лондонца Джека и этого пижона Михаила собираются принести в жертву кровожадным дикарям-людоедам… Поднимайся, скотина! Ты только что потопил катер береговой охраны, погубил совсем молодых ребят! Если бы не надежда на то, что ты можешь оказаться полезен, я бы с радостью всадил тебе пулю в глотку. Встать, мразь!

– Кто ты такой? – задыхаясь, выдавил капитан, осторожно поднимаясь на ноги. – И как ты попал на борт судна?

– Можешь на досуге поломать над этим голову. Быть может, я ангел возмездия, сошедший на землю для того, чтобы заставить тебя заплатить за жизни этих парней. Но одно скажу точно: можешь готовиться к возвращению в Стокгольм.

– Нет!

– О да. У меня там слишком много друзей, чтобы рассматривать другие варианты… Будь добр, отдай свою рацию.

– Ни за что!

Капитан бросился вперед, выставив перед собой огромные лапищи. Отскочив в сторону, Камерон успел правой ногой заехать ему в пах. И снова шведский террорист рухнул на палубу, теперь зажимая рукой мужское достоинство.

– Вам, ребята, очень нравится причинять боль другим, но вот сами ее терпеть вы не приучены. Впрочем, сто́ит ли этому удивляться? – Присев рядом с распростертым на палубе капитаном на корточки, Прайс достал из кармана его куртки рацию. Выпрямившись, он в лунном свете изучил панель управления, отыскал кнопку передачи и, нажав ее, произнес в микрофон: – Скофилд, вы меня слышите, или же мне придется кричать?

– О, прекрасно слышу, моя божья коровка, и только что мне посчастливилось прослушать очень теплую беседу. Твой мешок дерьма оставил свою рацию включенной на передаче. Судя по всему, он очень нервничал или был сбит с толку.

– Я все понял, сэр. Предлагаю вам обоим подняться на борт, и мы посмотрим, что к чему.

– Можешь ли ты поверить, что я сам только что подумал о том же самом?

– Я нахожу это вполне логичным.

Загрузив в лодку двух оставшихся в живых пленников, надежно связанных по рукам и ногам, Скофилд и Антония подплыли к траулеру.

– А как вы поступили с тем элегантным пижоном по имени Михаил? – крикнул им Прайс.

– Он бесследно исчез, мой юный друг, – ответил Беовульф Агата. – Вот почему мы немного задержались.

– Что вы хотите сказать? Если на судне есть радиостанция, наши координаты известны. Так что труп рано или поздно обнаружат!

– Лично я нахожу это крайне маловероятным, – усмехнулся Скофилд. – Мы насыпали ему в карманы камней и бросили его в воду в Акульей бухте, где держим свою лодку. Как я уже говорил, именно поэтому мы немного задержались.

– Что?

– В этой бухте не купается никто, у кого в голове есть хоть капля мозгов. Поверь мне, от Михаила осталось одно воспоминание – благослови, господи, этих прожорливых рыбок.

Каюта в трюме представляла собой святилище электронной аппаратуры. Вдоль правого и левого бортов сплошной стеной тянулись компьютеры.

– Пусть меня повесят, если я смогу разобраться хотя бы в одном из этих ящиков, – пробормотал Скофилд.

– И для меня все это остается тайной за семью печатями, – присоединилась к мужу Антония. – Определенно, для того чтобы заставить все это работать, нужно быть академиком.

– Не совсем, – возразил Прайс, присаживаясь за одним из мониторов. – Это ключевые ступени, которые шаг за шагом приведут нас к достижению цели.

– Если тебе не трудно, просвети нас, отставших от жизни, что тут к чему, – попросил Скофилд.

– На это потребуется уйма времени, а вы умрете со скуки, – ответил оперативник ЦРУ. – Вот это устройство до сих пор находится в активном режиме, из чего следует, что им пользовались совсем недавно и собирались в самом ближайшем времени воспользоваться снова.

– Для нас это хорошо?

– Не просто хорошо, а замечательно, бесподобно. Можно запросить повтор и узнать, какое сообщение было отправлено. – Прайс ввел последовательность цифр и букв, и тотчас же на черном экране появилась ярко-зеленая надпись: «Введите пароль».

– Проклятие! – вполголоса выругался Камерон. Поднявшись с кресла, он быстро направился к трапу, ведущему наверх. – Я сейчас вернусь, – добавил Прайс. – Я захвачу с собой капитана, и он откроет для нас эту машину, в противном случае ему придется присоединиться к бедняге Михаилу в акульем раю.

Взбежав по короткому трапу, Прайс в прерывистом лунном свете осмотрел палубу. Увиденное его парализовало – это было совершенно невозможно. Капитана так называемого траулера на палубе не было: Прайс оставил шведа привязанным к кнехту, но теперь его там не было! Зато оба его приятеля плавали в луже крови; уроженец лондонских низов не подавал признаков жизни, а австралиец едва дышал: у него был раскроен череп, взгляд блуждал.

– Что тут произошло? – проревел Прайс, хватая австралийца за плечи пропитанной кровью рубашки.

– Этот долбаный ублюдок, мать его!.. – едва слышно прошептал смертельно раненный. – Вот кто он такой. Он долго извивался и выпутался из веревок, а потом сказал, что освободит нас. А сам вместо этого взял рукоятку лебедки и трахнул нас обоих по башке, сначала одного, потом второго, причем так быстро, что мы не успели опомниться… Надеюсь, мы с ним встретимся в преисподней! – на последнем издыхании произнес австралиец. Это были его последние слова; он умер.

Камерон заглянул за борт: спасательный надувной плот с мотором исчез. Его новый рулевой сейчас мог направляться на любой из пяти или шести островков, расположенных поблизости. Единственная ниточка оборвалась. Прайс бегом вернулся в трюм.

– Ублюдку каким-то образом удалось освободиться, он убил двоих своих подручных и бежал на спасательном плоту! – воскликнул он. – Без него компьютер мне не вскрыть.

– Молодой человек, но обычный телефон здесь же есть, – напомнил Скофилд. – Согласен, это прошлый век, но я позвонил к нам домой и попал на автоответчик.

– В наш век высоких технологий ты просто гений простоты, – с облегчением произнес Прайс, подбегая к телефонному аппарату, стоявшему рядом с компьютером. Быстро нажав нужные клавиши, он через спутник связи вышел на Лэнгли, штат Вирджиния, на оперативный отдел, святая святых Центрального разведывательного управления.

– Да? – ответил ему ровный, бесстрастный голос.

– Это Распределительный Вал, Карибское море. Мне необходимо срочно переговорить с заместителем директора Фрэнком Шилдсом.

– Заместитель директора Шилдс час назад покинул управление, сэр.

– В таком случае, переключите меня на его домашний номер.

– Для этого мне понадобится дополнительная информация…

– Попробуйте упомянуть кодовое имя Беовульф Агата! – резко оборвал его Прайс.

– Прошу прощения, какое, сэр?

– А мне казалось, это имя принадлежит мне, – послышался голос Скофилда.

– Вы ничего не имеете против, если я им воспользуюсь?

– Абсолютно ничего.

– Беовульф Агата, – нетерпеливо повторил в трубку Прайс. Двадцать секунд спустя из телефона послышался голос Фрэнка Шилдса.

– Брэндон, давненько я не имел счастья слышать тебя – лет двадцать, не меньше, так?

– Это не Скофилд. «Распределительный Вал» и «Карибское море» никуда меня не привели, так что мне пришлось позаимствовать чужое имя. Его владелец ничего не имеет против.

– Ты его нашел?

– И больше того, Фрэнк, однако сейчас не время вдаваться в подробности. Мне срочно нужна информация. Надеюсь, ваш «Большой глаз» работает исправно?

– «Большой глаз» и его братья и сестры не прекращают работу; они жужжат круглосуточно, но по большей части это мусор. Что ты хочешь получить?

– В течение последнего часа из этой точки был сеанс связи, или по телефону, или через компьютер, через спутник. С кем – одному богу известно. Вы можете покопаться во всем том, что было перехвачено?

– Разумеется. Как тебя устроит объем в десять-двадцать тысяч страниц?

– Очень смешно. Я изучил карту. Сообщения, одно или несколько, были переданы из точки приблизительно со следующими координатами: шестьдесят пять градусов пятнадцать минут западной долготы, восемнадцать градусов двадцать минут северной широты, временной интервал с полуночи до двух часов ночи.

– Должен признать, это существенно сужает круг поисков. Необходимо запросить информацию с нашей станции наблюдения в Майягуэсе, в Пуэрто-Рико. Что будем искать?

– Полагаю, начнем с «Беовульф Агата». Скофилду сообщили открытым текстом, что за ним снова охотятся.

– Матарезе?

– Совершенно точно, если верить одному разодетому подонку, который, к счастью, больше не портит своим присутствием нашу планету.

– Вижу, вы не сидели сложа руки.

– Как и наши противники. Они шли за мной по пятам…

– Но это же невозможно! Меры секретности были строжайшие!

– Несомненно, кто-то из наших продался.

– О господи!

– Времени на то, чтобы звать на помощь всевышнего, у нас нет. Давайте займемся делом.

– Откуда ты звонишь?

– Мы находимся на борту траулера; это обычная телефонная линия. Но здесь есть компьютер.

– Установи защищенную связь. Если наши ребята в Майягуэсе что-нибудь найдут, я попрошу их связаться с тобой напрямую. Они на тебя выйдут, даже если у них ничего не будет. Кроме того, я подкину им еще кое-какие зацепки.

– Фрэнк, найдите хоть что-нибудь, – сказал Прайс. Включив компьютер, он запустил нужную программу, ввел пароль и передал Шилдсу всю необходимую информацию. – Эти ублюдки потопили катер береговой охраны вместе со всей командой, пятью молодыми ребятами. – Учащенно дыша, Камерон положил трубку и откинулся на спинку кресла.

– Что будем делать теперь? – спросила Антония.

– Ждать, старушка, – ответил Скофилд. – Если понадобится, до самого рассвета. Ребятам из Майягуэса придется перелопатить огромный объем информации, добытой в стратосфере, и то нельзя с уверенностью сказать, что им удастся что-нибудь обнаружить.

– Точные координаты и временной промежуток всего в два часа должны существенно облегчить задачу, – напомнил Прайс. – Даже Шилдс вынужден был это признать.

– Пусть теперь у Фрэнка высокая должность, – проворчал Скофилд, – но он в душе своей остается аналитиком. Он сидит в уютном кабинете в Вашингтоне; на месте работаешь ты. В подобных ситуациях его можно сравнить с заботливым доктором, который потчует больного обилием всевозможных лекарств. И главная его задача – делать так, чтобы хорошо чувствовало себя главное действующее лицо на сцене.

– Какой же вы циник!

– Я прожил достаточно долгую жизнь и пережил многих. Иначе быть не может.

– В таком случае будем ждать.

Потекли одна за другой долгие минуты. Все сидели, не отрывая взгляда от компьютера. Прошел почти целый час, прежде чем на экране появились яркие буквы.

<MI>Передача в защищенном режиме. Перехват и дешифровка полностью исключаются. Основываясь на ключевых словах «Беовульф Агата» и дополнительных данных, полученных из Вашингтона, мы проверили весь объем информации и установили следующее. Указанным требованиям могут удовлетворять два сеанса связи, осуществленные из точки с данными координатами. Оба разговора велись по-французски. Приводим дословный перевод. Первый: «Дорогой ястреб прибывает в Буэнос-Айрес». Второй: «Морские наблюдатели оказали содействие в нейтральной зоне. Острова к юго-западу от британской Тортолы». Конец передачи. Адресаты сообщений устанавливаются. Круг поисков сужен до европейско-средиземноморских станций наблюдения.<W0>

– Ого! – воскликнул Брэндон Скофилд, отошедший от дел оперативник ЦРУ. – Ну когда же эти ребята чему-нибудь научатся?

– Что ты имеешь в виду? – спросила его жена.

– Искусство кодировки сообщений они постигали по упаковкам кукурузных хлопьев, – продолжал Беовульф Агата.

– Должен согласиться, смысл обоих сообщений совершенно очевиден, – подхватил Камерон.

– И какой же он? – сказала Антония.

– «Дорогой ястреб прибывает в Буэнос-Айрес», – ответил Скофилд. – В переводе дорогой ястреб, то есть охотник, это наш новый друг Прайс[22]. Ну а Буэнос-Айрес, Б. А., это, несомненно, Беовульф Агата, то есть ваш покорный слуга.

– О, теперь понимаю, – сказала высокая, красивая и сильная женщина, вчитываясь в надпись зелеными буквами на экране компьютера. – Ну а остальное?

– На это отвечу я, – в гневе сказал Камерон. – «Морские наблюдатели оказали содействие…» и нейтрализованы. Ублюдки потопили катер береговой охраны, будь они прокляты!

– Во втором сообщении говорилось «Острова к юго-западу от британской Тортолы», – быстро вмешался Скофилд. – Не какой-то конкретный остров, а кроме Внешней гряды к югу и юго-западу от нас их еще не меньше двадцати. Давайте вернемся на наш Двадцать шестой и воспользуемся моим оборудованием – а заодно и выпьем чего-нибудь, что сейчас является крайне необходимым.

– Но у вас же нет компьютера, – возразил Прайс.

– А он мне и не нужен, парниша. Зато у меня есть телефон и выход на спутник связи. Пришлось выложить огромные деньжищи, но зато если у тебя друг хоть в Гонконге, можно до него дозвониться за считаные минуты.

Внезапно вдалеке ночное небо разорвали отголоски грома, однако погода была тут ни при чем. Это было нечто другое.

– Черт побери, что это такое? – встрепенулся Камерон.

– Всем на палубу, живо! – заорал Скофилд. Схватив жену за руку, он потащил ее к трапу наверх, попутно хлопнув Прайса по плечу. – Убирайся отсюда!

– В чем дело… почему?

– Потому что, идиот, это скорее всего девятый вал! – крикнул вышедший в отставку агент. – Нас ищут! Как только судно заметят, нам крышка! Шевелитесь же, оба! Прыгайте за борт!

Все трое сиганули за борт и как одержимые поплыли прочь от траулера. Появившийся из темноты реактивный самолет, спикировав, сбросил на судно две бомбы. Прогремели взрывы, высоко вверх взметнулось пламя – к ночному небу, откуда прилетел убийца. Расколовшись пополам, траулер мгновенно скрылся под волнами.

– Тони, Тони, где ты? – закричал Скофилд, выныривая на бурлящую поверхность.

– Здесь, дорогой! – ответила Антония, появляясь над волнами чуть дальше.

– Прайс?.. Прайс, ты где, ты жив?

– А то как же, черт побери! – послышался голос Камерона. – И собираюсь и дальше оставаться живым.

– Плывем к нашему острову, – распорядился Камерон. – Нам нужно поговорить.

– О чем нам говорить? – спросил Прайс, вытираясь полотенцем на крыльце погруженной в темноту хижины.

– Эти ублюдки разрушили нашу жизнь, молодой человек, которую мы успели полюбить. Они отняли у нас счастье, свободу.

– Тут я ничем не могу вам помочь, – ответил Камерон. Оба, полностью обнаженные, продолжали вытираться. – Как я уже говорил, я сделал все возможное, чтобы скрыть ваше местонахождение.

– Однако всего возможного оказалось недостаточно, не так ли?

– Не сваливай на меня чужие грехи. Ты сам признался, что разыскать вас было совсем нетрудно, – после всего пережитого Камерон чувтвовал себя вправе перейти на «ты» со Скофилдом. Отныне их связывало нечто большее, чем общие интересы.

– Тебе – да, но не им. Если бы не одно обстоятельство, которое я не учел, хотя должен был бы. После всех этих лет в Управлении по-прежнему остается стукач. Причем этот сукин сын занимает очень высокое положение. Вам об этом известно?

– Нет, мы ни о чем даже не подозревали. Ты же слышал, как я сказал Шилдсу, что кто-то из наших продался. Он был в бешенстве.

– Я верю тебе и верю Косоглазому. Вот почему вы должны разнести по всему миру, что Беовульф Агата вернулся. Пусть все знают, что Беовульф Агата и Василий Талейников по кличке Змей вернулись, и мы не успокоимся до тех пор, пока от Матарезе не останутся одни воспоминания.

– Ну а я, Скофилд?

– А ты станешь нашим оружием… нашим клинком.

– Нашим?.. Талейников убит. Его нет в живых!

– Но только не для меня, Камерон Прайс. В моих мыслях он вечно живой.

Глава 6

Они сидели на темной веранде, завешенной шторами. Единственным источником света была керосиновая лампа. Дрожащий на убранном до предела фитиле огонек едва освещал кнопки на радиотелефоне Скофилда. Беовульф Агата набрал последовательность цифр, установившую прямую линию связи с отделом оперативной работы Лэнгли.

– Снимай трубку параллельного аппарата, – распорядился он, и Прайс отправился на ощупь вокруг стола, шаря в поисках телефона.

– Да? – снова послышался в трубке бесстрастный механический голос.

– Это опять Беовульф Агата, – сказал Скофилд. – Перекиньте-ка меня на Шилдса.

– Одну минуту, сэр. – Линия, казалось, отключилась, но тотчас же бестелесный голос вернулся. – Боюсь, вы не Беовульф Агата. Спектральная характеристика ваших голосов не совпадает.

– Спектральная характеристика голосов?.. Ради всего святого, Кам, возьми трубку и скажи этому преторианскому хранителю ключей, что это я Беовульф Агата, а ты – нет!

– Я только что нашел аппарат; он был на полу, – сказал Прайс, снимая трубку. – Эй, ночной страж, послушайте хорошенько, спектральная характеристика голоса не имеет никакого значения. Главное – это кодовое имя, которым могут обладать несколько различных людей. А теперь – <I>шевелитесь!<W0>

– Камерон? – послышался настороженный голос Фрэнка Шилдса.

– Привет, Косоглазый, – сказал Скофилд.

– Брэндон, это ты!

– Как это ты догадался?

– Ну, тут ничего сложного не было – взять хотя бы то оскорбительное прозвище, которым неизменно называешь меня ты. Как поживаешь, Брэй?

– Поживал я в тысячу раз лучше до тех пор, пока в мою жизнь не вернулись вы, проклятые химеры из преисподней!

– У нас не было выбора, старина. Не сомневаюсь, Прайс тебе все объяснил. Кстати, что ты о нем думаешь?

– Знаешь, я не могу подробно рассказать, какой он осел, потому что он сейчас все слышит по параллельному телефону.

– Да, я все слышу по параллельному телефону, – устало согласился Камерон. – Фрэнк, разрешите быстро ввести вас в курс дела. – Прайс вкратце рассказал о тех событиях, которые предшествовали появлению у острова незнакомого судна, высадке на берег отряда, захвате траулера, убийстве членов экипажа и бегстве капитана. – Судя по всему, ему удалось быстро добраться до своих друзей, которые находились где-то неподалеку, потому что через несколько минут из ниоткуда прилетел реактивный «Ф-какой-то-там» и разбомбил траулер в щепки. К счастью, и в этом полностью заслуга вашего бывшего коллеги, он вовремя услышал шум и первым догадался, что к чему. Если бы не Скофилд, сейчас я с вами не разговаривал бы. До сих пор не могу понять, как это ему удалось.

– Просто все дело в том, Камерон, что он знает Матарезе.

– Что верно, то верно, Косоглазый, – вмешался Скофилд. – Я должен поправить нашего юного друга: капитану-убийце не нужно было ни с кем связываться. Координаты лжетраулера засекли после первого же выхода на связь. Колеса пришли в движение, и первым отработанным материалом стал сам траулер вместе со своим экипажем. Матарезе никогда не оставляют после себя никаких следов – и даже намека на следы.

– Вот и ответ на твой вопрос, Прайс, – сказал Шилдс, находящийся в двух тысячах миль к северу от британских Виргинских островов.

– Черт побери, откуда прилетел этот самолет? – взорвался Камерон. – Это был реактивный истребитель-бомбардировщик, военный самолет, вооруженный бомбами, из чего следует, что он должен был прилететь с какой-то военной авиабазы! Господи, неужели Матарезе проникли в наши Военно-воздушные силы? Определенно, проникнуть в Управление им не составило никакого труда.

– Мы над этим работаем, – помолчав, тихо произнес Шилдс.

– Кам, весьма вероятно, ты ошибаешься, – вставил устроившийся в противоположном углу веранды Скофилд. – Взрывы нас ослепили; было очень темно, и мы думали только о том, как поскорее отплыть от траулера и спастись. Мы не можем с уверенностью сказать, что именно видели.

– Благодаря вашему рыцарскому благородству, – вмешалась Антония, – я оказалась от траулера дальше, чем вы. И я попыталась рассмотреть самолет, когда летчик сделал круг, изучая свою работу.

– В этот момент я нырнул, так как был уверен, что он откроет огонь из пулеметов на бреющем полете, – сказал Прайс.

– Как и я, – присоединился Скофилд.

– Боюсь, мне эта мысль не пришла…

– И что ты увидела, любовь моя?.. Фрэнк, ты ее слышишь?

– Прекрасно слышу, – ответил человек из Лэнгли.

– Определенно, это был реактивный самолет, но я с таким типом незнакома, и на нем не было никаких опознавательных знаков. Крылья у него были какие-то странные, короткие, и внизу под фюзеляжем имелись большие выступы.

– Это был «Харриэр», – с отвращением произнес Камерон Прайс. – Английский истребитель вертикального взлета и посадки. Способен подняться в воздух с крохотной бетонной площадки.

– И купить такой на «черном рынке» можно без особых проблем, – добавил Беовульф Агата. – Ставлю два против одного, у этих ублюдков их несколько десятков, размещенных во всех стратегически важных точках.

– Итак, вернемся к твоему предыдущему утверждению, – нетерпеливо прервал его Шилдс. – Говоря, что траулер засекли, ты на самом деле подразумевал, что «Харриэр» уже был на месте.

– Ни минуты не сомневаюсь в этом. Когда вы у себя на последнем этаже[23] решили направить ко мне Прайса?

– Дней шесть-семь назад, когда генеральное консульство на Сент-Томасе не смогло обнаружить ничего, кроме почтового ящика, в который, похоже, никто не заглядывал.

– Времени достаточно, для того чтобы перебросить на один из здешних островов громадину «Боинг-747», не говоря про крошечный «Харриэр». В конце концов, Косоглазый, говорю без лишней скромности: меня считают очень ценной наградой, ты с этим не согласен?

– Ты… ты… впрочем, не будем об этом. – Шилдс умолк; в трубке было слышно его громкое дыхание. – Я получил от наших европейско-средиземноморских станций новые данные о дальнейшей ретрансляции сообщения.

– Это еще что за чертовщина? – спросил Скофилд. – Что-нибудь новенькое?

– Вообще-то нет, Брэндон. Ты сам неоднократно прибегал к тому же самому – но только в твои времена это называлось по-другому. А сейчас на помощь телефонным линиям и радиоканалам пришли компьютеры и спутники связи. Помнишь, как ты звонил, скажем, из Праги в Лондон, но при этом набирал номер телефона в Париже?

– А то как же. Такими маленькими шутками мы доводили КГБ и «Штази» до белого каления. Помнится, как-то раз по нашей милости чуть не расстреляли балетную студию, которую приняли за конспиративную квартиру МИ-6. К счастью, у русских не хватило духа открыть огонь по пуантам и кружащимся пачкам! Но нам пришлось отказаться от этого обходного пути, потому что хореограф, которого мы принимали за тощего «ля-ля» – надеюсь, ты меня понимаешь, – едва не вышиб дух из самого крепкого из английских агентов.

– Очень хорошо, что у тебя такая прекрасная память. Так вот, сейчас речь идет о том же самом, но только поднятом на более совершенный технический уровень.

– А вот теперь я уже перестаю что-либо понимать… Подожди-ка, кажется, до меня дошло! Мы называли этот способ «последовательной переправкой звонков», а по-вашему это будет «ретрансляция сообщений».

– Потому что в данном случае пересылка данных происходит в обоих направлениях. Мы не только отправляем; теперь у нас есть возможность отслеживать получателей.

– Потрясающе, Косоглазый!

– Фрэнк, урок окончен, – вмешался Прайс. – Все остальное, что пожелает узнать ваш любопытный друг, я сообщу ему позже. Итак, что у вас?

– Какое-то безумие, Камерон. Первое сообщение было переправлено сначала в Париж, затем в Рим, оттуда в Каир, потом в Афины, далее в Стамбул и, наконец, в итальянскую провинцию Ломбардия, а точнее, на побережье озера Комо. Там произошло ветвление…

– Разделение на два направления! – нетерпеливо прервал Прайс. – Сообщение пошло в две разные стороны!

– Точнее, в три, но самый сильный сигнал отправился в Гронинген в Нидерландах, где ниточка обрывается. Наши специалисты полагают, что последний этап был осуществлен по частной линии связи. Получатель находился или в Утрехте, или в Амстердаме, или в Эйндховене.

– Речь идет о трех весьма больших городах, Фрэнк.

– Да, понимаю. С чего хочешь начать? Я предупрежу наших агентов на местах, чтобы они оказывали тебе всяческое содействие.

– Он ничего не начнет! – заорал в трубку Скофилд. – Он сделает то, что скажу ему я!

– Уймись, Брэй, – невозмутимым тоном произнес Фрэнк Шилдс. – Тебя я не допущу до оперативной работы даже под страхом смерти. В противном случае, помимо всего прочего, от меня уйдет жена, с которой я прожил сорок лет. Она тебя просто обожает, и ты это прекрасно знаешь.

– Передай Джани, что я ее тоже люблю. Она всегда была умнее и гораздо интереснее, чем ты. Но, сукин сын, если ты хочешь, чтобы я вернулся, произойдет это только на моих условиях.

– До оперативной работы я тебя не допущу!

– Это условие я принимаю. Глаз у меня по-прежнему дьявольски острый, но вот прыгать через заборы, как это бывало раньше, я уже не могу.

– В таком случае, чего же ты хочешь?

– Я хочу руководить операцией.

– Что?

– Я единственный человек, которому удалось проникнуть в логово Матарезе, я был там, когда они взорвались ко всем чертям. Однако до Армагеддона были лишь я и Талейников; нам двоим удалось раскопать, кто состоит в этой организации, как эти люди мыслят, какие ими движут фанатичные устремления – прикрытые сладкоголосыми рассуждениями, но конечная цель у них одна: весь мир должен маршировать под гулкий грохот их барабанов… Ты не можешь от меня отмахнуться, Фрэнк, я тебе не позволю! Я нужен тебе!

– Повторяю, до оперативной работы я тебя не допущу, – спокойным тоном повторил заместитель директора Центрального разведывательного управления.

– Да мне и самому этого не хотелось бы – я прекрасно понимаю ограничения своего возраста. Но я не дам тебе зеленый свет.

– Что такое «зеленый свет»?

– Проклятие, я только что объяснил это твоему сотруднику. Тебе же хорошо известно, Фрэнк, что мы выработали собственный жаргон.

– Боюсь, Брэй, я тебя не понимаю. Что ты имел в виду?

– Если этот мальчишка попадет в беду, я оставляю за собой право вмешаться.

– Это совершенно неприемлемо. Ты под «неприятностью» понимаешь одно, для остальных это может быть что-то совершенно другое.

– Скажем, его убьют?

– Ого? – Шилдс снова замялся. – Над этим я не задумывался.

– Но ведь такой оборот также надо принимать в расчет, не так ли?

– Да замолчите же вы оба! – заорал в трубку Камерон Прайс. – Фрэнк, я сам могу за себя постоять!

– Юноша, не пытайся стать героем, – произнес в параллельный аппарат Скофилд. – Да, героев награждают многочисленными медалями, которые, как правило, кладут вместе с ними в гроб.

– Ну хорошо, Брэндон, что ты намереваешься делать дальше? – спросил Шилдс.

– Вообще-то мы с Антонией собираемся когда-нибудь вернуться сюда, если только этот чудный островок не взорвут ко всем чертям, но пока что, полагаю, нам нужно на время перебраться в ваши владения.

– Как хочешь. По этой части наш бюджет допускает самое вольное толкование.

– Боже милосердный, сейчас ты говоришь совсем как Матарезе! Они только что предлагали мне пару миллионов и уютное местечко на Тихом океане.

– Так далеко мы зайти не сможем, но несколько заманчивых вариантов мы тебе дадим. Разумеется, речь идет об охраняемых домах.

– В таком случае, Косоглазый, за работу. Время не терпит.

– Проклятие! – прокричал в трубку Камерон Прайс, так громко, что двое его собеседников, получив звуковой удар в ухо, болезненно поморщились. – Пусть я не ваш давнишний приятель, Косоглазый, но эту операцию по-прежнему веду я! Это я отыскал сукиного сына Беовульфа Агату, и я не допущу, чтобы меня сбросили со счетов!

– Молодой человек, а никто и не собирается никуда тебя сбрасывать, – заверил его Брэндон Алан Скофилд. – Ты будешь делать все то, чем мне больше не следует заниматься, а сделать это, вне всякого сомнения, необходимо. Видишь ли, в этом уравнении есть один фактор, который не понимаешь ни ты, ни твое руководство в Вашингтоне. Пастушонок стерт с лица земли, однако его корона перешла к другому. И именно в этом ключ.

– Пастушонок? Черт возьми, о чем это ты?

– Я скажу это только тогда, когда, на мой взгляд, для этого наступит время.

Четырехэтажное здание над водами канала Кайзерсграхт в Амстердаме является памятником, если не напоминанием о том величии, в котором этот портовый город купался в начале нынешнего столетия, в свои самые благодатные годы. Мебель викторианской эпохи была прочной, но изящной; в этом семействе, где дети рождались, окруженные богатством, все передавалось из поколения в поколение. Стены комнат с высокими потолками были увешаны бесценными гобеленами работы фламандских и французских мастеров, высокие окна закрывали велюровые шторы, солнечный свет пробивался сквозь тончайшие кружева. Крошечная кабинка лифта, отделанная красным деревом, с бронзовой решеткой вместо двери, управляемая вручную, скользила в средней части задней стены здания; она могла поднимать до пяти человек. Однако для того, чтобы попасть на четвертый, последний этаж, требовалось ввести с клавиатуры специальную кодовую комбинацию, которая изменялась ежедневно. Попытка ввода неверной комбинации приводила к немедленной остановке лифта и блокировке бронзовой решетки. Незваный гость, дерзнувший подняться наверх без соответствующего разрешения, оказывался в ловушке, и потом с ним разбирались в зависимости от обстоятельств.

Далее, основной части каждого этажа отводилась какая-то определенная роль. Так, почти весь первый этаж занимала просторная гостиная, обстановку которой дополнял рояль «Стейнвей»; она прекрасно подходила для послеобеденных чаепитий, приемов с коктейлями, небольших собраний и, время от времени, чтения лекций. На втором этаже, куда можно было свободно подняться по лестнице, находился величественный обеденный зал, где с удобством могли разместиться шестнадцать человек. Кроме того, здесь имелась отдельная библиотека-кабинет, а в дальней части размещалась громадная кухня. На третьем этаже в основном располагались спальные комнаты: огромная спальня хозяев с ванной комнатой и три дополнительных гостевых спальни, все приличных размеров, также оснащенные всем необходимым. Лестница с витыми перилами заканчивалась здесь просторной площадкой; глухие стены, оклеенные роскошными обоями, не позволяли предположить наличие еще одного этажа.

Однако тот, кто ввел бы правильный код в лифте, поразился бы, попав на четвертый этаж. То, что находилось здесь, напоминало не что иное, как военную ставку. Всю переднюю стену занимала подробнейшая карта мира, подсвеченная сзади, на которой случайным узором подмигивали крошечные разноцветные лампочки. Лицом к этой огромной карте стояли шесть белых компьютерных станций, по три с обеих сторон от прохода, который вел к расположенному на возвышении массивному письменному столу, своеобразному трону монарха, повелевавшего всем этим оборудованием.

Самой примечательной чертой этой выставки новейших электронных технологий, которая так резко контрастировала с нижними этажами, наверное, было полное отсутствие окон. Снаружи окна имелись; внутри их не было и в помине. Подобно лестнице, обрывавшейся на третьем этаже, окна были заложены, и свет исходил только от карты мира потрясающих размеров и галогеновых ламп у компьютерных станций. И последний штрих, усугублявший зловещую атмосферу, царящую в этом штабе: шестеро мужчин, работавших за компьютерами, нисколько не походили на радостных молодых ребят с одухотворенными лицами, которые, как правило, ассоциируются с подобным оборудованием. Напротив, все до одного они были средних лет, не щуплые, не полные, с суровыми лицами успешных деловых людей, процветающих, но не допускающих легкомысленного поведения.

В Амстердаме начинался вечер, что подтверждал голубой циферблат одних из часов над картой мира, соответствующих среднеевропейскому часовому поясу, в котором находятся Нидерланды. Все шесть компьютеров тихо гудели; операторы быстро печатали на клавиатурах, время от времени переводя взгляд на огромную карту. Отыскивая вспыхнувшие огоньки, они зрительно убеждались в том, что отправленная информация получена в заданной географической точке.

Бесшумно отворилась массивная дверь в боковой стене, и в помещение вошел Ян ван дер Меер Матарейзен. Быстро и решительно пройдя к столу на возвышении, он сел и тотчас же включил свой компьютер. Нажав несколько клавиш, он всмотрелся в то, что появилось на экране. И сразу же послышался его голос, резкий, жесткий, обеспокоенный.

– Номер Пять, какая последняя информация с Карибского моря? – спросил Матарейзен по-голландски. – Я не могу получить ничего, абсолютно ничего!

– Я как раз собирался ее передать, – испуганно ответил лысеющий мужчина, который обслуживал компьютерную станцию номер пять. – Возникли кое-какие неприятности. Расшифрование заняло много времени, поскольку сообщение было отправлено в спешке и оборвалось на середине.

– Что там происходит? Быстрее!

– Наш летчик убежден, что его засек радар системы АВАКС с базы в Гуантанамо. Он совершил маневр, уходя с экранов локаторов, прекратил связь и повернул на юг.

– В направлении?..

– Неизвестно, сэр. Из слов летчика следует – точно сказать нельзя, поскольку связь оборвалась, – что он, оказавшись в безопасном месте, даст о себе знать «необычным» способом.

– Необычный способ, – вмешался Номер Шесть, оператор станции, ближайшей к Матарейзену справа, – это значит, что летчик скорее всего выйдет на одно из наших отделений и попросит его связаться с нами.

– Какой у него выбор?

– Ближайшее наше отделение в Барранкуилле, в Колумбии, – ответил Номер Два, введя запрос с клавиатуры. – Есть еще точка в Никарагуа, а также на Багамских островах, но это уже чересчур опасно. В последнее время официальный Нассау слишком охотно идет на сотрудничество с Вашингтоном.

– Одну минутку, господин! – воскликнул Пятый. – Сообщение. Переданное из Каракаса!

– Наш летчик быстро соображает и быстро летает, – похвалил глава Матарезе. – В Венесуэле наши позиции сильны.

«Очень сильны, – мысленно добавил он. – Наши люди входят в правление всех крупнейших нефтедобывающих компаний».

– Расшифровываю полученное сообщение, сэр.

– Быстрее!

– Готово. «Аргонавт у Нептуна, наследников нет. Подробный отчет будет в ближайшее время».

– Бесподобно, просто бесподобно! – воскликнул Матарейзен, вскакивая на ноги. – Возьмите на заметку: надо достойно отметить нашего летчика. Он потопил траулер так, что в живых не осталось никого… И я тоже должен подготовить отчет. – С этими словами ван дер Меер вернулся к массивной двери. Он приложил ладонь к специальному считывающему устройству, расположенному в углублении в стене. Послышался щелчок; Матарейзен повернул ручку, открыл дверь, доступ за которую был закрыт даже для ближайших помощников, и быстро закрыл ее за собой.

Все шесть операторов как один облегченно вздохнули.

– Как вы думаете, мы когда-нибудь узнаем, что там? – усмехнувшись, прошептал Номер Три.

– Нам очень щедро платят за то, чтобы мы принимали объяснения нашего хозяина, – также шепотом ответил Номер Один. – Он утверждает, что там его личный кабинет, оснащенный оборудованием, которое превосходит даже то, на чем работаем мы, а у нас все самое лучшее.

– Однако Матарейзен не подчиняется никому, он ясно дал это понять, – сказал Второй. – Кому он может готовить отчет?

– Как знать? – продолжал Третий. – Но если в этом аппендиксе размещается центр связи, в нем должно быть не меньше двадцати-тридцати машин. Возможно, он чуть у́же этого зала, но в длину должен быть таким же.

– Давайте не будем строить догадки, – примирительным тоном произнес Номер Один. – Мы получаем за свою работу столько, сколько нам и не снилось; мы должны принимать требования, которые нам предъявляют. Лично я бы ни за что не хотел вернуться в свою корпорацию, на жалованье, которое, каким бы большим оно ни было, не идет ни в какое сравнение с щедростью герра ван дер Меера.

– И я тоже, – подхватил Четвертый. – Я являюсь партнером нескольких крупнейших бирж. Для того чтобы добиться этого, мне пришлось выложить кругленькую сумму, однако теперь меня считают за своего. Ни о чем подобном я не смел даже мечтать до тех пор, пока не устроился на работу сюда.

– В таком случае, повторяю, – снова заговорил Первый, – не будем перемалывать слухи. Примем то, что имеем, и будем этому рады. Молодыми нас никак не назовешь, и через несколько лет можно уже будет удалиться на покой, имея на банковском счету несколько миллионов.

– Не могу с вами не согласиться, – начал Номер Пятый. – Подождите! Срочное сообщение. На этот раз переправленное через Стамбул. – Он внимательно всмотрелся в экран компьютера.

– Читайте же скорее, – сказал Четвертый. – Возможно, нам придется побеспокоить ван дер Меера.

– Это сообщение от Орла…

– Из Вашингтона, – вставил Шестой, – от нашего человека в Лэнгли.

– Читайте же!

– Дайте же мне его расшифровать, это займет несколько минут. – Прошло девяносто семь секунд, взгляды всех операторов были прикованы к Номеру Пятому. Наконец он заговорил: – Я транспонировал шифр и убрал все кодовые имена. В итоге получилось следующее: «Беовульф Агата остался жив. Они вместе с Ястребом – надо понимать, с Камероном Прайсом, – установили контакт с замдиректора Шилдсом. В настоящий момент Беовульф и его женщина летят в США, где они будут находиться под защитой Управления. Беовульф Агата берет на себя руководство операцией».

– Немедленно предупредите ван дер Меера! – распорядился Четвертый.

– Нам запрещено его беспокоить, когда он находится в своем личном кабинете.

– Выполняйте, что я сказал!

– А почему бы вам самому не связаться с ним?

– Хорошо, я возьму ответственность на себя… Подождем несколько минут, на тот случай, если он вернется.

Закрыв за собой массивную дверь, Ян ван дер Меер Матарейзен прошел в свой личный кабинет, навстречу последним лучам солнца, проникающим через окна, оставленные незаложенными. Просторное помещение предназначалось для того, чтобы создавать уют. Здесь не было ни намека на самое совершенное оборудование, оставшееся по ту сторону бетонной стены; зато тут имелось все, чем должна располагать роскошная гостиная: удобные кресла, обитые парчой, диван на гнутых ножках, накрытый бледно-желтым пледом из шерсти ламы, и снова бесценные гобелены. Один угол занимала бытовая электроника: большой телевизор и все виды звуковоспроизводящей аппаратуры; зеркальный бар ломился от самых дорогих сортов виски и коньяка. Это была обитель человека, привыкшего к самому лучшему.

Ван дер Меер остановился перед широким зеркалом в позолоченной раме.

– Это снова я, мистер Гуидероне. Я принес вам хорошие новости. – Он произнес это по-английски.

– Новости, которых у вас не было пятнадцать минут назад? – послышался усиленный динамиком ответ. Эти слова также были произнесены по-английски, но с американским акцентом. Произношение образованного, состоятельного американца, которое невозможно привязать к какому-либо определенному уголку Соединенных Штатов.

– Сообщение поступило только что.

– Насколько оно важное?

– Речь идет о Беовульфе Агате.

– Об этом блистательном борове, – произнес голос невидимого Гуидероне. Послышался приглушенный смешок. – Я сейчас подойду. Я разговариваю по телефону… Будьте добры, включите канал спутникового телевидения. Сейчас должна начаться передача с нью-йоркского ипподрома «Бельмонт-парк». Мне хочется услышать обе замечательные новости – вашу и оттуда. В первом и третьем заездах бегут мои лошади.

Матарейзен сделал все так, как было сказано. Огромный экран заполнили породистые лошади, рванувшие от стартовых ворот, жокеи, стоящие в стременах, низко пригнувшись, напряженные, усердно работающие кнутом. В этот момент открылась дверь, и в комнату вошел Джулиан Гуидероне. Это был мужчина среднего роста, чуть ниже шести футов, не худой и не полный, опрятный, ухоженный, в клетчатой спортивной рубашке из итальянского шелка, наглаженных серых фланелевых брюках и штиблетах от Гуччи. Определить его возраст с первого взгляда было непросто – хотя не вызывало сомнений, что мужчина уже далеко не молод. В его седых волосах еще кое-где проглядывали светло-русые пряди, которые позволяли предположить, какого цвета волосы были в молодости; однако лицо с острыми чертами спутывало все попытки определить, сколько Гуидероне лет. Лицо это было красивое, быть может, даже чересчур безукоризненно пропорциональное, чересчур симметричное. Загорелая кожа казалась слегка выцветшей, что нередко происходит, когда туристы с севера слишком охотно подставляют себя тропическому солнцу. Вероятно, при беглом взгляде подобная мелочь оставалась незамеченной; все внимание притягивал смуглый загар. Однако стоило всмотреться в привлекательное морщинистое лицо, и нарушение пигментации начинало бросаться в глаза, как и небольшая, едва уловимая хромота на левую ногу.

– Между прочим, старина, – сказал Гуидероне, – я пробуду здесь еще три дня и уеду так же, как и приехал, – в три часа утра. Отключи́те на это время сигнализацию.

– В ближайшее время мне ждать вашего возвращения?

– Только если вы дадите свое «добро». Разумеется, у вас свои планы, и именно из них и надо исходить в первую очередь, не так ли?

– Ни за что на свете, мистер Гуидероне, я не доставлю вам неудобства.

– Оставьте это, ван дер Меер. Командуете парадом вы, это ваша игра. Через два года мне исполнится семьдесят; надо уступать дорогу молодым. Я при вас всего лишь советник.

– Ваши мудрые советы не имеют цены, – поспешил заверить гостя Матарейзен. – Вы работали здесь тогда, когда я еще был неоперившимся юнцом. Вам известно то, что мне никогда не постичь.

– С другой стороны, ван дер Меер, вы способны делать то, что мне уже не по силам. Мне говорили, что несмотря на ваши совсем невнушительные габариты, ваши ноги и руки являются смертельным оружием. Случалось, вы за считаные секунды разделывались с теми, кто был значительно крупнее и тяжелее вас… В былые времена я поднимался на Маттерхорн и на Эйгер, но сейчас я сомневаюсь, что мне покорится склон для начинающих альпинистов.

– Какими бы ни были мои физические и интеллектуальные способности, они не сравнятся с вашим опытом.

– Сомневаюсь, и все же спасибо за комплимент…

– Расскажите мне об этом Скофилде, о Беовульфе Агате, – вежливо, но твердо остановил собеседника Матарейзен. – Я беспрекословно выполнил все ваши распоряжения и, позвольте заметить, при этом шел на определенный риск. Естественно, мне любопытно. Вы назвали Скофилда «блистательным боровом». Почему?

– Потому что он жил среди свиней, общался со свиньями – своими собственными американскими свиньями, которые пытались его убить. Официальная формулировка гласила «казнить за предательство».

– Теперь мое любопытство не знает границ! Американцы хотели расправиться с ним?

– Скофилд об этом проведал и, вместо того чтобы отомстить тем, кто отдал приказ, обратил ситуацию в свою пользу и стал в прямом смысле неприкасаемым.

– Прошу прощения?

– На протяжении двадцати пяти лет он шантажировал всех остальных свиней.

– Но как?

– Скофилд предупредил, что у него есть документальные подтверждения того, что нам удалось подорвать изнутри все основные государственные ведомства Соединенных Штатов и что мы были близки к тому, чтобы усадить своего человека в президентское кресло. И это правда. Если бы не Беовульф Агата и Змей, мы осуществили бы величайший переворот в истории цивилизованного мира.

– Змей?

– Сотрудник советской разведки по фамилии Талейников… Но это все, что вам нужно знать, мой дорогой ван дер Меер. Талейников умер страшной смертью, и теперь мы должны привести в исполнение смертный приговор в отношении Беовульфа Агаты, вынесенный его собственным начальством.

– Уже привели. В этом и состоит моя новость. Траулер «Альфа» был взорван и потоплен. Достоверно известно, что Скофилд находился на его борту. Он мертв, мистер Гуидероне.

– Примите мои поздравления, ван дер Меер! – воскликнул советник главы Матарезе. – Вы действительно по праву унаследовали этот пост! Я непременно сообщу обо всем Совету в Бахрейне. Если Скофилд и оставил какие-либо обличительные документы, мы к ним готовы. Бредовые домыслы мертвого безумца, с позором уволенного со службы, не имеют ничего общего с истиной. С этим мы справимся. И снова вы сработали отлично, Матарейзен! Теперь можно переходить к следующему уровню. Как продвигаются дела? Чего вы действительно достигли?

– Мы готовы пройтись по всей Европе, странам Средиземноморского бассейна и Соединенным Штатам. Полным ходом ведутся секретные переговоры советов директоров; мы повсюду внедрили своих людей, и теперь нам не составит труда провести любое нужное решение.

– Разумный подход, – одобрительно заметил Гуидероне. – Вам нужны голоса.

– Они у нас есть. Мы поглотим компании посредством перераспределения пакетов акций, уже имеющихся у нас в руках, а также через процедуры банкротства с последующим выкупом, которые будут спровоцированы требованиями срочно погасить кредиты со стороны принадлежащих нам банков. И, разумеется, повсюду, где только возможно, будут происходить слияния и дружественные поглощения. Одновременно мы выбросим огромную денежную массу на валютные рынки, что приведет к их обрушению, при этом занижая данные о стоимости и эффективности наших новых корпораций.

– Браво! – пробормотал советник, с восхищением глядя на своего младшего товарища. – Это будет настоящий хаос! – тихо добавил он.

– Если все эти действия будут осуществлены в короткий срок, последствия станут катастрофическими, – согласился Матарейзен. – Сначала лишатся работы десятки тысяч человек, затем счет пойдет уже на миллионы…

– Причем происходить это будет повсюду, – прервал его Гуидероне. – Региональные кризисы сольются в единую глобальную депрессию, которая поразит как экономическую, так и социальную сферу. И что дальше?

– Что еще? Во-первых, банки. Мы полностью контролируем или имеем сильное влияние в трехстах с лишним крупных европейских банках, и плюс еще шестнадцати в Великобритании, если считать ее отдельно. Также нам удалось здорово продвинуться на этом направлении в Израиле и государствах арабского мира, обещая поддержку обеим противоборствующим сторонам. Однако здесь мы вынуждены ограничиться только влиянием, надеяться на полный контроль не приходится, особенно в Саудовской Аравии и Объединенных Арабских Эмиратах. В этих странах все кредитно-финансовые учреждения принадлежат исключительно членам правящих семейств.

– Ну а в Америке?

– Поразительный прорыв. Один из наших людей, известный на всю страну юрист из Бостона – насколько мне известно, вашего родного города, – ведет в настоящее время переговоры о слиянии крупнейших банков Нью-Йорка и Лос-Анджелеса с европейским финансовым конгломератом. Как только эта сделка будет совершена, через филиалы образовавшегося супербанка мы получим контроль над восемью с лишним тысячами кредитных учреждений Соединенных Штатов и Европы.

– Главным для вас является понятие «кредитный», я прав?

– Естественно.

– И что потом?

– Это и есть краеугольный камень нашего успеха, мистер Гуидероне. Восемь тысяч банковских филиалов, открывших самым обычным образом кредиты десяти с лишним тысячам крупнейших компаний в основных городах, – это очень мощный рычаг.

– Вы имеете в виду угрозу прекращения кредитования, я прав, Матарейзен?

– Нет, неправы.

– Неправ?

– Никаких предварительных угроз не будет. Раз – и точка; будут одновременно заморожены все кредитные линии. В Лос-Анджелесе закроются киностудии, остановится производство кинофильмов и телепередач. В Чикаго, лишившись живых денег, в заднице окажутся мясоперерабатывающие предприятия, спортивные арены, строительные подрядчики. Но самый сильный удар будет нанесен по Нью-Йорку. Вся швейная промышленность, которая живет исключительно за счет кредитов, будет разорена, как и молодые, агрессивные владельцы новых гостиниц, имеющие также интересы в казино соседнего Нью-Джерси. Весь этот бизнес финансируется банковским кредитованием. Как только оно прекратится, всему настанет крышка.

– Но это же чистейшей воды безумие! Возмущение вспыхнет в десятках городов – чистейшей воды безумие!

– По моим оценкам, меньше чем через шесть месяцев правительства всех пораженных стран столкнутся с серьезным кризисом; безработица выйдет из-под контроля. Парламентам, съездам, советам и свободным федерациям придется иметь дело с катастрофой. Мировые рынки рухнут, повсюду люди начнут вопить во весь голос, требуя лучших условий жизни.

– Не надо уклончивых абстракций, ван дер Меер, – люди потребуют перемен. И вы хотите сказать, что наши помощники готовы – повсюду?

– Естественно. От всего происходящего они только выиграют, как и правительства их стран, без которых они не могут существовать и процветать.

– Ван дер Меер, а вы воистину гений! Добиться таких ошеломляющих результатов в столь короткие сроки!

– На самом деле тут нет ничего особенно сложного, господин. Богатые мира сего жаждут еще больших богатств, в то время как низы хотят, чтобы это богатство обеспечивало их работой. Так учит история. Достаточно только проникнуть в одну или в другую прослойку, предпочтительно сразу в обе, и убедить этих людей в том, что, как говорят американцы, их беззастенчиво «трахают». В прошлом Советский Союз взывал к рабочим, у которых нет опыта. Экономические консерваторы пытаются достучаться до предпринимателей, которые, как правило, лишены чувства социальной ответственности. Мы же обратимся и к тем и к другим.

– В таком случае мы должны будем добиться полного контроля, – согласился Гуидероне. – Именно об этом мечтал барон ди Матарезе, именно в этом заключалось его пророчество. Это единственный путь к успеху. Но подчинить правительства – об этом речь не шла; все должно было ограничиться только мировыми финансами.

– Барон Матарезе принадлежал к другому времени, а времена меняются. Мы должны иметь контроль над правительствами. Разумеется, последователи Матарезе это сознавали… Помилуй бог, вы хотели сделать своего ставленника президентом Соединенных Штатов? И это могло получиться?

– Наш человек должен был вихрем ворваться в Белый дом, – тихо промолвил Гуидероне, и в его голосе прозвучало что-то похожее на транс. – Остановить его было нельзя – и он был нашим. Матерь божья, он был нашим! – Повернувшись лицом к последним лучам солнца, проникающим в окна, пожилой мужчина продолжал голосом, холодным от ненависти: – Но его все-таки остановили – и сделал это тот самый «блистательный боров».

– Если когда-нибудь вы сочтете это возможным, мне бы хотелось услышать эту историю.

– Мой юный друг, я никогда не смогу рассказать об этом никому, даже вам, а на свете нет другого человека, которого я ценил бы так же высоко, как вас. Ибо если эта история, как вы ее назвали, когда-либо будет обнародована, ни одно правительство не будет больше пользоваться доверием со стороны тех, кем оно должно править. Я скажу вам только вот что, ван дер Меер: держитесь своего курса. Он приведет вас к победе.

– Я ценю вашу похвалу, мистер Гуидероне.

– И правильно делаете, – усмехнулся элегантный пожилой мужчина, поворачиваясь обратно к Матарейзену. – Ибо в то время как вы являетесь внуком барона ди Матарезе, я – сын Пастушонка.

Яну ван дер Меерзу Матарейзену показалось, что его поразила молния, взорвавшаяся раскатом оглушительного грома у него в голове.

– Я просто поражен! – наконец вымолвил он, широко раскрыв глаза от потрясения. – Утверждалось, что этот человек был убит…

– Да, он действительно «был убит», однако не умер, – едва слышно прошептал Гуидероне. Его глаза зажглись весельем. – Но это тайна, которую вы должны будете унести с собой в могилу.

– Ну конечно, ну конечно! Однако ведь Совет… я хочу сказать, в Бахрейне… его члены ведь должны знать правду.

– А, вот вы о чем! Сказать честно, тут я несколько преувеличил. Да, я много времени живу в Бахрейне, но в действительности я один и есть Совет, а остальные его члены – всего лишь алчные марионетки. Но пусть моя тайна вас не пугает, дорогой ван дер Меер, я буду вам просто советником.

Послышался тихий зуммер устройства внутренней связи, установленного на стене. Гуидероне, испуганно вздрогнув, сверкнул глазами на Матарейзена.

– Я полагал, когда вы здесь, никто не смеет вас беспокоить! – произнес он голосом, проникнутым животным страхом.

– Должно быть, произошло что-то чрезвычайное. Никто не знает о том, что вы здесь, – клянусь небом, это мое личное крыло, полностью звукоизолированное. Стены и пол имеют в толщину восемь дюймов. Я просто не могу себе представить…

– Отвечайте же, глупец!

– Да, естественно. – Ван дер Меер, подобно человеку, очнувшемуся от кошмарного сна, подскочил к переговорному устройству и сорвал трубку. – Да? Я же говорил никогда не… – Услышав то, что сказал ему звонивший, он осекся и побледнел как полотно. Молча выслушав сообщение, Матарейзен повесил трубку и посмотрел на Джулиана Гуидероне. – Сообщение из Вашингтона, от Орла, – едва слышно произнес он.

– Да, это из Лэнгли. И что в нем?

– Скофилд не погиб на потопленной шхуне. Он остался жив и в настоящее время направляется в Штаты вместе со своей женщиной и Камероном Прайсом.

– Убейте его, убейте всех! – стиснув зубы, приказал сын Пастушонка. – Если Скофилда не взяли ракеты, он набросится на нас обезумевшим медведем – с чего все и началось. Его нужно заставить умолкнуть навеки; задействуйте всех своих людей в Америке! Убейте его, прежде чем он остановит меня снова!

– Остановит снова?.. – К полному изумлению, не покидавшему Матарейзена после откровения его гостя, теперь добавился безотчетный ужас. Ошеломленный, он уставился на Джулиана Гуидероне. – Так это были вы, это вы были нашим самым мощным оружием! Это вам предстояло стать президентом Соединенных Штатов!

– Это должно было стать естественным шагом, остановить меня не могло ничто – если бы не этот боров!

– Так вот почему у вас столько паспортов на разные имена, вот почему вы всегда и везде путешествуете тайно.

– Буду с вами откровенен, ван дер Меер. У нас различные подходы к своему долгу. Никто не станет искать человека, которого объявили мертвым почти тридцать лет назад, но этот человек, этот миф остается живым, чтобы вести за собой свои легионы по всему земному шару. Он восстает из могилы, чтобы стать их знаменем, живым человеческим существом, богом, сошедшим на землю, которого можно видеть, слышать, трогать.

– Не опасаясь разоблачения, – прервал своего гостя голландец, внезапно взглянув на Гуидероне в совершенно ином свете.

– Вы, напротив, – продолжал сын Пастушонка, – действуете в темноте, остаетесь невидимым, неосязаемым, неслышимым. Где ваши солдаты? Вы их не знаете, вы только отдаете им приказы.

– Я предпочитаю действовать изнутри, – возразил Матарейзен.

– Черт побери, что это значит?

– Я ставлю задачи и не выставляю себя напоказ. Я не кинозвезда – я мозг, который стоит за всем звездным скоплением. И это признают все.

– Почему? Из-за денег, которые вы распределяете?

– Этого достаточно. Без меня эти люди ничто!

– Умоляю, мой блистательный молодой друг, одумайтесь. Если кормить животное слишком обильно, оно становится враждебным своему хозяину, – таков закон природы. Его необходимо гладить, оно должно ощущать прикосновение своего хозяина, слышать его голос.

– Мистер Гуидероне, вы поступайте так, как считаете нужным вы, я же буду поступать так, как считаю нужным я.

– Молю бога о том, ван дер Меер, чтобы мы с вами не столкнулись.

Глава 7

Неприступный особняк на берегу Чесапикского залива в прошлом принадлежал одному из богатейших семейств Восточного побережья Мериленда. Затем он был сдан в аренду разведывательному ведомству за символическую плату один доллар в год, а за это Налоговая инспекция выбросила в мусорное ведро гору счетов на незаплаченные налоги, которые образовались в результате финансовых махинаций, в открытую признанных противозаконными. В итоге правительство одержало победу в этом сражении и в войне в целом. Для того чтобы приобрести, взять в аренду или хотя бы просто отреставрировать подобное здание, которое к тому же обладало таким удобным местоположением, денег потребовалось бы значительно больше.

За конюшнями и полями начинались непроходимые болота, настоящие топи, порожденные неукрощенными речками и ручьями, которыми изобиловала эта часть побережья. Перед особняком, воздвигнутым еще до Гражданской войны, простиралась огромная ухоженная лужайка, спускавшаяся к доку и длинной пристани, от которой отходил в ласковые воды залива узкий причал. Правда, ласковыми воды эти были только тогда, когда Атлантический океан пребывал в миролюбивом настроении; в противном случае они становились опасными. У причала качались на волнах два судна, шлюпка и моторная лодка, которые использовались для связи с тридцатишестифутовой яхтой, стоявшей на якоре в сотне футов от берега. А в доке, скрытый от постороннего взора, притаился приземистый катер на подводных крыльях, способный развивать скорость до сорока узлов.

– Яхта здесь для того, чтобы вам было на чем пройтись под парусом, если возникнет такое желание, – объяснил заместитель директора Фрэнк Шилдс, встречая самолет военно-морской авиации, на котором прилетели на аэродром в Глен-Берни Прайс, Скофилд и Антония.

– Это же просто маленькая прелесть! – воскликнул Брэндон, когда они, приехав в особняк, прогуливались по лужайке. – Но разумно ли нам выходить в море?

– Разумеется, нет, однако во всех поместьях на побережье имеется яхта, а то и две, так что ее отсутствие показалось бы странным.

– Наверное, также покажется странным то, что эта яхта никогда не снимается с якоря, – заметил Камерон Прайс.

– Это понятно, – согласился его начальник. – Следовательно, яхту можно использовать для непродолжительных прогулок по морю, если соблюдать определенные условия.

– И какие же, мистер Шилдс? – спросила Антония.

– За час до предполагаемого выхода в море необходимо предупредить патрули, сообщив им точный маршрут; они будут следовать за яхтой по берегу. Кроме того, на яхте будут находиться двое телохранителей, и все будут одеты в специальное снаряжение.

– Вижу, Косоглазый, ты подумал обо всем.

– Брэндон, мы хотим, чтобы тебе было удобно, но беспечность твоя никому не нужна, – сказал Шилдс. В его глубоко посаженных глазах, скрытых полуопущенными веками, при упоминании обидного прозвища мелькнуло недовольство.

– Если учесть это Окефеноки[24] на севере и целую роту горилл из Управления, в том числе взвод сил особого назначения, не говоря уже про систему безопасности, позаимствованную в Форт-Ноксе[25], кто, черт побери, сможет хотя бы приблизиться к нам?

– Доверять нельзя никому.

– И, кстати, раз уж речь зашла о мерах безопасности, – продолжал Скофилд, – есть какой-нибудь прогресс в поисках того стукача, который так любезно помогает Матарезе?

– Пока никакого. Вот почему даже самые строгие меры безопасности не будут лишними.

Размещением всего персонала, графиком патрулирования и связью с Лэнгли занимался лично Шилдс. Все отпечатанные материалы, если в таковых возникнет необходимость, могли появиться только в двух экземплярах, поскольку специальную бумагу с добавлением ртути не принимало никакое известное на этот день копировальное оборудование. После прохождения через такое оборудование от исходного документа останется лист с размазанными линиями, и такой же будет копия. А при попытке переснять документ на фотоаппарат бумага пожелтеет, показывая, что применялась вспышка.

Далее, всем имеющим удостоверение на право пребывания в лагере было категорически предписано постоянно иметь его при себе и предъявлять по первому требованию. Кроме того, ни один человек не имел права покинуть пределы лагеря ни по каким причинам, чем, отчасти, объяснялось то, что все за исключением высшего командного состава были холостые и незамужние. И, наконец, было четко оговорено, что все телефонные разговоры будут прослушиваться и записываться на магнитофон.

Фрэнк Шилдс ничего не оставил на волю случая. До сих пор в деле выявления человека Матарезе в Лэнгли не было достигнуто никаких успехов. Расследование велось в обстановке строжайшей секретности. Тщательной проверке подверглись все, от высшего руководства до простых сотрудников и обслуживающего персонала. Под пристальное внимание попадало все, от банковских счетов до пустяковых привычек. Прошлое каждого из тех, кто работал в Управлении, проверялось и перепроверялось. В этом доме второй Олдрич Эймс[26] завестись не мог.

Самым мучительным во всем этом было то, что немногие избранные, занимавшиеся проверкой, не имели понятия, зачем все это делалось. «Холодная война» осталась в прошлом, страшного русского врага больше нет, никакая террористическая организация не названа целью, вообще ничего определенного – просто приказ искать все. Ради всего святого, что именно? Дайте хоть какую-нибудь наводку!

Любые отклонения от нормы! Странное поведение, особенно применительно к тем, кто получил хорошее образование. Привычки и увлечения, выходящие за рамки официальных доходов; членство в клубах или союзах, которое требует больших расходов; дорогие автомобили; драгоценности, подаренные женам и возлюбленным, – из каких средств все это оплачивается? Если дети учатся в дорогих частных школах, кто платит за обучение? Всё, всё, всё!

– Дайте нам хоть что-нибудь, от чего можно было бы оттолкнуться! – воскликнул один из следователей. – Под ваше определение попадает половина клоунов с последнего этажа! Одни обманывают своих жен, и что в этом нового? Другие за бесценок приобретают недвижимость и машины, устраивают детей в престижные школы, и в этом им помогают удостоверения Лэнгли: эти запаянные в пластик карточки являются отличным убедительным доводом. Многие слишком много пьют, и, признаюсь честно, я, наверное, тоже этим грешу, но только не в такой степени, чтобы себя компрометировать. Какая у нас конечная цель, кто нам нужен? Назовите имя, задачи, все, что угодно.

– Не могу, – ответил начальнику следственной бригады заместитель директора Шилдс.

– Знаете, Фрэнк, я скажу вам вот что: если бы такую задачу поставил нам кто угодно, кроме вас, я бы пошел к директору и заявил, что этот человек спятил.

– И директор скорее всего согласился бы с вами, однако все равно распорядился бы выполнять мои приказы.

– Вы отдаете себе отчет, что пятно будет брошено по меньшей мере на триста-четыреста порядочных людей, чья единственная вина заключается в том, что они неправильно зашнуровывают ботинки?

– Я ничего не могу с этим поделать.

– Фрэнк, это очень грязная работа.

– Что поделаешь, но мы имеем дело с очень грязными людьми – и они здесь. Речь идет о человеке, который хорошо разбирается в компьютерах и имеет прямой или косвенный доступ к нашим самым секретным материалам…

– В таком случае, круг поисков сужается где-то до ста пятидесяти человек, – сухо остановил Шилдса начальник следственной бригады, – если только не относиться чересчур серьезно к слову «косвенный»… Во имя всего святого, именно с этого мы и начали! В радиусе ста шагов от высшего руководства нет ни единой души, которую мы не просветили бы рентгеном до мозга костей.

– В таком случае, поднимитесь на новый уровень и попробуйте магниторезонансную томографию, потому что этот человек есть здесь.

Следственная бригада из трех человек зашла в тупик; между собой следователи всерьез обсуждали состояние рассудка заместителя директора Шилдса. Им уже приходилось сталкиваться со случаями мании преследования, и воспоминания об этом были еще свежи. В анналы спецслужб вошел классический пример Дж. Эдгара Гувера, главы ФБР, а затем и директора ЦРУ, по фамилии Кейси, который занимался строительством своей собственной разведывательной сверхорганизации, которая не подчинялась никому, и уж конечно же не Лэнгли, не президенту и не Конгрессу. История хранила немало примеров мании преследования, однако Фрэнк Шилдс этим не страдал. Что доказала первая же ночь, которую Скофилд провел на Восточном побережье Мериленда.

Камерон Прайс заметался по подушке. Вдруг он открыл глаза; он и сам не смог бы сказать, что его разбудило. Затем до него смутно дошло: скрип, приглушенный скрежет и короткая вспышка света. Что это было, где это произошло?

Стеклянные двери, выходящие на узкий балкон? Комната Прайса находилась на втором этаже трехэтажного особняка, Скофилд и Антония расположились прямо над ним. И он определенно что-то слышал; сетчатка его глаз определенно подверглась раздражению со стороны какого-то источника света. Может быть, отблеск прожектора какого-нибудь судна в заливе? Может быть… А может быть, и нет. Подняв руки над головой, Прайс потянулся и зевнул. За окном черный бархат океана, тусклый лунный свет, пробивающийся сквозь пелену туч; все это слишком напоминало ночь на острове номер 26 Внешней гряды. С тех пор не прошло и двадцати часов.

Как все это странно, размышлял Прайс, снова уютно устраиваясь на подушке. Обычному гражданскому человеку жизнь сотрудника специальных служб представляется одним сплошным подвигом, непрерывной чередой событий, в которых ему, для того чтобы остаться в живых, приходится применять все свое мастерство. Растиражированное кино, телевидением и шпионскими романами, это принимается как непреложный факт. Конечно, какая-то доля правды здесь есть: для такой работы требуется специальная подготовка; однако подобные неприятные события случаются нечасто, и, следовательно, когда они все-таки приходят, то приносят с собой крайнее напряжение и тревогу. И страх.

Кто-то сказал, что цель плавания с аквалангом заключается в том, чтобы остаться в живых. Камерон Прайс, опытный аквалангист, смеялся над этим определением до тех пор, пока у побережья Коста-Браво не оказался вместе со своей подругой заперт на дне стаей молодых акул.

Нет, жизнь разведчика состоит в том, чтобы, выполняя приказы, избегать любых неприятных инцидентов настолько, насколько это в человеческих силах. Ну а если эти приказы родились в голове человека, насмотревшегося боевиков и начитавшегося приключенческих романов, их нужно отбрасывать. Если ожидаемые результаты являются жизненно важными, а риск – разумным, тогда все в порядке. Работа есть работа – это верно для любой профессии. Но, как и в любой другой профессии, надо следить за тем, чтобы не переусердствовать, и в данном случае сдерживающим фактором был страх. Камерон Прайс не собирался заплатить собственной жизнью за карьерный рост какого-нибудь аналитика.

Снова шорох! Скрежещущий звук… прямо за стеклянными дверями. Он не приснился, это происходило наяву. Но как такое возможно? Всю территорию лагеря, включая лужайки и террасы внизу, патрулируют часовые; никто, ничто не сможет пройти мимо них. Схватив фонарик и пистолет, лежавшие рядом с подушкой, Прайс медленно встал с кровати и приблизился к изящным двустворчатым дверям, ведущим на узкий балкон. Бесшумно распахнув левую стеклянную створку, он всмотрелся в темноту, в первую очередь опустив взгляд вниз.

Проклятие! Камерон и без фонарика различил два неподвижных тела, распростертых на земле, в темных лужах крови, продолжавшей вытекать из перерезанных шей. По сути дела, оба часовых были обезглавлены! Включив фонарик, Прайс повел ослепительным лучом света над собой.

По отвесной стене особняка ползла фигура в черном гидрокостюме, цепляясь за гладкий камень присосками, закрепленными на руках и коленях. Неизвестный уже успел добраться до балкона комнаты Скофилда. Увидев фонарик в руке Прайса, он оторвал от стены присоску на правой руке, выхватил из-за пояса пистолет-пулемет и открыл огонь. Камерон нырнул под защиту своей спальни, укрываясь от стального ливня. Многие пули, отразившись рикошетом от чугунной ограды балкона, свернули в комнату и завязли в оклеенных обоями стенах. Прайс ждал; наконец наступило короткое затишье. Убийца вставлял в оружие новый магазин. Сейчас! Выскочив на балкон, Камерон быстро выстрелил несколько раз в облаченную в черное фигуру на стене. За долю секунды нападавший превратился в труп, непристойно приклеенный к стене присосками на коленях и левой руке.

Труп спустили на землю, останки двух часовых перенесли в подвал. На теле убийцы не было обнаружено никаких документов.

– Мы снимем у него отпечатки пальцев, – сказал один из часовых, облаченный в камуфляжную форму армейского образца. – И узнаем, что это был за сукин сын.

– Не трудитесь напрасно, молодой человек, – остановил его Брэндон Скофилд. – Если вы взглянете на подушечки его пальцев, то увидите ровную, гладкую кожу. Кожа была сожжена, вероятно, с помощью кислоты.

– Вы шутите!

– И не думаю. Вот так действуют эти люди. Когда платишь лучшие деньги, получаешь все самое лучшее, в том числе и полную анонимность.

– Но остаются еще зубы…

– Подозреваю, они подверглись значительному изменению: коронки и временные мосты, причем все выполненные за границей, так что этот след также никуда не приведет. Не сомневаюсь, коронер со мной согласится.

– Согласится с вами? Но кто вы такой, черт побери? – спросил армейский офицер.

– Тот, кого вы должны охранять, полковник. А со своей задачей вы справляетесь не ахти как, не так ли?

– Я ничего не понимаю, этого же просто не может быть! Каким образом этому ублюдку удалось пройти сквозь нас?

– Полагаю, великолепная подготовка. На наше счастье, у оперативного сотрудника Прайса, также прошедшего великолепную подготовку, очень чуткий сон. Впрочем, это ведь тоже входит в его подготовку, правда?

– Успокойся, Брэй, – сказал Камерон, проходя сквозь кольцо часовых на залитый светом прожекторов пятачок, где лежал труп. – Нам повезло, но и этот ротозей вовсе не отличался хорошей подготовкой. Шумел он так, что разбудил бы и пьяного матроса.

– Благодарю, дружище, – с признательностью в голосе тихо промолвил полковник.

– Не стоит, – таким же тоном ответил Прайс. – Но ваш вопрос был в самую точку. Как этому типу удалось пройти мимо вас, особенно через болото, единственный возможный путь?

– Часовые расставлены через каждые двадцать футов, – сказал представитель Управления. – Периметр освещен прожекторами яркостью по тридцать люменов, плюс обнесен витой колючей проволокой. На мой взгляд, дороги сюда нет.

– Единственный способ попасть сюда – это дорога, – продолжала армейский офицер, женщина лет тридцати с небольшим, одетая в темные джинсы и черную кожаную куртку. Как и у остальных, у нее на голове было форменное кепи с вышитой над козырьком эмблемой; из-под кепи виднелись светлые волосы, забранные над висками назад. – В дополнение к воротам, оснащенным электрическим замком, в ста пятидесяти футах перед основным пропускным пунктом мы установили дополнительный, со стальным шлагбаумом. Там постоянно несут дежурство двое вооруженных часовых.

– А что с другой стороны? – спросил Камерон.

– Самая непроходимая часть болот, – ответила женщина. – Дорога построена на насыпи, усиленной пластами железобетона на глубину семь футов. Очень напоминает взлетно-посадочную полосу аэродрома.

– Пластами?

– Если хотите, слоями. Блоками высокопрочного бетона, уложенного в соответствии с профилем дороги.

– Я знаю, что такое пласты железобетона, мисс… мисс…

– Подполковник Монтроз, мистер Прайс.

– О, вам известно, кто я такой?

– Только самое необходимое, сэр. Наша задача состоит в том, чтобы охранять лагерь и защищать… – Женщина резко осеклась.

– Понятно, – быстро произнес Камерон, разряжая неловкое положение.

– Подполковник Монтроз является моим первым заместителем, – запнувшись, вставил полковник.

– Вы возглавляете подразделение коммандос? – скептически спросил Прайс.

– В программу нашего обучения входят элементы подготовки сил специального назначения, однако мы не коммандос, – возразила подполковник Монтроз, сняв кепи и тряхнув пепельно-белыми волосами. – Мы – СБР.

– Кто?

– Силы быстрого реагирования, – ответил за нее Скофилд. – Даже я это знаю, юноша.

– Твоя эрудиция меня радует, старик. Где Антония?

– Она захватила с собой одного из ребят из Управления и отправилась на охоту.

– И на кого она собирается охотиться? – встревожилась Монтроз.

– Понятия не имею. Моя жена – женщина независимая.

– Как и я, мистер Скофилд! Все перемещения по территории лагеря возможны только в сопровождении одного из наших людей!

– Очевидно, у этого правила есть исключения, мисс… прошу прощения, подполковник. Моя жена самым тщательнейшим образом изучила местность. Ей уже приходилось заниматься подобными вещами.

– Мне известны ваши былые заслуги, сэр, и я отношусь к ним с уважением, и все же это я отвечаю за вашу безопасность.

– Ну же, подполковник, не кипятитесь, – вмешался Камерон. – Пусть наши ребята из Управления не носят форму, но дело свое они тоже знают. Я говорю так, потому что сам один из них.

– Ваша самоуверенность меня не впечатляет, мистер Прайс. Передвигаться только в сопровождении военных – это непреложное требование.

– Вот склочная баба, ты не находишь? – проворчал Брэндон.

– Стерва, если вам так угодно, мистер Скофилд. Я и это стерплю.

– Леди, я этого не говорил.

– Довольно! – воскликнул Камерон. – Ради всего святого, нам надлежит сотрудничать, а не соперничать.

– Я просто хотела напомнить о том, что мы прошли специальное обучение и, что немаловажно, умеем обращаться с оружием.

– А я бы на вашем месте, подполковник Монтроз, не стал бы заострять на этом внимание, – заметил Прайс, аккуратно кивнув на окровавленный труп, распростертый на земле.

– Но я по-прежнему ничего не понимаю! – воскликнул полковник СБР. – Как ему это удалось?

– Ну, сынок, – сказал Скофилд, – нам известно, что этот человек не боялся высоты, из чего, как правило, следует, что он не боялся и глубины.

– Черт побери, что это значит? – спросил Прайс.

– Точно не могу сказать, но именно так утверждают многие психологи. Тот, кто прыгает с парашютом, обычно чувствует себя в своей тарелке под водой. Что-то связанное с обратным эффектом гравитации. Я где-то читал об этом.

– Огромное спасибо, Брэй. Так на что же ты намекаешь?

– Быть может, проверить береговую линию?

– Постоянно проверяется, перепроверяется и переперепроверяется, – твердо заявила Монтроз. – Это первое соображение, которое мы приняли во внимание. Мы не только патрулируем зону почти в тысячу ярдов по обе стороны от причала, но и установили вдоль берега лазерные лучи. Этим путем пройти невозможно.

– И убийца должен был об этом догадываться, не так ли? – спросил Скофилд. – Я имею в виду, это же совершенно естественное предположение.

– Возможно, – согласилась подполковник.

– Были ли в течение последних нескольких часов сигналы о попытке проникновения на территорию лагеря?

– Вообще-то были, но все они оказались ложными. Местная детвора, гулявшая в поле, несколько заблудившихся пьяных, пара рыбаков, неумышленно заплывших в частные владения. Все эти люди были остановлены и выдворены за пределы лагеря.

– Вы сообщали о случившемся остальным часовым?

– Естественно. Нам ведь могла потребоваться помощь.

– Значит, на какое-то время внимание было отвлечено, не так ли? Неумышленно, а может быть – умышленно.

– Это слишком общее утверждение и, по правде сказать, весьма маловероятное.

– Вы сказали, маловероятное, подполковник Монтроз? – уточнил Брэндон Скофилд. – Но ведь возможное.

– Что вы хотите сказать?

– Ничего не хочу, мадам, я просто рассуждаю.

Внезапно из-за стены ослепительного света прожекторов послышался голос Антонии.

– Мы их нашли, дорогой, мы их нашли! – В рассеянном свете прожекторов, пробивающихся сквозь туман, показались силуэты жены Скофилда и ее сопровождающего из ЦРУ. Вбежав в круг часовых, они бросили на землю то, что принесли с собой: тяжелый кислородный баллон, маску для глубоководного плавания, подводный фонарик с голубым лучом, рацию в водонепроницаемом корпусе и ласты. – Все это лежало в грязи на берегу болота, чуть ниже главных ворот, – продолжала Антония. – Только так неизвестный мог проникнуть на территорию лагеря.

– Почему вы так решили? – спросила подполковник Монтроз. – Почему вы утверждаете это с такой уверенностью?

– Береговая линия надежно охраняется, эту часть периметра можно считать непреодолимой. А болота, хотя и патрулируются часовыми, остаются открытыми. Достаточно только отвлечь внимание где-нибудь в другом месте.

– Что?

– Все случилось в точности так же, как нам рассказывал Талейников, помнишь про то, как он тайно уходил из Севастополя, правильно, любимая? – ласково вмешался Скофилд.

– Память у тебя превосходная, милый.

– «Милый»? Чем я опять провинился?

– Ты об этом не подумал. Что предпринял Василий, чтобы пройти через Дарданеллы?

– Разумеется, совершил отвлекающий маневр. Использовал лодку с фальшивым днищем, которую должны были обнаружить. И действительно, советские пограничники ее обнаружили, а потом чуть не сошли с ума, потому что она оказалась пустой!

– Совершенно верно, Брэй. А теперь перенеси все это на сушу.

– Ну конечно же! Отвлечь внимание, увести поиски по ложному следу в противоположную сторону, а затем в считаные секунды сделать дело!

– Вот для чего нашему приятелю была нужна рация, милый.

– Браво, любимая!

– О чем это вы? – раздраженным тоном спросила подполковник Монтроз.

– Я бы посоветовал вам выяснить, что это были за пьяные, которые забрели на территорию лагеря, – сказал Камерон Прайс. – А также скорее всего и те двое рыбаков.

– Зачем?

– Потому что или у одних, или у других, а может быть, у тех и других сразу были портативные рации, настроенные на ту же частоту, что и вот эта, которая сейчас валяется на земле. Рядом с трупом убийцы.

Ее звали Лесли Монтроз. Подполковник армии Соединенных Штатов, дочь генерала, выпускница военной академии Вест-Пойнт, а под суровой внешностью кадрового офицера скрывалась приятная женщина. По крайней мере, так размышлял Камерон, когда он, Монтроз и ее непосредственный начальник полковник Эверетт Брэкет сидели за столиком на кухне и, попивая кофе, анализировали события минувшей ночи. О прошлом Монтроз ему рассказал Брэкет, который, не вызывало сомнения, крайне неохотно согласился взять ее своим заместителем.

– Не поймите меня превратно, Прайс, дело не в том, что она женщина, – сказал Брэкет, когда Монтроз отлучилась на улицу, чтобы поставить задачу своим подчиненным. – Лесли мне очень нравится – черт побери, она нравится моей жене, но просто я считаю, что женщины не должны служить в Силах быстрого реагирования.

– А что думает по этому поводу ваша жена?

– Скажем так: она не полностью разделяет мое мнение. А с моей семнадцатилетней дочерью и того хуже. Но им не приходилось бывать в настоящем бою, когда становится жарко. А мне приходилось, и я считаю, что женщинам там не место! Черт возьми, бывает, солдаты попадают в плен, это реальность войны, и я не могу не думать, что такое может случиться с моими женой и дочерью.

– Многие мужчины согласятся с вами, полковник.

– А вы нет?

– Конечно же, соглашусь, однако нам никогда не приходилось сражаться на своей территории, на своей родной земле. А вот израильтянам приходится постоянно, и у них в армии много женщин. То же самое можно сказать и про арабов, женщины у них служат в действующих и резервных боевых войсках, но еще большее значение они имеют в военизированных террористических формированиях. Как знать, быть может, мы оба переменим свое мнение, если неприятель вторгнется на побережье Калифорнии или Лонг-Айленда.

– Не думаю, что я когда-либо отступлюсь от своей точки зрения, – решительно произнес Брэкет.

– Быть может, поменять ее вам помогут женщины. В конце концов, именно женщины, матери помогли всем нам пережить эпоху Великого оледенения. В животном царстве самка наиболее яростно защищает потомство.

– Ого, какой у вас странный взгляд на жизнь! С чего вы это взяли?

– Основы антропологии, полковник… Но скажите мне вот что. Подполковник Монтроз носит такое же кепи, как и вы, но эмблема у нее другая. Как это объяснить?

– Мы ей разрешили, вот как.

– Не понимаю. Игрок нью-йоркских «Янкиз» не наденет бейсболку бостонских «Ред сокс».

– Это эмблема эскадрильи ее мужа. Эскадрильи, в которой он служил.

– Прошу прощения?

– Муж Лесли был летчик-истребитель. Во время «Бури в пустыне» его сбили в небе над Басрой. Говорят, ему удалось катапультироваться, но от него так и не было никаких известий после завершения боевых действий – чего не должно было быть!

– Это случилось много лет назад, – задумчиво промолвил Прайс. – И подполковник Монтроз осталась в армии?

– Разумеется, осталась. Причем, могу добавить, проявила в этом настойчивость. Мы с женой пытались ее отговорить – советовали начать новую жизнь. С ее подготовкой Лесли взяли бы на работу в крупнейшие компании. У нее великолепная деловая хватка, она прекрасно разбирается в компьютерах, одним словом, обладает всем тем, что говорится про армию в телевизионных рекламных роликах, и лучшим подтверждением тому был ее стремительный карьерный рост – в то время она уже дослужилась до майора. Но Лесли не хотела нас слушать.

– Мне это кажется странным, – заметил Камерон. – Не сомневаюсь, что в частном бизнесе она смогла бы зарабатывать гораздо больше.

– Раз в десять, а то и в двадцать. Кроме того, она работала бы в окружении гражданских ребят, причем, при ее высоком классе, скорее всего богатых. Общалась бы с ними, понимаете, что я хочу сказать?

– Догадаться нетрудно. Но она отвергла ваше предложение?

– Наотрез. Вероятно, из-за малыша.

– Из-за малыша?

– У них с Джимом родился сын, ровно через восемь месяцев и двадцать дней после того, как они окончили Вест-Пойнт, и Лесли, рассказывая об этом, всегда хохотала до слез. Сейчас мальчишке лет четырнадцать-пятнадцать, и он боготворит своего отца. На наш взгляд, Лесли боится, что если она уйдет из армии, сын от нее отвернется.

– Поскольку сейчас она находится здесь и полностью отрезана от окружающего мира, где ее мальчик?

– В одной из частных школ Новой Англии – Джим был парень небедный, да и Лесли как-никак генеральская дочь. И мальчик прекрасно понимает фразу: «Твоя мать выполняет важное задание».

– Это нормально для детей профессиональных военных.

– Наверное. Правда, мои ребята этого не признают. А вот он все понимает.

– Вы – не герой, павший смертью храбрых, – возразил Прайс, – так что им не нужно вас боготворить.

– Благодарю за утешение, шпион. Хотя, вероятно, вы правы.

– И тем не менее, неужели подполковнику Монтроз так и не удалось найти в армии того, кого она сочла бы относительно приемлемым? В конце концов, она ведь достаточно молода.

– Вы думаете, мы с женой не старались? Если бы вы видели всех тех ребят, которым мы устроили смотр… Но Лесли неизменно прощается – в нашем доме, крепко пожимает руку… в общем, никаких шансов на продолжение знакомства… А если вы обнюхиваете почву, мистер Тайный Агент, забудьте обо всем. Лесли прекрасно обходится без мужчин.

– Ничего я не обнюхивал, полковник. Я просто хочу ближе познакомиться с теми, с кем столкнула меня судьба. Именно в этом и заключается моя работа.

– В вашем распоряжении есть личные дела всех, кто служит здесь. Их двадцать семь человек.

– Прошу прощения, но я только что провел на Карибском море пять дней почти без сна, из которых два последних – совсем без сна. У меня руки не дошли до этих личных дел.

– Вы останетесь довольны, ознакомившись с ними.

– Не сомневаюсь в этом.

Дверь на кухню распахнулась, прерывая разговор Прайса и полковника Брэкета, и вошла подполковник Монтроз.

– Все в полном порядке, и я направила дополнительные патрули к побережью океана, – доложила она.

– Зачем? – спросил Камерон.

– Потому что для него это логичный путь отхода. Я имела в виду, для убийцы.

– «Отхода»? Полагаю, вы хотели сказать бегства.

– Естественно. Болото находится под постоянным наблюдением.

– Не согласен. Вы сами говорили, что все побережье оснащено лазерной системой защиты, уходящей вглубь от моря. По сути дела, это электронный забор, наглухо скрывающий лагерь. Скажите честно, неужели вы думаете, нападавшему это не было известно?

– К чему вы клоните, мистер Прайс? – раздраженно спросила Лесли Монтроз. – Каким путем он еще мог отсюда уйти?

– Тем же, каким он сюда попал, подполковник. Но только жена Скофилда обнаружила акваланг. Я бы посоветовал вам отправить патруль на запад до ближайшей дороги, идущей с севера на юг. Постарайтесь произвести как можно меньше шума и посмотрите, не ждет ли там кто-нибудь. Естественно, эти люди будут в машине с погашенными фарами, так что вам также нужно двигаться без света.

– Это же бред какой-то! Убийца никуда не уйдет. Он мертв.

– Совершенно верно, подполковник Монтроз, – согласился Камерон. – Но если только среди нас нет предателя с рацией, о котором нам ничего не известно…

– Это невозможно! – воскликнул Брэкет.

– Мне тоже хочется в это верить, – невозмутимо продолжал Прайс. – А если его среди нас нет, то тот, кто ждет возвращения убийцы, не знает, что он мертв… Шевелитесь, подполковник Монтроз, это приказ.

Прошел почти целый час. Брэкет спал, уронив голову на стол. Камерон, борясь из последних сил со сном, отправился на кухню и поливал лицо водой так, что воротник и грудь рубашки промокли насквозь. Наконец дверь медленно отворилась, и вошла подполковник Лесли Монтроз, такая же измученная и обессилевшая, как и Прайс.

– Машина там действительно была, – тихо сказала она, – но я дорого отдала бы, чтобы ее там не было.

– Почему? – с трудом поднял налитые свинцом веки Прайс, вставая со стула.

– Они убили одного из моих людей…

– О господи, только не это!

Восклицание Камерона разбудило Брэкета.

– Увы. Убить должны были меня, но мой капрал столкнул меня с дороги, при этом подставив под пули себя. Он был еще совсем мальчишка, самый молодой в отряде. Он отдал за меня свою жизнь.

– Я сожалею, я очень сожалею!

– Мистер Прайс, кто эти люди? – спросила Лесли Монтроз, и в ее голосе прозвучала отчаянная решимость.

– Один человек назвал их воплощением мирового зла, – тихо ответил Камерон. Подойдя к залившейся слезами Монтроз, он неуклюже обнял ее на мгновение за плечи.

– Их нужно остановить! – резко воскликнула Монтроз, вскидывая голову. В ее глазах, мокрых от слез, сверкнуло бешенство.

– Согласен, – подтвердил Прайс.

Отпустив ее, он отступил назад, а ошеломленный полковник Брэкет медленно опустился на стул.

«Интернешнл геральд трибьюн»

(первая полоса)

Поразительный шаг гигантов авиационной промышленности

Париж, 30 сент. – Заявление, одновременно сделанное в Лондоне и Париже, о слиянии английской корпорации «Аэронавтика» и французской компании «Компани дю сьель» в единую структуру шоковой волной раскатилось по авиастроителям Европы и Соединенных Штатов. Слияние этих двух гигантов, располагающих буквально неограниченными ресурсами, надежными государственными и частными контрактами, производственными мощностями, а также доступом к экономически благоприятным рынкам рабочей силы, делает новую корпорацию самым крупным и могущественным производителем авиационной техники в мире. Финансовые аналитики по обе стороны Атлантики сошлись во мнении, что «Скай Уэйверли», как будет называться новая корпорация, станет столпом авиационной промышленности. Говоря словами Клайва Лоуса, делового обозревателя лондонской «Таймс», «они будут выбивать ритм, под который придется шагать всем остальным».

Использование в названии корпорации фамилии Уэйверли является данью сэру Дэвиду Уэйверли, основателю компании «Уэйверли индастриз», которая больше четверти века назад была поглощена англо-американскими деловыми кругами.

Неподтвержденные детали сделки, в том числе данные о распределении акций и первых возможных шагах нового объединенного совета директоров, приводятся на стр. 8. Приводится подробный анализ слияния огромных трудовых ресурсов и исключения дублирующих органов управления. В заключение остается только перефразировать часто цитируемую фразу из одного американского фильма пятидесятых годов: «Пристегните ремни безопасности, впереди нас ждет ухабистая дорога».

Глава 8

На Восточном побережье Мериленда было утро; ослепительное осеннее солнце карабкалось к зениту, отбрасывая сверкающую рябь на воды Чесапикского залива. Прайс присоединился к Скофилду и Антонии, стоявшим на просторном закрытом крыльце, выходящем на море. Для всех, кто разместился в особняке, был накрыт завтрак; остальные питались в тех трех домиках для гостей, в которых жили.

– Присаживайся, Камерон, – сказала жена Скофилда. – Налить тебе кофе?

– Нет, спасибо, – вежливо поблагодарил Прайс, направляясь к кофеварке. – Я сам себе налью.

– Плохой ход, – проворчал Брэндон. – Напрасно ты воспитываешь в ней дурные привычки.

– Ты ведь еще ненастоящий, ты это знаешь? – спросил Камерон, и в его голосе прозвучал сон, точнее, отсутствие такового. – Еще слишком рано, чтобы ты был настоящим.

– И вовсе не рано, черт побери, – возразил Скофилд, – сейчас уже почти десять часов. Проклятие, где все остальные?

– Понятия не имею. Я даже не знаю, кто это такие.

– Полковник и подполковник, майор, один младший офицер, тот приятель из ЦРУ, который сопровождал Тони прошлой ночью – или сегодня утром, как тебе больше нравится, и человек Фрэнка Шилдса, смотрящий на меня как на прокаженного.

– Несомненно, Фрэнк рассказал ему о тебе все. – Налив себе кофе, Прайс вернулся к столу и сел.

Заговорила Антония:

– Полковник Брэкет и подполковник Монтроз находятся в своих комнатах в западном крыле, как и Юджин Денни, человек директора Шилдса. Ну а мой «приятель», как ты его назвал, дорогой, живет рядом с нами чуть дальше по коридору… Как только ты захрапел, нам с ним не пришлось ходить далеко, чтобы встретиться снова.

– Ха! – просиял Брэндон. – Колыбели нужны для того, Кам, чтобы похищать тех, кто в них лежит, и чем моложе, тем лучше!

– За такие слова, дорогой, я разрешаю тебе съесть свои собственные яйца.

– Не хочу яйца. Ты постоянно твердишь, что они мне вредны.

– Кстати, а кто приготовил эти яйца? – прервал перепалку Прайс.

– А что, ты боишься, они отравленные?

– Конкретно я ничего не утверждаю, но мысли мои движутся приблизительно в этом направлении.

– Как же витиевато ты выражаешься, молодой человек.

– Хорошо, я тебе отвечу, – заговорила Антония, снова демонстрируя владение информацией. – Вся еда готовится на кухне в Лэнгли, герметично упаковывается, пломбируется и каждый день в шесть часов утра и в шесть часов вечера доставляется сюда вертолетом.

– Я слышал гул, – вмешался Камерон, – но я решил, что это прикрытие с воздуха или же к нам в гости прилетели какие-то большие шишки… Тони, откуда тебе все это известно? Я хочу сказать, про еду, про то, кто где спит…

– Я задаю вопросы.

– Получается это у тебя хорошо.

– Меня научил Брэй. Оказавшись в вынужденном бездействии, нужно задавать вопросы – мило, невинно, как будто из чистого любопытства. Брэй утверждает, что у женщин это получается лучше, чем у мужчин, вот я этим и занимаюсь.

– Твой Брэй – просто прелесть. Вот только он забыл упомянуть, что при этом у тебя также гораздо выше вероятность получить пулю.

Скофилд прыснул.

– Слушай, тебе нужно думать каждый раз перед тем, чтобы пошевелить челюстями. – Затем он стал серьезным. – Мы слышали про капрала СБР, погибшего этой ночью. Ублюдки!

– От кого?

– Можно сказать, от полковника Брэкета. Он пришел к Денни, чтобы сообщить ему эту новость, и поднялся страшный шум – если тебе так больше нравится, посыпались взаимные обвинения. Мы с Тони проснулись и навострили уши.

– Какие еще обвинения?

– Да так, сплошной бред, ничего существенного.

– Нет уж, выкладывай все.

– Не надо, Кам, – вмешалась Антония. – Мистер Денни, как выразились бы вы, американцы, просто спятил.

– И что он сказал?

– Он хотел знать, кто разрешил Монтроз покинуть пределы лагеря на машине, – ответил Скофилд. – А Брэкет ответил, что как первый заместитель отряда СБР она не должна ни у кого спрашивать разрешения.

– Точнее, он сказал, что он сам ей разрешил, – добавила его жена.

– Это неправда, – возразил Прайс. – Это я отдал приказ Монтроз, под свою ответственность, как опытный оперативный работник, проведя анализ обстановки и сделав логичные выводы. К сожалению, я оказался прав… Но что позволил себе этот Денни? За кого, черт побери, он себя принимает?

– Я являюсь представителем заместителя директора Шилдса в этом лагере и в его отсутствие несу на себе полную ответственность за все, что здесь происходит. – Эти слова сказал появившийся в дверях стройный мужчина среднего роста, с большой залысиной и молодым лицом, которое никак не вязалось с поредевшими волосами. Голос у него был тихий и монотонный. – И с этой ответственностью, – продолжал мужчина, – приходит и власть.

– Вы не просто спятили, Денни, – вскочив с места, Камерон повернулся к представителю Шилдса лицом, – вы совсем спятили, черт вас побери! Слушайте меня, самозванец! Я что-то не слышал ваших ответственных заявлений вчера ночью, когда мертвый убийца свалился со стены на землю рядом с двумя часовыми, чьи горла были перерезаны от уха до уха. Я даже не помню, что вы при этом вообще присутствовали!

– Я там был, мистер Прайс, хотя и совсем недолго – ничем конкретным в данных обстоятельствах я помочь не мог. Вместо этого я счел своим долгом немедленно связаться с заместителем директора Шилдсом. Мы с ним довольно долго проговорили по телефону, обсуждая все возможные пути утечки информации, в том числе и через экипажи вертолета… Он прилетает сюда в полдень.

– Для того чтобы допросить экипажи вертолетов? – поинтересовался Брэндон.

– Да, сэр.

– И все же, по какому праву, на каких основаниях вы подвергаете сомнению решение командира СБР, мое решение?

– По-моему, это очевидно. Погиб человек.

– В нашем ремесле такое случается, мистер Денни. Мне это не нравится, вам это не нравится, нам всем это очень не нравится. Но такое случается.

– Послушайте, Прайс, быть может, я действительно сорвался…

– Вот тут вы попали в самую точку! – прервал его Камерон.

– Но я здесь для того, чтобы следить за тем, чтобы все шло гладко, а это ведь была первая ночь. Понимаю, я показал себя дураком, человеком некомпетентным…

– Предотвратить случившееся было не в ваших силах, и, не сомневаюсь, вы сами это понимаете, – сказал Прайс. Несколько успокоившись, он жестом пригласил Денни подсесть к столику.

– Быть может, вы правы, если говорить о гибели двух часовых и попытке покушения на вас, но, вероятно, я бы никому не позволил покидать пределы лагеря в данной ситуации. Если бы знал об этом.

– Вот как? – Голос Прайса снова наполнился враждебностью. – И почему же?

– Потому что существовал лучший способ проверить ваши подозрения – если предположить, что убийцу на Старой Чесапикской дороге действительно ждали сообщники.

– Если, во имя всего святого! Вы хотите лично позвонить родным этого парня?

– Я использовал априорную гипотезу…

– А он говорит еще более витиевато, чем ты, – прервал его Скофилд.

– Так же говорит и сам Шилдс, но я достаточно времени вращался в обществе этих клоунов и научился понимать, что они хотят сказать, – ответил Камерон. – И как же поступили бы вы, сэр Аналитик, – вы ведь аналитик, я прав?

– Да, вы правы, и я бы послал своих вооруженных людей на специальной машине в поле к северу от подъездной дороги. Возможно, им удалось бы напасть на сообщников убийцы с той стороны, откуда те их бы не ждали.

– Каких еще людей? – Прайс, продолжавший стоять, теперь перешел на крик. – На какой еще машине?

– Они несут дежурство. Восьмичасовыми сменами.

– Какого хре… какого черта нам о них ничего не известно?

– Не стесняйся, Камерон, слово «хрен» мне знакомо, – успокоила его Антония, но в ее голосе прозвучала сдержанная ярость, – и несмотря на твою учтивость, я считаю, что сейчас оно было бы к месту… Мистер Денни, почему нам ничего не сказали про этих людей?

– Помилуй бог, да у меня просто не успели руки дойти до этого! Первая ночь, ну что может случиться в первую ночь?..

– Именно в первую ночь и следует ждать неприятностей, – ответил Скофилд, и в его голосе внезапно прозвучали повелительные нотки. – Впрочем, виноваты в этом не вы, а Шилдс – причем случается такое с ним не впервой. Еще во время самого первого инструктажа он должен был сообщить нам обо всех имеющихся в нашем распоряжении средствах – это прописная истина. Никаких сюрпризов, никаких запасных вариантов, о которых мы даже не подозреваем, никаких недомолвок и иносказаний, это понятно, парень?

– Сэр, в данном сценарии возможны вариации.

– Дай мне хотя бы одну, сукин сын!

– Пожалуйста, Брэй, – вмешалась его жена, положив руку ему на плечо.

– Нет, я хочу услышать ответ! Ну, давай, говори, аналитик!

– Мне кажется, мистер Скофилд, вы сами прекрасно все понимаете, – ответил Денни по-прежнему тихим, спокойным голосом. – Вы уже давно знакомы с заместителем директора Шилдсом.

– То есть Л-фактор, я прав?

– Да, – едва слышно подтвердил представитель Шилдса.

– Помилуй бог, это еще что? – спросил окончательно сбитый с толку Прайс.

– Ты очень кстати упомянул имя всевышнего, – заметил Скофилд. – Л-фактор, согласно Святому Шилдсу Непорочному, знатоку Библии, это Священное Писание. Под «Л» понимается Левит, это из Пятикнижия, третья книга Ветхого Завета. Кое-что я еще помню.

– О чем это ты, муж мой?

– Шилдс всегда верил, что ответы на большинство проблем и загадок, с которыми сталкивается человечество, можно найти в Библии. Не обязательно религиозные аспекты, но в повествованиях, как мифических, так и исторических.

– Фрэнк религиозный фанатик? – спросил пораженный Камерон.

– Не знаю, это ты сам у него спроси. Но Библию он знает, это точно.

– И все же этот Л-фактор, этот Левит, что это такое? – не сдавался Прайс.

– В двух словах, не доверяй первосвященнику. Он может оказаться крысой.

– А чуть поподробнее можно? – Камерон медленно опустился на стул, глядя на Скофилда так, словно вышедший в отставку разведчик сошел с ума.

– Не уверен, что смогу изложить все складно. В общем, в Левите сказано, что первосвященниками могли быть исключительно сыновья Леви или Аарона, кажется. Только они заправляли делами в храме и приказывали всем остальным. Но затем несколько честолюбивых братьев, не входящих в число избранных, подделали кое-какие генеалогические документы и обманом проникли в этот закрытый клуб. В результате они получили реальный политический голос, перекрывающий глас народа.

– Ты что, с ума сошел? – широко раскрыв глаза, воскликнул Прайс. Он был вне себя от отчаяния. – Это же полный вздор, не имеющий никакого отношения к Библии!

– Тут вы не совсем правы, – вмешался Юджин Денни. – Мистер Скофилд правильно привел основные факты, хотя и вырванные из контекста.

– Ладно, забудем об избыточности, – сдался Прайс. – И все же, о чем он говорит?

– В книге Левит говорится о том, как нескольких левитов, сыновей Леви, провозгласили верховными жрецами главного храма Иерусалима, в котором была сосредоточена вся власть. Впоследствии, когда их количество возросло, они стали наследниками Аарона. Как всегда бывает там, где власть, в храме процветала коррупция – должен заметить, по более поздним меркам минимальная, – но коррупция была, и, естественно, находились те, кто хотел изменить эту закостенелую систему, – опять же должен заметить, их стремление было совершенно оправданным. В конце концов, согласно легенде, на которую есть ссылки в Числах и Второзаконии, верховным жрецом стал один зелот, и это продолжалось до тех пор, пока не вскрылось, что он изменник и вовсе не потомок Аарона.

– Благодарю за урок, святой отец, – натянуто произнес Камерон, – но, черт побери, какое отношение все это имеет к нам?

– А такое, – снова заговорил Скофилд, едва сдерживая переполняющую его ярость, – что заместитель директора вовсе не уверен, можно ли доверять мне.

– Что? – Прайс гневно повернулся к представителю Шилдса.

– Видишь ли, юноша, – продолжал Брэндон, – по мнению Косоглазого, голова которого забита библейскими сюжетами, этот лагерь является Чесапикским храмом, и, вопреки тому, что думаете вы, два осла, полномочий и у одного, и у другого в этой операции не больше, чем у кастрированной мухи. Полномочиями здесь обладаю один только я. Таковым было основополагающее условие моей сделки с Шилдсом – можете это проверить, мистер Денни.

– Мистер Скофилд, я в курсе вашего соглашения, и не мне вмешиваться в эти вопросы.

– Естественно. Ты у Фрэнки служишь мальчиком на побегушках, и я готов поставить свое левое яйцо, что ты постоянно поддерживаешь связь со «своими вооруженными людьми на специальной машине» на тот случай, если мне и моей жене взбредет в голову смыться из этого притона, предварительно взорвав его ко всем чертям!

– О чем это ты, Брэй? – изумилась Антония.

– И я готов поставить свое правое яйцо, – не останавливаясь, продолжал Скофилд, – что часовые у ворот имеют приказ немедленно связаться с вами, как только я пройду мимо них, на что я имею полное право, поскольку являюсь здесь высшей властью.

– Дорогой, ты говоришь полную ерунду…

– Черта с два ерунду! Это пресловутый Л-фактор, долбаный Левит! Я – тот самый верховный жрец главного храма, который, может статься, окажется крысой. Ну как, я прав, аналитик?

– Имели место и другие соображения, – тихим голосом подтвердил Денни.

– Если имели, то почему нас – почему меня не поставили в известность о твоем чертовом отряде? Да это же вопрос первостепенной важности – меня с самого начала должны были предупредить о таком раскладе на тот случай, если бы вам пришло в голову принять какие-то решения, которые я не позволил бы вам принимать!.. Нет-нет, проклятие, это одна из хитроумных штучек Косоглазого!

– Существовала возможность внезапного, массированного нападения на лагерь…

– И двое или трое ваших «вооруженных людей» смогли бы его отразить? – прервал Денни взбешенный Беовульф Агата. – Господи Иисусе, за кого вы меня принимаете?

– На этот вопрос я не могу дать ответ, сэр. Я лишь выполняю приказы.

– Знаешь, сынок, за последние тридцать часов я уже второй раз слышу эти слова, и я тебе скажу то же самое, что я ответил тому сукиному сыну, который отправился на корм акулам. Меня этим не купишь!

– Эй, Брэй, успокойся, – вмешался Камерон Прайс. – Быть может, Фрэнк был прав – я имею в виду, насчет нападения.

– Малыш, это ведро полно дыр. Если бы Косоглазый действительно опасался чего-либо подобного, он разместил бы здесь целую бригаду, и я стал бы первым, кто узнал бы об этом. Нет, твой начальник ждал, что я совершу какой-нибудь непредсказуемый шаг. Господи, да он просто гений, мать его!

– А какой непредсказуемый шаг ты собирался совершить? – воскликнул Камерон.

– Дорогой, право, я ничего не понимаю…

– В нашу эру высоких технологий невозможно связаться с кем-либо, кто находится за пределами лагеря, ни по радио, ни тем более по телефону, потому что все разговоры прослушиваются. Единственный способ – это личный контакт, причем тайный. После этой заварушки с тем ублюдком, который убил часовых и собирался замочить меня, – Кам, спасибо за то, что превратил его в решето, – я пришел к тому же выводу, что и ты. Я ждал, когда Тони заснет, после чего собирался выйти отсюда, своим путем, а это значит, не через ворота и не на гребанной машине. И моя вылазка оказалась бы куда более успешной.

– Господа, ему уже не раз доводилось проделывать нечто подобное, – сказала Антония, пожимая мужу руку. – В Европе, когда нам приходилось бежать, спасая жизнь, бывало, что я просыпалась утром и заставала Брэндона и Талейникова преспокойно попивающими кофе. И на все мои вопросы они отвечали только, что проблемы, наводившей на нас ужас, – врагов, которые держали нас на прицеле, – больше нет.

– И ты сравниваешь то время с тем, что произошло прошлой ночью? – спросил Скофилда Прайс.

– Да, в определенном смысле, – подтвердил бывший разведчик. – Но только Фрэнк перевернул все с ног на голову. Я вовсе не собирался установить тайный контакт с Матарезе, которые, как я сказал Косоглазому, предлагали мне миллионы за то, чтобы я исчез. Я собирался перебить всех ублюдков. Или, если бы у меня хватило терпения, взять долбаных козлов живыми.

– В таком случае, почему ты только что назвал Шилдса гением? – раздраженно спросил сбитый с толку Камерон.

– Потому что в данных обстоятельствах я сделал бы или одно, или другое. А Фрэнк предусмотрел все.

– Но считать тебя изменником, предателем! – воскликнул Прайс. – Одного этого достаточно, чтобы у тебя возникло желание уложить Шилдса в гроб!

– Нет-нет, никогда, – возразил Скофилд. – Как только Косоглазый в полдень прилетит сюда, я ему все выскажу, но и только.

– Почему?

– Позволь вернуться лет на тридцать назад. Я тогда работал на нелегальном положении в Праге, и со мной на связи работал человек, которого я считал просто блестящим, лучшим из лучших, самым неуловимым нашим агентом в Москве. Однажды мы с ним условились встретиться ночью на берегу реки Влтавы. И вот, буквально за несколько минут до того, как я собрался выходить из своей квартиры, поступило срочное сообщение из Вашингтона, из Лэнгли – от Фрэнка Шилдса. Я его расшифровал, и в нем говорилось: «Не ходи на встречу сам, отправь кого-нибудь не из наших, например, какого-нибудь наркодельца». И тот торговец кокаином был изрешечен пулями, предназначавшимися для меня. Фрэнк Шилдс заманил моего связного в его же собственную ловушку. Мой блестящий агент оказался мясником из КГБ.

– А теперь то же самое он попытался провернуть с тобой, – сказал Прайс. – Неужели ты спокойно это стерпишь?

– А почему бы и нет? Шилдс предусмотрел все, и он мог оказаться прав. В конце концов, за долгие годы службы от своего правительства я получил лишь скудную пенсию да премию, на которую смог купить себе катер. Я запросто мог не устоять перед соблазнительным предложением Матарезе.

– Но ведь Шилдс прекрасно знает тебя!

– Ни один человек не знает никого, кроме себя, Кам. Бывает, нам удается проникнуть под кожу, но мы никогда не можем заглянуть в мозг, разобраться в множестве возможных вариантов, из которых будет выбран один-единственный. Разве тебе известно, кто я такой на самом деле или кто такая Тони?

– Во имя всего святого, мы же откровенно беседовали в течение нескольких часов о самых разных вещах. Я тебе верю!

– Ты еще очень молод, мой новый друг. Но берегись, доверие строится на оптимизме, а это сплошные плоские тени. Как ни старайся, объема им не придать.

– Но надо же от чего-то отталкиваться! – воскликнул Прайс, глядя Скофилду в глаза. – Весь этот бред из Левита, о верховном жреце, который может оказаться предателем, – какое отношение, черт побери, он может иметь к нам?

– Добро пожаловать в наш мир, Камерон. Вероятно, ты думаешь, что уже бывал там, но на самом деле ты лишь начал спуск в преисподнюю. И наш чистюля мистер Денни не подозревает о существовании этого ада, потому что он, подобно Косоглазому, просиживает штаны за своими компьютерами и принимает абстрактные решения. Иногда их решения оказываются правильными, частенько они ошибочные, но в любом случае компьютеры не способны воспроизвести человеческие взаимоотношения. В конечном счете, машины не могут разговаривать с машинами.

– По-моему, эту тему мы уже закрыли, – заметил Прайс. – Я имею в виду прошлую ночь, ночь, которую я никогда не забуду. Так где же мы находимся?

– Ну, полагаю, первый урок заключается в том, что о линейности можно забыть – ничто не движется по прямой. А второй урок – впереди нас ждет геометрия, линии будут расходиться во все стороны, и наша задача заключается в том, чтобы как можно больше сузить вероятности.

– Я говорю о прошлой ночи – о сегодняшнем утре!

– А, вот ты о чем. Тут я ничем не могу тебе помочь. Через час сюда прилетит Косоглазый, и мы спросим его.

– На этот вопрос вам отвечу я, – заговорил представитель Шилдса Денни. – Заместитель директора Шилдс собирается скрытно перебазировать весь лагерь в одно место в Северной Каролине.

– Это как раз то, что нельзя делать ни в коем случае! – воскликнул Скофилд.

– Но, сэр, наше местонахождение уже обнаружено…

– Ты совершенно прав, черт побери, и я жалею о том, что об этом нельзя раструбить во всех газетах… нет, наверное, это явилось бы ошибкой, пусть все остается под завесой секретности. В конце концов, все, кому нужно, и так всё знают.

– Право, сэр, заместитель директора настойчиво потребовал от нас начать собирать вещи…

– В таком случае, пришли этого заместителя ко мне, и я отменю его приказ! Судя по всему, вы, идиоты, не знаете, что пчелы слетаются на мед. Это старинная корсиканская пословица.

«Уолл-стрит джорнел»

(первая полоса)

Три крупнейших международных банка образуют союз

Нью-Йорк, 1 окт. – Как еще одно доказательство новой глобализации финансовых институтов, стирающей государственные границы, следует рассматривать слияние трех крупнейших международных банков. Речь идет о хорошо известных банках: «Юниверсал Мерчантс» из Нью-Йорка, лос-анджелесском «Бэнк ов Пасифик» и мадридском «Банко Иберико», самом богатом банке Пиренейского полуострова, имеющем обширные интересы во всем Средиземноморье.

Воспользовавшись сложным сочетанием международных законов, банки образовали горизонтальный порядок разделения ответственности, что позволит максимально повысить эффективность работы в соответствующих сферах влияния. Новейшие технологии, обеспечивающие мгновенную связь между двумя любыми точками земного шара, задействованные для финансовых переводов, создадут поистине новую систему банковского дела, «станут фактическим ренессансом», согласно Бенджамину Вальбергу, широко известному банкиру, старейшине финансового мира, который выступал от имени нового конгломерата, получившего название «Юниверсал Пасифик Иберия». «Мы приближаемся к эпохе, когда общество не будет знать, что такое наличный расчет, – продолжает мистер Вальберг. – Это позволит сэкономить миллиарды и миллиарды во всем мире. Корпоративные и индивидуальные счета станут подтверждаться пластиковыми карточками; лежащие на них суммы будут изменяться по миллионам электронных линий; оплаты за любые покупки, погашение кредитных задолжностей будут производиться исключительно безналичным путем. И мы, банк „Юниверсал Пасифик Иберия“, хотим быть на передовой этого экономического ренессанса, от которого захватывает дух; мы готовы инвестировать значительные средства в то, чтобы помочь его расцвету».

По оценкам специалистов, новый финансовый конгломерат ЮПИ, обладающий тысячами отделений, станет ведущим кредитным учреждением Соединенных Штатов, стран Тихоокеанского региона, Южной Европы и Средиземноморья от Гибралтара до Стамбула.

Правда, некоторых международных обозревателей беспокоит вопрос контроля над такими огромными финансовыми потоками. В телефонном разговоре с нашим корреспондентом мистер Вальберг на этот вопрос ответил так: «Контроль будет неотъемлемой составляющей эволюции. Ни один уважающий себя экономист или банкир не станет против этого возражать».

Вертолет снизился и опустился на круглую взлетно-посадочную площадку Чесапикского лагеря. Открылась сверкающая белизной дверца, и вышедший из вертолета заместитель директора Фрэнк Шилдс, чьи спрятавшиеся в щелочки глаза были чуть ли не плотно зажмурены, защищаясь от солнечного света, подвергся словесному нападению со стороны Брэндона Скофилда, за спиной которого стоял Камерон Прайс. К счастью, бо́льшая часть гневных криков бывшего сотрудника разведки потонула в реве вращающегося несущего винта, а к тому моменту как эти двое покинули область оглушительного шума и присоединились к Прайсу, Скофилд уже успел порядком выдохнуться.

– Раз уж ты догадался, что и зачем я делаю, почему это тебя удивило, не говоря уж о том, что разозлило? – обиженно спросил заместитель директора.

– Косоглазый, это самый наитупейший вопрос, который ты задал за всю свою жизнь, черт возьми! – проревел Скофилд.

– Почему?

– Прекрати повторяться!

– Эй, Брэндон, это ты страдаешь такой дурной привычкой, а не я. И взгляни на все вот с какой стороны. Поскольку ты, несомненно, понимал, что я могу воспользоваться Л-фактором, и экзамен ты выдержал, ты чист, а мне не нужно гадать, не упустил ли я чего-нибудь.

– Всему виной ведь было то предложение, которое сделали мне Матарезе, не так ли? Миллионы и ранчо в тихом уголке…

– Это замечание было брошено мимоходом, – прервал его Шилдс, – но на какое-то время оно все-таки засело. И вспомни, двадцать пять лет назад ты сам заставил президента Соединенных Штатов заплатить тебе отступные. Так что мой ответ – да.

– Почему ты был так уверен, что я не принял это предложение?

– Потому что в противном случае ты ни за что не заговорил бы об этом с Денни во всех подробностях.

– Ты просто невыносим!

– Возможно, но вспомни Прагу. Кстати, а где Денни?

– Я приказал ему оставаться в стороне до тех пор, пока не разберусь с тобой, поскольку, как мы согласились, командую парадом я. У меня ведь есть такие полномочия, правда?

– Ну как, Брэндон, ты со мной разобрался? – вместо того чтобы ответить на вопрос Скофилда, спросил заместитель директора.

– Проклятие, нет! О своей идее закрыть это место и перебраться в Северную Каролину можешь забыть! Мы остаемся здесь.

– Да ты просто сумасшедший! Матарезе известно, где мы находимся – где находишься ты. Им известно, что тебе удалось спастись с потопленного траулера; а прилетев сюда и присоединившись к нам, ты бросил им перчатку. Они не остановятся до тех пор, пока тебя не убьют.

– А скажи мне, Косоглазый, почему Матарезе так хотят расправиться со мной?

– По тем же самым причинам, по которым мы хотели тебя разыскать, – ради того, что может сохраниться в твоей железобетонной голове. Тот отчет, который ты представил много лет назад, был крайне скудным в познавательном плане, однако, говоря твоими же словами, тебе известно о Матарезе больше, чем кому бы то ни было из наших.

– Так что же мешает мне изложить все, что я знаю, на бумаге?

– Ровным счетом ничего, но существуют законы, и мы имеем дело с очень могущественными интересами, с очень богатыми и влиятельными людьми, как в правительстве, так и за его пределами.

– Ну и что?

– А то, что письменные заявления, показания давно умершего, обесчещенного агента, запятнавшего себя чудовищными злоупотреблениями служебным положением, включая неподчинение, выдачу заведомой дезинформации и постоянную ложь начальству, едва ли можно считать доказательствами, которые можно представить в суде и тем более на слушаниях в Конгрессе.

– Так порвите мое досье в клочья, сожгите его дотла! Все это уже давным-давно стало историей, которая не имеет никакого отношения к настоящему.

– Ты слишком долго был оторван от жизни, Беовульф Агата. Сейчас на дворе конец девяностых. Досье теперь хранятся не аккуратно уложенными в папки из плотного картона; они перенесены на компьютеры, и любой высокопоставленный чиновник, имеющий коды доступа к архивам разведывательных служб, может с ними ознакомиться. Не сомневаюсь, кое-кто уже ознакомился с тем, что есть на тебя.

– Ты хочешь сказать, что допросить мой хладный труп нельзя, а все остальное, что сохранилось обо мне, – это летопись необходимых действий, предпринятых мной, за которые я снискал себе славу непредсказуемой стихии.

– Именно это я и хотел сказать. Ты станешь эксгумированной тухлятиной, в которую безжалостно вопьются острые клыки Матарезе. – Помолчав, Шилдс жестом предложил Скофилду и Прайсу отойти вместе с ним подальше от притихшего вертолета и суетящегося вокруг него экипажа. – Послушай меня, Брэндон, – снова заговорил он, когда они остались втроем, – я знаю, что Камерон прокрутил тебя через мясорубку, выжимая всю правду, и я сделаю то же самое. Но, прежде чем мы пойдем дальше, я хочу поговорить с тобой начистоту. Между нами не должно быть никаких секретов.

– Старина Косоглазый хочет исповедоваться мне? – насмешливо произнес Скофилд. – Не думаю, что у нас, доисторических динозавров, остались еще какие-то секреты, о которых сто́ит говорить.

– Я совершенно серьезно, Брэндон. Это объяснит тебе, как далеко я зашел, – по крайней мере, мне так кажется, – и, возможно, даже принесет тебе определенное облегчение, если у тебя остаются какие-то сомнения.

– Я с нетерпением жду.

– Когда ты много лет назад ушел из конторы, осталось множество вопросов без ответов, загадок, которые ты просто отказался прояснить…

– И у меня были на то чертовски веские основания, – резко прервал его Скофилд. – Эти клоуны, которые выслушивали мой отчет, из кожи лезли вон, только чтобы повесить всех собак на Талейникова. Они повторяли слова «враг» и «ублюдок-коммуняка» настолько часто, что меня так и подмывало замочить их всех до одного. Им хотелось выставить Василия олицетворением империи зла, хотя в действительности все было совсем наоборот.

– То были лишь горячие головы, Брэндон, лишь горячие головы. Все остальные, и я в том числе, ничего подобного не говорили и не верили в эти бредни.

– В таком случае, вы, те, кто похолоднее, должны были их поостудить! Когда я пытался их убедить, что Талейников вынужден был бежать из Москвы, потому что его руководство вынесло ему смертный приговор, они мне упрямо твердили: «провокатор», «двойной агент», а также другие глупые штампы, в которых ни хрена не смыслили!

– Но ты ведь должен был понимать, что если бы сказал всю правду, Талейников вошел бы в историю как безумец, который поставил две сверхдержавы на грань ядерной катастрофы.

– Я не совсем тебя понимаю, Косоглазый, – осторожно промолвил Скофилд.

– Да нет, прекрасно ты все понимаешь. Нельзя же было записать ни в одном официальном документе, что президентом Соединенных Штатов Америки едва не был избран наследник самой зловещей и жестокой преступной организации в мире после нацистов. Но только это был не коммунистический Гитлер, а неуловимый человек-невидимка, о котором лишь перешептывались в геополитических подворотнях. Сын Пастушонка…

– Что за черт… – задыхаясь, выдавил Брэндон, поворачиваясь к ошеломленному Прайсу, но тот лишь покачал головой. – Откуда тебе это известно? – продолжал он, обращаясь к Шилдсу. – Я никогда ни словом не упомянул про сына Пастушонка. Он мертв, вся эта проклятая свора мертва! Да, ты прав, одной из причин, по которым я хранил молчание, действительно был Талейников. Но, хочешь верь, хочешь не верь, была и другая причина. Наша страна, вся наша система государственного управления стала бы посмешищем всего цивилизованного мира. И все же, как тебе удалось это узнать?

– Фактор Левита, мой старый друг. Помнишь, что я тебе как-то говорил об этом?

– Да, помню. Ты сказал: «Глядя на жреца, гадай, не скрывается ли под его облачением изменник». И все-таки, как тебе удалось догадаться?

– Этот разговор мы продолжим на воде. Где-то здесь затаился другой предатель, а на электронные системы безопасности я больше не полагаюсь… Те ребята, которые сейчас высадились из вертолета, входят в бригаду специалистов по антитеррористической деятельности. Они привезли с собой приборы и инструменты, с помощью которых можно будет выявить всех «жучков», как бы хорошо они ни были спрятаны.

– Знаешь, Косоглазый, должен сказать, что за столько лет ты немного набрался ума-разума.

– Я глубоко тронут твоим одобрением.

«Олбани таймс-юнион»

(Раздел деловой хроники, стр. 2)

Близящаяся консолидация коммунальных предприятий

Олбани, 2 окт. – Следствием постоянно растущих затрат на энергию и накладных расходов стали серьезные переговоры об объединении деятельности, которые ведут компании, предоставляющие коммунальные услуги, действующие от Торонто до Майами. Слухи об этих переговорах впервые просочились тогда, когда бостонская компания «Стандарт лайт энд пауэр», занимающаяся поставками бытовой электроэнергии, после резкого повышения цен на свои услуги столкнулась с настоящим потребительским бунтом, в котором приняли участие муниципальные образования, корпорации и отдельные семьи. Многочисленные промышленные предприятия, а также научно-исследовательские центры пригрозили перенести свою деятельность за пределы штата, экономика которого в настоящее время и так переживает не лучшие времена. Здравый смысл подсказывает, что за ними могут последовать университеты, и в совокупности Массачусетс превратится в совершенно обнищавший штат, а Бостон – в опустевшее гетто.

На все вопросы Джемисон Фаулер, исполнительный директор «Стандарт лайт энд пауэр», отвечал предельно откровенно: «Электроэнергия стоит денег, и положение дел становится только хуже, а не лучше. Где решение? Оно существует, оно очевидное, оно заключается в развитии ядерной энергетики. Но люди не хотят, чтобы атомные электростанции строили ближе ста миль от их дома, так что же нам делать? По-моему, у нас нет штатов с такими бескрайними пустынями. Но если мы объединим обширную сеть разрозненных коммунальных предприятий в консорциум под одним началом, цены рухнут уже в результате одного лишь устранения дублирования».

Мистеру Фаулеру вторит Брюс Эберсоул, президент «Южного объединения коммунальных услуг»: «Наши акционеры будут рады, а это в основном люди пожилые, наши любимые дедушки и бабушки; обслуживание населения улучшится вследствие повсеместной установки нового, более совершенного оборудования, и мы сможем с уверенностью смотреть в будущее. Без энергии не останется никто, от огромных мощных станков до простых электрических лампочек».

По поводу сокращения десятков тысяч рабочих мест мистер Эберсоул заявил: «Полагаю, мы переучим тех, кто способен учиться».

Одинокая фигура, стоящая в темноте в самой отдаленной части лодочной станции, смотрела сквозь дверной проем на волну, поднятую уходящим катером. Небольшое судно медленно продвигалось к середине бухты; три находящихся на его борту человека о чем-то разговаривали друг с другом. Скофилд, стоявший за штурвалом, постоянно оборачивался к остальным и бросал пару фраз.

Подполковник Лесли Монтроз достала из-за пазухи портативный телефон, набрала последовательность из тринадцати цифр и поднесла аппарат к правому уху.

– Круг Веккио, – ответил ей мужской голос. – Продолжайте.

– Три главных объекта ведут переговоры вне пределов зоны наблюдения. До прояснения ситуации не предпринимаю никаких шагов.

– Спасибо. Эта информация будет переправлена нашим людям в Лондон. Да, кстати, ваше новое оборудование будет доставлено вечерним шестичасовым вертолетом. Разрешение на отправку получено. Это будет пакет от вашего сына.

Глава 9

Мотор тихо тарахтел и плевался на холостых оборотах; катер покачивался на нежных волнах Чесапикского залива.

– Фрэнк, я по-прежнему ничего не понимаю, – сказал стоящий за штурвалом Скофилд, оборачиваясь к Шилдсу. – Ни на одном совещании я ни словом не обмолвился ни о Пастушонке, ни о сыне Пастушонка. Их нет в живых, всей этой проклятой своры нет в живых!

– Мы нашли это в записках, обнаруженных после побоища в поместье Эпплтон-холл неподалеку от Бостона. Отдельные листы бумаги сильно обгорели, но в наших лабораториях их тщательно изучили с применением самых современных средств, и в них постоянно всплывало одно имя, точнее, прозвище: «Пастушонок». Затем корсиканское отделение Интерпола раскрыло фамилию Гуидероне. Предположительно, именно он и был Пастушонком.

– Ну и что вам это дало?

– Лично меня это открытие подтолкнуло к новым поискам, основанным на логике. На одном из обрывков сохранилась едва различимая высокопарная фраза «он есть его сын», повторенная дважды в двух разных разделах. А на втором – «мы должны подчиниться»… Брэндон, ты меня слушаешь?

– Да, – тихо подтвердил Скофилд. – Именно по этому следу шли мы с Талейниковым. Но как это удалось тебе?

– Многие месяцы, даже годы мы не могли понять истинный смысл этих слов. Затем, наконец, меня осенило.

– Во имя всего святого, как?

– Снова фактор Левита – верховный жрец оказался предателем.

– Не понял?

– Среди тех, кто был убит в тот день, был почетный гость конференции, состоявшейся в Эпплтон-холле. Прямой наследник династии Эпплтонов, торжественно встреченный новыми хозяевами поместья.

– Значит, ты знал, кто это, – произнес Скофилд – как утверждение, а не как вопрос.

– Я приближался к разгадке. Этим почетным гостем был сенатор Джошуа Эпплтон Четвертый, которого все уже видели следующим президентом Соединенных Штатов. Никто не подвергал это сомнению; этот факт воспринимался как прописная истина. Эпплтон был самой популярной фигурой на политической сцене. Он должен был стать наиболее могущественным лидером свободного мира.

– И?

– На самом деле почтенный сенатор вовсе не имел никакого отношения к Эпплтонам; многие годы до этого он был другим человеком. Это был Джулиан Гуидероне, сын Пастушонка, миропомазанный Гийомом, бароном Матарезе.

– Я-то это знал, но как это удалось узнать тебе?

– В этом мне помог ты, Брэндон. Давай вернемся назад и снова пройдем шаг за шагом весь этот путь, как, не сомневаюсь, в свое время двигался ты сам.

– Я просто зачарован, – прервал его Скофилд. – Жаль, что с нами нет Тони.

– А где она? – спросил Прайс, прислонившись спиной к фальшборту.

– Задает вопросы, – предпочел не вдаваться в подробности Скофилд. – Продолжай, Фрэнк, по какому следу ты пошел?

– Во-первых, зная тебя, я предположил, что ты, пробираясь туда, куда тебе было нужно попасть, принял личину другого человека, – это была отправная точка. Как мне удалось выяснить, ты, как всегда, проявил изобретательность: согласно документам, ты являлся «помощником» самого сенатора Эпплтона. Затем, поскольку ты продолжал блуждать в потемках, тебе пришла мысль повидаться с выжившей из ума матерью Эпплтона, живущей в Луисберг-Сквере.

– Она к тому времени уже больше десяти лет страдала от хронического алкоголизма, – добавил Скофилд.

– Да, знаю, – продолжал Шилдс. – Миссис Эпплтон находилась точно в таком же состоянии, когда я встретился с ней двадцать один месяц спустя.

– Тебе потребовалось так много времени?

– От тебя никакой помощи ждать не приходилось… Начнем с того, что тебя она не вспомнила. Однако, когда я уже собирался уходить, мне повезло. Ни с того ни с сего, как гром среди ясного неба – точнее, скажем, из алкогольной дымки, вдруг прозвучала загадочная фраза, произнесенная нараспев: «По крайней мере, вы не требовали, чтобы я показала вам бывшую комнату Джоша». Моя первая удача, потому что я знал, что предыдущим гостем миссис Эпплтон мог быть только ты.

– Значит, ты сделал то же самое, что и я.

– Разумеется, и это привело меня к удаче номер два. Последние сомнения рассеялись, когда миссис Эпплтон сказала, что не была там с тех пор, как Джошуа давным-давно впустил моего предшественника.

– Я полагал, Эпплтон умер, – вмешался Прайс.

– На самом деле настоящий Эпплтон действительно умер. Это вмешались призраки, порожденные обилием виски.

– Так что же это была за удача номер два? – нетерпеливо спросил Скофилд. – Комната представляла собой лишь фальшивый храм памяти, наполненный бесполезными реликвиями. Фотографиями, школьными грамотами, трофеями, полученными за участие в парусных регатах. Фальшивым я назвал его потому, что настоящий Эпплтон никогда не жил в Луисбург-Сквере. Он вернулся с войны в Корее с несколькими серьезными ранениями и после госпиталя удалился в родовое поместье.

– Не забегай вперед, Брэндон; давай все по порядку. Однако ты все-таки упомянул волшебное слово – «фотографии». Как только мы вошли в комнату, выжившая из ума старуха бросилась к стене и заорала, что одна фотография пропала. Она кричала что-то вроде: «Это была любимая фотография Джоша!»

– Ну-ну, Косоглазый, вот ты нашел и очередной след, оставленный зверем, не так ли? Ты расспросил бедную старушку и выяснил, что это был снимок Эпплтона вместе с его лучшим другом. Два рослых парня на фоне яхты, оба одного роста, оба с внушительной мускулатурой, оба по-юношески красивые – их можно было бы принять за близких родственников.

– Нет, согласно миссис Эпплтон, они были похожи друг на друга еще больше. Как родные братья. Но только один из них отправился на войну, а другой внезапно отказался идти в армию и удрал в Швейцарию. – Сунув руку в карман, Шилдс достал небольшую записную книжку, помятую, с пожелтевшими от возраста страницами. – Я отыскал ее в своем архиве. Мне хотелось в разговоре с тобой называть четко все факты и имена. Итак, на чем мы остановились?

– На фотографии… – ответил зачарованно слушающий Камерон. – На той самой фотографии.

– Ах, да, – вспомнил заместитель директора, листая страницы записной книжки. – Это произошло уже после Кореи. Эпплтон учился на юридическом факультете университета, когда на Массачусетской платной магистрали попал в страшную автокатастрофу. Он был доставлен в Центральную клинику Массачусетса с множественными переломами, обширным внутренним кровоизлиянием и жуткими травмами лица. Состояние его было оценено как критическое. Родные собрали лучших врачей, которые не отходили от раненого днем и ночью, но, несмотря ни на что, его положение казалось безнадежным. Однако, как выяснилось, это было не так. Поэтому следующий твой шаг, Брэндон, был достаточно очевидным. Ты направился в Центральную клинику Массачусетса, прямиком в архивное отделение. Заведующая отделением, хоть она уже и вышла на пенсию, прекрасно тебя помнит.

– Из-за меня у нее были неприятности?

– Нет, но, как старший помощник сенатора Эпплтона, ты пообещал ей письмо с выражением личной благодарности от человека, который вскоре должен был стать президентом страны. Она этого не забыла, вот почему она тебя помнит.

– Проклятие, у меня не было времени писать письма, – пробормотал Скофилд. – Продолжай, мне нравится тебя слушать.

– В архивном отделении ты ничего существенного не выяснил – на восьмидесяти с лишним страницах перечислялись операции, процедуры и прочая медицинская тарабарщина, которая была для тебя темным лесом. Ты же хотел большего. Тебе были нужны имена. Поэтому заведующая направила тебя в отдел кадров, который к тому времени был уже полностью компьютеризован. В архиве были собраны личные дела всех сотрудников, работавших в клинике в течение многих лет.

– Там техническим специалистом работал один чернокожий паренек, без которого я бы до сих пор сидел в полной заднице, – прервал его Скофилд. – Он учился в Массачусетском технологическом институте и подрабатывал в клинике, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Странно, но имени его я вспомнить не могу.

– А должен был бы. Сейчас паренек зовется доктором наук Амосом Лафоллетом – он один из ведущих специалистов в стране в области ядерной медицины. Когда я наконец на него вышел, он попросил меня, если я когда-нибудь увижусь с тобой, спросить, понравилось ли тебе посвящение на его первой книге.

– Я понятия не имел, что он пишет книги.

– Ну, а я разыскал ее и купил. Это монография по ядерной медицине. Хочешь услышать посвящение? Оно записано у меня тут.

– Давай читай.

– «Посвящается великодушному незнакомцу, который просил мало и дал очень много, тем самым позволив молодому студенту окончить институт, сделать карьеру и, в частности, написать эту книгу»… Неплохо для человека, который никогда не слышал подобного от своей родной матери.

– Моя мать считала, что я или гангстер, или профессиональный шулер. Вернемся лучше в Бостон.

– Разумеется, – согласился Шилдс, снова обращаясь к записной книжке. – Доктор Лафоллет, в то время молодой студент, работавший техником в компьютерном центре клиники, установил, что двое хирургов, лечивших Эпплтона, были заменены, и далее он был поражен, узнав, что один из тех, кто пришел на замену, вскоре умер, а фамилия второго стерта из архивов.

– Не забывай про медсестер, Фрэнк, – тихо добавил Скофилд, глядя Шилдсу в лицо. – Для меня они стали настоящим прорывом.

– Ты совершенно прав, – согласился заместитель директора.

– А что насчет медсестер? – спросил Прайс.

– Предположительно по требованию родных Эпплтона, штатный персонал клиники был заменен на трех частных медсестер, которые все втроем утонули, катаясь в заливе на прогулочном катере. Причем произошло это за четыре дня до того, как Джошуа Эпплтона выписали из клиники и перевезли в родовое поместье, которое в то самое время, по чистой случайности, было выставлено на продажу. И приобрел его очень старый, очень состоятельный банкир по фамилии Гуидероне, давний друг семейства Эпплтонов, знавший о плачевном состоянии их финансов.

– Ну же, Косоглазый, говори до конца. Поместье приобрел Николас Гуидероне, Пастушонок.

– Ответов тогда у тебя еще не было, Брэндон, но ты уже разглядел очертания чудовищного заговора. А были у тебя только фамилии двух хирургов, лечивших Эпплтона, один из которых уже скончался, а другого вынудили удалиться на покой. Второго звали доктор Натаниэль Кроуфорд. Он умер лет пятнадцать назад, но мне удалось связаться с ним за год до этого. Кроуфорд также помнил тебя, помнил твой звонок по телефону, который его так вывел из себя, пробудив неприятные воспоминания. По его словам, с твоим звонком к нему вернулись кошмары.

– Кошмары не должны были мучить его никогда. Вынесенный им диагноз оказался верен, но его подставили. Его пациент, Джошуа Эпплтон Четвертый, умер в клинике, как и предсказывал Кроуфорд.

– И при его смерти присутствовали два хирурга со стороны и одна или две частных медсестры, – добавил Шилдс. – Не знаю, какие мысли возникли у тебя в тот момент, начал ли ты догадываться о правде, но, полагаю, именно тогда ты убедил молодого Амоса Лафоллета слетать в Вашингтон и забрать кое-какие старые рентгеновские снимки.

– Все произошло так быстро, что точную хронологию событий я сейчас уже и не вспомню, – сказал Брэндон, разворачивая катер по ветру. – Талейникова и Тони держали в заложниках; времени разрабатывать тщательные планы не было. Я двигался вперед вслепую, но останавливаться было нельзя.

– Однако ты понимал, что рентгеновские снимки смогут подтвердить зарождающиеся у тебя подозрения, какими бы немыслимыми они ни казались.

– Да, – задумчиво согласился Скофилд, устремив взгляд на волны. – Это были рентгеновские снимки зубов, сделанные так давно, в таких разных местах, что подделать их было невозможно – не говоря уж о том, чтобы уничтожить.

– Но у тебя был только один набор снимков, не так ли, Брэндон, и тебе был нужен второй, чтобы сравнить их друг с другом?

– Естественно, – подтвердил Скофилд, снова поворачиваясь к Шилдсу, – и поскольку ты зашел так далеко, ты, разумеется, уже догадывался, кто это был.

– Совершенно верно, но я ничего не мог доказать, потому что второй набор снимков был у тебя. В той «мемориальной» комнате в Луисберг-Сквере ты, как и я, увидел, что Эпплтон вместе со своим лучшим другом учились в академии Андовера[27]. Ты отправился туда, разыскал зубного врача – близкие друзья, тем более подростки, оторванные от дома, наверняка ходили к одному и тому же дантисту, – и уговорил его отдать рентгеновские снимки обоих.

– Значит, вот когда ты узнал всю правду, – кивнул Скофилд. – Отличная работа, Фрэнк. И я это говорю от чистого сердца.

– Вот каким был твой козырь в переговорах об освобождении Антонии и Талейникова.

– Какой козырь? – спросил окончательно сбитый с толку Камерон Прайс.

– Рентгеновские снимки доказывали, что в тот день почетным гостем в Эпплтон-холле был не сенатор Джошуа Эпплтон, а его близкий друг и бывший однокурсник, по имени Джулиан Гуидероне, сын Пастушонка, который должен был вскоре занять Белый дом – со всеми вытекающими последствиями.

– О господи, – пробормотал Камерон, – так, значит, Брэй, ты говорил мне правду?

– Молодой человек, ты хочешь сказать, что Косоглазому ты готов поверить, а мне – нет?

– Ну, ты должен признать, что Фрэнк заполнил много пробелов, которые ты не удосужился заткнуть.

– Не все. – Скофилд посмотрел на Шилдса. – Этот Кроуфорд объяснил тебе, кто был одним из хирургов, сменивших его?

– Разумеется, объяснил, и назвал его фамилию. Это был один из самых известных швейцарских специалистов в области косметической хирургии. Двери его клиники были открыты только для самых богатых. И поверите ли вы, что он погиб в автокатастрофе? Его машина, потеряв управление, сорвалась с обрыва неподалеку от Вильфранша. Через три дня после того, как этот хирург покинул Бостон и вернулся в Европу.

– Не могу понять, почему Матарезе ждали целых три дня.

– Ну а Джулиан Гуидероне, бежавший из Соединенных Штатов в Швейцарию, для того чтобы не быть призванным на войну в Корее, предположительно погиб, катаясь на горных лыжах неподалеку от деревушки Коль-дю-Пийон, где и был похоронен, поскольку очень любил Альпы.

– Да, я читал об этом двадцать пять лет назад в библиотеке старых газет, перенесенных на микрофильмы. Интересно, кто лежит в том гробу, или же его закопали пустым?

– Нет смысла раскапывать могилу – если таковая была.

– Нет смысла копаться во всем этом старье, Фрэнк. Обоих Гуидероне нет в живых. Пастушонок и его сын мертвы. Наследие Матарезе нужно искать в другом месте.

– А вот тут, Брэндон, ты не совсем прав, – мягко произнес Шилдс, и Скофилд, стоявший у штурвала, резко обернулся. – Докладывая о выполнении задания, ты заявил, что сенатор Эпплтон, урожденный Гуидероне, был убит в перестрелке во время той бойни в Эпплтон-холле…

– А то как же! – взревел Брэндон. – Я сам пристрелил сукиного сына! Выстрелил в него из своего пистолета в разбитое окно!

– Таких подробностей ты не сообщил.

– Может быть, я и правда немного приврал, не знаю! Вы, ублюдки, вынесли мне смертный приговор, и я не собирался помогать вам найти этому оправдание.

– Так или иначе, ты сказал, что Эпплтон рухнул в огромный камин, прямо в огонь…

– Именно так все и произошло!

– Полиция прибыла на место перестрелки через считаные минуты, Брэндон. И в камине никакого трупа не оказалось. Но на плитах были смазанные следы, как будто из камина вытащили что-то тяжелое, например, человеческое тело. Вокруг клочки обгоревшей ткани, угли приплющены, словно подверглись давлению, пламя потухло. Мое предположение, которое подтверждают криминалисты из нашей лаборатории: Джулиан Гуидероне остался в живых.

– Этого не может быть!.. Но даже если он и остался в живых, что невозможно, как ему удалось выбраться из поместья?

– А как удалось выбраться вам с Антонией? Суматоха была полной – стрельба, непрекращающиеся взрывы в наружных канализационных трубах, – полагаю, заряды установил ты? В общем, настоящий хаос. Я допросил всех полицейских, всех частных охранников, и один боец спецназа вспомнил, что некие мистер и миссис Викери, перепуганные насмерть мужчина и женщина, примчались на машине к воротам главного входа и заявили, что они гости, всего лишь гости. Все это время они просидели закрывшись в шкафу и, как только перестрелка чуть утихла, выбежали через черный вход и сели в свою машину.

– Ну и что?

– Кажется, твоя сестра в замужестве стала Викери, не так ли, Брэндон?

– А ты дотошный тип, Косоглазый, этого у тебя не отнимешь.

– Комплимент принимаю, но к делу это не относится. Была и вторая машина, со схожей историей. Частная карета «Скорой помощи», увозившая одного из раненых гостей, который так и не попал ни в какую больницу… Подвожу итоговую черту: Джулиан Гуидероне, сын Пастушонка, вне всякого сомнения, жив, и если он и хочет увидеть в перекрестие прицела кого-то из живущих на земле, так это тебя, Беовульфа Агату.

– Чертовски интересно, Фрэнк. Мы с ним приблизительно одного возраста, два старика из минувшей эпохи, оба жаждущие того, в чем нам отказано. Он стремится к абсолютной власти, чего я ему не позволю, а я хочу обрести покой, чего он мне не даст. – Помолчав, Скофилд посмотрел на Камерона Прайса. – Полагаю, по большому счету, все мы зависим от своих командиров, и лично я в своем полностью уверен.

– Надеюсь, ты знаешь, что делать, – сказал Камерон. – Я же от себя добавлю только вот что: я сделаю все, что в моих силах.

– О, сынок, ты сделаешь гораздо больше.

«Лос-Анджелес таймс»

(первая полоса)

Европейские и американские гиганты индустрии развлечений объединяются в транснациональный синдикат

Лос-Анджелес, 9 окт. – Наш мир становится все меньше и меньше, сжимаемый высокими технологиями, которые позволяют мгновенно передавать огромные объемы информации через спутники и кабельные сети. Чем это закончится, не знает никто; однако сегодня четыре крупнейшие киностудии, владеющие также вспомогательными сетями кабельного телевидения, объявили о своем слиянии с корпорацией «Континентал-селестиал», что позволит создать единый источник информационных и развлекательных программ. Гильдии актеров, сценаристов, продюсеров и режиссеров с восторгом встретили этот шаг в будущее, который открывает новые возможности перед их членами. Преимущества подобного мегаобъединения очевидны, но пока что не совсем ясно, в каком направлении будет двигаться этот разношерстный союз.

Подробности на стр. 2.

Без десяти минут четыре утра Джулиан Гуидероне сделал последний телефонный звонок, из Амстердама в Лэнгли, штат Вирджиния.

– Наш разговор засекречен? – первым делом спросил он.

– Абсолютно, – подтвердил голос из ЦРУ. – Благодаря руководству Управления я пользуюсь самым надежным шифратором.

– Хорошо. Через несколько минут я уезжаю отсюда, следующий сеанс связи будет из Каира.

– Разве не из Бахрейна?

– Там я не появлюсь еще три недели. Мне нужно поработать с нашими арабами – не их, а нашими.

– Желаю вам удачи, – прозвучало пожелание из Лэнгли. – Мы в вас верим.

– Вы должны верить в меня. И вы должны верить в Амстердам. Он нас не подведет.

– Будем верить, – ответил предатель.

Прошли четыре дня и три ночи, и Камерон Прайс снова встретился со Скофилдом за завтраком.

– Так мы ни к чему не придем! – с жаром воскликнул он, отпив глоток черного кофе.

– Что касается тебя, то ты, похоже, кое к чему определенно придешь, – заметил Брэндон, раскуривая темно-коричневую сигару. – Я имею в виду, с нашей дамой из спецназа.

– Скажу честно, у меня этого даже в мыслях нет.

– Ты с ней часто видишься…

– Тут ты неправ, – остановил его Прайс. – Это она видится со мной. Сто́ит мне выйти за ворота, а она уже тут как тут. Я выхожу на пляж, и вдруг появляется она. Я заглядываю на вертолетную площадку, чтобы справиться, кто прилетел очередным рейсом, а она идет в тридцати шагах позади меня.

– Юноша, может быть, наша подполковник Монтроз на тебя запала. Тони говорит, ты у нас первый сорт.

– Это как мясо? Совсем не похоже на Антонию.

– Ну, тебя можно сравнить с лучшим эфирным временем. Когда идут самые увлекательные программы. Может быть, наша подполковник прониклась к тебе любопытством. Не только в профессиональном смысле.

– Извини, – возразил Камерон, – никаких сигналов в подтверждение этому. Ни слов, ни жестов, одна лишь едва различимая враждебность, спрятанная под бессодержательные любезности. У меня такое ощущение, будто Монтроз приглядывается ко мне, не в силах определить, кто я и что я. Но это же какая-то бессмыслица.

– Да нет, определенный смысл в этом есть, – усмехнулся Скофилд, выпуская облако ароматного дыма. – Все это полностью соответствует самой последней, очень профессиональной просьбе, с которой Монтроз через полковника Брэкета обратилась к Шилдсу. Она хочет получить твое личное дело, полное, без сокращений и изъятий. Естественно, тебя об этом ставить в известность не должны были.

– Ничего не понимаю.

– Юноша, наша Лесли или хочет выйти за тебя замуж, или считает тебя слабым звеном, через которое происходит утечка.

– Скорее, второе. У этой дамочки такое количество тестостерона, что позавидует и боевой генерал.

Внезапно приглушенный гул разговоров немногих завтракавших разорвал душераздирающий крик, разнесшийся по всему просторному, отгороженному буфету. Представитель Фрэнка Шилдса Юджин Денни свалился со стула, схватившись за горло, и, рухнув на пол, забился в судорогах. Через мгновение с его соседом по столу полковником Эвереттом Брэкетом произошло приблизительно то же самое: правой рукой вцепившись себе в шею, левой он схватился за стол, корчась в страшных спазмах, и затем повалился на него, сбрасывая тарелки на каменные плитки пола.

Прайс и Скофилд кинулись к обоим упавшим, пробираясь между столиками. Следом за ними поспешил солдат, дежуривший на кухне. Опустившись на корточки, Камерон по очереди пощупал пульс на шее у Брэкета и Денни.

– О господи, они мертвы! – воскликнул он, поднимаясь на ноги. – Это был яд!

Молодой рядовой СБР, совершенно сбитый с толку, склонился было над тарелками, чтобы изучить их содержимое.

– Сынок, ни к чему не прикасайся! – быстро остановил его Скофилд.

Камерон и Брэндон осмотрели разбитые тарелки, разбросанные по полу остатки пищи. Не вызывало сомнений, что оба умерших ели яйца, или в мешочке, или поджаренные, поскольку на каменных плитках разлились пятна желтка.

– Кому известно, что ты любишь яйца? – тихо спросил Прайс.

– Черт побери, да, наверное, всем ребятам, кто работает здесь. Тони постоянно пилит меня за любовь к яйцам, и бо́льшую часть времени я ее слушаюсь. Два месяца назад эти кретины-врачи из Майами определили, что холестерин у меня зашкаливает за триста.

– Сегодня утром ты заказывал яйца?

– Заказывал? Это же буфет, разве ты не заметил? Каждый обслуживает себя сам. Вон на том столе стоят порции яичницы с ветчиной, а на соседнем в теплой воде плавают яйца, сваренные в мешочке.

– Но сегодня ты яйца не ел?

– Я их ел вчера… а сегодня воздержался, побоявшись, что сюда заглянет Тони.

– Опечатайте кухню, – приказал рядовому СБР Прайс.

– Опечатать кухню? Я и есть кухня, сэр. Все поступает сюда в запечатанном виде, в том числе и яйца, и дежурный по кухне готовит еду в соответствии с боевым расписанием.

– С боевым расписанием?

– С инструкциями, сэр. В них все расписано подробно, по пунктам, хотя нам они, конечно, не нужны. Я имею в виду, ну что можно сделать с яйцами?

– Яйцами можно убить человека, друг мой, – сказал Скофилд. – Опечатай кухню. Немедленно!

Одна из обычных двух упаковок яиц еще оставалась в огромном холодильнике. Кроме яиц, в нем были лишь несколько кварт молока, упаковки сыра и неоткрытые банки с прохладительными напитками.

– Ну, что скажешь? – спросил Камерон. – Может быть, это были вовсе и не яйца.

– Может быть, – согласился Брэндон, поворачиваясь к рядовому СБР. – Скажи мне, солдат, что написано в этой инструкции – я хочу сказать, по поводу яиц?

– Она висит на стене слева от первой плиты, сэр, но я помню ее наизусть, как алфавит… Разбить шесть яиц в миску, добавить немного молока и вылить в сковородку, смазанную сливочным маслом, – это омлет. Затем остальные шесть бросить в кастрюлю с горячей водой, поставить кастрюлю на плиту и периодически проверять…

– Что проверять?

– Ну, проверять, в каком они состоянии, в зависимости от того, кто приходит в буфет. Если яйца становятся слишком крутыми, то есть белок слегка желтеет, их надо разбить и заменить новыми.

– И часто такое происходит?

– Нет, сэр, нечасто. Те, кто любит яйца всмятку, обычно приходят пораньше. Господи, я ничего не понимаю!

– Но ты ведь понимаешь, что не должен никому ничего говорить, ведь так? – строго спросил Скофилд.

– Понимаю, но это же какой-то бред! Новость о случившемся распространится по всему лагерю, и вы никак не сможете этому помешать!

– Согласен, сынок, но я просто хочу выяснить, кто узнает об этом за пределами лагеря. Так что давай попробуем обеспечить хотя бы какую-то секретность.

– Сэр, я все равно ничего не понимаю…

– А тебе и не нужно ничего понимать. А теперь принеси эту упаковку яиц к раковине и налей в кастрюлю теплой воды с капелькой жидкого мыла.

Брэндон одно за другим встряхнул каждое яйцо, погрузил его в мыльный раствор и осмотрел в ярком свете. Из кончика каждой скорлупы показалась струйка крошечных пузырьков – отверстие, из которого они выходили, было слишком маленьким, чтобы разглядеть его невооруженным глазом.

– Будь я проклят… – пробормотал Прайс, глядя на яйца.

– Ты был бы трупом, если бы съел одно из них, – добавил Скофилд. – Этот способ отравления был придуман представителями семейства Борджиа в середине пятнадцатого века, только тогда он был менее изощренным. Убийцы с помощью дамских булавок мучительно долго пропитывали ядом яйца. Также они отравляли помидоры, тыквы, сливы, но самым излюбленным блюдом у них был надколотый виноград, плававший в отравленном растворе в течение нескольких дней.

– Какой цивилизованный подход, – язвительно заметил Камерон.

– Ну а эти яйца были проколоты самыми современными шприцами с самой тонкой иголкой. К этой же уловке прибегают второсортные фокусники, впрыскивая в якобы свежие яйца раствор, который мгновенно делает их твердым, после чего эти яйца можно колотить, не боясь, что они разобьются. По-своему занятно, хотя и жутковато, ты не находишь?

– Нет, даже отдаленно, – сказал Прайс. – Ну, и что ты намереваешься делать дальше, раз ты у нас здесь самый главный шишка?

– Очевидное. Закрыть на карантин кухню в Лэнгли и установить тотальное наблюдение за всеми, кто там работает.

Принтер в Чесапикском лагере затрещал, распечатывая следующее сообщение:

Указанная продукция была приобретена у компании «Рокленд-фармз» из Рокпорта, штат Мериленд, в соответствии с контрактом, заключенным Центральным разведывательным управлением после самой тщательной проверки, которой подверглась компания. На кухне в Лэнгли работает персонал исключительно из постоянных сотрудников ЦРУ, перед приемом на работу прошедших полную проверку. Повторная проверка ничего не дала.

«Балтимор сан»

(раздел деловой хроники, стр. 3)

Компания «Рокленд-фармз» продана

Рокпорт, 10 окт. – Компания «Рокленд-фармз», один из ведущих производителей птицы в стране и крупнейший на Востоке Соединенных Штатов, была недавно приобретена корпорацией «Атлантик краун лимитед», мировым производителем пищевой продукции, имеющим отделения по всему земному шару. Джереми Карлтон, пресс-секретарь АКЛ, выступил со следующим заявлением:

«С поглощением компании „Рокленд-фармз“ „Атлантик краун“ в значительной степени расширяет свой рынок, что позволит лучше удовлетворять запросы покупателей в самых разных странах. Добавление птицы к широкому перечню поставляемых на экспорт продовольственных товаров, производимых в сердце Америки, было давней мечтой „Атлантик краун“. Наши затраты оправданы уже одним только глобальным распространением предприятий быстрого питания. Обладая широкой международной сетью отделений, мы можем распространять свою продукцию по всему земному шару ко всеобщему благу.

Это заявление было бы неполным без слов глубочайшей признательности семейству Бледсоу, предыдущим владельцам компании „Рокленд-фармз“, за их содействие в ведении переговоров и мудрость, проявившуюся в том, что в качестве покупателя была выбрана именно корпорация „Атлантик краун“. Мы сделаем все возможное, чтобы продолжить славные традиции семейства».

В сообщении для прессы не раскрываются условия сделки, а поскольку обе компании являются акционерными обществами закрытого типа, по закону они имеют право хранить молчание. Однако эксперты сходятся во мнении, что суммы фигурировали огромные, поскольку «поглощение» компании «Рокленд-фармз» превращает «Атлантик краун», вероятно, в самый прибыльный консорциум в сфере производства и экспорта пищевых продуктов во всем мире.

Тускло освещенный кабинет просторного особняка на окраине Рокпорта, штат Мериленд, был похож на другие такие же кабинеты в других таких же особняках, принадлежащих владельцам многомиллионных «ферм», удалившихся от не всегда приятных ароматов своего производства. Хотя пора холодных осенних ветров еще только приближалась, в камине ревел огонь, и языки пламени отбрасывали на стены пляшущие тени. Разъяренный мужчина лет сорока с небольшим приблизился к старику в кресле-каталке.

– Ну как ты мог так поступить, дедушка? Я же столько лет отвергал все предложения «Атлантик краун»! Это же стервятники, которые стремятся скупить всех производителей в округе, чтобы прибрать к рукам все и получить возможность диктовать цены!

– Эта компания принадлежит мне, а не тебе, – прохрипел старик, отнимая ото рта кислородную маску. – Вот умру – можешь делать все, что захочешь, но до тех пор она моя.

– Но почему?

– Все вы получили приличные отступные, разве не так?

– Это к делу не относится, ты сам прекрасно понимаешь. «Атлантик краун» – это же чуждые нам люди. Настоящие кровопийцы!

– Истинная правда, внучек. Но больше пятидесяти лет назад в чахлую фирму, которая сейчас называется «Атлантик краун», вложил огромные средства один провидец. То были деньги ростовщиков, исторгнутых из ада. Неужели ты думаешь, что без их помощи новичок в сельском хозяйстве смог бы приобрести свыше десяти тысяч акров плодороднейших земель? Видит бог, они оказались настоящими провидцами, а я – слепцом.

– Ты хочешь сказать, что просто не мог отказать им?

– Отказать им не может никто.

Зал заседаний правления корпорации «Атлантик краун» на мансардном этаже здания АКЛ в Уичито, штат Канзас, был пуст, если не считать двух человек. Во главе стола сидел мужчина в годах, одетый в подобающий строгий костюм.

– Следующей целью будет производство говядины, – сказал он. – Приказ из Амстердама.

– Нам понадобятся солидные капиталовложения, – заметил его подчиненный в темно-синем пиджаке спортивного покроя. – Надеюсь, вы дали это ясно понять.

– У нас будет все, что нужно, – ответил председатель совета директоров «Атлантик краун». – Да, кстати, то досадное недоразумение с яйцами для Чесапикского лагеря уже разрешилось, не так ли?

– Следственная комиссия заказчика досконально проверила все. Вплоть до того, как запечатанные коробки загружаются в вертолет.

– Хорошо. Необходимо неукоснительно следить за любыми мелочами.

Глава 10

Запруженные улицы Каира, казалось, были пропитаны запахом пота тысяч людей, спешащих по своим делам под жаркими лучами полуденного солнца. Дороги были забиты машинами; недовольно гудели клаксоны, непрерывно раздавались гневные крики, самые разные языки и диалекты нахлестывались друг на друга. Огромные людские толпы отличались таким же многообразием, как и оглушительная какофония речи: арабские халаты перемежались с западными костюмами и джинсами, а среди мусульманских тюрбанов мелькали котелки, шляпы и бейсболки. В каком-то смысле здесь столкнулись Восток и Запад. Каир, город легенд, где слились воедино действительность и вымысел, тем не менее держался обособленно в этой земле противоречий.

Джулиан Гуидероне, облаченный в традиционный арабский наряд, в больших темных очках, скрывающих лицо, шел по многолюдному бульвару аль-Баррани, оглядываясь по сторонам в поисках знака, который сообщил бы ему, что он у цели. И вот, наконец! Синяя лилия на маленьком белом флажке, вывешенном в витрине ювелирного магазина. Сын Пастушонка задержался перед витриной, закуривая сигарету; это дало ему возможность не спеша оглядеть улицу, высматривая что-либо необычное. Человека, смотрящего на него. Таково было значение совещания, которое должно было состояться на втором этаже ювелирного магазина. Никто, ни один посторонний не должен был узнать о цели этого совещания. Если пройдет хоть слух о том, что произошло, это обернется полной катастрофой.

Удостоверившись, что за ним никто не следит, Гуидероне загасил сигарету и шагнул в магазин, тотчас же поднимая три пальца на уровне талии. Продавец за кассой, дважды кивнув, указал головой на темно-красный бархатный занавес справа. Джулиан ответил едва заметным кивком и прошел за занавес, за которым скрывалась лестница. Он поднялся по узким ступенькам, как всегда, раздраженный тем, какие неудобства причиняет ему раненая нога: хромота лишала его быстроты движений. Поднявшись на второй этаж, Гуидероне остановился перед тремя дверями, выходящими на лестничную площадку, и, разглядев на бронзовой ручке одной из них маленькую синюю точку, неуклюже заковылял к ней. Задержавшись на мгновение, он под складками свободной одежды нащупал оружие: правой рукой – миниатюрный пистолет 25-го калибра, а левой – похожую на шар с воронкой гранату, которая при ударе о стену взрывалась, выделяя газообразное вещество, мгновенно убивающее всех, кто его вдохнет.

Положив руку на бронзовую ручку, Гуидероне повернул ее, распахнул дверь и застыл на пороге, оглядывая помещение. За столом сидели четверо, все в халатах бедуинов, все с платками на лице. Этот платок в пустыне защищал от песчаной бури, а здесь не давал быть узнанным. Сам Джулиан не нуждался в подобных уловках. Он хотел, чтобы каждый из этих людей хорошенько разглядел лицо сына Пастушонка, ибо если кто-нибудь из них осмелится его ослушаться, это лицо будет в кошмарных видениях преследовать его до последнего вздоха, который после отказа повиноваться может последовать в любой час и любую минуту.

– Доброе утро, господа, или сейчас уже день? – начал Гуидероне, входя в комнату и усаживаясь на ближайший к двери стул. – Надеюсь, что вы, все до одного, самым тщательным образом позаботились о мерах безопасности этого совещания.

– В этом помещении нет ничего, кроме вот этого стола и наших стульев, – ответил араб, сидящий напротив Гуидероне, расшитый золотом наряд которого указывал на то, что это вождь. – Наши подчиненные исследовали стены и пришли к заключению, что подслушивающей аппаратуры в них нет.

– А что насчет вас? Насчет вас самих? Под свободным нарядом кочевника можно много что спрятать, ведь так?

– Несмотря на то что настали новые времена, – заговорил другой араб, сидящий слева от Джулиана, – мы по-прежнему подчиняемся древним законам пустыни. Наказание предателю – отделение головы от туловища кинжалом, занятие мучительно медленное. Любой из нас без колебаний расправится с изменником, и остальные это прекрасно понимают.

– Ну что ж, этого более чем достаточно. В таком случае, продолжим. Поскольку доверять бумаге ничего нельзя, насколько я понимаю, каждый из вас, возглавляющий свою группировку, предоставит мне устный отчет, я прав?

– Да, вы совершенно правы, – ответил третий участник совещания, сидевший за дальним концом стола. – Возможно, в чем-то мы будем повторять друг друга, поскольку речь будет идти об одном и том же…

– В таком случае, чтобы не тратить время напрасно, – вмешался последний из присутствующих, сидящий справа от Джулиана, – поскольку за голову каждого из нас назначена награда и никому не хотелось бы задерживаться здесь дольше, чем это необходимо, почему бы вначале не изложить все общие моменты, после чего каждый дополнит их своими конкретными подробностями?

– Замечательная мысль, – согласился сын Пастушонка. – Однако прежде позвольте высказать вам вслух свое восхищение. Вы владеете моим языком гораздо лучше, чем большинство моих соотечественников.

– В вашем развитом, богатом обществе образованию уделяется на удивление мало внимания, – заметил «бедуин», сидящий за дальним углом стола. – Мы относимся к этому по-другому, совсем по-другому. Лично я, например, изучал международную юриспруденцию в Кембриджском университете – вместе с многими своими братьями в исламе.

– Ну а я врач, окончил медицинский факультет Чикагского университета, практику проходил в Стэнфорде – за те несколько лет, что я провел в Америке, вместе со мной обучались сотни других мусульман.

– Защитив докторскую диссертацию в Гейдельбергском университете, я в течение нескольких лет заведовал кафедрой средневековой истории в одном немецком университете, – тихо промолвил тот участник совещания, который постоянно проявлял нетерпение.

– Увы, мои достижения не столь впечатляющие, – сказал четвертый делегат, – однако они имеют непосредственное практическое применение. Я – инженер-электротехник, работал в фирме, которая выполняла заказы многих государственных и частных компаний. Молю бога, настанет тот день, когда я смогу вернуться на родину и отдать ей свои знания и опыт.

– Поразительно, – пробормотал Гуидероне, всматриваясь в черные глаза четырех арабов. – Вы являетесь элитой Ближнего Востока, однако вас именуют террористами.

– Мы предпочитаем выражение «борцы за свободу», гораздо более точное, – поправил его вождь. – Просто у группировки «Хагана» и банды Стерна[28] на Западе гораздо больше сочувствующих, чем у нас. Но мы продолжаем делать свое дело, ибо те, кто должен был бы быть нашими союзниками, постоянно заключают сделки с нашими общими врагами. Это отвратительно!

– После того как мы нанесем удар, эти двурушники еще хорошенько подумают, прежде чем вступать в подобные переговоры, – заметил нетерпеливый. – Однако вам не кажется, что пора уже перейти к делу?

– Замечательно, – согласился сын Пастушонка. – И поскольку вы так горите желанием начать, почему бы вам не доложить нам обо всем том, что является общим для всех вас?

– С удовольствием, сэр, – заговорил бывший профессор средневековой истории, – особенно если учесть, что вы – один из самых щедрых наших друзей… Наши отряды обучаются в двадцати четырех лагерях, разбросанных от Южного Йемена до долины Бекаа. Все лагеря расположены в пустыне или на побережье, защищенные от глаз неприятеля и соглядатаев. Кроме того, в Энтеббе[29] мы усвоили от евреев один урок: ключом к успеху является доскональная точность. Отчасти благодаря вашему финансированию, в пустынных песках и на воде были построены точные копии тех объектов, которые должны будут стать нашими целями. Наставниками у нас самые опытные военные, а также специалисты по диверсионно-разведывательной деятельности. Когда пробьет час, мы выступим разом и разожжем мировой пожар, который навсегда останется в памяти поколений.

– Судя по вашим глазам, вы уверены в своих силах, – медленно кивнул Гуидероне. – Ну а теперь давайте перейдем к подробностям. Предлагаю начать с вашего друга, сидящего напротив.

– С еще большим удовольствием, – ответил врач, обучавшийся в Чикаго, имеющий роскошное жилье и завидную практику в Калифорнии. – Целью моих отрядов являются Кувейт, Ирак и Иран. Свидетельством нашей универсальности является полное отсутствие каких-либо предрассудков. Десять тысяч нефтяных скважин взметнутся к небу огненными столбами, по сравнению с чем кувейтская катастрофа покажется маленьким костром, который развели дети.

– Мои отряды нацелены на основные нефтяные месторождения Саудовской Аравии от ад-Давадими и аш-Шадры до скважин к северу от Унаязы, – заговорил инженер-электротехник. – Затем удар будет нанесен по танкерам в Персидском и Оманском заливах, стоящих на внешних рейдах нефтеналивных причалов от аль-Хирана до Матры и далее до Маската…

– В том числе и по портам Объединенных Арабских Эмиратов?

– Разумеется, и по ним также; султаны пребывают в полном неведении.

– Ну а я прослежу за портами на восточном побережье, – добавил профессор средневековой истории из Германии, и поверх платка ярко сверкнули его глаза. – Начиная с Бендер-э-Дейлама и на юг до самого Бендер-э-Аббаса в Ормузском проливе. Вместе с поджогом нефтяных скважин будут уничтожены многие миллионы тонн нефти в портах.

– На себя я взял, – заговорил шейх бедуинов, сидящий напротив сына Пастушонка, единственного из присутствующих, чье лицо оставалось открытым, – все транспортные суда, которые разгружаются у берегов Израиля. Сотни кораблей у причалов Тюилькарма, Тель-Авива и Рафаи вместе со своим грузом – электроникой, станками, незаконно поставляемым оружием – будут взорваны и отправлены на дно. Богатенькие сионисты готовы нарушить любые соглашения, лишь бы набить свою мошну шекелями. Мы положим этому конец и с наслаждением полюбуемся на то, как все банки Иерусалима и Тель-Авива окажутся ввергнуты в хаос!

– Вы твердо в этом уверены? – спросил Гуидероне.

– Так же твердо, как то, что меня зовут аль-Хабор Хассин, что вам хорошо известно, и, следовательно, вам известно, что я являюсь Хранителем хассинитов, наследников древних ассасинов[30], по названию которых в европейские языки пришло слово assasin – убийца. Ни в коем случае не надо недооценивать наше могущество, несущее смерть.

– Ваше выступление, хотя и несколько мелодраматичное, было весьма познавательным, – тихо произнес Джулиан, незаметно пряча руку под складками халата. – И вы, Хранитель секты ассасинов, уверены, что справитесь со своей исторической ролью?

– Естественно! Это станет моей победой над ненавистным Израилем!

– И осуществить это не сможет никто, кроме вас?

– Мои люди заняли свои места. В течение многих недель, даже месяцев ночная темень не опустится на землю. Пламя будет полыхать повсюду, от Персидского залива до Каира, освещая все вокруг полуденным солнцем. И так будет везде на всем Ближнем Востоке! Это станет нашей победой!

– Чьей победой, аль-Хабор Хассин? – тихо промолвил Гуидероне.

– Нашей. Победа будет принадлежать всем нам. Но в первую очередь она будет моей, это будет моя победа! Ибо я – вождь!

– Так я и думал, – заметил сын Пастушонка, поднимая над столом свой пистолет.

Два выстрела, негромких вследствие маленького калибра оружия, тем не менее оказались точными. Аль-Хабор Хассин, убитый мгновенно, рухнул на пол; из двух ран у него на лбу вытекли тонкие струйки крови. Остальные трое арабов, сидевшие за столом, отпрянули назад, напряженно всматриваясь в лицо Гуидероне.

– Он погубил бы нас всех, – сказал Джулиан, – ибо им двигали личные устремления. Никогда нельзя доверять вождю, который сам провозгласил себя, не дожидаясь, когда это сделают другие. Маниакальное самомнение Хассина рано или поздно привело бы к его разоблачению. Он был не в силах сдерживать себя.

– Как теперь поступить с его трупом? – спросил инженер-электротехник.

– Вывезите его в пустыню, и пусть там этот вопрос решает воронье.

– А что потом? – спросил врач из Калифорнии.

– Свяжитесь с ближайшим помощником Хассина и направьте его ко мне. Я к нему присмотрюсь и, если сочту его приемлемым, объясню ему, что аль-Хабор Хассин не выдержал напряжения и скончался от сердечного приступа. Не думаю, что с этим возникнут какие-либо трудности.

– Надеюсь, все остальное остается в силе, – заметил профессор средневековой истории из Германии.

– Абсолютно все без исключения, – подтвердил Гуидероне. – Аль-Хабор был прав. Целые районы Средиземноморья на протяжении многих недель не будут знать ночи из-за полыхающих повсюду пожаров. Это станет согласованным ужасом; все инструменты слаженного оркестра разом достигнут крещендо страха. То же самое произойдет и в Северном море: наши люди взорвут десятки шотландских, норвежских и датских нефтяных платформ. Когда пламя, наконец, утихнет, весь цивилизованный мир, каким мы его знаем, окажется повергнут в хаос. Настанет наш час взять его в свои руки… И наш подход будет рациональным, можно даже сказать, исцеляющим, ибо мы милосердны.

– Когда вы намереваетесь осуществить все это? – спросил профессор-террорист.

– Первого числа наступающего года, – ответил Гуидероне. – Обратный отсчет начинается с сегодняшнего дня.

Камерон Прайс постучал в дверь двухкомнатных апартаментов четы Скофилдов в главном особняке. Времени было половина шестого утра; впустившая его Антония с трудом подавила зевок. Она извинилась за свой вид: фланелевую пижаму.

– Сейчас накину халат и скажу своему брюзге, что ты пришел. И надо будет сварить кофе; без него Брэй – сущее чудовище.

– Тони, не сто́ит беспокоиться…

– Стоит, – прервала его Антония, – если и не ради тебя, то ради него. Ты бы не нагрянул к нам в такой час без крайней необходимости.

– Тут ты права.

– В таком случае, заходи, но заткни уши, пока я буду готовить кофе и будить Брэя.

Прайс проследовал за ней на крохотную кухоньку, отгороженную в углу одной из комнат.

– Брэндон настолько суров?

– Представь себе ревущего льва, Кам. Брэй привык к тропическому времени. А там день начинается часов в десять – в половине одиннадцатого.

– Знаешь, по-английски ты говоришь чертовски хорошо.

– Виноват в этом исключительно Брэй. Когда мы решили остаться вместе, он притащил мне десятки пластинок, кассет с курсами «Говорите по-английски правильно» и так далее, и так далее. Сам Брэй учился в Гарварде, но сейчас он утверждает, что у меня английская грамматика еще лучше, чем у него. И, если честно, в этом он прав. Брэй не может отличить неопределенное причастие от наречия.

– И я тоже, – усмехнулся Камерон, усаживаясь за столик. Антония тем временем занялась кофеваркой. – Но если ты позволишь мне немного любопытства – а ты имеешь полное право отказать, – как получилось, что вы решили, как ты только что выразилась, «остаться вместе»?

– Наверное, самым очевидным было бы ответить, что это любовь, – сказала Антония, отрываясь от белой пластмассовой кофеварки и поворачиваясь лицом к Прайсу. – И, определенно, физическое и эмоциональное влечение сыграло свою роль, но было и нечто другое, нечто большее. Брэндон Скофилд попал в страшный переплет, за ним охотились и его враги, и собственное начальство, причем и те и другие желали его смерти. Он мог бы – они с Талейниковым могли бы – пойти на многочисленные компромиссы, тем самым отменив вынесенный им смертный приговор. Но они этого не сделали, так как им стала известна правда о Матарезе. Вся правда, Камерон. Многие, слишком многие из числа сильных мира сего испугались пойти следом за ними, потому что среди них расползлась ржавчина измены… Брэй и Василий послали этих людей ко всем чертям и пошли до самого конца. Талейников умер, чтобы дать нам с Брэем возможность ускользнуть из кровавой мясорубки, и я осталась с гигантом, с человеком думающим и непритязательным, во многих отношениях мягким, до тех пор пока не возникает необходимость стать жестоким. И этот человек был готов без колебаний отдать за меня свою жизнь. Ну как я могла не полюбить такого человека, как могла не проникнуться к нему бесконечным восхищением?

– Брэндон не производит на меня впечатление человека, которому нужно, чтобы им восхищались. По-моему, он, наоборот, чурается этого.

– Ну разумеется. Потому что это напоминает ему о «плохих днях», как он называет то время. То время, когда последнюю черту подводило оружие: или убивал ты, или убивали одного из твоих друзей.

– Но все это осталось в прошлом, Тони. «Холодная война» закончилась. Сейчас такого больше нет.

– Прошлое является Брэю в кошмарных снах. Своей пулей он обрывал жизнь молодых и стариков. Память об этом навсегда останется с ним.

– Но если бы он не нажимал на спусковой крючок первым, убивали бы кого-нибудь из его друзей. Брэндон же должен это понимать.

– Наверное, он все понимает. По-моему, его всегда больше беспокоили юные фанатики. Слишком юные, слишком уязвимые, чтобы отвечать за то безумство, которое творилось их руками.

– Антония, это были убийцы.

– Это были дети, Камерон.

– Не в моих силах решить проблемы Брэндона, да и, по большому счету, я пришел к вам не для этого.

– Разумеется. Кстати, а зачем ты пожаловал к нам в столь ранний час?

– Почему бы тебе не разбудить своего льва? Это поможет сберечь время, потому что я не хочу повторять свой рассказ дважды. Если честно, у меня нет никакого желания задерживаться здесь надолго – на тот случай, если за мной сейчас пристально наблюдают.

– Даже так? – спросила Антония, глядя Камерону в глаза.

– Даже так, – тихо подтвердил Прайс.

Через пять минут на кухню вошел растрепанный Скофилд, а следом за ним – Антония. Оба были в халатах: Антония – в новом, белом, махровом; Брэндон – в доисторическом, чистом, но порванном в нескольких местах.

– Если бы мы остановились в приличной гостинице, – кратко заметил он, поймав на себе вопросительный взгляд Прайса, – я бы смог стащить приличный халат… Черт побери, сынок, что у тебя? Это должно быть нечто важное, иначе я наложу на тебя взыскание – или как там делается у этих идиотов-военных? Да, а где кофе?

– Садись, дорогой, уже наливаю.

– Ну, Кам, выкладывай, с чем пришел. По своей воле я не вставал в такой ранний час с той жуткой ночи в Стокгольме, когда одна молодая дама случайно ошиблась номером…

– Болтун, – с мягким укором произнесла Антония. Поставив на стол две чашки кофе, она подсела к мужчинам.

– А ты сама не будешь? – спросил Прайс, кивая на свою чашку.

– Я предпочитаю чай, и мои запасы подошли к…

– А я умираю от любопытства, черт побери! – прервал жену Скофилд. – Говори, юноша.

– Помнишь, я жаловался тебе на то, что подполковник Монтроз ходила за мной повсюду как привязанная?

– А то как же. И я помню также, что предположил, не запала ли она на тебя.

– Что я тотчас же отмел. Наша Лесли ко мне совершенно равнодушна. Хочешь верь, хочешь нет, но я знаю в этом толк, и мы не в Стокгольме. Поэтому, когда на прошлой неделе погиб Брэкет и Монтроз возглавила службу безопасности, я решил, что настала пора поменяться с ней местами. Обязанностей у нее стало во много раз больше, внимание ей приходится разделять на десять разных дел, к тому же Монтроз хочет выслужиться и составить о себе хорошее мнение в Пентагоне.

– Одним словом, ты начал за ней следить, так? – Брэндон подался вперед, и его глаза на морщинистом лице, склонившемся над чашкой кофе, зажглись огнем.

– Да, очень осторожно, преимущественно ночью. Дважды, первый раз в три часа ночи, второй раз – в четверть пятого утра сегодня Монтроз покидала свою комнату и отправлялась на лодочную станцию. Там под потолком один светильник, закрытый решеткой; оба раза она его включала. Я подкрадывался к маленькому окошку справа и заглядывал внутрь. В обоих случаях Монтроз доставала свой сотовый телефон и с кем-то разговаривала.

– Но это же бесконечно глупо, – заметил Скофилд. – Прослушивать разговоры по сотовому телефону можно с помощью самого примитивного сканера радиочастот. К этому средству связи можно прибегать только в крайнем случае.

– То же самое подумал и я, – согласился Прайс. – Кроме того, мне ясно дали понять, что такие телефоны имелись только у Брэкета, Монтроз и у нас с тобой.

– Совершенно верно, – подтвердил Брэндон. – Все остальные телефоны прослушиваются, спасибо Фрэнку Шилдсу. Интересно, кому звонила наша подполковник.

– Вот почему, воспользовавшись своими полномочиями старшего по положению сотрудника ЦРУ, я сегодня утром съездил в Истон, формально – для того чтобы забрать свежие газеты и журналы.

– Какого хрена ты притащил мне «Ю-Эс ньюс энд уорлд рипорт» и эту финансовую макулатуру? Ты же должен знать, что мне наплевать на весь этот мусор.

– Извини, «Пентхауса», «Плейбоя» и комиксов там не оказалось. Так или иначе, в город я ездил не за этим чтивом. Воспользовавшись телефоном-автоматом, я позвонил в Лэнгли Фрэнку Шилдсу и спросил, может ли он выяснить, на какие номера были звонки с сотового Монтроз. Он ответил, что все звонки, естественно, регистрируются. Затем он попросил меня подождать, и через пару минут ответил на мой вопрос.

– И что же выяснил Косоглазый? – нетерпеливо спросил Скофилд. – Кому звонила Монтроз?

– Это и есть самое странное. Никому.

– Но ведь ты своими глазами видел ее, – заметила Тони.

– Определенно, видел, и так я и сказал Шилдсу. Он снова попросил меня подождать, а когда вернулся, то буквально оглушил меня своим сообщением. На телефон Монтроз не зарегистрировано ни одного звонка, зато за телефоном полковника Брэкета числятся целых три.

– Все эти телефоны похожи друг на друга, – сказал Брэндон. – Монтроз их просто подменила!

– Но зачем? – спросила Антония.

– Несомненно, для того чтобы прикрыть себе задницу, любимая. Но она не могла предусмотреть, что Брэкета убьют. Его телефон, по крайней мере, тот, который был при нем, отправили вместе с телом в Лэнгли, ведь так?

– Тут еще один сюрприз, – возразил Камерон. – Не отправили. Шилдс предположил, что, поскольку первыми к телам Брэкета и Денни подоспели мы, один из нас и забрал телефон.

– Но мы его не забирали. Я даже не подумал об этом.

– Как и я.

– Значит, где-то здесь затерялся неучтенный телефон. Остановимся на этом.

– Фрэнк согласен. Теперь уже будут прослушиваться все звонки со всех телефонов.

– Так кому же все-таки она звонила? Я имею в виду Монтроз?

– Тут тебя ждет сюрприз номер три.

– Какой еще?

– Монтроз звонила в Белый дом.

Один за другим с интервалом в двадцать минут в амстердамском аэропорту «Скипхол» совершили посадку семь частных самолетов. Как только владелец спускался на землю, его провожали к поджидающим лимузинам мускулистые встречающие, которых в последний раз прибывающие гости видели в горах в окрестностях Порто-Веккио на берегу Тирренского моря. Затем их отвезли к элегантному четырехэтажному зданию на Кайзерсграхт, канале, который протекает через самые богатые кварталы города. Наконец семерых потомков барона Матарезе одного за другим проводили наверх, в огромный обеденный зал на втором этаже.

Обстановка очень напоминала главный зал особняка в поместье неподалеку от Порто-Веккио. Длинный стол из дорогих пород дерева был отполирован до зеркального блеска, а стулья были расставлены на расстоянии нескольких футов друг от друга, словно для того, чтобы дать каждому гостю свободу обдумывать, осмысливать, оценивать. Изящных хрустальных ваз с икрой не было; вместо них лежали небольшие блокноты и серебряные шариковые ручки. Всем записям предстояло остаться на столе; после окончания встречи они должны были быть сожжены.

Как только потомки барона расселись за столом, в зал вошел Ян ван дер Меер Матарейзен, занявший место во главе стола.

– Рад отметить, что на нашей второй встрече уже чувствуется определенная дружеская атмосфера. – Он помолчал. – Так и должно быть. Все вы проделали великолепную работу.

– Помилуй бог, старина, смею заметить, никто из нас не остался внакладе, – сказал англичанин. – Наша прибыль взметнулась до небес!

– Такой бурной деятельности, – подхватила женщина из Калифорнии, – мой брокерский дом вместе с недавно приобретенными союзниками по всей стране не видел с начала восьмидесятых. Это что-то потрясающее!

– На самом деле все это только на бумаге, – напомнил Матарейзен. – Мы предупредим вас, когда надо будет продавать. И как только поступит приказ, спускайте все до последней акции, ибо за этим последует крах.

– Это невозможно представить, приятель, – прервал его американец из Нового Орлеана. – Моя недвижимость, мои казино идут победным маршем. Все крупные финансовые игроки хотят иметь в них свою долю.

– А после всех слияний и поглощений наш банк стал более поджарым – и более злым, – добавил юрист из бостонского банка. – Мы превратились в общенациональную, даже международную финансовую силу. Остановить нас нельзя.

– О, но вас придется остановить, – вмешался Ян ван дер Меер. – Это является частью общего плана, и никаких отступлений быть не должно. Мы скажем, когда и кому продавать свои активы; предупреждаю заранее, это будут не самые выгодные покупатели.

– Вы считаете себя вправе диктовать условия Ватиканскому казначейству?

– Да, считаю, ваше высокопреосвященство. Ибо вы в первую очередь – ядро Матарезе, и лишь потом священник Римско-католической церкви.

– Это же святотатство, – вполголоса пробормотал кардинал, не отрывая взгляда от Матарейзена.

– Нет, святой отец, это реальность, всего лишь реальность. Или вы предпочитаете, чтобы Ватиканскому казначейству было доложено о ваших финансовых похождениях, о милом поместье на берегу озера Комо, – как говорится, всего лишь о капле в полном ведре.

– Что это за глупость – «это будут не самые выгодные покупатели»? – недовольно воскликнул человек из Португалии. – Вы что, принимаете нас за идиотов?

– Все вы получите существенную прибыль, возможно, не в таких масштабах, как ожидали, однако это необходимо.

– Сеньор Матарейзен, вы ходите кругами!

– Но ведь мы и есть круг, не так ли? Круг Матарезе.

– Будьте добры, выражайтесь яснее! Что вы хотите сказать?

– Если не вдаваться в подробности, вам будет предписано продать свои активы тем покупателям, у которых будет меньше всего опыта, меньше всего возможностей, чтобы ими распорядиться.

– Sacrebleu![31] – прервал его наследник из Парижа. – Вы говорите чушь! Почему такие люди могут быть заинтересованы в подобных приобретениях?

– Все дело в раздутом самомнении, mon ami[32], – ответил вождь из Амстердама. – Такие люди постоянно надрываются, выкладывая огромные деньги за свою заветную мечту, которая оказывается им не по плечу. Мировая экономика изобилует тому примерами; мне на ум первыми пришли финансовые гиганты из Токио. Им захотелось завладеть киноиндустрией в Лос-Анджелесе, и они выкладывали, выкладывали и выкладывали деньги до тех пор, пока их не поглотили сами киностудии, потому что у них не было ни опыта, ни возможностей ими заправлять.

– Для меня все это звучит бредом сивой кобылы! – продолжал бушевать антрепренер из Нового Орлеана.

– Нет, он прав, – заговорил кардинал, по-прежнему не отрывая взгляда от голландца. – Подобные действия придадут грядущему краху больше правдоподобности. Система будет подорвана, массы придут в бешенство и тотчас же начнут искать выход, который для них будет заключаться в переменах.

– Отлично, святой отец. Вы обладаете даром стратегического предвидения.

– Это реальность, голландец, реальность, только и всего. Или мне лучше употребить слово «вера»?

– Эти понятия стали взаимозаменяемыми, не так ли?

– В конечном счете – да, разумеется. Философы-схоласты были по-своему правы. Итак, семена посеяны, когда будем пожинать урожай?

– Все наши действия должны быть полностью скоординированы. Одно событие предшествует другому, каждый шаг влечет за собой следующий, хотя внешне кажется, что отдельные элементы абсолютно не связаны между собой. И объединяет их лишь общий итог: экономика Америки и Европы оказывается в коллапсе, и спасти ее не в силах никакие новые технологии, ибо прогресс кардинально сокращает численность трудящегося населения. Высокие технологии не создают рабочие места, а закрывают их.

– Теоретически, – нахмурившись, спросил англичанин, – какое решение можете предложить вы – можем предложить мы, хотя бы для средств массовой информации?

– Добровольная консолидация с передачей безоговорочных полномочий тем, кто, придя на смену неспособным, сможет оживить застывшую экономику. Будут востребованы богатые, образованные, честолюбивые, при этом менее способные, если только они по доброй воле, с готовностью поддержат новый порядок, получат четко обозначенную систему распределения благ.

– И что дальше? – спросил банкир из Бостона. – Четырехдневная рабочая неделя, в каждом доме телевизор, объединенный с системой слежения?

– Развитые технологии обладают своим преимуществом, вы не согласны? Однако все это – дело далекого будущего. Сначала мы должны выйти из финансового хаоса с четким планом действий.

– Что возвращает нас к моему первоначальному вопросу, – вмешался кардинал. – Когда нам предстоит пожинать урожай?

– Меньше чем через три месяца, в зависимости от того, насколько быстро будут развиваться события. Ну а что до самого урожая, потребуется какое-то время, чтобы растолковать все особенности нового порядка. Скажем, восемьдесят дней. «Вокруг света за восемьдесят дней». В этом что-то есть.

– Прайс! – проревел Скофилд, несясь по лужайке к лодочной станции так быстро, как только позволяли его стареющие ноги.

Камерон обернулся; он бродил по территории лагеря, с виду бесцельно, однако на самом деле его прогулка имела четкую цель. Прайс высматривал, не выглянет кто-нибудь из какого-либо укромного местечка, кто-нибудь с исчезнувшим сотовым телефоном.

– Эй, успокойся, – сказал он, когда к нему приблизился запыхавшийся Скофилд. – Ты еще не готов к спринтерскому забегу на шестьдесят ярдов.

– Да я в лучшей форме, чем ты, малыш!

– Тогда зачем здесь нужен я?

– О, заткнись, – приказал Брэй. Тяжело дыша, он вытер вспотевшее лицо. – Послушай, я тут начал читать те журналы, которые ты привез из Истона…

– Я уже извинился за то, что комиксов не было…

– Да заткнись же! Как долго все это происходит?

– О чем ты?

– Я имел в виду все эти слияния, поглощения, приобретения одних компаний другими, объединение целых отраслей?

– Ну, наверное, лет двадцать-тридцать, а то и гораздо больше.

– Да нет же, идиот, я хотел сказать – сейчас! На протяжении последних нескольких недель, может быть, месяцев?

– Понятия не имею, – признался Камерон. – Все это имеет для меня второстепенное значение.

– Черт побери, а должно было бы стоять на самом первом месте! Это же чистейшей воды Матарезе!

– Что?

– Почерк, стратегия! Снова повторяются Корсика, Рим, Париж, Лондон, Амстердам – и, черт побери, да, Москва! Это тот самый след, те следы, которые привели нас с Талейниковым в Бостон, штат Массачусетс. Еще когда мы были на острове, я предложил тебе заняться жертвами, их родственниками, друзьями, адвокатами, выяснить о них все возможное…

– Я над этим работаю. Фрэнк Шилдс выделил пару аналитиков, чтобы помочь мне познакомиться с окружением того итальянца, игрока в поло, который получил удар по голове на Лонг-Айленде, испанского ученого, отравленного в Монако, и англичанки-филантропа, убитой своим вторым мужем в Лондоне. Если в течение ближайших нескольких дней ощутимых результатов не будет, Фрэнк отправит меня военным самолетом в Великобританию.

– Тогда у меня к тебе другое предложение, – сказал Скофилд. – Отодвинь все это в дальний угол и займись тем, что прямо перед глазами!

– Прошу прощения?

– Этими газетами, журналами, всей этой финансовой мутотенью: банковскими воротилами, грязными деньгами, сомнительными аферами. И натрави своих аналитиков вот на эти компании, национальные и международные – их названия здесь, и, готов поспорить, это лишь верхушка айсберга. Должны быть и другие, о которых мы ничего не знаем, – новые имена, новые следы!

– Ты это серьезно, а?

– Абсолютно серьезно, черт побери. Как только я увидел фамилию Уэйверли, у меня что-то щелкнуло! Я чую, чую Матарезе, и, смею тебя заверить, запах этот очень сильный.

– Если ты прав – я этого не говорю, но если ты прав, это позволит нам сберечь время.

– Всегда надо искать способ срезать дорогу, разве не так?

– Это даже не обсуждается – если только это ведет к цели.

– Ведет, Кам, ведет. Я не могу ошибаться – только не в этом. Не забывай, я варился в Матарезе еще тогда, когда ты пи́сал в штанишки.

– Хорошо. Я немедленно свяжусь с Лэнгли, с Фрэнком Шилдсом, и узнаю, что он думает на этот счет.

– Черта с два! – возразил Брэндон. – Я позвоню ему сам, по защищенной линии связи. Ты не сможешь быть убедительным, и, в конце концов, операцией по-прежнему руковожу я.

– А я полагал, моя задача состоит в том, чтобы претворять в жизнь все твои решения, – возмутился Прайс. – Заниматься всем тем, к чему у тебя не лежит душа или что тебе не по силам – например, бегать спринт по лужайке.

– Не умничай. На самом деле во всем этом есть один положительный момент, – сказал Скофилд, хватая Камерона за руку и увлекая его к особняку и защищенному телефону. – Вместо того чтобы отпускать тебя в Европу, где ты метался бы из стороны в сторону, не имея четкой цели, я смогу присматривать за тобой, давать наставления.

– А можно попросить, чтобы вместо тебя наставником ко мне приставили утенка Даффи?[33] Он сможет дать мне более толковые советы, и, видит бог, ужиться с ним гораздо проще.

Ни Скофилд, ни Прайс не знали, что в тот самый момент, когда они погожим утром шли через лужайку к особняку, расположенному на берегу Чесапикского залива, на взлетно-посадочной площадке, не обозначенной ни на одной карте, неподалеку от Хавр-де-Граса, штат Мериленд, поднялся в воздух и взял курс на юг вертолет «Блэк хок», имеющий точно такие же опознавательные знаки, как и такой же «Блэк хок», вылетевший на север из Лэнгли, штат Вирджиния. Однако в грузовом отсеке двойника вместо обычных припасов для уединенного, изолированного лагеря на Восточном побережье Мериленда лежали шесть тысячефунтовых бомб. Вертолет летел выполнять приказ, поставленный человеком из Амстердама.

Глава 11

– Итак, теперь у тебя есть все, Косоглазый, – извини, я забыл, что наш разговор записывается, – заместитель директора Шилдс, лучший аналитик на свете с тех пор, как Гай Октавий послал Красса на розыски Спартака.

– У меня есть все, – со сдерживаемой яростью в голосе подтвердил по закрытой линии из Лэнгли Фрэнк Шилдс. – Я всегда рад твоим легкомысленным выпадам в минуты напряжения. Если можно, мне хотелось бы поговорить со своим сотрудником Прайсом.

– Фрэнк, он не сможет сказать тебе ничего интересного. Малыш только начал разбираться, что к чему. – Скофилд, сидящий на кровати в комнате, где поселились они с Антонией, посмотрел на Камерона, который стоял у окна. – Если хочешь знать, – продолжал он, – он, похоже, сомневается, но я уверен на все сто.

– Брэндон, я хочу кое-что ему сказать. Весь материал, который он запросил на тех троих убитых, будет доставлен вам шестичасовым вертолетом.

– Насколько он полный?

– Полнее не бывает. Вы получите все, что нам удалось раскопать за такое короткое время. Родственники, друзья, соседи, деловые партнеры, активы и долги, – всего три объемные папки, собранные в основном благодаря Интерполу и нашим друзьям из Лондона.

– Не сомневаюсь, Камерон выразит тебе свою глубочайшую признательность, однако сейчас все это можно засунуть в задницу. Передай своим аналитикам, чтобы они сосредоточились на том, что я тебе сейчас дал.

– Пожалуйста, я могу поговорить со специальным агентом Прайсом? – повторил Шилдс.

Скофилд молча протянул трубку Камерону, и тот, отойдя от окна, остановился у кровати.

– Да, Фрэнк?

– Я только что сказал Брэндону, что ты получишь всю необходимую информацию. Материалы прибудут шестичасовым рейсом, с пометкой лично для тебя.

– Я так и понял, когда Скофилд упомянул про задницу. Спасибо, сегодня же вечером полистаю. Есть что-нибудь новое относительно друга подполковника Монтроз, которому она звонила в Белый дом?

– Там мне ответили, что Монтроз никому не звонила. Заверили, что даже не знают, кто она такая.

– Вам солгали.

– Коммутатор – бездушная машина, которая интерпретирует получаемые цифры и на основании этого соединяет с живыми людьми. Мы над этим работаем… Что ты думаешь по поводу теории Брэндона насчет всех этих слияний?

– Послушайте, Фрэнк, я не могу отрицать, что в рассуждениях Брэндона что-то есть, однако, если вспомнить об антимонопольных законах, о всевозможных комитетах, в частности, Федеральном комитете по торговле, получается, что если и были какие-то нечистые слияния или даже переговоры о них, то их остановили бы.

– Необязательно, – возразил Шилдс. – Крупные финансовые воротилы держат целые штаты юристов, каждый из которых зарабатывает в час больше, чем мы с тобой за месяц. И эти крючкотворы знают, какие кнопки нажать, кого купить, кому выделить частный реактивный самолет. Разумеется, тут я преувеличиваю. Несомненно, все обстоит гораздо лучше, чем я сейчас сказал, но, вероятно, хуже, чем мне хотелось бы верить.

– Господи, умеете же вы уйти от прямого ответа, – заметил Прайс.

– По-другому это называется быть честным. Итак, поддерживаем ли мы нашего старика?

– Старика? Разве вы с ним не ровесники?

– Если честно, это я на полтора года старше, но только не говори об этом Брэндону. В былые времена, еще до того, как он придумал мне прозвище «Косоглазый», наш друг величал меня Младшим. Это позволяло ему чувствовать себя более мудрым – и, что самое хреновое, если разобраться, чаще это действительно бывало так.

– В таком случае, положимся на его чутье. Материалы на этих троих убитых все равно от нас никуда не денутся, и, возможно, мы еще к ним вернемся. Как только у меня что-нибудь будет, я с вами свяжусь, заместитель директора Август Спартак, или как там, черт побери, назвал вас Брэндон? – Камерон вернул трубку Скофилду. – Что ж, Брэй, будем играть в твоей песочнице, по крайней мере, какое-то время.

– Если я окажусь неправ, я принесу свои извинения, что я делаю всегда, когда бываю неправ. Однако, раз уж об этом зашла речь, я не могу вспомнить, когда мне приходилось извиняться в последний раз, так что, наверное, ошибаюсь я нечасто.

Вертолет «Блэк хок» Центрального разведывательного управления, летевший курсом на северо-северо-запад, был на полпути к Чесапикскому лагерю, когда штурман окликнул летчика:

– Эй, Джимбо, разве этот воздушный коридор не является закрытым для всех?

– Ты совершенно прав. В шесть утра и в шесть вечера. Все аэродромы, частные и общедоступные, получили на этот счет строжайшие указания. Наша миссия является совершенно секретной, лейтенант. Тебя не переполняет сознание собственной значимости?

– Сейчас меня переполняет мысль о том, что кто-то не внял распоряжениям.

– Что ты хочешь сказать?

– Взгляни на радар. К нам приближается неизвестный летательный аппарат. Сейчас он уже не больше чем в девятистах-тысяче ярдов к западу от нас.

– Да не нужен мне твой радар! Я его вижу! Что это за чертовщина? Я свяжусь с Лэнгли.

– Наши координаты: квадрат двенадцать-восемнадцать, мы над водой, к западу от острова Тейлорса. Пора уже поворачивать на север и заходить на посадку.

– Чертовщина какая-то! – вдруг воскликнул летчик, всматриваясь в боковой иллюминатор кабины. – Это же наш вертолет, «Сикорский»… Он летит прямо на нас! Так, сейчас он повернулся к нам боком – посмотрим на опознавательные знаки… проклятие, это же… наши знаки. Так, ну-ка, жми на гудок, у меня неприятное предчувствие…

Это были его последние слова. Прогремел оглушительный взрыв, разорвавший вертолет на части. Пылающие обломки, кружась, рухнули в воду огненным шаром, который быстро погас, погрузившись в глубину.

Оператор радиолокационной станции в Лэнгли нахмурился, глядя на экран справа и сверху от себя. Он нажал несколько кнопок, увеличивая изображение, затем окликнул старшего смены.

– Эй, Брюс, что здесь происходит?

– Что ты имеешь в виду? – встрепенулся мужчина средних лет в очках, сидящий за столом просторного, безупречно чистого помещения.

– Я потерял из виду «Молчаливого коня».

– Что? Рейс в Чесапикский лагерь? – вскочив с места, старший смены устремился к своему подчиненному.

– Все в порядке! – поспешно остановил его тот. – «Молчаливый конь» вернулся на экран. Наверное, это был скачок напряжения. Извини.

– Если такое случится еще раз, я разнесу всю эту богадельню к чертовой матери! Матерь божья, «Молчаливый конь»! Эти ублюдки из Конгресса голосят так, будто мы не оплатили счета за электричество.

В течение считаных минут в полицейские управления Принс-Фредерика, Тилгмэна, острова Тэйлорса и Чоптэнк-Ривера поступило семьдесят восемь звонков от обеспокоенных граждан (и дозвониться смогли еще не все), которые видели в темнеющем небе какую-то яркую вспышку, возможно, взрыв самолета или вертолета. Запросы во все окрестные крупные и мелкие аэродромы ничего не дали. Полиция Принс-Фредерика связалась с военно-воздушной базой «Эндрюс», чей пресс-секретарь, как и положено, вежливый и учтивый, не смог предложить исчерпывающий ответ на прямо поставленный вопрос. Этот чиновник не был в курсе, проводятся ли в атмосфере какие-либо эксперименты, но, разумеется, не отрицал такую возможность. Американские военные стоят на страже интересов простых налогоплательщиков, разрабатывая новые виды вооружений и наблюдая за погодными условиями.

– Этот идиот из «Эндрюс» не сказал ни да, ни нет, – заявил начальник полиции Принс-Фредерикса дежурному сержанту. – Насколько я понял, это взорвался один из низколетящих воздушных шаров слежения за погодой. Передай это остальным, и займемся работой – если она у нас есть.

Маленькая лодка, тихо тарахтя слабеньким моторчиком, медленно выходила из устья реки Чоптэнк в Чесапикский залив. Два пожилых рыбака в промасленных комбинезонах сидели с удочками, один на носу, другой в середине лодки, и ловили проголодавшуюся к вечернему клеву рыбу. На берегу реки их остались ждать жены, которые развели под грилем костер, уверенные в том, что мужья вернутся домой с уловом. Так происходило два раза в неделю уже в течение нескольких лет; старики работали механиками в одной мастерской, а их жены приходились друг другу родными сестрами. Им нравилась их жизнь. Они трудились усердно, и богачи Восточного побережья Мериленда, владельцы дорогих роскошных автомобилей, обеспечивали их стабильной работой. Но больше всего им нравились эти вылазки на природу: пока сестры суетились у костра, болтая обо всем на свете, старики уменьшали поголовье рыбы в заливе, вооруженные опытом и парой упаковок пива.

– Аль, – вдруг всполошился тот, кто сидел на носу, – смотри-ка вон туда!

– Куда?

– Сюда, в мою сторону.

– И что там, Сэм? – спросил Аль, оборачиваясь.

– Вон там плавает какая-то круглая штуковина.

– А, теперь и я вижу. А вот и еще одна, левее.

– Ага, вижу. Поворачиваю туда. – Заложив вираж вправо, лодка направилась к плавающим на воде предметам.

– Будь я проклят! – воскликнул Сэм. – Это же спасательные круги!

– Ты подбирай тот, что с твоей стороны, затем поворачивай, и я подберу другой.

Старики вытащили в лодку два белых спасательных круга.

– Ого, – воскликнул Сэм. – Смотри, «ВВС США». Настоящая вещь, сто́ят небось сотню долларов каждый, а то и все две!

– Думаю, все три сотни, Сэм. Себестоимость их долларов десять, а солдатики выкладывают за них три-четыре сотни. Ты слышал ту историю про сиденья на толчки и гаечные ключи?[34]

– А то как же.

– Вот почему с нас дерут такие налоги, верно?

– Верно, так что давай вернем себе хотя бы часть. Оставим эти штуковины себе, точно?

– А почему бы и нет? Столько лет платим налоги до последнего цента, и у нас никогда не было спасательного круга. – Аль поднял твердый белый круг, рассматривая его в угасающем свете.

– А он нам и не был нужен, – заметил Сэм. – Эта посудина прочна, как железобетонный кит.

– Приятель, железобетонный кит пошел бы ко дну.

– Что ж, тогда оставим их себе. Помнишь, когда мы спускались вниз по реке, над нами пролетел вертолет. Ты думаешь, он их потерял?

– Не-ет, – протянул Аль. – Солдатиков учат избавляться от старого хлама. Тогда им надо будет покупать новый, как с теми треснутыми сиденьями для сортира и сломанными ключами. Я где-то читал, это часть нашей системы.

– Проклятие, я патриот, черт побери. Я был при Анцио[35], а ты был на том острове на Тихом океане, название которого никак не выговоришь.

– На Эниветоке[36], приятель. Да, насмотрелся я там на дерьмо.

– Так, значит, оставляем их себе, точно?

– А почему бы и нет?

– Вот и отлично. Ну а теперь давай порыбачим еще, пока не закончилось пиво, – заметил Сэм.

Никто не мог объяснить, что произошло, никто ничего не понял, все было сплошным безумием. Вертолет из Лэнгли приблизился к взлетно-посадочной площадке, на земле его уже приготовились встречать, и вдруг винтокрылая машина метнулась влево. Из открытых люков застрочили крупнокалиберные пулеметы, поливая собравшихся внизу солдат. Несколько человек были убиты на месте, другие получили тяжелые ранения. Затем, так же внезапно, вертолет заложил вираж вправо и пронесся над лагерем, выискивая новую цель. Вскоре стало ясно, что это была за цель: главное здание поместья, особняк, господствующий над огромной лужайкой и лодочной станцией. Вертолет описал круг, набирая высоту, и принялся снова сеять смерть и разрушения.

Оглушенные грохотом взрывов и выстрелов, Скофилд и Прайс подбежали к окнам, выходящим на юг, откуда доносились отрывистые пулеметные очереди и пронзительные крики.

– Боже милосердный! – воскликнул Брэндон. – Это пришли за нами!

– Да нет же, стрельба ведется в одном месте, – тотчас же возразил Камерон. – И далеко отсюда – смотри! О боже, это же «Молчаливый конь»! Какого черта?!.

– Малыш, хочешь поспорить? – остановил его Скофилд. – Это враг, замаскированный под «Молчаливого коня»! И он летит к нам. Нам нужно сматываться! – Он бросился к двери.

– Нет! – заорал Прайс, останавливая его. – На северный балкон!

– Что?

– Там две водосточных трубы. Мы не знаем, что несет с собой вертолет. Ты справишься?

– А то как же, сынок. Но я должен найти Тони!

Разом бросившись к стеклянным дверям в противоположном конце комнаты, они распахнули их и выскочили на крошечный балкон, огороженный чугунной решеткой. Вертолет прогрохотал над ними, разрывая уши оглушительным ревом, и направился на север, заходя на разворот.

– Бомбы! – крикнул Прайс. – Он несет бомбы!

– Сейчас он вернется и отправит весь этот дом к Юпитеру…

– Ему нужно набрать высоту, чтобы не взорваться вместе с нами. Пошли!

Перебравшись через перила в противоположных углах балкона, они с трудом дотянулись до проходивших мимо водосточных труб. Подобно двум перепуганным паукам, быстро перебирая руками, а порой и просто соскальзывая вниз, Камерон и Скофилд стремительно спустились на землю в тот самый момент, когда вертолет, набрав безопасную высоту, развернулся, заходя на бомбометание.

– Пригнись и старайся держаться как можно ближе к фундаменту, – приказал Прайс. – Вертолету придется сделать два или три захода, чтобы сбросить весь груз.

– Я и сам допер до этого, несмотря на старческий маразм, – пробурчал Скофилд. – Когда он закончит первый проход и сбросит бомбу, надо будет удрать отсюда… Мне нужно разыскать Тони!

– Ты знаешь, куда она ушла?

– Она что-то говорила про лодочную станцию…

– А почему бы и нет? – вмешался Прайс. – Если станет совсем жарко, бежим к заливу.

– Вот он, сукин сын, заходит!

Далее последовал полный ужас. Весь верхний этаж особняка был мгновенно разрушен, и на месте былого архитектурного величия остались только развалины, над которыми взметнулись языки пламени и черный дым.

– Пошли! – повторил Камерон. – Бежим к лодочной станции! У нас есть еще минимум сорок секунд до того, как вертолет снова зайдет с юга.

Две фигурки устремились по спускающейся к морю лужайке, а тем временем лже-«Молчаливый конь» продолжал сеять смерть. От новых жутких взрывов содрогнулась земля, к небу повалили клубы дыма. Скофилд и Прайс, задыхаясь, прислонились к стене лодочной станции, беспомощно взирая на царство опустошения.

– Ты слышал? – спросил Брэндон, до сих пор не в силах отлышаться.

– А то как же, слышал и слышу! – ответил Камерон. – Хотел бы я увидеть этого ублюдка в перекрестие прицела, желательно на близком расстоянии, лицом к лицу.

– Да нет же, я не об этом!

– Что ты имеешь в виду?

– Хлопки выстрелов. Наши ребята опомнились и открыли ответный огонь!

– Расскажи это тем, кого уже нет в живых.

– Ты прав, – пробормотал Скофилд, и его морщинистое лицо исказила скорбь. – Тони! – вдруг крикнул он. – Зайдем внутрь, посмотрим, там ли она!

Она действительно оказалась под наклонной крышей лодочной станции, и картина, которую увидели там мужчины, поразила обоих. Антония стояла у причала, к которому был пришвартован покачивающийся на волнах моторный катер. В руке она держала пистолет, и этот пистолет был направлен на подполковника Лесли Монтроз, которая сжимала сотовый телефон, но не такой, какие выдало своим сотрудникам Центральное разведывательное управление.

– Помнишь, мистер Прайс, ты говорил про нашу подполковника Монтроз и про то, как дважды видел ее здесь разговаривающей по телефону? Я решила сама посмотреть, что к чему.

Объяснение Антонии было прервано новой серией оглушительных взрывов, донесшихся снаружи.

– Это был разрушен до основания особняк, подполковник, – тихим, ледяным голосом произнес Камерон. – Это ты отсюда направляла удар? И сколько людей погибло из-за тебя, стерва?

– Вам все объяснят – если потребуется, – спокойно, бесстрастно промолвила Монтроз.

– Нет, говори сейчас! – взорвался Скофилд, выхватывая из-за пояса пистолет. – Иначе я раскрою пулей твое смазливое личико. Ты работаешь на врага!

– Если так кажется со стороны, – сказала Монтроз, – этому можно только радоваться.

– Ты звонила в Белый дом! – взревел Прайс. – С кем ты там связана, кто предатель, кто изменник?

– Вы его не знаете.

– Лучше назови его, а то я попрошу своего друга всадить тебе пулю в голову.

– По-моему, вам следовало бы…

– Ты совершенно права! Следовало бы! Говори, стерва!

– Судя по всему, выбора у меня нет.

– Да, нет!

– Мой связной, как вы его назвали, входит в ближайшее окружение президента. Этот человек занимается секретными операциями. Я оказалась в трудном положении и обратилась к нему за помощью.

– В каком положении? Какой помощью?

– Враг, как вы его называете, похитил моего сына. Из школы в Коннектикуте, где он учился. Если я не сделаю то, что мне скажут, мальчика убьют.

Лодочная станция содрогнулась от последнего взрыва, похожего на землетрясение. Три окна были выбиты, осколки дождем брызнули на лодку. Стали видны руины особняка, над которыми, отчетливо различимый на фоне битого кирпича, висел наполненный гелием красный воздушный шарик, привязанный к выломанной оконной раме. Уцелевший каким-то чудом, он трепетал на ветру на длинной веревке.

Это была метка, которая вывела ветролет-убийцу на цель. Кто-то в лагере следил за перемещениями Беовульфа Агаты и за несколько минут до нападения знал, где именно он находится.

Глава 12

В течение часа убитые и раненые были вывезены вертолетами с территории лагеря. Растерянных представителей местной полиции успокоили федеральные власти. Соседи, весьма немногочисленные, испуганные отдаленным грохотом выстрелов и взрывов, потребовали объяснений, и они их получили. Были поспешно состряпаны «секретные» данные о задержании группы наркоторговцев, оказавших сопротивление. Четыре окрестных поместья тотчас же были выставлены на продажу, несмотря на заверения в том, что успешная «операция» полностью завершена.

По записям локаторов слежения было установлено, что лже-«Молчаливый конь» прошел прямо на восток над побережьем Бетани-бич штата Делавар и далее в открытый океан, где исчез с экранов. Подтверждение этому было получено от базы военно-морской авиации «Петаксент-ривер» в Нантикоке, к юго-востоку от острова Тейлорса. Радиолокаторы базы зафиксировали неопознанный летательный аппарат, быстро удалившийся в сторону Атлантики и бесследно исчезнувший над открытым морем.

Профессионалы, знакомые с тактикой террористических группировок, сошлись во мнении в следующем: вертолет-убийца улетел в условленное место в открытом океане, где его экипаж подобрало маленькое судно. Кроме того, предположительно, перед тем как покинуть вертолет, экипаж привел в действие бомбу замедленного действия, которая через считаные минуты разорвала летательный аппарат на мелкие куски, тотчас же отправившиеся на дно. Матарезе были скрупулезны во всем.

Фрэнк Шилдс шел вместе со Скофилдом по лагерю, еще недавно такому мирному и уютному. Повсюду виднелись следы кровавой бойни, в основном дымящиеся обломки разрушенного особняка. Выбитые двери и оконные рамы, закопченные обломки стен и колонн были разбросаны на удалении до шестисот футов, длины двух футбольных полей.

– Такое ощущение, будто идешь по полю боя, где столкнулись две армии, – угрюмо произнес Брэндон, – вот только в данном случае мы даже не знали, что воюем. Ублюдки!.. И это я во всем виноват! В моих силах было не допустить побоище, и я никогда не прощу себя. – Он умолк, погруженный в скорбь.

– Не думаю, Брэндон, что ты мог что-либо предотвратить…

– Нет, Фрэнк! Ты настаивал на том, чтобы мы перебрались отсюда, а я ответил категорическим отказом. Повел себя упрямым, тупоголовым старым дураком, не понимающим, что ему уже давно пора перестать командовать! Я слишком долго был оторван от жизни и лишился этого права.

– Я вовсе не пытаюсь тебя успокоить и тем более избавить от ответственности, – прервал его Шилдс. – Я просто хочу сказать, что ты не мог ничего предотвратить.

– Ну как ты можешь так говорить?

– Потому что то же самое все равно произошло бы, где бы ты ни находился… Брэй, у нас дырявое все, вплоть до внутренних кодов и закрытой корреспонденции с другими ведомствами.

– С чего ты так решил?

– Как только поступил сигнал тревоги и мы узнали о том, что здесь происходит, я связался с Министерством внутренней безопасности и устроил разнос. Куда, черт побери, подевалось прикрытие с воздуха, перехватчики, патрулирующие над лагерем? Они же обязаны в шесть утра и в шесть вечера охранять воздушный коридор.

– И действительно, куда они подевались? – спросил разъяренный Скофилд. – Проклятие, нам приходилось слушать их рев всякий раз, когда прилетала «вертушка»! По утрам они не давали Антонии спать. Так где же они были?

– В Министерстве внутренней безопасности мне ответили, что получили от нас сообщение со стандартным кодом, в котором предписывалось не поднимать в воздух самолеты сопровождения, поскольку из-за серьезных технических неполадок вылет «Молчаливого коня» был отменен.

– Что? И кто отдал такой приказ?

– Уж конечно, не я, Брэндон.

– Но он поступил из твоего ведомства? Кто мог его отдать?

– Ты ничего не понимаешь. Это мог сделать любой, но кто осмелился?

– Разорви своих людей на части! – заорал взбешенный Брэндон. – Вздерни всех сукиных сынов и дочерей на дыбу так, чтобы они истекли кровью! Меньшим ограничиться нельзя – можно считать, эти люди сами нажимали гашетку пулемета и сбрасывали бомбы. Восемь человек убиты, еще четверым скорее всего не выкарабкаться. Сделай же что-нибудь, Фрэнк! Я не могу, но ты можешь. Черт побери, это же твоя епархия!

– Да, это моя епархия, и все будет сделано так, как я скажу, потому что я в ответе за все. Но я не собираюсь принимать решения, основываясь на чистом упрямстве или желании проштамповать своим клеймом все, что угодно.

– Вот как?.. – Скофилд осекся; помолчав, он схватил Шилдса за руку. – Ну хорошо, Косоглазый, я это заслужил.

– Да, полагаю, заслужил.

– Пойми, я зол как сто чертей!

– Как и я, Брэндон, – сказал заместитель директора, не отрывая от Скофилда взгляда своих прищуренных глаз. – Но тот внутренний разгром в Управлении, который ты предложил, лишь загонит наших врагов еще глубже под землю, при этом создав для них атмосферу максимального процветания. Междоусобные распри могут быть очень эффективным отвлекающим маневром.

– О господи, – пробормотал Брэндон, выпуская руку Шилдса. Они медленно двинулись дальше. – Наверное, вот почему ты аналитик, а я – нет… Но вот что я никак не могу взять в толк: раз именно я встал поперек горла, почему бы просто не натравить на меня наемного убийцу, который решил бы проблему одной пулей в голову? Просто, чисто и быстро, с минимальным риском и максимальной вероятностью успеха. Видит бог, среди нас есть предатель. Красный шарик повесил не один из эльфов Санта-Клауса.

– Да, но ты сам ответил на свой вопрос. Тот, кто это сделал, знал, что ты, Антония и Прайс крайне редко находитесь вне зоны наблюдения службы безопасности лагеря.

– Это правда?

– Абсолютная. Мы постарались предугадать все мыслимые варианты. Такие огромные силы и средства, не говоря про финансовую составляющую, были затрачены не для того, чтобы с тобой расправились так просто.

– Но почему я ничего не заметил? Ни я, ни Тони, ни Камерон? Как-никак, мы далеко не любители.

– В основном наблюдение осуществлялось издалека. Какой-нибудь сержант связывался по рации с капралом и докладывал, что Бомба – это ты – покидает сектор шесть, встречайте его в седьмом. Мы разделили территорию лагеря на квадраты – остальное сам знаешь.

– Слежка сменяющими друг друга машинами, – согласился Скофилд. – «Коричневый седан сворачивает с Восьмой авеню, ведите его по Сорок шестой улице».

– Совершенно верно. Подобная тактика до сих пор не потеряла своей эффективности.

– Все старое, как правило, оказывается лучшим, Фрэнк… Черт побери, о чем это мы разглагольствуем? Мы сидим по уши в дерьме и рассуждаем, словно два практиканта!

– Мы разговариваем о таких вещах, Брэндон, для того чтобы иметь возможность думать. Это все, что нам осталось.

– Нам пора перестать думать и начать действовать, Младший.

– Знаешь, Брэй, «Косоглазого» я еще как-то терпел, но «Младший» – это уже слишком. К тому же, как я уже говорил Прайсу, я старше тебя.

– Неужели?

– Если быть точным, на восемнадцать месяцев и одиннадцать дней, мальчик… Поскольку думать ты не хочешь, что ты можешь предложить насчет действий?

– Во-первых, – заговорил Скофилд, – надо сложить воедино все, чем мы располагаем. Молодой капрал, убитый на проселочной дороге; убийца, проникший на территорию лагеря и карабкавшийся вверх по стене, чтобы замочить Тони и меня; Брэкет и Денни убиты, отравлены завтраком, который предназначался мне; воздушный налет, который невозможно проследить, и шарик-целеуказатель, вывешенный предателем, которого невозможно вычислить. И, наконец, есть еще эта Монтроз, связанная с кем-то в Белом доме. Что все это дает?

– Ты все-таки решил сначала подумать, – печально усмехнулся Шилдс. – Однако, что касается Лесли Монтроз, она чиста, хотя она и находится на грани паники. Уму непостижимо, как она еще может работать. По-моему, у нее все мысли должны быть только о сыне.

– Каким образом она вышла на дом 1600?[37]

– Через полковника Брэкета. Он и его жена являются близкими друзьями Монтроз – разумеется, в случае полковника нужно употребить прошедшее время. После похищения, когда с Монтроз связались, как можно смело предположить, представители Матарезе, она была близка к срыву. Обратиться за помощью ей было некуда – определенно, не к нашим болтливым бюрократам. По словам миссис Брэкет, которая сейчас сама находится в стрессе, Монтроз открылась ее мужу, Эверетту, сослуживцу и в каком-то смысле наставнику.

– Получается разумно, – заметил Брэндон, кивая на пятачок бетона, мимо которого они проходили, служивший взлетно-посадочной площадкой для «Черного ястреба». – Она выложила ему все начистоту, потому что он был ей другом, товарищем по академии Вест-Пойнт, близким человеком; Монтроз ему доверилась. Но при чем тут Белый дом?

– Брэкет учился в аспирантуре при Йельском университете, и одним из его однокурсников был Томас Кранстон…

– Это имя мне знакомо, – прервал его Скофилд. – Он ведь был одним из нас, не так ли?

– Совершенно верно. Свое дело он знал чертовски хорошо и поднялся по служебной лестнице на самый верх. Помимо природного дарования, Кранстон был еще чертовски отличным дельцом. Если бы он остался в Лэнгли, его непременно выдвинули бы в директора, и я поддержал бы его кондидатуру обеими руками.

– Косоглазый, но это место должно принадлежать тебе! Неужели в твоем тщедушном теле не осталось ни унции нормальной, завистливой ненависти?

– Об этом не может быть и речи, поскольку, во-первых, я знаю, что на этой должности не справился бы, и, во-вторых, мне нравится то, что я делаю, – а делаю я это хорошо. Уйдя из Управления, Кранстон возглавил один из «мозговых центров»[38], финансируемых международными консорциумами. Оттуда оставался уже один шаг до политического водоворота. В настоящее время Кранстон является главным советником президента по вопросам национальной безопасности.

– Значит, Брэкет направил Монтроз к нему.

– Да, этот шаг был логичным, и в свете последних событий он оказался здравым. У нас есть опыт, у нас есть средства, но, очевидно, мы поражены раковой опухолью. Если бы Монтроз обратилась к нам, ее сын погиб бы.

– Но что может этот Томас Кранстон?

– Понятия не имею, но, что бы это ни было, все это очень засекречено.

– В том числе и от нас?

– Не знаю.

– Так узнай.

– Я попросил о личной встрече с Кранстоном. Быть может, мы узнаем что-нибудь такое, о чем Белый дом не собирается ставить нас в известность – пока.

– Разве мы не на одной стороне, черт побери? – повысив голос, спросил Брэндон.

– Иногда нам приходится работать друг против друга.

– Но это же бред какой-то!

– Полностью с тобой согласен, но таков порядок вещей.

– Ну хорошо, хорошо. Естественно, я настаиваю на своем присутствии на этой встрече. А также на присутствии Прайса и Антонии. Мы ведь эксперты, ты не забыл?

– Вы обязательно примите в ней участие, – согласился Шилдс. – Но только не подполковник Монтроз. Кранстон беспокоится, сможет ли она держать себя в руках.

– Понятно… Ну а теперь вернемся ко всем этим финансовым сделкам, слияниям, объединениям, поглощениям, следствиями которых, как мне это видится, становится полная монополизация рынка. Здесь я могу кое-чем помочь. Хоть я и не компьютер, но я помню имена, связи, друзей Матарезе, а также врагов, которых они или поглотили, или уничтожили. Мне нужны только полные данные о сделках – это очень важно, это жизненно необходимо. Главная слабость Матарезе заключается в кровосмешении: они пользуются услугами только своих, добиваясь подчинения или подкупом, или шантажом. Так было все эти годы. И хотя полная картина хранится в строжайшей тайне, общие черты просматриваются, и я их увижу.

– Наши аналитики уже работают над всем тем, что может тебе понадобиться. Результаты будут готовы через несколько дней. Они будут переправлены тебе в Северную Каролину.

– Еще один лагерь?

– Нет, на этот раз уединенный поселок в горах Грейт-Смоки, состоящий из десятка жутко дорогих кондоминиумов. Вам будет там очень уютно за счет ничего не ведающих налогоплательщиков.

– Стой! – вдруг воскликнул Скофилд, не отрывая взгляда от кусочка серебристого металла на взлетно-посадочной площадке. Нагнувшись, он подобрел блестящий осколок. – Это от того вертолета, который разбомбил нас ко всем чертям. – Плюнув на металлическую поверхность, он потер ее ногтем.

– С чего ты взял? – спросил заместитель директора ЦРУ.

– Когда мерзавец совершал второй или третий заход, наши ребята открыли ответный огонь и, судя по всему, зацепили его за брюхо. Ничем другим это быть не может.

– Ну и?

– Краска относительно свежая. Отправьте этот кусок на завод «Сикорский». Быть может, удастся установить, что это был за вертолет.

– Я тебя все равно не понимаю, Брэндон.

– Конечно, тут все будет зависеть от везения.

– Что все?

– Машина, что бомбила и расстреливала нас, была перекрашена Матарезе. Выясните на «Сикорском», кто в течение последних полутора месяцев покупал или брал в лизинг боевой вертолет «Эм-эйч-60К».

– А я думал, ты полностью расстался с этим миром.

– Антония задала кое-какие вопросы. Один из ребят из СБР опознал ублюдка.

Камерон Прайс и Антония собрали личные вещи погибших и раненых – убитый чувством вины Скофилд отказался принимать участие в этом скорбном занятии. Закончив с неприятным, они присоединились к Брэндону и Фрэнку Шилдсу, которые вместе с подполковником Лесли Монтроз стояли у взлетно-посадочной площадки.

– В Северную Каролину нас будут сопровождать четыре «Ф-шестнадцатых», два спереди и два сзади, – сказал заместитель директора, когда четыре бывших обитателя лагеря уложили свои вещи на борт вертолета.

Вертолет «Блэк хок» по крутой спирали поднялся в воздух. Шилдс занял место в кабине вместе с летчиком и штурманом, Скофилд устроился рядом со своей женой, и Прайс оказался вынужден сесть вместе с Монтроз. Эти двое первые минуты полета чувствовали себя неловко, не зная, что сказать друг другу. Наконец Камерон нарушил молчание:

– Я приношу свои извинения – я очень сожалею, что все так произошло.

– И я тоже, – холодно ответила женщина-офицер. – Неужели вы действительно позволили бы мистеру Скофилду убить меня?

– Непростой вопрос. Я считал вас виновной в воздушном налете… вероятно, в тот момент позволил бы. Погибли люди, многие были ранены. Я был вне себя от ярости.

– Наверное, на вашем месте я чувствовала бы себя так же. Я вас прекрасно понимаю.

– В таком случае, какого черта вы ни словом не обмолвились нам о том, в каком положении находитесь?

– Мне было сказано ничего не говорить – категорически приказано.

– Кто отдал такой приказ? Некий Томас Кранстон?

– Вижу, вы уже все знаете. Да, Томас Кранстон, властью, данной его шефом, президентом.

– Но почему?

– Потому что Кранстон не верил в то, что ЦРУ сможет надежно защитить лагерь. Как выяснилось, он оказался прав, вы не согласны?

– Мой хороший друг, который сейчас находится в кабине, мучительно переживает по этому поводу. Он не находит себе места.

– Они повсюду, мистер Прайс, кто бы они ни были! Они повсюду! И мы не можем их видеть, не можем найти!

– И вы не знаете, кто эти люди?

– Я знаю только то, что мне звонят из Каира, Парижа и Стамбула и пугают жуткими вещами, которые могут произойти с моим сыном! А как бы вы поступили на моем месте?

– В точности так же, как вы, дорогая миссис Монтроз. По возможности, обратился бы на самый верх, минуя безвольную, дырявую середину.

– Кранстон рассказал мне о среде, находящейся над разведывательным сообществом или, если вам так больше нравится, под ним, способной на самые страшные преступления. Я мать, я хочу вернуть своего сына! Его отец погиб, сражаясь за родину, и кроме него, у меня больше никого не осталось. Если даже я и не смогу его спасти, то, по крайней мере, умру с сознанием того, что сделала все возможное. Собственная смерть меня не пугает. Я солдат, я готова рисковать своей жизнью. Вот почему, хвала господу, я смогла подняться на самый верх. Вы работаете в зараженной организации, мистер Прайс, и я, для того чтобы вернуть своего мальчика, буду действовать в обход вас. Мы с моим мужем и так принесли достаточные жертвы!

– Можно мне сделать одно предложение? – спросил Прайс, дождавшись, когда эмоции несколько утихнут.

– Я прислушаюсь к любому совету, если он будет исходить от того, кого я считаю одним из своих.

– Я на вашей стороне, подполковник Монтроз. Как и Фрэнк Шилдс, как и супруги Скофилды.

– Не сомневаюсь, вы будете идти вместе со мной – до тех пор, пока нам по пути.

– Не понимаю, что вы имеете в виду.

– У вас свои задачи, и вам приходится думать о том, чтобы прикрыть свою задницу – выражаясь мягче, сохранить свою репутацию. Передо мной же стоит одна-единственная цель – добиться благополучного возвращения сына.

– Вовсе не собираюсь с вами спорить, – тихо промолвил Камерон, – и у меня даже нет такого желания, но, по-моему, со своими обязанностями в лагере вы справлялись как нельзя лучше. Хотя это и не была ваша первостепенная задача.

– Томас Кранстон предупредил Эва Брэкета, что одно может быть связано с другим, поэтому они вдвоем добились моего назначения в лагерь.

– Может быть связано? И это все, что вам известно?

– Мне известно только в самых общих чертах о существовании некой террористической организации, заинтересованной в устранении вас и супругов Скофилдов, в первую очередь, мистера Скофилда. В подробности меня не посвятили, посчитав, что мне незачем их знать.

– И вы поверили в эту брехню? – сердито воскликнул Прайс. – Прошу прощения за свою речь, но это чистейшей воды брехня – пустые слова, если вам так больше нравится.

– В эту брехню, или в пустые слова, я поверила потому, что привыкла подчиняться приказам. Согласна, что в таком подходе также есть свои недостатки, однако плюсов в нем гораздо больше, чем минусов. Информация в руках человека неопытного или несведущего может быть очень опасной.

– Постарайтесь быть поконкретнее.

– По-моему, лучше всего эта мысль выражена в плакате времен Второй мировой войны: «Болтливые языки топят корабли».

– Даже если речь идет о тех, кто ведет эти корабли в море?

– Если им необходимо что-то знать, они это знают.

– А вам не приходило в голову, что если капитана хотя бы одного судна держать в неведении, он может наскочить на другой корабль?

– Не сомневаюсь, подобные соображения всегда принимаются в расчет… Но к чему вы клоните, мистер Прайс?

– Подполковник Монтроз, вы являетесь одним из ключевых игроков, и если у вас нет полной картинки… значит, вы должны ее получить. Я полагал, вы сами потребуете объяснений – после смерти Эверетта Брэкета, если точнее, его убийства. Как-никак, он ведь был вашим другом, близким другом. На вашем месте я был бы переполненным горем и злым как черт.

– Мистер Прайс, я скорблю, но по-своему. Я потеряла мужа, вы не забыли? А что касается гнева, поверьте, он вот здесь… Так что у вас за предложение? Кажется, вы что-то говорили об этом.

– И вы только что укрепили меня в мысли любыми средствами убедить вас принять его.

– Прошу прощения?

– Четкое выполнение приказов, от которого вы в таком восторге… так вот, все это было самым грубым образом нарушено и растоптано. Имеется договоренность о встрече с участием меня, Скофилдов и Кранстона; на этом настоял Шилдс. Но вас на ней не будет.

– Вот как? – В глазах Лесли отразилось непроизвольное подозрение, тотчас же сменившееся соглашением с неизбежным.

– Лично я считаю, вам обязательно нужно присутствовать на этом совещании, – тихо продолжал Камерон. – Повторяю, вы являетесь одним из ключевых игроков, у которого на карту поставлено очень много. И вы должны видеть общую картину, а не отдельные, разрозненные фрагменты. Иногда стремление довести число посвященных до абсолютного минимума доходит до абсурда, когда левая рука перестает знать о том, что делает правая. Поверьте, мне самому доводилось бродить в потемках, и я знаю, что это такое. Вы должны присутствовать на совещании.

– Тут я ничего не могу поделать, – деланным небрежным тоном произнесла Монтроз. – Решение принял советник президента Кранстон. Не сомневаюсь, у него были на то причины.

– Совершенно глупые. Его беспокоит то, что вами движут личные чувства. Он боится, что вы можете сломаться.

– Мне очень неприятно, что он так обо мне думает.

– И мне тоже. Но еще больше мне не нравится то, что Кранстон фактически сводит на нет ваш возможный вклад в общее дело.

– Чем же я могла бы помочь?

– Все зависит от того, что именно говорят вам звонящие. Вы не смогли записать хотя бы один из разговоров?

– Нет. Те, кто мне звонит, а это разные люди, предупредили меня, что у них есть оборудование, способное определить наличие звукозаписывающей аппаратуры, и если подобная аппаратура будет обнаружена, последствия будут самыми суровыми. Однако все до одного разговоры дословно отпечатаны у меня в памяти и, кроме того, записаны в блокноте, который хранится в сейфе у меня дома.

– Кранстон видел этот блокнот или хотя бы снятые с него копии?

– Нет, я просто пересказала ему содержание разговоров в общих чертах.

– И он этим удовлетворился?

– Больше он ни о чем не просил.

– Да он не глупец, он просто полный идиот! – возмутился Прайс.

– Я считаю его умнейшим человеком; и он принял мое горе близко к сердцу.

– Может быть, так оно и есть, но при этом он полный идиот. Ну как вы этого не понимаете? Кранстон не пригласил вас на важное совещание, которое напрямую связано с судьбой вашего сына.

– Я повторю еще раз, – сказала подполковник Монтроз, – у него были на то свои причины. Быть может, Кранстон прав; насколько объективным может быть мое отношение?

– А я скажу, что вы продемонстрировали выдающееся самообладание. Не знаю, что значит быть родителем в вашем положении, но зато я могу сказать, что я никогда не говорил матери, отцу, брату или сестре, куда отправляюсь и чем занимаюсь… Неужели вам не хочется присутствовать на совещании?

– Мне бы хотелось этого всей душой…

– В таком случае, вы на нем будете, – решительно прервал ее Камерон. – Для этого мне достаточно будет пойти на небольшой шантаж.

– Ничего не понимаю. Какой еще шантаж?

– Черт побери, самый настоящий. Я пригрожу Шилдсу, что мы со Скофилдами отказываемся встречаться с Кранстоном без вас, и ему придется надавить на помощника президента.

– С какой стати он на это пойдет?

– Во-первых, мы им нужны, и, что гораздо важнее, во-вторых, Кранстон не просил у вас блокнот с записями разговоров, удовлетворившись пересказом их сути. Одного этого хватит, чтобы Шилдс, опытный аналитик, и Скофилд, бывший оперативник, полезли на стену.

– А разве пересказов недостаточно?

– Об этом не может быть и речи.

– Но почему? Все необходимое они передают. А что еще нужно?

– Подбор слов, странные обороты речи, упоминания каких-то фактов – все, что угодно, от чего может быть хоть какой-то толк, – профессиональным тоном ответил Прайс. – Насколько я понимаю, – тихим голосом продолжал он, склонившись к сидящей рядом Монтроз, – этот Кранстон, наверное, чертовски хороший стратег в геополитическом плане, вроде Киссинджера, но сам он никогда не был на оперативной работе. Есть лес, а есть отдельные деревья. Вероятно, Кранстон лучший специалист по защите зеленых насаждений, но он не отличит настоящее дерево от пластмассового муляжа с заложенной внутрь тонной взрывчатки… Вы будете участвовать в совещании, мадам… прошу прощения, подполковник Монтроз.

И он сдержал свое слово.

Турбовинтовой самолет военной авиации поднялся в воздух с военно-воздушной базы «Эндрюс» в пять часов утра, имея на борту двух пассажиров, помощника секретаря президента Томаса Кранстона и заместителя директора ФБР Фрэнка Шилдса. Точкой назначения был частный аэродром в Чероки, штат Северная Каролина, расположенный в семи милях к югу от поселка Соколиное гнездо, затерявшегося в горах Грейт-Смоки. Оба пассажира не хотели торопить события в преддверии встречи, до которой оставалось уже меньше двух часов, поэтому разговор велся на отвлеченные темы, но тем не менее определенная информативность в нем присутствовала.

– Ребята, как вам удалось отыскать такое место? – спросил помощник секретаря.

– Одна строительная компания размахнулась, возводя приют для игроков в гольф, позволить себе который могли только самые состоятельные. Но, к несчастью, самые состоятельные, как правило, слишком стары, чтобы переносить высокогорье и трудную дорогу, – усмехнувшись, ответил Шилдс. – Компания разорилась, и мы выкупили поселок за символическую плату.

– По-моему, Конгресс не напрасно беспокоится, обсуждая бюджет вашего ведомства. У вас чертовски крепкая деловая хватка.

– Увидев выгодную сделку, мы не проходим мимо, господин помощник секретаря.

– И на что это похоже?

– Очень уютное и элегантное местечко, и очень уединенное. Мы держим там минимальный штат обслуживающего персонала, который обеспечивает полную безопасность объекта. В былые дни здесь научились играть в гольф многие советские перебежчики.

– Такая игра – один из символов капитализма…

– Большинство агентов КГБ привыкли к ней так же быстро, как и к прожиганию фондов своего ведомства в роскошных вашингтонских ресторанах.

– Да, помню, мне показывали копии этих счетов на баснословные суммы. В былые дни… Где состоится встреча?

– В так называемом владении номер четыре, туда нас доставит гольф-кар. Это с четверть мили вверх по горной дороге.

– Мне не понадобится кислородная маска?

– В вашем возрасте – нет. Вот в моем, возможно, и понадобится.

Все устроились в уютных креслах гостиной роскошного коттеджа, затерявшегося в предгорьях Аппалачей, среди отрогов хребта Грейт-Смоки. Скофилд сидел рядом с женой, Прайс и подполковник Монтроз уселись слева от них. Молодая женщина переоделась в штатское: на ней были темная юбка в складку и белая шелковая блузка. Заместитель директора Шилдс и помощник секретаря Кранстон разместились напротив.

Томас Кранстон оказался мужчиной средних лет, немного полноватым, с лицом, словно высеченным Бернини. Довольно мягкотелый, но с орлиными чертами, он чем-то напоминал университетского профессора, который успел услышать все, но сохранил здравый скептицизм. В его огромных глазах, еще больше увеличенных стеклами очков в роговой оправе, читалось стремление понимать своего собеседника, на конфликт с которым нужно было идти только в случае крайней необходимости.

– Как только ваши друзья перестали на меня кричать, они объяснили мне мои ошибки. Я снова приношу свои извинения.

– Томас, я не настаивала ни на чем…

– Вы не настаивали, зато настаивал я, моя девочка, настаивал и буду настаивать, – сердито пробурчал Скофилд.

– Меня зовут Лесли Монтроз, и я – подполковник армии Соединенных Штатов, а не ваша девочка!

– В любом случае, разведчик из вас получился хреновый, как и из присутствующего здесь мистера Политика. Боже милосердный, у вас были дословные записи этих телефонных звонков, а этот клоун довольствовался пересказом общей сути?

– Позвольте напомнить вам, мистер Скофилд, – по-военному строго промолвила Монтроз, – что помощник секретаря Кранстон является советником президента Соединенных Штатов Америки.

– А вам нравится швыряться упоминанием Соединенных Штатов, не так ли? Не сомневаюсь, что он лишь помощник секретаря. Лично я не взял бы его секретарем даже к своему коту!

– Достаточно, Брэндон! – вскочил с кресла Шилдс.

– Брэй, заткнись, – подался вперед Прайс.

– Милый, ты уже ясно выразил свое мнение, – добавила Антония.

– Хо, не берите в голову, – сказал Кранстон, и его тонкие губы изогнулись в легкой усмешке. – Агент Скофилд имеет полное право злиться на меня. Я не считаю себя всезнайкой, и, как уже было отмечено, мне не приходилось заниматься оперативной работой во враждебном окружении, и я не вправе давать советы тем, у кого есть соответствующий опыт. Моя работа заключается в другом, и, по большому счету, вам от меня особой помощи ждать нечего. И все же кое-какими успехами я могу похвастаться.

– Какими же? – спросил Камерон.

– Я изучил блокнот, который мне дала Лесли – подполковник Монтроз, а затем ввел записи в компьютер и запустил программу текстового процессора, обладающую неисчислимыми возможностями. Мой бывший коллега Фрэнк Шилдс, обладающий значительно большими познаниями в данной области, объяснил, что нужно искать, и поскольку так было проще, я, разумеется, с позволения Лесли, забрал у нее из сейфа блокнот и приступил к работе.

– Подумать только, – язвительно заметил Скофилд. – И что же вам удалось обнаружить?

– Брэндон, прекрати, – устало промолвил Шилдс, усаживаясь в кресло.

– Ничего не могу с собой поделать, Косоглазый. Эта братия приняла решение о моем устранении.

– Мистер Скофилд, когда принималось это вопиющее постановление, мне еще не было и двадцати лет. Ознакомившись с отчетом, я заявляю, что, если бы в то время от меня что-либо зависело, я выступил бы категорически против. Можете принимать мои слова, можете не принимать.

– Должен признать, говорите вы убедительно, – ответил Брэндон. – И я вам верю, хотя и сам не могу понять, почему. Итак, что вам удалось установить?

– Во всех посланиях, полученных подполковником Монтроз от похитителей ее сына, встречаются два выражения. С небольшими вариациями, однако определенный минимум присутствует всегда.

– В таком случае, выражайтесь яснее, – сказал Скофилд.

– С подполковником…

– Том, зовите меня Лесли, – прервала его Монтроз. – Всем присутствующим известно, что мы с вами друзья, и упоминание воинских знаний в настоящий момент действует на нервы. От них ведь веет каким-то холодом, вы не согласны?

– Мы подтвердим под присягой, что ни о чем не слышали, – сказал Прайс, ласково улыбнувшись молодой женщине, и та смущенно улыбнулась в ответ. – Пожалуйста, продолжайте, господин помощник секретаря.

– Ну хорошо, с Лесли похитители ее сына связывались всего семь раз, дважды из Нидерландов – из Вормервеера и Хильверсума, но, как мы полагаем, в действительности речь идет об Амстердаме, а остальные звонки были из Парижа, Каира, Стамбула, и два из Штатов, из Чикаго и из Седжуика, штат Канзас. Такой глобальный разброс был необходим для большего устрашения. Кто эти люди? Откуда они? Все специально делалось для того, чтобы запугать Лесли. Во всех случаях звонившие выкладывали инструкции, которые она должна была выполнить, оказавшись в лагере. Она должна была делать все, что ей прикажут, в противном случае ее мальчика ждала смерть… долгая и мучительная.

– О господи, – пробормотала Антония, сочувственно глядя на Монтроз.

– И что это за выражения? – спросил Шилдс. – Те два выражения, которые вы выявили?

– Первое содержалось во всех инструкциях, полученных Лесли. Все они должны были быть выполнены «с неукоснительной точностью». Вторая фраза была неотъемлемой частью угроз о мерах воздействия.

– Не надо, Том, – вмешалась Лесли. – Речь шла о том, что моего сына замучают до смерти.

– Да, – смущенно отвел взгляд Кранстон. – А слова были следующие. Начнем с самого первого звонка, из городка Вормервеер в Нидерландах…

– Который, как вы предположили, на самом деле был из Амстердама, – прервал его Скофилд. – Почему?

– К этому я вернусь позднее, – ответил советник президента.

– Будьте добры, какие слова употребил звонивший из Вормервеера, – сказал Фрэнк Шилдс, сосредоточенно прищурившись.

– «Сохраняй спокойствие», типичное американское выражение, употребленное человеком из Нидерландов.

– Если точнее, родилось оно в среде американских негров, – добавил Прайс, – хотя с тех пор оно распространилось далеко за пределы первоначальных рамок. Извините, продолжайте.

– Из Хильверсума, из уст также голландца: «Помни, главное – это спокойствие». Звонившие из Парижа и Каира снова повторяли фразу «сохраняй спокойствие»; затем из Стамбула прозвучало «очень важно сохранять спокойствие» – произнесенное турком. Весьма примечательное совпадение, вы не находите?

– Все зависит от того, кто употребляет эти слова, – заметил Беовульф Агата. – Что еще?

– Далее звонили отсюда, из Штатов, из Чикаго и из Седжуика, штат Канзас: «не теряй спокойствие» и «спокойствие, подполковник, иначе не миновать беды».

Монтроз закрыла глаза; на щеке у нее мелькнула слезинка. Шумно вздохнув, она уселась в кресле по-военному прямо.

– Итак, подведем итог тому, что у нас есть, – резко произнес Скофилд, бросив сочувственный взгляд на молодую женщину, затем повернувшись к человеку из Белого дома. – Как я уже успел понять, вы очень любите подводить итоги, так занимайтесь же своим любимым делом.

– Текст сообщений был составлен заранее и передан тем, кто должен был зачитывать их по телефону. По словам Лесли, голоса звонивших были разные, акценты менялись, причем звучало все это естественно. Но неестественным выглядит постоянное употребление фразы «с неукоснительной точностью» и различных вариаций на тему «спокойствия».

– Думаю, Томас, тут мы с вами согласимся, – сказал Шилдс. – Но к чему вы клоните?

– Согласны вы также с тем, что слово «спокойствие» американского происхождения?

– Разумеется, – нетерпеливо вставил Брэндон. – И что с того?

– Оно предназначается для американского слуха, служит для эмоционального усиления…

– Похоже на то, – согласился Прайс. – Какой вывод вы хотите сделать?

– Очевидный, – ответил Кранстон. – Инструкции были составлены американцем, человеком, занимающим положение в высшем руководстве Матарезе.

Подполковник Монтроз вскочила с кресла.

– Где? – воскликнула она.

– Так их зовут, Лесли, – сказал помощник секретаря. – Людей, похитивших вашего сына, зовут Матарезе. Я подготовил для вас папку, здесь все, что у нас есть на эту тему, в основном материалы, предоставленные присутствующим здесь мистером Скофилдом, известным Матарезе под именем Беовульф Агата.

Резко повернувшись к Брэндону, Монтроз начала было говорить, но ее остановил Фрэнк Шилдс.

– Томас, я понял, к чему вы клоните, – сказал он, не обращая внимания на ужас молодой женщины. – Высшее руководство, иерархия.

– Мелким сошкам информацию такого уровня ни за что не доверили бы. Они даже понятия не имеют, кто такая наша подполковник Монтроз.

– И если Брэндон прав, у нас, в Штатах, есть группировка Матарезе, марширующая под команду тяжеловеса, который и составил эти инструкции… Чикаго я запомнил, а откуда был второй звонок?

– Из Седжуика, штат Канзас.

– Я засажу своих аналитиков собирать для Брэндона все материалы относительно Иллинойса и Канзаса. – Встав с кресла, заместитель директора ЦРУ направился к телефону.

– Быть может, это никуда не приведет, Фрэнк, но это уже хоть что-то, – кивнув, сказал Кранстон.

– Хоть кто-нибудь объяснит мне, что происходит? – воскликнула Монтроз, вскакивая с места. – Какие материалы? Что это за Матарезе?

– Ознакомьтесь с тем, что в этой папке, подполковник, – ответил Скофилд, сознательно делая ударение на воинском звании в противовес уничижительному «девочка». – Когда закончите, мы с Тони дополним рассказ о Матарезе чем сможем, а этого, обещаю, окажется очень много.

– Спасибо, но какое это имеет отношение к моему сыну?

– Самое непосредственное, – ответил Беовульф Агата.

Глава 13

Обанкротившийся элитный поселок Соколиное Гнездо, расположенный у подножия хребта Грейт-Смоки, внешне так же отличался от Чесапикского лагеря, как и охраняющий его персонал – от солдат СБР и агентов ЦРУ. Безопасность уединенной базы, затерявшейся в горах, обеспечивал отряд «Гамма» войск специального назначения из Форт-Беннинга, только что вернувшийся из Боснии. Солдатам сообщили лишь то, что гостями правительства являются сотрудники посольства, прибывшие сюда для переговоров, а поскольку их положение весьма чувствительное – читай: опасное, – их нужно охранять от любого внешнего вмешательства – читай: от физической угрозы. Этого было достаточно: профессиональные военные из отряда «Гамма» привыкли понимать недосказанное. Такова была природа их работы: выполнять приказы, нередко туманные и нечеткие.

Поскольку весь персонал Чесапикского лагеря был распущен, хотя и оставался под наблюдением, продовольствие доставляли из соседнего городка Чероки, что явилось благословенным отдыхом от грохота вертолетов, прилетавших два раза в день. Однако на небольшой аэродром Чероки постоянно прилетали маленькие самолеты, привозившие материалы, затребованные Скофилдом. Оттуда в поселок бумаги перевозили уже на машинах. Здесь было все, от финансовых отчетов до разнообразной переписки, от официальных заявлений руководства до внутренних служебных распоряжений, раздобытых окольными путями, как правило, выкраденных или купленных у нечистоплотных сотрудников. За считаные дни гостиная двухэтажного дома Брэндона и Антонии, именуемого владением 6, оказалась заставлена коробками с документацией. Соседние дома, владения 5 и 7, занимали соответственно Прайс и подполковник Монтроз.

Фрэнк Шилдс и Томас Кранстон, вернувшись на свои рабочие места в Лэнгли и в Белом доме, поддерживали с поселком постоянную связь через закрытый телефон и защищенный факс. Работа была тяжелой и однообразной; все четверо целые дни напролет просиживали над бумагами до тех пор, пока не начинали ныть спины и не слезились усталые глаза. Хуже всего дело обстояло с финансовыми отчетами: бесчисленные столбцы цифр перемежались перечнем проектов на будущее и анализом приобретенных активов. Так, например, некий «проект М-113» был кратко описан как «с заниженной стоимостью. См. раздел 17 настоящего отчета, далее ссылки на разделы 28 и 36 для уточнения». Еще больше усугубляло дело то, что написано все было сухим академическим языком научных отчетов – изобилующим специальной терминологией на уровне докторской диссертации, для непосвященных самой настоящей «китайской грамотой». Но Брэндону Скофилду было ясно одно: все эти трудные для понимания инструкции сознательно были рассчитаны на то, чтобы напустить туману, сбить с толку, приблизившись к пропасти противозаконного, но не перешагнув через край.

– Да этот «М сто тринадцать» нигде не расписан подробно! – в отчаянии воскликнул Брэндон. – И, что самое хреновое, он и не должен быть расписан.

– Я так и не смог продраться через эти заросли, – вздохнул Камерон. – Но что ты имеешь в виду?

– Концепцию вседозволенности, которая посылает ко всем чертям мальтузианский закон экономики.

– Повторите еще раз для тупых, – попросила Лесли.

– Конкуренция, – ответил Скофилд. – До тех пор, пока предложение официально не сделано, третья сторона не имеет права знать о том, что оно выдвинуто и даже обдумывается.

– И какое это имеет отношение к мальтузианству?

– Железо, бронза и золото, девушка. Железо хочет стать бронзой, бронза предпочла бы быть золотом, ну а золото уже стремится получить все скопом. И догадайтесь, кто у нас золото?

– Матарезе, – предположил Прайс.

– Господи Иисусе, наконец ты начинаешь заполнять пустоту у себя в голове… Сделайте пометку: возможно, речь идет о Матарезе.

– Что это за компания? – спросила Антония, держа наготове карандаш и лист бумаги.

– Да все тот же транснациональный конгломерат. «Атлантик краун», с управлением в городе Уичито, штат Канзас.

– Брэй, нам нужно узнать об этой корпорации больше, чем можно вытянуть из обычного статистического отчета, – заметил Камерон.

– Это только начало, сынок. Как только мы установим общую закономерность – если нам удастся ее установить, – мы поймем, куда двигаться дальше. Удивляюсь, что тебе нужно это разжевывать.

– Прошу прощения, дорогой, – Антония подалась вперед, – но, по-моему, нам надо устроить небольшой перерыв. Мы сидим здесь уже несколько часов подряд, и лично я чувствую, что больше не могу сосредоточиться.

– Мне очень не хочется прерываться, – подхватила Лесли, сжимая в руке пачку листов бумаги, – но я должна согласиться. Мне приходится по несколько раз перечитывать одно и то же предложение, чтобы понять его смысл.

– Слабаки, – зевнув, пробормотал Скофилд. – Хотя, возможно, вы и правы. Мне сейчас не помешало бы чего-нибудь выпить.

– Тебе сейчас не помешало бы немного вздремнуть, дорогой. Пошли, я провожу тебя наверх.

– Животное, – сказал Брэндон, подмигивая Прайсу и Монтроз. – Моя Антония – просто животное. Ждет не дождется, чтобы затащить меня в спальню.

– Действует очень освежающе, – заметила Лесли. – Правда, обычно все происходит наоборот, разве не так?

– Это миф, дорогая, – ответила Антония. – Собаки гоняются за машинами, но они же не умеют водить, правда?

– Меня окружают одни фарисеи. – Поднявшись с кресла, Скофилд снова зевнул и в сопровождении Тони направился к лестнице наверх.

– Если удастся, я нагоню на него страх божий, – задержавшись в дверях, многозначительно покачала бедрами Антония.

– Боюсь, любимая, ты пожалеешь об этом. – Они начали подниматься по лестнице и скрылись за поворотом.

– Они просто прелесть, – сказала Монтроз.

– Ее я люблю, его терпеть не могу, – тихо промолвил Прайс.

– Полагаю, это вы пошутили.

– Да, пошутил, – признался Прайс. – У Брэя в двух мозговых извилинах ума больше, чем у меня во всей голове. И он побывал там, куда попадают немногие.

– Его постоянно что-то беспокоит.

– Только то, что от него не зависит, – уточнил Камерон. – И еще он видит свою вину там, где ее нет и в помине.

– Это предстоит выяснить каждому из нас, разве не так? Согласно определенным верованиям, чувство вины является неотъемлемым для всех людей.

– Лично я под этим не стану подписываться, подполковник Монтроз. Сомнения – да, но только не вина, если речь не идет о какой-то подлости, предотвратить которую было в твоих силах.

– Все это чересчур смахивает на философию, мистер Прайс…

– Кам, в крайнем случае, Камерон, вы не забыли? – прервал он. – Мы ведь договорились об этом… Лесли.

– Иногда я предпочитаю забывать о нашем уговоре.

– Почему?

– Если честно, мне неуютно. Вы неплохой парень, Кам, но у меня мысли заняты другими вещами – точнее, одной вещью.

– Конечно же, вашим сыном.

– Да.

– Поверьте, я тоже думаю о нем.

Монтроз, сидевшая напротив, смерила его долгим взглядом.

– Верю, – наконец сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Однако, конечно же, моих чувств вам не понять, вы согласны?

– Естественно, – подтвердил Прайс, – и все же это не уменьшает мое беспокойство. Итак, что будем делать?

– Мне бы хотелось немного прогуляться, подышать свежим воздухом. Сигары Брэндона пахнут приятно, но в таком большом количестве от них начинает болеть голова.

– Так скажите ему об этом, и он откажется от них или станет курить меньше.

– Боже милосердный, ни в коем случае. В каком-то смысле он одержим так же, как и я, и если ему становится легче, когда он попыхивает сигарой, пусть будет так.

– И тем не менее, полагаю, вы сами не курите, – рассеянно бросил Прайс, когда они поднялись с кресел.

– Вот и ошибаетесь. Мы с Джимом бросили курить вместе. Следили друг за другом. Но после того как он пропал без вести, я снова пристрастилась к сигаретам. Конечно, заядлой курильщицей меня назвать нельзя, и я никогда не курю в присутствии подчиненных – на это смотрят очень неодобрительно – но, как бы глупо это ни звучало, сигарета действительно помогает успокоить нервы.

– Ну хорошо, а теперь давайте пойдем прогуляемся. – Они направились к выходу.

– Я снова забыла, – сказала Лесли, когда Камерон открыл перед ней усиленную стальной накладкой дверь. – Нам, хрупким женщинам, не разрешается гулять одним. Нас обязательно должен сопровождать один из вас, больших и сильных мужчин, или, предпочтительнее, боец отряда «Гамма».

– Мне почему-то кажется, что вы, хрупкие женщины, и одна, и вторая, способны одной пулей загнать гвоздь в стену.

– Как изящно вы выразились.

– Ладно, шутки в сторону, пошли.

Монтроз рассмеялась – да, ее смех получился очень коротким, но веселым, искренним.

Они дошли до развилки горной тропы, вымощенной белыми бетонными плитами, что было сделано для большего удобства старческих ног и гольф-каров. Левая дорожка плавно спускалась к пруду, посреди которого возвышалась горка камней с живописным искусственным водопадом – препятствие перед шестнадцатой лункой. Правая тропа круто поднималась к полосе деревьев, отделявшей первые девять лунок от остального поля.

– Куда – к фонтану молодости или в первобытный лес? – спросил Прайс.

– О, в лес, разумеется. От этого ила, который гоняет по кругу насос, точно никакого проку не будет для молодости, такой, какой мы ее помним.

– Эй, послушайте, и в вашем, и в моем случае это было не так уж давно. Я пока что еще обхожусь без инвалидного кресла, и у вас в волосах седины не видно.

– Поверьте мне, седые пряди у меня уже есть, и не одна. Вы просто не присматривались внимательно.

– Я бы не стал заострять на этом внимание…

– Благодарю вас, – остановила его Лесли. Ступив на белые плиты, она продолжала: – Вы не изменили свое мнение относительно Тома Кранстона?

– Не совсем, – ответил Камерон, догоняя ее. – Уж слишком он скромный, уж слишком быстро начал извиняться. Для такого умного человека это неестественно. Если честно, я ему не доверяю.

– Вздор! – воскликнула Монтроз. – Том достаточно умен и признаёт свои ошибки. И извиняется за них. Как, например, по поводу того сотового телефона в лагере.

– Какого еще телефона?

– Того, который Том прислал мне вертолетом, замаскировав под посылку от моего сына. С написанной от руки запиской внутри, которую мне предписывалось сжечь. Но я помню дословно: «О господи, я совсем забыл, что ЦРУ будет прослушивать ваш телефон! Каюсь, что не подумал об этом раньше. Воспользуйтесь вот этим».

– И все же вы поменялись телефонами с Брэкетом.

– Черта с два!

– Фрэнк проследил звонки в Белый дом именно с этого телефона; с вашего никто никуда не звонил.

– В таком случае, должно быть, это произошло еще тогда, когда нас только перевели в Чесапикский лагерь. Эверетт вскрыл коробки с нашими телефонами, проверил, заряжены ли аккумуляторы, и просто передал мне один.

– Разве он не знал, что каждый телефон закреплен за конкретным человеком?

– Полагаю, Эв даже не задумывался над этим. В мелочах он мог быть очень нетерпеливым. В любом случае, какая от этого разница?

– Еще один тупик.

– Что?

– В этой так называемой «операции» и так слишком много тупиков, – сказал Прайс. – И лишние нам не нужны. Но где-то должен оставаться настоящий телефон, который был у Брэкета в лагере. Куда он подевался? Он исчез.

– Не сомневаюсь, сейчас этот телефон уже покоится на дне Чесапикского залива, – ответила Лесли. – Тот, кто его украл, постарался как можно скорее от него избавиться. Не забывайте, разговоры по этому телефону прослушивались, и его можно было даже запеленговать.

– В таком случае, зачем его вообще похищали?

– Может быть, просто для того, чтобы разблокировать и продать, если бы удалось вынести его с территории лагеря. А может быть, его выкрал предатель, для того чтобы прослушивать внутренние разговоры. И в этом случае он, испугавшись, поспешил забросить телефон куда подальше, поскольку весь персонал остается под наблюдением даже после того, как покинул лагерь.

– Если то, если это, может быть, – и опять сплошные тупики, – с раздражением промолвил Прайс.

– Давайте сменим тему. Как вы думаете, мистер Скофилд, Брэндон действительно учуял след?

– Вы имеете в виду этот конгломерат – «Атлантик» как-там-его?

– «Атлантик краун», – подсказала Монтроз. – О нем постоянно трубят по телевидению в рекламных роликах. Как правило, снятых очень профессионально и идущих в лучшее эфирное время.

– Вот только этот «Атлантик краун», похоже, не занимается продажей готовой продукции, – согласился Прайс. – Насколько я припоминаю, речь идет исключительно о производственных процессах. Но, отвечая на ваш вопрос: если Брэй что-то учуял, значит, запах есть.

Внезапно их окликнули сзади; это был солдат отряда «Гамма», бегущий следом по горной тропе.

– Гости номер три и четыре! Гость номер один пытается дозвониться вам по телефону.

– Боже, я оставила сумочку дома!

– А я забыл свой телефон на столе.

– Ребята, он зол как сто чертей, – задыхаясь, вымолвил солдат в камуфляжной форме, приближаясь к ним. – Он сказал, вы должны немедленно вернуться… как он выразился, в базовый лагерь.

– Термин из далекого прошлого, – уточнил Камерон.

– Я знаю, что это такое, сэр, однако мы находимся не на поле боя.

– Для него это поле боя.

– Пошли! – сказала Лесли.

Скофилд расхаживал взад и вперед перед холодным камином. Антония, устроившись в кресле, внимательно читала скрученный листок факса.

– Телефоны нам нужны, – заявил Брэндон, резко останавливаясь при появлении Прайса и Монтроз, – для того, чтобы иметь возможность немедленно связываться друг с другом, или я неправ?

– Ты совершенно прав, и мы признаём себя виновными по всем пунктам обвинения, – ответил Камерон. – А теперь предлагаю отбросить весь остальной мусор в духе Савонаролы[39] и объяснить нам, почему мы были вынуждены прервать такую милую прогулку.

– Извините, Брэндон, мы просто проявили полную беспечность, – добавила Монтроз.

– Надеюсь, не во всем…

– А это уже оскорбление! – возразила Лесли.

– Заткнись, милый, – сверкнула глазами на мужа Антония. – И давай перейдем к делу.

– Ну хорошо, хорошо!.. На прошлой неделе, еще в лагере, я говорил вам забыть обо всех связях за границей и сосредоточиться на том, что мы имеем здесь, правильно?

– Да, ты так говорил, но из этого еще не следует, что я с тобой согласился. Я лишь пошел на временную уступку, вместе с Фрэнком Шилдсом.

– Ну, а теперь я забираю свои слова назад, или, как выразилась бы наша подполковник, отменяю свой приказ.

– Почему?

– Ребята из лондонской МИ-5 обнаружили кое-какие бумаги, хранившиеся в запертом ящике стола в доме мужа той англичанки, который и убил ее. Они отказались переслать нам их по факсу из соображений безопасности, но и то, что они прислали, мне кажется страшно интересным. По крайней мере, у меня уже текут слюнки… Тони, дай им факс.

Антония протянула Камерону тонкий скрученный листок, и он прочитал:

Бумаги, обнаруженные в запертом ящике стола, указывают на то, что Джеральд Хеншоу, исчезнувший муж убитой леди Алисии Брюстер, вел зашифрованные записи о своих делах. Согласно словам детей леди Алисии, сыну и дочери, подростков, которые остались одни и находятся в состоянии стресса, Хеншоу много пил и, находясь в состоянии опьянения, делал сбивчивые и противоречивые высказывания. Предлагаем направить к нам в помощь опытного оперативного работника, а также американского психолога, специалиста по поведению подростков. По возможности надо постараться не допустить утечки информации о происходящем в лондонские круги.

Прайс протянул факс Лесли. Та, прочитав его, сказала:

– Детям нужен не психолог, а мать. И я как раз и есть мать.

Глава 14

Дипломатический лайнер Соединенных Штатов приземлился в аэропорту «Хитроу» и подкатил к закрытому терминалу, где Прайса и Монтроз встретил сэр Джеффри Уэйтерс, глава Службы внутренней безопасности МИ-5. Британский разведчик оказался плотным, широкоплечим мужчиной среднего роста лет пятидесяти с небольшим. У него на голове оставалась копна густых волос, лишь чуть тронутых сединой на висках. Уэйтерс источал вокруг себя ауру ненавязчивого веселья, а его голубые глаза, хитро искрясь, словно спрашивали: «Побывали там, посмотрели, ну и что?» Экипаж самолета разгрузил багаж пассажиров – минимальный, по одному чемодану на человека, и глава МИ-5 распорядился наземному персоналу отнести вещи в открытый багажник своей машины, большого «Остина».

– Смею предположить, сэр Джеффри Уэйтерс? – сказала Лесли, первая выходя из самолета.

– Миссис Монтроз, добро пожаловать в Соединенное Королевство! Ваш багаж уже отнесли в машину.

– Благодарю вас.

– Сэр Джеффри? – Вышедший следом за Монтроз Камерон протянул руку. – Моя фамилия Прайс, Камерон Прайс.

Они тепло поздоровались.

– Вот как, старина? – изобразил удивление сэр Джеффри. – Ни за что бы не догадался! Разумеется, у нас есть на вас досье толщиной в целый фут, но кто считает дюймы, правда?

– Не осталось ничего святого… Разумеется, наше досье на вас толщиной не меньше двух футов. Мы предпочитаем не мелочиться.

– Ах уж эти колониальные преувеличения, именно за них я и обожаю американцев! Однако одно правило все-таки является святым: пожалуйста, забудьте о «сэре». Этот титул совершенно неоправдан и дается только для того, чтобы изобразить человека более значимым.

– Вы говорите как один мой знакомый – как один наш общий знакомый.

– Да-да, кстати, как поживает Беовульф Агата?

– Как всегда, остается поджарым волком.

– Хорошо, это будет очень кстати… Ну, пошли, нас ждет уйма работы, но сначала вам надо будет выспаться после перелета. У нас сейчас уже почти шесть вечера, по-вашему еще полдень; вам потребуется какое-то время, чтобы привыкнуть. Завтра за вами заедут в восемь утра.

– Где нас разместят? – вежливо поинтересовалась Монтроз.

– Должен признать, незаслуженное «сэр» обладает своими преимуществами. Мне удалось снять для вас номер-люкс в гостинице «Коннот» на Гросвенор-сквер. На мой взгляд, высший класс.

– А по какой статье списываются расходы? – спросил Прайс.

– Один номер-люкс?.. – многозначительно посмотрела на Уэйтерса Лесли.

– О, дорогая, не беспокойтесь. Естественно, комнаты отдельные. Номер забронирован на мистера Джона Брукса и мисс Джоан Брукс, брата и сестру. Если кто-то начнет задавать вопросы, что крайне маловероятно, вы прибыли в Лондон для того, чтобы получить наследство, оставшееся от британского дядюшки.

– А кто адвокат? – спросил Камерон. – Я хотел сказать, поверенный, – поправился он.

– Контора «Брейнтри и Ридж» с Оксфорд-стрит. В прошлом мы уже не раз прибегали к ее услугам.

– Должен сказать, Джеффри, вы позаботились обо всем.

– Хотелось бы надеяться, что за столько лет мы хоть чему-то научились… Ну а теперь садимся в машину.

– Можно мне сказать одно слово? – Монтроз не тронулась с места, и двое мужчин, увидев это, также остановились.

– Разумеется. В чем дело?

– Джеффри, номер-люкс – это замечательно, но мы летели с запада на восток, а не в противоположную сторону. Как вы верно заметили, у нас еще полдень. Я нисколько не устала…

– Это еще придет, дорогая, – прервал ее глава МИ-5.

– Возможно, но мне не терпится приступить к работе. Полагаю, вы знаете почему.

– Да, конечно. Вы беспокоитесь по поводу ребенка.

– Быть может, нам лучше потратить час, чтобы освежиться и привести себя в порядок, после чего можно будет начинать?

– Я не возражаю, – сказал Прайс.

– Ваше предложение звучит сладкой музыкой для моего внезапно пробудившегося слуха! Я вам вот что скажу, ребята: поскольку бумаги из нашей конторы выносить нельзя, за вами заедет машина, скажем, в половине восьмого. Если вы проголодались, у вас будет время заказать обед в номер, а вот от мысли сходить в ресторан вам придется отказаться.

– Я просто в восторге от ваших фондов на текущие расходы, – заметил Камерон. – Эх, поговорили бы вы на этот счет с одним человеком по фамилии Шилдс из Вашингтона.

– С Фрэнком Шилдсом? Со стариной Косоглазым? Жив еще курилка?

– У меня такое ощущение, будто я слушаю треснувшую пластинку, – пробормотал Прайс.

Рим, пять часов вечера

Джулиан Гуидероне, облаченный в темный костюм от лучших портных с виа Кондотти, прошел по мощенной булыжником виа Дуэ-Мачелли и поднялся по Испанской лестнице к парадному входу в роскошный отель «Медичи». Как и на каирском бульваре аль-Баррани, он задержался в узком проходе и закурил сигарету «Данхилл» с золотым фильтром, не отрывая взгляд от знаменитых ступеней, воспетых Байроном. Высматривая, не появится ли кто-нибудь, торопливо озирающийся по сторонам. «Хвоста» не было. Можно было идти дальше.

Гуидероне поднялся под алый навес: стеклянные двери автоматически открылись, и он, оказавшись в пышном вестибюле, отделанном мрамором, сразу же повернул налево и направился к сверкающим бронзой лифтам. Гуидероне чувствовал на себе взгляды тех, кто находился в вестибюле, однако это его нисколько не беспокоило; он привык, что на него обращают внимание. Он знал, что при желании может излучать ауру природной властности, превосходства, рожденную чертами лица, воспитанием, ростом и одеждой; так было всегда, и Гуидероне был этому рад.

Двери лифта открылись; сын Пастушонка вошел в кабину последним и нажал кнопку пятого этажа. Через полминуты он уже был на месте. Оказавшись в коридоре, застеленном густым ковром, Гуидероне изучил бронзовые таблички на дверях и определил, куда идти. Нужный номер оказался в конце коридора справа. На ручке двери был закреплен маленький синий кружок. Гуидероне постучал четыре раза, выжидая между ударами по секунде; услышав щелчок, он вошел внутрь.

Просторное помещение встретило его богатой обстановкой; стены были расписаны сценами из истории Древнего Рима, мягкие бархатные краски менялись, но доминировали золотые, белые, красные и синие тона. Сюжеты были самые разнообразные: от гонок колесниц на арене Колизея до бьющих фонтанов и скульптур, вышедших из-под резца Микеланджело и его современников. Посреди комнаты были расставлены кресла, в четыре ряда по четыре кресла в каждом, все лицом к кафедре, все занятые исключительно мужчинами. Возраст присутствующих варьировался так же, как и их национальная принадлежность: от тридцати с небольшим и до сорока, пятидесяти и даже шестидесяти. Гости съехались со всей Европы, а также приехали из Соединенных Штатов и Канады.

Все собравшиеся имели в том или ином виде отношение к журналистике. Здесь были и всемирно известные корреспонденты, и главные редакторы. Среди присутствовавших также были финансовые консультанты и ревизоры, а самый первый ряд занимали члены правления нескольких ведущих мировых газет.

И каждого из них лично пригласил на встречу сын Пастушонка, истинный глава Матарезе.

Джулиан Гуидероне не спеша прошел к кафедре, и в комнате воцарилась полная тишина. Любезно улыбнувшись, он начал:

– Я прекрасно понимаю, что среди вас есть те, кто присутствует здесь не по своей воле, а по принуждению. Я искренне надеюсь изменить ваше отношение, убедить вас в величии наших конечных целей. Я вовсе не чудовище, господа. Как раз наоборот. Скорее, я человек, благословенно наделенный огромным состоянием, и, уверяю вас, я предпочел бы заниматься своими разнообразными активами – вложениями, лошадьми, спортивными командами, гостиницами, чем готовить экономическую революцию, которая обернется благом для всех нас. Но я не могу… Позвольте задать вам риторический вопрос. Кто, как не человек, обладающий безграничными ресурсами, никому не обязанный своим образом жизни и вообще существованием, не связанный никакими обязательствами, способен объективно распознать финансовую болезнь, которой поражено наше общество? Я признаю́, что сделать это способен только такой человек, ибо ему нечего больше приобретать. Наоборот, он может потерять очень многое, но даже это в конечном счете не будет иметь особого значения… Господа, я являюсь беспристрастным, свободным от всяческих предубеждений судьей, арбитром, если хотите. Но для того, чтобы свершить предопределенное судьбой, осуществить свое предвидение, мне нужна ваша помощь. Надеюсь, вы мне не откажете, так что давайте выслушаем ваши отчеты. Начнем с первого ряда, слева от меня.

– Я являюсь главным инвестиционным советником манчестерской «Гардиан», – заговорил англичанин, и по его тихому, сбивчивому голосу было ясно, что он занимался порученным делом нехотя, через силу. – Как и было условлено, я представил долгосрочные экономические перспективы касательно ожидаемых растущих убытков газеты на протяжении следующего десятилетия. Дополнительные капиталовложения значительно превышают все то, что может предложить совет директоров «Гардиан». Иного выхода нет: необходимо искать мощный источник внешних финансовых влияний… или объединяться с каким-либо другим периодическим изданием. – Помолчав, человек из «Гардиан» тихо добавил: – У меня состоялись строго конфиденциальные встречи с коллегами из «Индепендент», «Дейли экспресс», «Айриш таймс» и эдинбургской «Ивнинг ньюс». – Он резко умолк. У него на лице застыло выражение отвращения и обреченности.

– «Монд», Париж, Марсель, Лион и вся Франция, – подхватил француз, сидящий рядом с англичанином. – Поскольку наша секция – те, кто сидит в первом ряду, в первую очередь обеспокоены структурным финансированием, я не стану повторять расчеты моего английского коллеги. Скажу лишь, что я действовал соответствующим образом. Перспективы очевидны. Сочетание обычной инфляции, неэффективного использования средств и резкого роста цен требует принятия решительных экономических мер, в первую очередь, консолидации. С этой целью я также имел доверительные встречи с некоторыми представителями «Франс суар», «Фигаро» и парижского отделения «Геральд». Надеюсь, это принесет свои плоды.

– В этом можно не сомневаться, – сказал лысеющий американец лет пятидесяти с лишним. – Технический прорыв в области компьютеров, разделенный процесс печати открывают возможности, перед которыми нельзя устоять. Одна печатная фабрика сегодня уже может обслуживать минимум шесть абсолютно не связанных друг с другом изданий, завтра уже целую дюжину. Мои знакомые из «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», «Лос-Анджелес таймс» и «Уолл-стрит джорнел» только ждут, когда отвалится первая подкова. Все они считают, что лишь так мы сможем выжить.

– Можете добавить к этому перечню торонтские «Глоб» и «Мейл» и «Эдмонтон джорнел», – закончил четвертый человек, сидящий в первом ряду, моложавый канадец с горящими восторгом глазами; несомненно, он до сих пор не мог поверить в то, что оказался в одном обществе с элитой журналистики. – Вернувшись домой, я намереваюсь отправиться на запад и начать предварительные переговоры с «Виннипег фри пресс» и «Ванкувер сан»!

– Вашему энтузиазму можно только поаплодировать, – заметил сын Пастушонка, – но постоянно помните о границах строжайшей секретности, в которых вам надлежит действовать.

– Естественно! Ну конечно!

– Теперь перейдем ко второму ряду, – продолжал Гуидероне, – к нашим уважаемым представителям советов директоров ведущих международных периодических изданий, а именно, «Нью-Йорк таймс» и «Гардиан», а также римской «Джиорнале» и немецкой «Вельт». Насколько я понимаю, господа, в настоящий момент все вы являетесь второстепенными – нужно ли выразиться сильнее? – членами своих соответствующих советов директоров, но, пожалуйста, поверьте мне на слово – ваше положение изменится в самое ближайшее время. Вскоре каждый из вас станет ключевой фигурой, имеющей решающий голос. Что вы на это скажете?

Не прозвучало ни слова возражения. Заняв новое место, все эти люди будут действовать слаженно, единым оркестром. Повинуясь инстинкту самосохранения.

– Наш третий ряд – собственно двигатели, приводящие в движение газеты, как сказали бы мы, американцы, – их внутренности. Речь идет о журналистах. Эти люди работают на местах – в государствах, провинциях, столицах, именно их ежедневные отчеты с передовой служат основным источником информации для читателей во всем мире.

– Можете отбросить славословия в наш адрес, – заметил пожилой американец с хриплым голосом, чье морщинистое лицо свидетельствовало о многих годах бессонных ночей и обилии виски. – Мы поняли, что вы хотели сказать. Вы создаете «события», мы их описываем. Выбора особого у нас нет, не так ли, поскольку мы предпочитаем нынешнее положение вещей возможным альтернативам.

– Полностью с вами согласен, – подхватил голландский журналист. – Как говорят англичане, вы выразились чересчур мудрено.

– C’est vrai[40], – согласился журналист из Парижа.

– Истинная правда – das stimmt![41] – заключил немецкий репортер.

– Ну же, господа, мне не слишком по душе ваш пессимистический подход, – медленно произнес Гуидероне, изящно тряхнув головой. – Лишь с двумя из вас я знаком лично, но обо всех четырех хорошо наслышан. В своей области вы являетесь вожаками; ваши слова пересекают океаны и континенты со скоростью электрона, и когда вы появляетесь на телевизионных экранах, на вас смотрят как на людей влиятельных, досточтимых представителей четвертой власти.

– Очень надеюсь, так будет и впредь, черт побери, – прервал его циничный американец.

– Можете ни о чем не беспокоиться, ибо вы будете точно описывать происходящие события… естественно, подчеркивая все положительные стороны и лишь вскользь упоминая о той негативной реакции, которую принесет будущее. В конце концов, мы должны быть реалистами: нам нужно вести наш цивилизованный мир вперед, а не способствовать его разрушению.

– Вам удается немногими избитыми фразами излагать важные вещи, – негромко рассмеялся голландец. – Вы очень тонкий политик!

– Это призвание навязано мне другими людьми, несомненно, мудрейшими из мудрейших, однако сам я его не выбирал.

– Что гораздо лучше, мсье, – заметил парижанин, – вы посторонний человек, оказавшийся в самой гуще событий. Tres bien.[42]

– Ну а вы, все до одного, необыкновенно талантливые журналисты, умеющие убеждать своим словом читателя. Какими бы ни были ваши прошлые грехи – а лично я никогда не стану этим спекулировать, – все они бледнеют на фоне ваших способностей… А теперь перейдем к четвертому и последнему ряду, где сидят те, чей вклад в наше дело будет самым незаменимым. Редакторы четырех ведущих мировых газет, а если брать и дочерние издания, то мы имеем дело с флагманами, в чьем подчинении находится флот из двухсот с лишним основных международных газет и журналов в Европе и Америке. Ваше влияние колоссально, господа. Именно вы формируете общественное мнение жителей промышленно развитых стран. Ваша поддержка может помочь кандидату на любую должность занять свой пост; наоборот, отсутствие таковой поставит крест на его политической карьере.

– Вы нам льстите, – вмешался тучный седовласый немец, чьи массивные ноги никак не умещались под креслом. Все его одутловатое лицо, покрытое красными пятнами, свидетельствовало о малоподвижном образе жизни. – Так было до эпохи телевидения, – продолжал он. – В наши дни претенденты и те, кто уже занял место у кормила власти, покупают телевидение! Вот где формируется общественное мнение.

– Лишь в определенной степени, mein Herr, – возразил сын Пастушонка. – Вы поставили легкую повозку впереди крепкой лошади. Когда вы говорите, телевидение повторяет каждое ваше слово, и так было всегда. Иначе быть не может, потому что у вас есть время подумать, а у телевидения его нет; оно должно немедленно обрабатывать информацию и мгновенно принимать решения. Большинство телевизионных боссов повторяет ваши мнения, хотя бы только для того, чтобы не выставить себя на всеобщее посмешище, и тем самым сознательно отдаляется от политической рекламы.

– В этом он прав, Гюнтер, – сказал второй американец, в отличие от своего земляка, циничного журналиста, одетый в консервативный костюм. – Все чаще и чаще мы слышим с экрана слова: «Следующий материал оплачен на коммерческой основе» или «Это был рекламный агитационный материал, оплаченный избирательным штабом сенатора такого-то».

– Да, но что все это значит? Я не успеваю следить за ходом ваших мыслей.

– А значит это то, что основная нагрузка по-прежнему лежит на нас, и в ближайшем будущем такое положение не изменится, – ответил немцу третий редактор, судя по акценту, уроженец Британских островов.

– Надеюсь, так будет всегда, – добавил последний из сидящих в четвертом ряду, итальянец в ладно скроенном костюме в полоску.

– Я повторю вам то, о чем уже говорил нашей второй группе, состоящей из четырех членов советов директоров, – сказал Гуидероне, на мгновение задерживая взгляд на каждом из сидящих в последнем ряду. – Я… мы понимаем, что в настоящее время у себя в редакциях вы занимаете самое малозначительное положение, но вскоре это изменится. Вследствие процедур, о которых вам не нужно ничего знать, вы подниметесь на высшие ступени руководства, и ваши суждения будут восприниматься как Священное Писание.

– Из чего следует, – сказал холеный американец в темном костюме и клубном галстуке, – что мы через цепочки подчиненных нам газет будем проводить ту линию, которую вы нам подскажете.

– Слово «подсказать» очень гибкое, вы не находите? – спросил сын Пастушонка. – Его можно интерпретировать по-разному. Мне больше по душе слово «советовать», ибо оно ограничивает свободу выбора, не так ли?

Последовала затянувшаяся пауза, которую наконец нарушил итальянец.

– Договорились, – задыхаясь, выдавил согласие он. – Ибо в противном случае мы теряем всё.

– Я никому не угрожаю. Я просто открываю перед вами новые двери… Полагаю, наша встреча закончена.

Все дружно поднялись с мест.

Словно торопясь поскорее покинуть комнату, где находится заразный больной, делегаты, созванные Матарезе, устремились к выходу. Одним из последних оказался полный энтузиазма молодой канадец.

– О, Макэндрю, – остановил его Гуидероне, положив руку на плечо. – Сейчас, когда с нашими скучными делами покончено, почему бы нам не выпить в баре внизу? Кажется, у нас с вами есть общие знакомые в Торонто. Мне бы хотелось узнать, как они поживают. – Он упомянул несколько фамилий.

– Разумеется, сэр! С превеликим удовольствием.

– Вот и отлично. Жду вас там через пять минут. Мне нужно сделать один звонок. Если сможете, займите столик подальше от входа.

– С нетерпением буду вас ждать… сэр.

Молодой Макэндрю лишь смутно помнил имена так называемых «знакомых» – кроме одного, но то обстоятельство, что они хранятся в памяти Гуидероне, привело его в восторг. Особенно одно из них, которое сам он помнил слишком хорошо. Имя его бывшей жены.

– Я с сожалением узнал о том, что вы расстались, – сказал Гуидероне, подсаживаясь за столик.

– Вероятно, сэр, это я оказался во всем виноват. Признаю́, я был страшно честолюбив, и когда речь заходила о делах, жена отступала на второй план. Видите ли, защитив докторскую диссертацию по финансовому праву в университете Макгилла, я решил, что теперь мне все по плечу. Мне поступало множество предложений, не слишком высоко оплачиваемых, но престижных, и вдруг как гром среди ясного неба меня пригласили в монреальскую инвестиционную фирму на оклад, на который я даже не рассчитывал в ближайшие десять лет!

– Понимаю. А затем одно последовало за другим.

– О да, вы правы! И тогда я…

– Прошу прощения, молодой человек, – прервал его Гуидероне. – У меня закончились мои кубинские сигары. Пожалуйста, вас не затруднит купить мне несколько штук в киоске в вестибюле? Вот вам банкнот в десять тысяч лир.

– Ну конечно, сэр. Буду рад быть вам полезен, сэр!

Проворно встав из-за стола, честолюбивый канадец быстро вышел из бара. Сын Пастушонка достал из внутреннего кармана пиджака маленький пакетик и высыпал его содержимое в бокал молодого финансиста; затем знаком подозвал официанта.

– Передайте моему другу, мне нужно сделать один звонок. Я скоро вернусь.

– Si, signore.[43]

Джулиан Гуидероне так и не вернулся, но молодой канадец возвратился за столик. Покрутив головой вправо и влево в поисках самого значительного человека в своей жизни, Макэндрю отпил из бокала. Через тридцать четыре секунды он повалился на стол с широко раскрытыми в смерти глазами.

Спустившись по Испанской лестнице на виа Дуэ-Мачелли, Джулиан Гуидероне повернул направо к отделению почтовой службы «Америкэн экспресс». Его сообщение, отправленное в Амстердам, было быстро расшифровано и принято к исполнению. Открытый текст сообщения был следующим:

Наш канадец представлял для нас угрозу. Переполненный энтузиазмом, он говорил слишком много. Проблема разрешена. Подыщите другого кандидата.

Гуидероне вернулся пешком до пересечения с виа Кондотти, одной из самых оживленных торговых улиц мира. Однако он пришел сюда не за покупками; ему хотелось посидеть в кафе и, неторопливо попивая капуччино, подумать.

Он – они, Матарезе! – свершили то, что еще не удавалось ни одной, даже самой могущественной тайной организации на земле. Теперь им принадлежат промышленные предприятия, коммунальные службы, международные поставщики продовольствия, кино– и телестудии, а теперь еще и газеты всего мира. Ничто не сможет их остановить! Вскоре им будет принадлежать вся планета, и это оказалось так просто.

Алчность.

Действовать где посулами, где шантажом, и кто сможет устоять? Нижняя граница продолжает подниматься, и теперь ее уже не видно с земли; масштабы прибыли поражают воображение, низшие слои общества выстраиваются в очередь, чтобы получить свою долю, – лучше тот черт, с которым можно жить, чем тот, которого еще не знаешь. Ну а деклассированные элементы, необразованные бедняки, паразиты общества? С ними надо поступать так, как это было в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях! Необходимо заставить их совершенствоваться! Это вполне по силам. Именно так была создана Америка!

Но так ли? Или за этим стояло что-то другое?

Окна залитого светом неоновых ламп помещения центрального управления британской разведки МИ-5 были завешены плотными шторами. Можно было не думать о том, чтобы защититься от яркого лондонского солнца, поскольку времени было уже десять с лишним часов вечера. Эта мера предосторожности осталась со времен «холодной войны», когда в здании, расположенном на противоположной стороне широкой улицы, были обнаружены фотоаппараты с мощными телеобъективами.

Прайса и Монтроз забрали из гостиницы «Коннот» в половине восьмого; и еще до восьми вечера они уже были в центральном управлении МИ-5. Взяв кофе, предусмотрительно заказанный Джеффри Уэйтерсом, без «сэра», все трое углубились в изучение записок, обнаруженных в запертом ящике письменного стола в комнате Джеральда Хеншоу в особняке Брюстеров на Бельграв-сквер. В основном это были клочки бумаги, вырванные из блокнотов и записных книжек, покрытие торопливыми каракулями, которые читались с огромным трудом. При всем том, как это ни странно, большинство записок было аккуратно сложено вдвое и вчетверо, словно это были тайные наводки, ведущие к спрятанному сокровищу, которые надлежало засовывать в укромные места под камни или под кору деревьев.

– Ну, что скажете на этот счет? – спросил Уэйтерс, в очередной раз наполнив Камерону чашку горячим кофе. Он снова поставил кофейник на плитку.

– Начнем с очевидного, – сказал Прайс. – Все записи защищены случайным кодом, из чего следует, что единого кода не существует. Ничего постоянного, смысл понятен только тому, кто это писал. Каждая запись индивидуальна и скорее всего расшифровывается индивидуально.

– Конечно, я в этом не специалист, – сказала Лесли, – но разве вы не пробовали все стандартные методы дешифрования?

– Мы перепробовали все, и наши бездушные компьютеры готовы были лезть на стены, – ответил Джеффри, возвращаясь к круглому дубовому столу. – Арифметические и геометрические числовые прогрессии, наложение букв и слогов, синонимы и антонимы, как литературного английского, так и уличного жаргона. – Хеншоу не владел ни одним иностранным языком.

– Откуда вам это известно? – спросил Камерон.

– От детей. За все наши длительные беседы это был один из немногих случаев, когда они продемонстрировали хоть каплю веселья. Подобно многим детям из состоятельных и образованных семей, юноша и девушка много путешествовали и довольно сносно говорят по-французски. Так вот, когда им хотелось сообщить друг другу конфиденциальную информацию в присутствии Хеншоу, они переходили на французский. Это неизменно приводило его в бешенство, от чего дети, несомненно, получали огромное удовольствие.

– Некоторые из этих записок простые до нелепого, – заметил Прайс, разглаживая рукой один из листков. – Вот посмотрите, – добавил он. «МАСТ/ЧР/АПР/ТЛ/СК». Все прописными буквами.

– Я ничего в этом не понимаю, – призналась Монтроз.

– Простая дешифровка сокращенных анаграмм позволяет понять смысл этого сообщения. «Амстердам через Париж телефон в счете-квитанции». Это подтверждается тем, как все бумажки тщательно сложены вдвое и вчетверо, чтобы их было удобно засовывать в укромные места.

– Не слишком ли смелое предположение? – спросила Лесли.

– Мы так не думаем, дорогая, – ответил Уэйтерс. – Анализируя эту записку, мы сами пришли к такому же заключению… Ну а как вам нравится вот эта маленькая прелесть? – Ветеран МИ-5 выбрал из лежащей на столе пачки другой листок. – Зачитаю ее вслух; тут, кстати, ни одной прописной буквы – только строчные: «нг/ст/ох». Лично я не вижу никакого смысла. С другой стороны, вот здесь все понятно: «кй/бк/но/ск».

– Банковский счет, – согласился Камерон, – скорее всего, на Каймановых островах, номер которого, как и номер телефона для звонка в Амстердам, также спрятан в счете-квитанции.

– Совершенно верно, старина, мы тоже пришли к такому же выводу.

– Здесь все настолько очевидно, что этот Хеншоу мог бы написать открытым текстом.

– В том-то все дело, – в отчаянии воскликнул Уэйтерс. – Он перескакивает от простого до нелепости к непостижимо загадочному. Клянусь, если бы ребята, создавшие «Энигму»[44], мыслили такими категориями, наши математики из Блетчли-Парка до сих пор бы бились над ней!

– Но ведь, кажется, Камерон говорил, что этот код Хеншоу разработал исключительно для самого себя? – напомнила Монтроз.

– Увы, это так, – согласился англичанин. – Вот почему его невозможно расколоть алгоритмическими методами. Они существуют только в голове Хеншоу.

– Берегитесь дилетантов, – грустно усмехнулся Прайс. – От них можно ожидать чего угодно… До сих пор нет никаких указаний на то, где он может быть?

– Абсолютно никаких. Этот Хеншоу как сквозь землю провалился.

– Пугающая мысль. – Встав, Камерон потянулся и, подойдя к окну, раздвинул шторы и выглянул на улицу. – Впрочем, ничего удивительного тут нет.

– То есть? – спросила Лесли.

– Труп отсутствует, подполковник Монтроз. Скофилд рассказывал, что если Матарезе расправляются с кем-нибудь, не прибегая к помощи наемных убийц, их непременное правило – не оставлять труп.

– Вы хотите сказать, Хеншоу был членом Матарезе?

– Мелкой сошкой, Джеффри. Все то, чем мы располагаем, указывает, что он был слишком глуп для более серьезных ролей. А вот его убийца – если Хеншоу действительно был убит – уже знал свое дело. Это был настоящий игрок. Насколько мне видится, смысл этого таков: «Убедись в том, что дело сделано; ты отвечаешь за все, и не должно остаться никаких улик».

– Разумно, – согласился Уэйтерс. – Какой следующий шаг вы предлагаете?

– Надеюсь, вы проверили родственников, друзей, соседей, адвокатов, банкиров, врачей – всех тех, кто мог иметь хоть какое-то отношение?

– Можете в этом не сомневаться. Леди Алисия и Дениэл Брюстер, ее первый супруг, были идеалами доброты и милосердия. Свое состояние и общественное влияние они употребляли на достойные дела. Насколько мне известно, они были очень близки друг другу по духу.

– Ну а что произошло после смерти ее мужа? – спросила Монтроз. – Когда на сцену вышел Хеншоу?

– А это уже совсем другая история. Сначала его приняли в семью, затем он постепенно начал терять уважение. Пошли слухи о его любовных похождениях на стороне и чрезмерном увлечении алкоголем. Помимо слухов, появились и документальные свидетельства об автомобильных авариях, в которые Хеншоу попадал, находясь в состоянии опьянения. Счета на ремонт машины выставлялись на кругленькие суммы; многие клубы и рестораны перестали пускать его. Последний удар оказался самым страшным: бухгалтерская фирма, заправляющая делами Ассоциации дикой природы, основанной леди Алисией, обвинила Хеншоу в присвоении принадлежащих АДП средств. Дело быстро замяли из опасения потерять другие источники финансовых поступлений, но, готов поспорить, обвинения были обоснованными и речь шла об очень больших деньгах.

– Вот вам и банк на Каймановых островах, – заметил Прайс.

– Я тоже об этом подумал, дружище.

– Я уверен в этом почти на все сто, Джеффри. Но даже если бы у нас имелся номер счета, добиться чего-либо было бы крайне непросто.

– У нас есть свои способы, старина. Впрочем, возможно, они нам не понадобятся. Перед самой своей смертью леди Алисия выписала «Дикой природе» чек на два с лишним миллиона фунтов. Ее дети упоминали об этом, но в подробности не вдавались. Опять же, оберегая ее благотворительные начинания.

– Джеффри, вы спрашивали, что делать дальше, – сказала Лесли. – По-моему, вы только что сами ответили на свой вопрос. Дети. Нам можно повидаться с ними?

– Разумеется. Они здесь, в городе, слоняются по особняку на Бельграв-сквер. Но, должен вас предупредить, они до сих пор не оправились. Смерть матери стала для них страшным ударом, а мальчишка – настоящий тигр. Сейчас их донимают самые разные стервятники – родственники, с которыми они едва знакомы, адвокаты, выдвигающие немыслимые обвинения в адрес Хеншоу, толпы журналистов из дешевых бульварных изданий – вы называете такие желтой прессой, всех этих жутких газетенок и журналов, одержимых рассказами о женских грудях и полных прочей дребедени.

– Почему вы назвали мальчика тигром? – спросила Лесли. – Ему ведь – сколько, всего семнадцать, я не ошиблась?

– На вид ему можно дать все двадцать, и телосложению позавидует профессиональный регбист. Парень опекает свою младшую сестру; без посторонней помощи он вышвырнул за дверь сразу троих – не одного или двух, а троих журналистов, заявившихся к ней брать интервью. На наших ребят это произвело впечатление; судя по всему, он сгреб всех троих в охапку, а затем дал им по очереди пинка под зад. У двоих были сломаны руки, а у третьего – как бы получше выразиться? – возникли проблемы с пахом.

– Мы будем действовать очень вежливо, – заверил Камерон, – и я надену щитки.

– А в остальном он весьма милый парень, хотя и немного резковат. На самом деле они оба милые ребята, просто их сразило горе.

– Судя по вашим словам, Джеффри, этот мальчишка – настоящая бомба замедленного действия.

– Да вряд ли, дружище. Он занимается борьбой. Как мне сказали, завоевал несколько медалей на первенстве Центральных графств.

– Он мне уже нравится, – сказала Лесли. – Мой сын тоже занимается борьбой. Ему всего пятнадцать, но он уже два года подряд побеждал на юношеском чемпионате…

– Ну а я ловлю бабочек, – вмешался Прайс. – Сачок тяжелый, но я кое-как справляюсь… Когда мы сможем увидеться с детьми, Джеффри?

– Завтра. Время выберите сами, они будут вас ждать.

Глава 15

Роджер и Анджела Брюстеры, сидевшие в креслах в гостиной первого этажа особняка на Бельграв-сквер, дружно встали. Утреннее солнце струилось в большие сводчатые окна, освещая антикварную мебель и картины на стенах. Величие комнаты нисколько не умаляло царящей в ней атмосферы уюта; наоборот, оно, казалось, кричало: «Расслабьтесь, остыньте, здесь вам рады; и кресло по-прежнему остается креслом, а диван – диваном».

Джеффри Уэйтерс первым прошел в открытые двустворчатые двери, Лесли и Камерон проследовали за ним. Оба подростка не скрывали своей радости при виде главы МИ-5.

– Сэр Джеффри! – воскликнула девушка, шагая навстречу.

– Доброе утро, сэр Джеффри, – добавил юноша, протягивая руку.

– Ну, ну, неужели я так ничему вас и не научил?.. Нет, Роджер, я не пожму вашу руку до тех пор, пока вы не встретите меня другим приветствием!

– Прошу прощения, Джеффри, – смущенно улыбнулся молодой человек, пожимая Уэйтерсу руку.

– Ну а вы, дитя мое? – Глава британской разведки посмотрел на девушку. – Будьте добры, поцелуйте меня в щеку.

– Хорошо… Джеффри. – Чмокнув Уэйтерса, она повернулась к двум незнакомцам. – Ну разве он не прелесть?

– Милая моя девочка, все мы стареем, и это неизбежно, однако вовсе необязательно становиться старым. Ну а теперь позвольте представить вам двух моих новых помощников. Подполковник армии США Монтроз и специальный агент Центрального разведывательного управления Прайс.

Все торопливо, смущенно пожали руки.

– Ничего не понимаю, – сказал Роджер Брюстер. – Какое отношение смерть, убийство нашей матери имеет к вооруженным силам Соединенных Штатов?

– Если быть точным, никакого, – ответила Лесли. – Но я буду с вами откровенна, даже если начальство разжалует меня в рядовые или вообще выставит из армии. Виновные в смерти вашей матери похитили моего сына. И они грозят, что убьют его, если я не буду делать то, что мне приказывают.

– О господи! – воскликнула Анджела Брюстер.

– Какая мерзость! – подхватил ее брат. – И как эти люди выходят с вами на связь?

– Они не давали о себе знать вот уже почти три недели. Я получала инструкции через посредника и делала вид, что выполняю их. На самом деле, пока что меня только проверяли: где мы находимся? Каковы меры безопасности? Какова огневая мощь?.. Такие вопросы. Поскольку нам было известно, что в ЦРУ действует предатель, а то и несколько предателей, информация, которую я передавала, была точной, но не имеющей особой ценности.

– И когда, на ваш взгляд, эти люди снова обратятся к вам? – спросила дочь леди Алисии.

– Они могут сделать это в любой день… в любую минуту, – ответила Лесли, и ее взгляд на мгновение стал рассеянным, замкнулся внутрь. – В самое ближайшее время со мной выйдут на связь – позвонят из телефона-автомата и скажут, когда и куда перезвонить; там записанный на пленку голос даст мне новые указания. В течение последних пяти дней выйти на меня не было никакой возможности; мы полностью переменили всю систему безопасности, очистившись, будем надеяться, от предателя, однако сегодня утром мы якобы случайно обмолвились в Лэнгли, так что теперь всем известно, что я в Лондоне.

– И вас это не пугает? – воскликнула Анджела Брюстер.

– Я испугалась бы, если бы со мной больше не вышли на связь.

– Чем мы можем вам помочь?

– Расскажите все, что вы знаете о Джеральде Хеншоу, – ответил Прайс. – И ответьте на наши вопросы.

– Мы уже рассказали все полиции и МИ-5 – абсолютно все.

– А теперь расскажите нам, дорогая Анджела, – сказала Монтроз.

– Пожалуйста, повторите все еще раз, дитя мое, – добавил Уэйтерс. – Все мы люди, следовательно, все мы далеки от совершенства. Быть может, наши новые друзья увидят что-нибудь такое, что укрылось от нашего внимания.

Литания началась с перечисления слабостей Хеншоу: его постоянного пьянства, увлечения женщинами, вопиющего пренебрежения к деньгам, как к тем, которые ему выдавали, так и к краденым, высокомерного отношения к слугам в отсутствие леди Алисии, лжи относительно того, где он пропадал, когда его не могли найти, – казалось, длинный список не имел конца.

– Я удивлен, как ваша мать могла его терпеть, – заметил Камерон.

– Для того чтобы это понять, надо познакомиться с Джеральдом Хеншоу лично, – тихим голосом ответила Анджела, словно подбирая нужные слова. – Мама не была глупой, просто она не видела то, что видели другие. Эту свою сторону Хеншоу тщательно от нее скрывал.

– И это получалось у него просто гениально, черт побери, – подхватил Роджер. – В присутствии мамы он был самим обаянием. Должен признаться, первые несколько лет и мне ублюдок нравился. Анджела с самого начала его терпеть не могла, а мне он нравился.

– В этом мы, женщины, более прозорливы, ты не находишь?

– Это миф, сестренка, и первое время маме действительно было очень хорошо с Хеншоу.

– Он помогал ей развеяться, только и всего.

– Но разве вы не проводили все время в школе-пансионе? – спросил Прайс.

– Вы правы, – подтвердил брат, – по крайней мере, последние шесть лет, но мы приезжали домой летом, на каникулы и изредка на выходные. Не обязательно вместе, но мы бывали дома достаточно для того, чтобы видеть, что здесь происходит.

– Достаточно для того, Роджер, чтобы ты сменил свою точку зрения? – надавил Камерон.

– Определенно, сэр.

– И что подтолкнуло ваше обращение в новую веру? – спросила Лесли. – В веру вашей сестры?

– Все то, о чем мы вам только что рассказали.

– То есть, насколько я понимаю, вы пришли к этому постепенно. Я имею в виду, вас не осенило внезапное озарение? Заставившее вас начать думать?

Брат и сестра переглянулись друг с другом. Заговорила Анджела:

– Все началось с авторемонтной мастерской в Сент-Олбансе, разве не так, Родж? Помнишь, оттуда позвонили и сказали, что «Ягуар» готов?

– Точно, – согласился ее брат. – Владелец решил, что разговаривает с Джерри. Он сказал, что отдаст машину только за наличный расчет – никаких чеков, никаких расписок, одни наличные.

– С чего бы это? – Прайс вопросительно посмотрел на Джеффри Уэйтерса, но тот лишь молча покачал головой, изображая полное недоумение.

– Как я впоследствии выяснил, Джерри тогда отдал «Ягуар» в ремонт одиннадцатый раз за полтора года. В тот момент они с мамой были в Брюсселе по делам Ассоциации дикой природы, поэтому я взял мамин «Бентли» и поехал в Сент-Олбанс к тому типу. Он мне объяснил, что Хеншоу несколько раз расплачивался с ним расписками на имя бухгалтеров мамы, а те не славятся тем, что расстаются с деньгами быстро. Кроме того, они, судя по всему, торговались насчет счетов.

– И все же, это едва ли причина требовать наличные, – заметила Монтроз. – Страховые компании проверяют стоимость ремонта машины – это распространенное правило.

– Ну, тут нужно сделать одно замечание. Джерри никогда не обращался к страховщикам, он не сообщал об авариях.

– Такое иногда бывает, – объяснил Камерон. – Потому что в этом случае возрастает страховой взнос.

– Я слышал об этом, сэр, но тут дело было в чем-то другом. Начнем с того, почему Джерри чинил машину в той мастерской в Сент-Олбансе? Почему он не пользовался услугами сервисного центра «Ягуара» здесь, в Лондоне? Мы имеем с ним дело уже много лет.

– Быть может, он поступал так, потому что хотел скрыть от вашей матери эти аварии.

– Я тоже так подумал, мистер Прайс, но мама не была слепой, а не заметить отсутствие машины нельзя. Особенно если это ярко-красный «Ягуар», оставленный прямо перед домом, – Джеральд не утруждал себя тем, чтобы загонять его в гараж.

– Понимаю, к чему вы клоните. В таком случае, это «что-то другое» – вам удалось выяснить, что это?

– Возможно, сэр. В тот день счет за ремонт был выписан на сумму две тысячи шестьсот семьдесят фунтов…

– На две тысячи шестьсот семьдесят… почти на три тысячи фунтов? – взорвался глава МИ-5. – Да он разбил чертову машину просто вдребезги!

– Боюсь, нет. По крайней мере, ничто в счете на это не указывало. Там были только рихтовка и покраска бампера, мойка и чистка салона пылесосом.

– И это все? – воскликнул глава МИ-5. – Как же этот мошенник насчитал две с лишним тысячи фунтов?

– Остальное было обозначено просто как «прочее»…

– Что? – ошеломленно переспросил Прайс. – И он надеялся, что это сойдет ему с рук?

– Не думаю, что это его беспокоило, – ответил Роджер Брюстер. – Мне следовало с самого начала объяснить, что владелец мастерской очень удивился, когда вместо Джерри приехал я. Полагаю, он вряд ли назвал бы мне сумму по телефону, если бы знал, с кем разговаривает.

– Но он хоть объяснил, что значит это «прочее»?

– Он предложил мне спросить у «своего старика».

– Вы привезли деньги, наличные? – поинтересовалась Лесли.

– Да, я хотел получить машину. Поскольку маме постоянно приходилось разъезжать по делам «Дикой природы», она на случай чего-либо непредвиденного открыла специальный счет на нас с Анджелой. Я заехал в банк, снял деньги и отправился в Сент-Олбанс, надеясь найти там кого-нибудь, кто отогнал бы «Бентли» домой.

– Вы намеревались поставить мать в известность? – продолжала Монтроз.

– Ну, я решил сначала поговорить с Джерри начистоту, выяснить, сможет ли он предложить какое-нибудь пристойное объяснение.

– И вы с ним поговорили? – спросил Прайс.

– Разумеется, и Джерри меня буквально оглушил. Первым делом он отстегнул мне три тысячи фунтов – а у него никогда не было таких денег, – сказав, чтобы сдачу я оставил себе за хлопоты. После чего попросил ничего не говорить маме, потому что это по ее вине «Ягуар» пришлось отдавать в ремонт и он не хотел ее расстраивать.

– И в чем именно она якобы была виновата? – спросил Джеффри Уэйтерс.

– По словам Джерри, мама поехала в наш загородный дом без масла в коробке передач, и вдобавок еще заправилась не тем бензином. После чего пришлось перебирать весь двигатель.

– И вы приняли это объяснение?

– Нет, черт побери! Мама ненавидела «Ягуар», это был ее подарок Джерри; тот просто его обожал. И дело было даже не в модели, а в цвете. Мама считала его вызывающим, говорила, что машина выделяется в общем потоке, словно окровавленный палец. Это был не ее стиль.

– Почему вы не упомянули об этом во время нашего предыдущего разговора?

– Да просто об этом не зашла речь, Джеффри. Никто не спрашивал, как мы узнали истинного Джеральда Хеншоу.

– А как вы его узнали? – спросил Камерон. – В конце концов, один счет на ремонт машины, каким бы бредовым он ни был, еще не скажет о человеке все, ведь так?

– Родж был в ярости, – вмешалась Анджела. – Он переговорил со мной, что происходит нечасто, и сказал, что тут нечисто, очень нечисто. Я согласилась, добавив, что с самого начала была в этом уверена. Тут мы оба вспомнили про нашего двоюродного брата, он адвокат с Риджент-стрит. Мы отправились к нему и попросили его присмотреться к Джерри, выяснить о нем все, что он сможет.

– И вот тут-то и всплыла вся эта мерзкая история, – добавил ее брат. – Подружки, с именами и адресами, попойки, аварии, которые Джерри заминал дорогой ценой, закрытые перед ним двери ресторанов и частных клубов – вся эта грязь получила подтверждение.

– Вы рассказали об этом вашей матери? – спросил Прайс, переводя взгляд с брата на сестру.

– Не сразу, – ответил Роджер. – Но попробуйте нас понять. Джерри был негодяем, лицемером, обманщиком, но он делал нашу мать счастливой. После смерти отца она себе места не находила – какое-то время мы с Анджелой даже опасались, что она наложит на себя руки.

– Но тут появился этот замечательный актер, – продолжала Анджела. – Высокий, холеный, с потрясающими рекомендациями – которые на поверку оказались ложью, – но мама с ним будто воскресла. Ну как мы могли уничтожить это?

– Ребята, вы позволите вас прервать? – вместо ответа на вопрос сказал сэр Джеффри Уэйтерс. – Это все мы уже проходили. Что будем делать дальше?

– Меня беспокоит это «прочее», – ответил Камерон. – Две тысячи шестьсот семьдесят фунтов за погнутый бампер? Мне кажется, нам следует съездить в Сент-Олбанс.

– Два очка в пользу колоний, – одобрительно заметил глава МИ-5.

Авторемонтная мастерская Сент-Олбанса размещалась в небольшом ангаре в промышленной части города. О роде занятий на всю округу сообщали стук молотков, пронзительный визг сверл и непрекращающиеся свистящие хлопки воздуха, вырывающегося из двух гидравлических подъемников. Владелец мастерской оказался грузным мужчиной лет сорока, одетым в замасленный комбинезон. У него было лицо человека, который зарабатывает на жизнь тяжелым физическим трудом; морщины, окружившие глаза и исполосовавшие лоб, были следствием не праздных излишеств, а выматывающей работы. Его звали Альфред Нойес – Альфи.

– Да-да, я помню этого молодого человека так хорошо, будто это было только вчера. Должен признаться, я весьма удивился, когда он приехал вместо своего старика.

– Значит, вы ждали мистера Хеншоу, его отчима? – спросил Уэйтерс, демонстрируя наводящее страх удостоверение МИ-5.

– Если честно, да, сэр. Мы с ним договорились, что я выполняю работу, не считаясь с затратами, – надеюсь, вы меня понимаете.

– Вот я вас не понимаю, – сказал Прайс, представленный неопределенно «американским консультантом британской разведки». – Будьте добры, мистер Нойес, объясните мне.

– Я вовсе не хочу впутываться во всякие неприятности, да. Я не сделал ничего плохого.

– В таком случае, говорите. Что это было за соглашение?

– Ну, года два-три назад, где-то в это время, да, ко мне пожаловал тот тип и сказал, что у него есть для меня новый клиент, богатенький дядя, у которого проблемы в семье. Знаете, это беда многих состоятельных людей…

– Пожалуйста, вернемся к соглашению.

– В нем не было ничего противозаконного, ни с чем таким я не стал бы связываться, ни за что. Просто меня попросили оказать профессиональное одолжение одному видному человеку из очень благородного семейства. Только и всего, и я готов поклясться на могиле матери, что это все.

– О каком профессиональном одолжении, мистер Нойес, шла речь?

– Ну, все было просто, как дважды два, да. Понимаете, как только этот парень попадал на своем красном «Ягуаре» в беду, он звонил нам, мы подгоняли эвакуатор туда, куда он говорил, и забирали машину.

– Речь шла об авариях, я правильно понял?

– Да, были и аварии, но не только.

– Вот как? – удивленно поднял брови Джеффри Уэйтерс. – И что же еще?

– Ну как же, сэр. Этот человек… в общем, у него было что-то с нервами, да, что-то вроде… ипохондрии – только чихнул, надо сразу бежать к врачу, вы понимаете, что я хочу сказать?

– Вообще-то не совсем, – признался глава МИ-5. – Если вам не трудно, объяснитесь.

– Ну, понимаете, он мог сказать, что двигатель стучит, хотя на самом деле с двигателем было все в порядке, или ему начинал слышаться скрип в окне, который пропадал, когда машину доставляли к нам, – может быть, всему виной были несколько капель дождя, попавшие на резиновый уплотнитель. Я вам вот что скажу, господа: своими жалобами и придирками этот тип мог мертвого достать, но мы исправно высылали эвакуатор, а он оплачивал все счета.

– Давайте перейдем к счетам, – сказала Лесли Монтроз, скромно стоявшая слева от Камерона. – Насколько я поняла, у вас были проблемы с бухгалтерской фирмой, которая вела дела Хеншоу – точнее, семейства Брюстеров.

– Вы имеете в виду контору «Вестминстер-Хауз»? О, но я не стал бы выражаться так сильно, мэм. В конце концов, у нас своя работа, а у них – своя. Да, платить деньги они не спешили, но я уж как-нибудь мог это пережить, работой своей я доволен, да. Рано или поздно они все-таки раскошеливались, так что тут жаловаться не на что, особенно если речь идет о таком клиенте, как мистер Хеншоу.

– Как звали того человека, который два или три года назад предложил вам Хеншоу в качестве клиента? – спросил Уэйтерс.

– Если он и назвал свою фамилию, то так тихо, что я ее не расслышал. Он сказал, что представляет частный торговый банк, который присматривает за интересами Хеншоу.

– Какой банк?

– Этого он не сказал.

– Вам не пришло в голову спросить у него, почему нельзя направлять счета за ремонт прямо к нему, раз он является банкиром Хеншоу?

– О, тут все яснее ясного. Этот человек сказал, что хочет сохранить в тайне связь мистера Хеншоу с собой и со своим банком.

– Старина, а вам это не показалось странным?

– Вообще-то да, показалось. Но, как объяснил этот человек, ясно и понятно, у богатых все не как у людей, особенно когда речь заходит об отношении мужей, жен и детей… Сами знаете, все эти доверительные фонды и правила наследования, в чем мы ни черта не смыслим.

– Итак, что же вы должны были делать?

– Все то, о чем меня попросит Хеншоу. Тут он был полный хозяин… Ну да, я подправил несколько счетов, но только для того, чтобы расплатиться за услуги эвакуаторов, клянусь! Конечно, все это напоминало дурдом, но к нам нечасто обращаются такие клиенты, как Хеншоу и Брюстеры. Я хочу сказать, такие крутые, о которых пишут в газетах, – уважаемые люди.

– Мистер Нойес, давайте вернемся к делу, – решительно произнесла Лесли. – Ради которого мы и приехали к вам. Как вы объясните то «прочее», указанное в счете, за которое Роджер Брюстер заплатил вам наличными? Если я не ошибаюсь, чуть меньше полутора тысяч фунтов.

– Боже всемогущий, я знал, что рано или поздно это всплывет! И я призна́юсь вам как на духу: мне с самого начала не нравилось все это дерьмо – прошу прощения за свой язык, мисс. Эта статья расходов висела в моих бухгалтерских книгах почти полтора года, черт побери! Хеншоу обещал заплатить, но предупредил, что если я обращусь в «Вестминстер-Хауз», то не увижу больше ни денег, ни его самого. В конце концов это мне так надоело, твою мать… прошу прощения за…

– Прощаю, прощаю, продолжайте.

– Я был просто взбешен, и я сказал Хеншоу по телефону – я думал, что разговариваю с Хеншоу, – что или он выкладывает деньги, или красный «Ягуар» он больше не увидит!

– Так за что же вы требовали эти деньги? – не отставала Монтроз.

– Прошу меня простить, но я поклялся, что не скажу об этом ни одной живой душе.

Сунув руку в карман, Джеффри Уэйтерс второй раз достал удостоверение МИ-5; раскрыв книжечку, он произнес зловещим тоном:

– Старина, думаю, тебе лучше выложить все начистоту, или же тебе будет предъявлено обвинение в преступлении против престола.

– Преступление против престола? Только не это! Я член народного ополчения!

– Его распустили вот уже десять лет назад.

– Говорите! – властно промолвил Прайс.

– Ну хорошо, я не хочу портить отношения с вами… Года два назад Хеншоу сказал мне, что ему нужен первоклассный сейф, если точнее, маленький тайник, спрятанный под стальным днищем багажника «Ягуара», который внешне выглядел бы как часть несущей конструкции кузова. Мы бросили на эту работу все силы, и тем не менее у нас ушло больше недели, хотя Хеншоу хотел получить все за два дня. Нам пришлось отложить все остальные заказы – так что я не взял с него ни одного лишнего пенса, да! Особенно если учесть, что он устанавливал замок для этого сейфа в багажнике в другой мастерской. Не могу сказать, за каким чертом ему это понадобилось!

– Вы больше никогда не встречались с тем человеком из банка? – спросил Камерон.

– Лично с ним – нет, но зато с множеством его коллег.

– Вот как?

– Каждый раз, когда мы забирали «Ягуар» в ремонт, к нам наведывался один из этих типов и проверял нашу работу. Я вам честно скажу, мне это очень не нравилось, точно так же, как я посчитал замок в багажнике за личное оскорбление. У меня отличная репутация, мне доверяют!

– А эти люди оставались наедине с машиной?

– Понятия не имею, я всегда бывал занят.

– Благодарю вас, мистер Нойес, – сказал глава МИ-5 Джеффри Уэйтерс. – Вы оказали нам неоценимую помощь. Королевский престол будет вам очень признателен.

– Хвала небесам!

Красный «Ягуар» стоял в гараже на три машины в задней части особняка на Бельграв-сквер. Роджер Брюстер вытащил откуда-то большой ящик с инструментами, оставшийся от покойного отца, и нашел в мастерской ацетиленовую горелку. Прайс развернул чертежи, полученные из архивов Альфреда Нойеса, и юноша открыл багажник «Ягуара».

– В детстве я часами сидел на скамейке и смотрел, как папа возится с машинами, – объяснил Роджер. – Не знаю, хорошим ли он был механиком, но, как правило, у него получалось все, за что он брался, потому что он полностью отдавался делу… Так, начнем, – объявил он, отдирая от днища багажника мягкую обшивку. Надев черные очки, парень зажег горелку. – Мистер Прайс, обведите мелом это место.

– Вы точно не хотите, чтобы этим занялся я? – спросил Камерон. У него в руках была коробочка с мелками и чертежи из мастерской в Сент-Олбансе.

– Нет, и по двум причинам, – ответил Брюстер. – Если здесь что-то есть, я хочу лично пригвоздить сукиного сына, а как сделать это лучше всего, если не отцовским инструментом?

Роджер Брюстер принялся за работу. Голубовато-белое пламя медленно плавило сталь, прожигая в днище ровный прямоугольник. Когда работа была завершена, юноша полил металл холодной водой, и над багажником с шипением поднялись облачка пара. Затем он взял молоток и постучал по контуру; вырезанный кусок провалился внутрь в темноту. Взяв из ящика с инструментом клещи, Роджер просунул руку в образовавшееся отверстие, вытащил металлический обрезок и бросил его на пол. Под днищем открылся небольшой массивный сейф с закоптелым черно-белым циферблатом посредине. Снова изучив чертежи из авторемонтной мастерской Альфреда Нойеса, Прайс увидел то, о чем даже не подозревал Джеральд Хеншоу: напечатанную последовательность цифр, кодовую комбинацию замка сейфа, переданную его изготовителем, Манчестерской компанией по производству сейфов и железных шкафов.

Открыв сейф, Роджер и Камерон извлекли его содержимое и разложили его на верстаке. Здесь оказались небольшая стопка облигаций на предъявителя, подлежащих погашению последовательными партиями, причем первая из них должна была быть погашена семь недель назад, в день убийства леди Алисии; четыре ключа от четырех разных дверей, предположительно, от квартир любовниц Хеншоу; несколько просроченных дорожных чеков; смятые записки с закодированными записями, разобраться в которых не удалось, поскольку прочитать их мог только человек, бесследно исчезнувший и считающийся мертвым.

– Опять какая-то непонятная мешанина! – воскликнул Уэйтерс. – И что это может нам дать?

– Начнем с того, – ответил Прайс, – что теперь нам ясно, как они с ним расплачивались – те, кто стоит за похищением и убийством леди Алисии. Неприметная автомастерская далеко от Лондона, принадлежащая не блещущему особым умом трудяге, который относится с благоговейным почтением к так называемым «сливкам общества».

– Да, все это достаточно очевидно, старина, однако Нойес был с нами вполне откровенен, больше того, готов бы помочь всем, чем мог. Не думаю, что он что-то от нас утаил.

– Вы не оставили ему выбора, Джеффри, – заметила Монтроз.

– Итак, мы раскрыли необыкновенно изощренный способ связи, однако он завел нас в тупик. Никаких имен, никаких описаний, вообще никаких улик. Все пшик! – и испарилось.

– Я согласна с вами в том, что мистер Нойес ничего не утаил от нас умышленно, – вмешалась Лесли, – и все же меня кое-что беспокоит.

– Что именно? – спросил Камерон.

– Он несколько раз подряд повторил, какая у него хорошая мастерская, как он гордится своей безупречной репутацией, как, одним словом, он не думает о деньгах…

– А я услышал все совсем не так, – вмешался Роджер Брюстер. – Нойес постоянно скулил о том, что он едва сводит концы с концами, что он не может оплачивать счета и платить зарплату своим работникам. Когда я показал ему те две тысячи шестьсот семьдесят фунтов, он только что не рухнул передо мной на колени.

– Вот и мне это тоже кажется больше похожим на правду, – продолжала Монтроз. – Я хочу сказать, если у этого Нойеса дела идут так удачно, как он пытался нас убедить, почему он не расширил свою мастерскую, чтобы одновременно заниматься большим количеством машин? И я заметила в гараже только двух механиков; особыми затратами на зарплату тут и не пахнет.

– В таком случае, быть может, Нойес просто лгал, чтобы произвести на нас впечатление, – предположил Прайс. – Это разумное объяснение, если вспомнить, что Джеффри запугал его своим удостоверением.

– Может быть, но тут есть одно противоречие. О бухгалтерах семейства Брюстеров из «Вестминстер-Хауза» Нойес отзывался чуть ли не с восхищением. У них своя работа, у него – своя, так что из-за чего поднимать шум?

– Ну и что? – риторически заметил Уэйтерс. – Он стремился любыми средствами сохранить Хеншоу в качестве клиента. Какое же здесь противоречие?

– А такое, Джеффри, что на самом деле все обстоит совсем не так. После гибели своего мужа мне довелось помыкаться по автосервисам. У меня сложилось впечатление, что там работают только представители самой агрессивной породы человечества. И я не могу поверить, что у вас в Англии все обстоит иначе.

– Не сочтите меня шовинистом, – возразил Прайс, – но эти представители самой агрессивной породы человечества, как вы их назвали, на самом деле просто обходятся с женщинами более сурово, справедливо полагая, что вы ничего не смыслите в их работе.

– Именно к этому я и веду разговор. После того как Джим не вернулся с войны, наши финансовые дела взял на себя один друг семьи, дипломированный бухгалтер, владеющий собственной бухгалтерской фирмой. Меня несколько раз перебрасывали с одного места службы на другое, времени заниматься этим самой у меня не было, и он провозился почти целый год…

– Лесли, что вы хотите сказать? – нетерпеливо прервал ее Камерон.

– Я несколько раз попадала в аварии, один раз по своей вине из-за недостаточного внимания на дороге, еще пару раз меня царапали на стоянках. Так вот, Джо Гэмбл – это наш бухгалтер, и даже он согласен, что для своего ремесла фамилия у него самая неподходящая[45], – признался, что в его работе самым сложным были счета за ремонт машины. Мало того, что страховые компании не соглашались с оценкой ущерба, но и владельцы автомастерских, выписывающие умопомрачительные счета за свои услуги, требовали с него денег, ругаясь самыми последними словами.

– Дорогая моя девочка, – вмешался Джеффри Уэйтерс, – и на таком шатком основании вы проводите параллели?

– Не параллели – я вижу противоречие, нестыковку.

– Какую?

– Меня удивляет благодушное отношение Альфреда Нойеса к бухгалтерам Брюстеров. Они постоянно задерживали выплаты, частенько оспаривали счета, а он только и смог сказать: «Они же делают свое дело».

– Я повторяю свое мнение: наш простодушный старина Альфи не хотел терять Хеншоу в качестве клиента.

– Может быть, Альфи человек простодушный, Джеффри, но он все-таки далеко не дурак, – сказал Прайс. – Он предоставлял неоценимые конфиденциальные услуги по заказу незнакомого человека. До тех пор, пока он играл по правилам, потеря Хеншоу ему не грозила. Полагаю, в этом он не сомневался.

– В таком случае, что же вы хотите сказать? – вмешалась Анджела Брюстер. – Я ничего не понимаю.

– И я тоже, – поддержал ее брат.

– Насколько хорошо вы знакомы с фирмой «Вестминстер-Хауз»? – спросила Лесли. – С кем именно вы ведете там дела?

Переглянувшись, молодые Брюстеры нахмурились.

Бухгалтерская фирма «Вестминстер-Хауз» полностью соответствовала своему высокопарному названию. Почтенное шестиэтажное здание восемнадцатого века на Карлайл-плейс, стиснутое соседними домами, с любовью отреставрированное. Изящная бронзовая табличка справа от входных двустворчатых дверей сообщала, чем здесь занимаются.

«ВЕСТМИНСТЕР-ХАУЗ»

ЧАСТНЫЕ БУХГАЛТЕРСКИЕ УСЛУГИ

ОСНОВАНА В 1902 ГОДУ

От самого здания исходила аура сдержанной силы, свидетельствующей о поколениях, даже династиях состоятельных и могущественных клиентов расположенной в нем фирмы. На протяжении вот уже почти целого столетия «Вестминстер-Хауз» ненавязчиво, но решительно оказывал заметное влияние на финансовые круги Лондона, что объяснялось высоким профессионализмом и кристальной добропорядочностью фирмы, которая словно возвела вокруг себя практически непреодолимую стену безупречной репутации. Машина МИ-5 с Уэйтерсом, Прайсом и Монтроз неслась к Карлайл-плейс, готовая пробить первую трещину в этой монолитной кладке, расселину такой ширины, после которой «Вестминстер-Хауз» оказался бы в центре самых грязных и черных сплетен. Джеффри Уэйтерс свернул направо с Виктория-стрит на Карлайл, и тотчас же все находившиеся в машине были ошеломлены увиденным. Перед конторой «Вестминстер-Хауз» стояли две полицейские машины и карета «Скорой помощи» с включенными мигалками. Американский и английский разведчики и подполковник армии США выскочили из машины и, расталкивая толпу зевак, стали пробираться к зданию. Первым, словно бульдозер, двигался глава службы внутренней безопасности, размахивая своим служебным удостоверением; Лесли и Камерон старались не отстать от него.

– Служба внутренней безопасности! – кричал Уэйтерс. – МИ-5! Именем Ее Величества, пропустите меня и двух моих помощников! Речь идет о деле государственной важности!

Внутри здания царило наэлектризованное столпотворение. Все были в шоке, близком к истерике: управляющие, секретарши, сотрудники архива и обслуживающий персонал. В конце концов, протолкнувшись сквозь столпившихся плечом к плечу служащих, Джеффри Уэйтерс оказался перед мужчиной в костюме-тройке, чей внешний вид не оставлял сомнений относительно его высокого положения.

– Меня зовут Уэйтерс, я из МИ-5, у меня дело государственной важности! Что здесь произошло?

– О, что произошло? Все в таком смятении…

– Что здесь произошло? – заорал Камерон.

– Все так ужасно, все просто совершенно ужасно!..

– В чем дело? – рявкнула Монтроз.

– Брайан Чадуик, наш первый вице-президент, человек, которому, как все мы были уверены, предстояло со временем возглавить нашу фирму, только что покончил с собой!

– Всем полицейским, которые находятся здесь! – заорал сэр Джеффри Уэйтерс. – Немедленно опечатать кабинет покойного!

Глава 16

Бахрейн, два часа дня

В белоснежной вилле на побережье Персидского залива, в комнате с побеленными стенами и зарешеченными окнами сидел за письменным столом паренек лет пятнадцати. Эта комната была как бы тюремной камерой, но при этом в ней имелись отдельные туалет и ванная, напротив уютной кровати стоял современный телевизор, а на книжных полках теснились любые книги и периодические издания, какие только пожелал иметь заточенный в ней пленник. Его звали Джеймс Монтроз-младший, но все называли его просто Джеми.

Свой распорядок дня, если можно было считать его таковым, он устанавливал сам, в определенных пределах. Джеми мог прогуливаться по территории поместья, обнесенной глухой стеной, – правда, только в сопровождении охранника; он имел в собственном распоряжении бассейн и два теннисных корта, хотя от последних толку было мало, поскольку здесь не было других «гостей», с которыми можно было бы померяться силой. Кроме того, Джеми имел возможность заказывать себе любимые блюда. Надо признать, он был особым пленником, но тем не менее все равно пленником. Он не мог отправиться в столицу Бахрейна город Манаму или любое другое место независимого архипелага. Заточенный в стенах виллы, Джеми был лишен связи с внешним миром.

Джеми Монтроз, рослый и широкоплечий для своих лет, унаследовал все лучшее от своих красивых родителей. Он обладал той спокойной сдержанностью, которая так часто встречается у детей военных. Определенно, это качество является следствием частых переездов с одной военной базы на другую, которые расположены как на родной земле, так и за границей, и постоянной необходимости привыкать к незнакомому и новому. Однако в случае с сыном Лесли Монтроз было у него одно качество, которое обычно отсутствует у детей военных. В то время как неумолимая статистика свидетельствует об общем чувстве недовольства образом жизни родителей, которое с годами вырабатывается у детей военных, Джеймс Монтроз-младший уважал выбор матери и боготворил своего отца, или, точнее, его память.

И преданность эта не проявлялась в воинственной показухе; Джеми не превозносил бездумно до небес все положительные аспекты армейской жизни, каковых было немало. Он чувствовал, что это решение каждый человек должен принимать сам, после тщательного изучения и оценки своих сильных и слабых сторон. Если возникла бы необходимость описать Джеми одним выражением, вероятно, лучше всего было бы сказать, что он является наблюдателем, который пристально присматривается ко всем обстоятельствам перед тем, как стать активным участником. Последние несколько лет внезапных перемен приучили его быть осторожным и не торопиться высказывать свое мнение вслух, но при этом не сделали пассивным и неуверенным. Под внешним лаконичным спокойствием скрывалась сила и решимость быстрого рассудка.

– Джеймс, – послышался громкий голос из-за запертой двери, – я вам не помешаю своим присутствием?

– Заходи, Ахмет, – ответил молодой Монтроз. – Я остаюсь здесь до сих пор, потому что мне удалось согнуть стальные прутья решетки лишь на несколько дюймов. Пока что я никак не могу пролезть сквозь них.

Дверь открылась, и в комнату вошел стройный мужчина в костюме западного покроя и арабской чалме на голове.

– Джеймс, вечно вы шутите, – сказал он, своим произношением выдавая уроженца Ближнего Востока, учившего английский язык в британской школе. – Вы такой замечательный гость, когда не бываете… угрюмым, кажется, я употребил правильное слово.

– Лучше сказать, злым. Вы не даете мне возможность позвонить маме. Я понятия не имею, что ей известно и что неизвестно, что ей говорят и что не говорят. Я не угрюмый, Ахмет, я вне себя от злости!

– Но ведь с вами обращаются хорошо, разве не так?

– О чем ты говоришь? – раздраженно промолвил Джеми, поднимаясь из-за стола. – Я заперт здесь, в стране Али-Бабы. Да, я пленник в роскошной тюрьме, но моя комната остается именно этим – проклятой тюремной камерой! Когда, наконец, вы мне скажете, что же все-таки происходит?

– Но вам же прекрасно известно, Джеми, что ваша мать по приказу своего начальства выполняет совершенно секретное задание особой важности, сопряженное с небывалым риском. Вас укрыли здесь, в этом уединенном месте, лишив связи с окружающим миром, исходя из соображений вашей же безопасности. Поверьте мне, молодой человек, ваша мать нам в высшей степени признательна. Она понимает, что если с вами что-либо произойдет, это может повлиять на ее работу.

– Так позвольте же мне объяснить ей это! Позвонить, написать письмо… ради всего святого, я хочу хоть как-нибудь дать знать о себе!

– Необходимо полностью исключить любой риск. И ваша мать это сознает.

– Знаешь что, Ахмет, – сказал сын Лесли Монтроз, выходя из-за стола и останавливаясь перед уроженцем Бахрейна, – неужели ты действительно думаешь, что я поверю во весь этот вздор? За кого ты меня принимаешь? Директор школы вызвал меня прямо посреди урока и сказал, что я должен ехать в аэропорт имени Кеннеди, где меня будут ждать правительственные чиновники, – по его словам, речь шла об особо важном деле государственной безопасности. Я последовал за теми, кто за мной приехал, полагая, что это как-то связано с моей матерью. Я лишь мельком взглянул на документы этих типов, которые якобы приехали из Вашингтона. Мне показалось, что с документами у них все в порядке, и я больше не задавал никаких вопросов.

– Нисколько в этом не сомневаюсь. Вы – самое настоящее «дитя армии» – кажется, у вас говорят так? Вы должны понимать, что в таких случаях требуется соблюдать строжайшую секретность.

– Да, но я ничего не понимаю. Все это похоже на какое-то сумасшествие! Я хорошо знаю свою мать, и она ни за что не будет вести себя так, как вы о ней говорите. Она обязательно позвонила бы мне, намекнула бы, в чем дело.

– Джеймс, у нее не было времени. Ее привлекли к участию в операции в самую последнюю минуту, и она, даже не успев как следует собраться, оказалась лишена связи. Вы знаете, что на армейском языке понимается под выражением «лишен связи», ведь так?

– Да, знаю, потому что сам оказался именно в таком положении. Я полностью лишен связи с внешним миром. А теперь объясни мне вот что. Почему, когда я попытался дозвониться полковнику Брэкету из аэропорта, записанный на пленку голос сообщил мне, что вызванный номер больше не используется? Затем, когда я позвонил оператору, та мне сказала, что этот номер не значится в списке зарегистрированных абонентов, и она ничем не может мне помочь. Повторяю, как все это объяснить?

– Замените «правительство» на «бог», и вы найдете ответ в Библии. Неисповедимы его пути.

– Да, но не может же правительство совершать абсолютно бредовые поступки!

– А это уже кому как кажется, как говорят у вас в Америке. Тут я ничего не могу вам сказать.

– Уж пусть лучше кто-нибудь мне ответит, – сказал Джеймс Монтроз младший, глядя прямо в глаза арабу, занимающему высокий пост в иерархии Матарезе.

– В противном случае будет что, молодой человек?

Джеми Монтроз ничего не ответил.

Тело Брайана Чадуика было перевезено из конторы фирмы «Вестминстер-Хауз» в канцелярию коронера. Несмотря на то что пулевая рана в правом виске и зажатый в руке пистолет, судя по всему, подтверждали версию о самоубийстве, было принято решение провести детальное вскрытие. Вопрос стоял так: почему? Мужчина сорока с небольшим лет, с безупречной репутацией, достигший зенита карьеры, – что заставило его прервать собственную жизнь?

Криминалист-патологоанатом предоставил ответ.

Это было убийство.

– Полностью отсутствуют следы хлората калия на коже правой руки, нет никаких пороховых ожогов, о чем постоянно твердят с экрана телевизора, хотя и, как правило, ошибочно, – доложил старший коронер. – Далее, обнаружена обширная гематома в задней части черепа, несомненно, следствие сильного удара, нанесенного опытным убийцей. Жертву сперва оглушили, затем застрелили, после чего вложили пистолет в руку.

– Для подготовленного убийцы это довольно глупо, вы не находите? – спросил Прайс. Он находился в кабинете главы МИ-5, куда для конфиденциального доклада явился судебный медик.

– Если хотите услышать мое мнение, я вам скажу вот что, – начал патологоанатом. – На мой взгляд, убийца очень торопился, и у него не было времени на то, чтобы навести полный марафет. Но, повторяю, это только предположение.

– Вы хотите сказать, с убийцей связались и приказали выполнить работу немедленно? – уточнила Лесли.

– Вы совершенно правы, – подтвердил врач.

– Другими словами, – сказал Камерон, – вы утверждаете, что кто-то узнал о нашем намерении встретиться с Чадуиком, так? Но об этом было известно лишь двоим подросткам Брюстерам. – Прайс покачал головой. – Этого просто не может быть!

– Тут я ничем не могу вам помочь, старина.

– Зато, наверное, я смогу, – вмешался Уэйтерс. – Мы как-то совсем об этом не подумали, а должны были бы.

– Что вы имеете в виду, Джеффри?

– Со всеми нашими премудростями и новейшими технологиями мы начисто забыли о такой примитивной штуке, как прослушивающая аппаратура в доме.

Посмотрев в «глазок», Анджела Брюстер впустила Уэйтерса, Монтроз и Прайса.

– Девочка моя, а где ваш брат?

– Он отправился вместе с Коулменом в компанию, которая занимается охранными сигнализациями…

– Что стряслось? – встрепенулась Лесли.

– Да ничего. Это была затея Коули. Он сказал, что нам нужно заменить сигнализацию, по крайней мере, в некоторых местах…

– Кто такой этот Коулмен? – вмешался Камерон.

– Извините, я забыл вас предупредить… – начал было глава МИ-5.

– Коулмен – мастер на все руки, – ответила Анджела. – Он работает у нас, сколько я себя помню. Коули был другом нашего отца, под командованием папы он в пятидесятых принимал участие в подавлении беспорядков в Эмиратах. Они с папой были награждены Военным крестом. Коулмен вышел в отставку в звании старшего сержанта.

– И чем он занимается? – спросила Монтроз.

– Как я уже сказала, всем понемногу. Если нам нужно куда-нибудь поехать, Коулмен садится за руль; раньше он ходил для мамы по магазинам. Кроме того, Коулмен присматривает за горничными, которые приходят убирать два раза в неделю, а также принимает почтальона и разбирается со всеми рабочими. Мне неоднократно приходилось слышать, как он ругается на водопроводчиков и электриков, утверждая, что они ни черта не смыслят в своей работе.

– Похоже, Джеффри, это типичный старший сержант армии Ее Величества.

– Да, Камерон, это особая порода. Я искренне верю, что именно их стараниям мы обязаны всеми нашими победами начиная с восемнадцатого века, за исключением революции в одной колонии, где их, по-видимому, просто в то время не оказалось… Коулмен – обаятельный, прямодушный парень, который никак не желает признать, что стареет. Но для своих лет он еще очень крепок.

– Анджела, он живет здесь? – спросил Камерон.

– Только в том случае, сэр, если в доме никого нет. Когда мы в отъезде, Коулмен перебирается в одну из гостевых комнат. А так он живет совсем рядом, и у нас имеется прямая связь с его домом. Специальный звонок в каждой комнате; если возникает необходимость, мы звоним Коули, и через минуту он уже здесь.

– Вижу, он человек независимый, да?

– Да. Папа всегда говорил, что мы должны относиться к этому с уважением.

– И ваш отец был прав, – согласился Камерон. – В конце концов, у этого Коулмена своя жизнь… А после смерти вашего отца как он ладил с Хеншоу?

– По-моему, Коулмен его ненавидел, но из уважения к маме и папе старался это не показывать. Когда Джерри бывал дома, он старался здесь не появляться… Позвольте объяснить, почему я так убеждена, что старина Коули на дух не переносил нашего Красавчика. Однажды, где-то с полгода назад, я приехала домой на выходные. Роджер был в школе, мама ушла в церковь на воскресную проповедь, и тут все это и произошло… – Девушка смущенно умолкла, не решаясь продолжать.

– Анджела, что случилось? – мягко спросила Лесли.

– Джерри спустился вниз в одних трусах. У него было жуткое похмелье, а в баре библиотеки наверху не оказалось виски. Джерри метался из комнаты в комнату, и я, наверное, перетрусила… я хочу сказать, он был так разъярен, так взбешен… почти совсем голый… одним словом, я позвонила Коулмену, нажала кнопку несколько раз, что было условным сигналом приходить немедленно.

– И он пришел? – спросил Джеффри Уэйтерс.

– Мне показалось, Коули прибежал меньше чем через две минуты. К этому времени Джерри окончательно слетел с катушек: он орал на меня, ругался последними словами, потому что никак не мог отыскать чертово виски. Разумеется, при виде старины Коули Красавчик опешил; он начал извиняться и постарался обратить все в шутку. Но Коули было не до шуток. Он встал между нами, и я никогда не забуду его слова. – Умолкнув на мгновение, Анджела заговорила, подражая, как это часто бывает у молодых девушек, голосу того, кого она описывала. В данном случае это был низкий с хрипотцой йоркширский диалект: – «Сэр, для того чтобы находиться в гостиной, вы одеты неподобающим образом, и я настоятельно рекомендую вам не делать больше ни шагу. Смею вас заверить, оружие мне не потребуется, но результат будет тем же самым, и это доставит мне самое большое наслаждение с тех пор, как я вышел в отставку…» Ну разве это не прекрасно? Хеншоу пулей вылетел из комнаты и взбежал вверх по лестнице, спотыкаясь, словно пьяное пугало!

– А вашей матери вы или мистер Коулмен ничего об этом не сказали? – спросил глава МИ-5.

– Мы с ним обсудили это и решили ничего ей не говорить. Однако Коули взял с меня слово, что если Джерри снова будет себя так вести, я обязательно ему позвоню.

– Ну а если бы его не оказалось дома? – предположила Монтроз.

– Он сказал, что у него к звонку подключено какое-то устройство, которое передает сигнал на расстояние до пятидесяти километров. А в том случае, если ему понадобится отъехать дальше, он примет соответствующие меры.

– Какие, например?

– Здесь, в Лондоне, живут еще двое бывших солдат, служивших в Оманской бригаде под командованием папы. Один из них – констебль второго класса в отставке, другой работает в Скотленд-Ярде.

– Великолепные рекомендации.

– Я тоже так подумала.

– Какие изменения в систему сигнализации задумал Коулмен? – продолжал Прайс.

– Насколько я поняла, речь идет о телевизионных камерах, изображение с которых будет передаваться к нему в квартиру. По-моему, Коули хотел изучить вместе с Роджем все планы и прикинуть, что можно будет придумать.

– Он не объяснял, зачем это нужно? – спросил Уэйтерс.

– В основном это был технический жаргон, в котором я не поняла ни слова. Правда, Родж, похоже, во всем разобрался, если только он не притворялся, как это с ним случается время от времени.

Зазвонил колокольчик у входной двери; глава МИ-5 тотчас же встрепенулся.

– Вероятно, это приехала бригада наших следователей, – объяснил он. – Я позвонил из машины и попросил их приехать сюда как можно быстрее.

– Какая еще бригада? – встревожилась Анджела. – Почему такая спешка?

– Дорогая девочка, мы не хотим вас пугать, – ответила Лесли. Она бросила взгляд на двоих мужчин, и те понимающе кивнули. – Возможно, это ложная тревога, но существует некоторая вероятность того, что у вас дома установлена подслушивающая аппаратура.

– О господи!

– Сейчас я их впущу.

– Отключите сигнализацию, – поспешно воскликнула девушка, когда Уэйтерс подошел к двери. – Маленькая панель справа, нажмите «2, 1, 3» и выждите несколько секунд.

– Хорошо. – Сделав все, как было сказано, глава британской разведки впустил трех мужчин, двое из которых, с различным электронным оборудованием в руках, были похожи на электромонтеров или телевизионных мастеров, а третий держал большой черный чемодан. – Начнем с гаража, – продолжал Уэйтерс, провожая бригаду к двери в дальнем конце прихожей. – Именно там состоялся определенный разговор; отсюда есть вход туда… Ребята, а вы идете с нами?

– Следуем за вами по пятам, Джеффри, – ответил Камерон. Анджела Брюстер и Монтроз пошли вместе с ним.

– Но как такое возможно? – спросила Анджела. – Я хочу сказать, как кто-то мог проникнуть сюда и установить «жучок»?

– Если есть один, наверняка есть и другие, – заметил Прайс.

– Какая мерзость! Это более отвратительно, чем читать чужие дневники. Лично я свой храню взаперти. На мой десятый день рождения папа подарил мне маленький сейф, и я могу в любой момент поменять комбинацию.

– В вашем возрасте я тоже вела дневник, – призналась Лесли. – А мой брат постоянно пытался его найти и прочитать.

– У вас есть старший брат?

– Младший, дорогая, и это гораздо хуже. Мне приходилось за ним присматривать, а он мне всячески пакостил.

Лестница, ведущая вниз в гараж, огласилась громким смехом.

– Не знал, что у вас есть брат, – шепнул Камерон.

– А я полагала, вы ознакомились с моим личным делом.

– Я изучил ваш послужной список, а не историю жизни.

– Очень признательна вам за это.

– Ваш брат в курсе случившегося?

– Эмори – милый, замечательный парень, но он не из тех, к кому бегут в трудную минуту.

– Вот как?

– Мой брат носит короткую бородку, зато список его научных степеней столь длинный, что не уместится на одной странице. Он самый молодой профессор в Радиационной лаборатории Беркли, и они с женой, нацепив рюкзаки, набитые записями Моцарта, Брамса и средневековых английских мадригалов, бродят пешком по горам. Понятно, что я имею в виду?

– Похоже, весьма любопытная личность. Дети у них есть?

– Они никак не могут решиться. Вообще для них принять решение – это огромная проблема. Как правило, они так и не могут остановиться на чем-нибудь одном, и в конце концов проблема разрешается сама собой.

– Вот теперь я все понял.

Трое специалистов по электронике принялись за работу. Двое из них, руководствуясь указаниями третьего, медленно обходили вдоль стен гаража, помахивая приборами, с виду похожими на сотовый телефон с двумя телескопическими антеннами на противоположных концах. Приборы были оснащены шкалами, и руководитель бригады постоянно проверял показания и делал записи в блокноте.

– Сэр Джеффри, вот в этом месте имеется значительное количество йодизированного металла, – сказал он, когда приборы дружно запищали.

Его подчиненные приблизились к стене за верстаком, на которой на колышках были развешаны различные инструменты, и минут через пять установили ту точку, из которой исходили сигналы.

– Ребята, снимайте все это, – распорядился Уэйтерс.

Трое электронщиков убрали инструменты и уложили их на верстак. Затем они выкрутили пять мощных болтов – четыре по углам и один посредине, которыми была прикреплена к стене доска с колышками. Наконец освобожденная доска была снята со стены и поставлена на пол, к красному «Ягуару». Специалисты тщательно исследовали открывшийся участок стены. Затем проделали это еще раз и еще.

– Сэр Джеффри, здесь ничего нет.

– Должно быть, – сказал глава МИ-5. – Ваши приборы ведь не лгут, так?

– Так точно, сэр, не лгут.

– Инструменты! – догадался Прайс. – Черт побери, проверьте инструменты, все до одного!

За считаные минуты «жучок» был обнаружен. Он был спрятан в рукоятку большой киянки из твердой резины, инструмента, которым пользовались крайне редко, если пользовались вообще, поскольку работы такого рода, где он нужен, обычно проводят в специальной мастерской.

– Ян, – обратился к руководителю бригады Уэйтерс, – вы захватили свою волшебную машинку?

– Разумеется, сэр Джеффри. – Опустившись на колени, старший электронщик раскрыл свой черный чемодан и достал электронный прибор размером с толстую книгу. Положив прибор на пол, он вернулся к чемодану и вытащил металлическую пластину, разделенную на квадраты, в каждый из которых была вставлена крошечная лампочка. К пластине был подсоединен тонкий витой шнур с разъемом на конце.

– Что это такое? – спросила Лесли.

– Пеленгатор, мисс, – ответил старший электронщик. – К сожалению, точность у него еще не такая, как хотелось бы, но все-таки он нам может помочь. Видите, каждый квадрат вот этой координатной сетки соответствует на местности приблизительно тысяче двумстам квадратным метрам, то есть примерно трем кварталам. Сейчас я подсоединю пластину к поисковому устройству, включу его в режиме перехвата, помещу в него «жучок», и загоревшаяся на координатной сетке лампочка укажет место, где находится приемник. Разумеется, не точное, но в разумных пределах.

– Замечательная штуковина! – с восхищением произнесла Лесли.

– Удивлен, что вы с ней не знакомы, – заметил Ян. – Мы делимся с вашей разведкой всеми своими последними разработками.

– Мы привыкли работать в обстановке полной секретности, – тихо промолвил Камерон. – И нередко сами от этого страдаем.

– Пожалуйста, старина, продолжайте.

Старший электронщик перенес пластину и прибор на верстак, вставил крохотный круглый передатчик в специальное гнездо и включил питание. По координатной сетке в направлении движения часовой стрелки дважды пробежали мигающие огоньки, и, наконец, осталась гореть только одна лампочка в верхнем левом углу.

– И что это нам дает? – спросила Монтроз. Анджела высовывалась у нее из-за плеча. – Как это понимать?

– Координатная сетка совмещена с четырьмя сторонами горизонта, – объяснил Ян, старший бригады специалистов. – На самом деле здесь внизу есть встроенный компас, а корпус изготовлен из немагнитных материалов, – добавил он, указывая на закрытый стеклом циферблат, под которым плавала стрелка, застывшая в положении шесть часов. – Сейчас надо взять карту и прикинуть, что находится в этой стороне.

– Вы хотите сказать, нужен план кварталов, примыкающих к Бельграв-сквер? – спросила Анджела Брюстер.

– Совершенно верно, мисс, – подтвердил Ян, указывая на квадраты рядом с горящей лампочкой. – Вот это, должно быть, Гросвенор-Кресчент, вот это – Чешэм-плейс, тогда вот этот квадрат, где, предположительно, и находится приемник, вероятно, будет Лаундес-стрит.

– Лаундес-стрит? – воскликнула Анджела. – Да это же та улица, на которой живет Коули, – тихо добавила она.

Над Бахрейном опустилось черное ночное небо. Муэдзины с вершин минаретов кричали призывы к последней молитве; наступало время сна и ночных игрищ высокопоставленных придворных сановников. Джеймс Монтроз медленно встал с кровати и бесшумно натянул одежду. Обувшись, он включил настольную лампу, подошел к запертой двери, собрался с духом и что есть силы заколотил по железной обшивке.

– Помогите! – во весь голос закричал он. – Кто-нибудь, помогите!

– В чем дело, мастер Джеймс? – послышался из-за двери встревоженный голос.

– Кто это?

– Это я, Халил, мастер Джеймс. Что случилось?

– Не знаю, но у меня в животе все горит! Наверное, нужно вызвать врача, – я вот уже час валяюсь скрюченный на кровати, но боль не проходит! – Взяв в руку чугунную гантель, которую ему дали для упражнений, Джеймс Монтроз младший встал у стены рядом с дверью. – Ради всего святого, поторопитесь! Мне кажется, я сейчас умру!

Дверь распахнулась. Ворвавшийся в комнату бахрейнец изумленно застыл, не увидев внутри никого. Он обернулся, но в это мгновение подросток с силой обрушил гантель ему на голову. Охранник без чувств повалился на пол.

– Извини, Халил, – прошептал Джеми, стараясь отдышаться. – Мой папа назвал бы это отвлекающим маневром.

Обыскав распростертого охранника, он достал бумаги, написанные по-арабски, и солидную пачку купюр и вытащил из кобуры «кольт» 45-го калибра. Ему вспомнились слова, сказанные Ахметом, начальником охраны: «Джеймс, не пытайтесь подкупить охранников. По нашим меркам они получают очень неплохие деньги, их даже можно считать богачами». Молодой Монтроз убрал деньги в карман. Затем он перетащил бесчувственное тело на кровать и разорвал простыню на узкие полоски, с помощью которых туго связал охраннику руки и ноги и заткнул рот. После чего бегом вернулся к столу и погасил свет.

Осторожно шагнув в раскрытую дверь, Джеми бесшумно запер ее за собой, повернув массивный бронзовый ключ, затем прошел до конца длинного коридора, как делал это уже на протяжении нескольких недель, к арке, ведущей во внутренний двор. За долгие ночи, разглядывая двор сквозь забранные решеткой окна, он успел выяснить, что виллу патрулируют двое часовых с автоматическими винтовками за плечом и пистолетами в кобуре. Облаченные в белые арабские халаты, они неторопливо расхаживали по двору, встречаясь у восточной и западной стен, после чего разворачивались и шли в обратном направлении.

Покрытая белой штукатуркой арка, к которой приблизился Монтроз, выходила в восточный двор. В тусклых отсветах, падающих из главного здания, вдалеке виднелась внешняя стена. Присев на корточки, парень затаился в темноте, дожидаясь, когда покажутся оба часовых. Им предстояло встретиться у побеленной стены, на равном расстоянии от северных и южных ворот, запертых, непреодолимых. Но его ожидало разочарование. Часовые, встретившись, закурили и принялись болтать друг с другом. Удар, нанесенный Халилу, достаточно сильный, чтобы лишить охранника чувств, не угрожал жизни; в этом не было необходимости. Однако теперь Халил мог с минуты на минуту прийти в себя, и у него будет множество способов произвести громкий шум, привлекая внимание часовых: пинать ногой стулья, сбросить со стола посуду, разбить телевизор, – великое множество способов.

Молодой Монтроз не шевелился, уставившись на двоих бахрейнцев, мысленно умоляя их продолжить патрулирование. Однако те и не думали расходиться и продолжали болтать, то и дело смеясь вполголоса над очередной шуткой. Джеми Монтроза прошиб пот. В арабских монархиях Персидского залива царят суровые законы, и степень наказания определяет тот, кто сочтет себя оскорбленным… Но о чем он беспокоится? Его «изоляция» является совместной операцией Бахрейна и правительства Соединенных Штатов!

Впрочем, так ли это? Вот в чем был главный вопрос, ибо Джеми никак не удавалось убедить себя, что ему говорят правду. То, что с ним случилось, не лезло ни в какие ворота! Мать обязательно нашла бы способ связаться с сыном – любой! – и сообщить ему, хотя бы намекнуть о том, что происходит. И думать иначе было чистейшим бредом, полным сумасшествием!

Ну вот, дождались! Громкий шум, раздавшийся в комнате, где держали взаперти Джеми, за которым последовали стоны и приглушенные крики, донесшиеся из зарешеченного окна. Затем грохот разбитой стеклянной и фарфоровой посуды и, наконец, треск ломающегося дерева. Часовые бросились к восточному окну, и Джеми затаил дыхание, с ужасом ожидая худшего. Но этого не произошло! У них не было фонарей!

Часовые закричали что-то по-арабски, указывая в противоположные стороны. Один побежал к северным воротам, другой устремился к арке, где притаился в темноте молодой Монтроз. Второй часовой пробежал мимо него, торопясь добраться до его комнаты. Вдруг по всему периметру виллы вспыхнули прожектора, залившие ярким светом внутренний двор.

Но у восточной стены до сих пор никого не было. Это его единственный шанс! Выскочив во двор, Джеми стремительно подбежал к восьмифутовой стене и подпрыгнул так высоко, как еще никогда не прыгал. Обдирая ногти в кровь, он ухватился за неровности в камне, карабкаясь вверх. Повинуясь панике, парень взобрался на гребень стены и только тут заметил, что руки его залиты кровью. Сверху стена была не только усыпана битым стеклом, но и затянута колючей проволокой с острыми как иглы шипами.

Джеми задумался на секунду – на долю секунды: «Непредвиденное препятствие. Оценить обстановку. Как поступил бы на моем месте папа?» Лихорадочно блуждающие лучи прожекторов сошлись на его застывшей фигуре. Оставив мысли, подчиняясь инстинкту, молодой Монтроз перевалился через стену, и тяжело упал плечом на землю. Правую руку пронзила острая боль, но Джеми решил, что сможет это пережить. Главное – вырваться из своей такой «уютной» тюрьмы.

Припустив что было духу, он добежал до грунтовой дороги и стал голосовать проезжающим мимо машинам. Водители грузовиков и легковушек не обращали на него внимание, но наконец рядом с ним остановилось такси. Шофер обратился к нему по-арабски.

– Сэр, я вас не понимаю, – задыхаясь, произнес молодой Монтроз. – Я американец…

– Американ? – радостно воскликнул таксист. – Ты есть американ?

– Да! – лихорадочно закивал Джеми, счастливый тем, что водитель хоть как-то владеет английским. – Здесь где-нибудь поблизости есть… консульство или американское посольство?

– Посоль американ! – просияв, воскликнул водитель, тряся головой словно цыпленок. – Манама… улиц Шальх-иса!

– Посольство?

– Да, да…

– Отвезите меня туда – срочно! – Сунув руку в карман, Монтроз вытащил пачку банкнот и плюхнулся на заднее сиденье.

– Айее, американ! – торжествующе воскликнул бахрейнец. Такси с ревом понеслось по дороге.

Через шестнадцать минут, проехав по трем мостам, машина оказалась в столице Бахрейна – городе Манама. Джеми спрятал кровоточащие руки в складках рубашки. Выглядывая в окно, он видел вывески на незнакомом языке, слышал непривычные звуки. Целые кварталы небольшого города были полностью погружены в темноту, прохожие на пустынных улицах встречались редко. В то же время другие районы были ярко освещены, витрины магазинов ломились от экзотических товаров, из громкоговорителей неслись ближневосточные мелодии; здесь на улицах было людно. Монтроза младшего в первую очередь поразило обилие американских военных моряков.

– Посоль американ! – воскликнул водитель, указывая на розовое с белым здание на улице Шальх-иса.

Джеми посмотрел в ту сторону – что-то было не так! Перед величественными входными дверями из темного полированного дерева стояли четверо в арабских одеяниях, по двое с каждой стороны. При беглом взгляде их можно было принять за охранников, однако посольства Соединенных Штатов все без исключения охраняются американскими морскими пехотинцами. А те немногие посольства, которым требуется внешняя охрана в ночное время, никогда – никогда не привлекают для этой цели штатских граждан страны пребывания. Такое было не просто неслыханно – это было равносильно самоубийству. Монтроз младший побывал во многих странах и знал это наверняка.

Объяснение могло быть только одно: эти четверо арабов из белоснежной виллы на побережье Персидского залива!

– Не останавливайся! – воскликнул Джеми, стискивая таксисту плечо с силой молодого борца. Он ткнул пальцем, указывая на улицу впереди. – Отвези меня к свету, к людям… к магазинам!

– Айее, магазин! Ты покупать!

Неуклюже замотав руки бинтами, купленными в аптеке, молодой Монтроз бродил в плотной толпе, запрудившей торговую площадь манамского района аз-Захран. Наконец он увидел военно-морского офицера, старшего лейтенанта, о чем свидетельствовали значки в петлицах летней форменной рубашки с расстегнутым воротником и «крылышки» на груди над карманом. Своим поведением моряк чем-то напомнил Джеми его отца. Чернокожий офицер отличался высоким ростом; четкие черты его лица были резкими, но без агрессии. Его характер проявился в том, с каким юмором он отчитал нескольких матросов, которые, судя по всему, отыскали магазин, торгующий контрабандным спиртным. Шутливо ответив на их приветствие, лейтенант негромко переговорил с ними, по-видимому, настоятельно посоветовав поскорее покинуть это место, пока их здесь не отловил патруль. Матросы вняли его словам.

Как только они удалились, Монтроз младший подошел к офицеру.

– Господин лейтенант, – довольно громко произнес он, чтобы перекрыть гомон толпы, – я могу с вами поговорить, сэр?

– Ты американец, – заметил военный моряк. – Но что, черт побери, случилось с твоими руками, малыш?

– Вот об этом я, в частности, и хотел с вами поговорить, сэр. Кажется, мне нужна помощь.

Глава 17

Камерон Прайс возбужденно расхаживал по величественно обставленной гостиной особняка Брюстеров. Лесли Монтроз и Анджела сидели на обтянутом гобеленом диване.

– Проклятие, нас снова обошли! – воскликнул оперативный сотрудник ЦРУ. – Мы ходим кругами, кругами без хорд, как выразился бы Скофилд.

– Что вы имеете в виду, Камерон? – спросила Лесли.

У Прайса не было возможности ответить, поскольку в этот момент по лестнице спустился Джеффри Уэйтерс. Глава МИ-5 был чернее тучи.

– Проклятие, проклятие, проклятие! – выругался он.

– Я только что говорил то же самое, – заметил Камерон. – А чем вызвано ваше восклицание?

– Весь этот чертов дом нашпигован подслушивающей аппаратурой! Такое впечатление, что это филиал Би-би-си, черт побери, или одна из этих жутких радиостанций, работающих в офшорной зоне на Нормандских островах!

– Будьте добры, объясните свои слова, – попросил Прайс.

– Как вам, например, нравится вот это, приятель? Один «жучок» мы нашли в гараже, еще три в этой гостиной, два в обеденном зале и в довершение по одному в каждой комнате этого проклятого дома – прошу прощения, в библиотеке наверху их оказалось два!

– Какая мерзость! – воскликнула Анджела.

– Для того, чтобы их установить, потребовалось много времени, – заметила Лесли.

– Причем делать это надо было незаметно, – добавил Камерон. – Так что те, кто этим занимался, находились в доме одни и не боялись, что их застанут за работой. – Он повернулся к Анджеле Брюстер: – После смерти вашей матери вы ведь с братом вернулись в свои школы, не так ли?

– Пару недель после похорон мы провели в Лондоне – встречались с адвокатами, поверенными и бесчисленным количеством родственников, сами понимаете. И, естественно, с тех пор еще пару раз мы приезжали сюда на выходные. Родж забирает меня и привозит в Лондон, как это было вчера.

– Дорогая, специальный агент Прайс ведет к тому, – сказал Джеффри Уэйтерс, – что когда вас здесь нет, надо предположить, в доме находится старший сержант Коулмен, это так?

– Да, – едва слышно промолвила Анджела, потупив взор.

– В таком случае, я бы сказал, у нас есть ответ, кто установил подслушивающую аппаратуру. Определенно, этот человек кандидат на то, чтобы отправиться в тюрьму «Олд-Бейли», и я с превеликой радостью немедленно позвоню в Скотленд-Ярд. – Глава МИ-5 снял трубку телефона.

– Подождите, Джеффри! – возразил Камерон, повышая голос. – Это мы сделаем в самую последнюю очередь – или, если повезет, в предпоследнюю.

– Так, дружище, подождите-ка. Единственный человек, который мог установить в особняке подслушивающую аппаратуру, – это Коулмен, а это, напоминаю вам, является преступлением.

– В таком случае, мы должны установить за ним наблюдение, самое пристальное, но ни в коем случае не задерживать.

– Кажется, я вас не совсем понимаю…

– Я вынужден повторить то, о чем уже говорил, – прервал его Прайс. – Все эти неприятные происшествия отвлекают нас, не давая сосредоточиться на основополагающем вопросе, на той причине, по которой мы с Лесли прилетели сюда. Почему была убита мать Анджелы? Как это связано с Матарезе?

– С чем?

– Дорогая моя, я объясню это позже, – сказала Монтроз.

– Категорически возражаю, – вмешался Уэйтерс. – Расследуя случившееся, мы, будем надеяться, как раз найдем эту связь. Проявите немного терпения, молодой человек. Какие у нас еще есть отправные точки?

– Мы что-то упускаем из виду, – продолжал Камерон, медленно качая головой. – Я не знаю, что это, но мы определенно что-то упускаем из виду… Быть может, нам следует вернуться к тому, о чем Скофилд говорил на Двадцать шестом…

– Где, дружище?

– О, извините. На том острове, где я впервые встретился с Беовульфом Агатой.

– Какая замечательная недоговоренность, – заметила Лесли. – Так о чем же говорил Скофилд?

– В двух словах, нам нужно получить подробнейшее досье на леди Алисию. Переговорить с адвокатами, банкирами, врачами, соседями, составить психологический портрет и, наипервейшая задача, проследить за всеми денежными потоками.

– Дорогой мой друг! – воскликнул глава МИ-5. – Неужели вы полагаете, что мы тут сидим без дела и сосем палец, черт побери? Мы уже подготовили на леди Алисию весьма пухлую папку, в которой есть многое из того, о чем вы только что говорили.

– Так почему же вы об этом молчали?

– Если помните, у нас были другие первоочередные задачи. Которые, как мы искренне надеялись, позволят нам срезать углы и найти кратчайший путь к тому, как леди Алисия была связана с Матарезе.

– Срезать углы? Вы недавно разговаривали со Скофилдом?

– Я не общался с ним уже лет двадцать, но мы все ведь стремимся отыскать кратчайшие пути, разве не так?

– А составление психологических портретов – слишком долгая и нудная работа, – сказала Лесли. – На это потребуется много времени, которого, боюсь, нет у моего сына. Возможно, мной движут эгоистичные побуждения… но я ничего не могу с собой поделать.

– Никто не посмеет поставить вам это в вину! – воскликнула Анджела Брюстер.

– А никто ее и не винит, – сказал Уэйтерс. – Вы правы, Камерон. Мы установим самое тщательное наблюдение за этим ублюдком Коулменом, как наружное, так и электронное. Учитывая то, как стремительно развиваются события, можно надеяться, что он выведет нас на других.

– Ну а если он вдруг начнет чересчур суетиться и ваших людей станет не хватать – вот тогда можно будет пригласить на помощь Скотленд-Ярд.

Из прихожей донеслись четыре кратких гудка. Кто-то приблизился снаружи к входной двери.

– Это Родж и Коули, – сказала Анджела. – У обоих есть пульты дистанционного управления, которые отключают сигнализацию… Я не знаю, что говорить, как себя вести. Что мне делать?

– Ведите себя естественно, – ответила Лесли Монтоз. – Не надо говорить ничего, кроме обычного приветствия. Подозреваю, говорить в основном будут они – так должно быть.

В гостиную вошел Роджер Брюстер с двумя большими картонными коробками, судя по виду, не слишком тяжелыми.

– Всем привет, – сказал он, осторожно опуская коробки на пол.

– Ну, Родж, как у вас все прошло? – запинаясь, спросила брата Анджела. – Где Коули?

– Отвечаю сначала на второй вопрос – он ставит «Бентли» в гараж… Ну а что касается первого вопроса – все в полном порядке. Должен заметить, старина Коули – хитрющий сукин сын!

Присутствующие в гостиной переглянулись.

– Что вы хотите сказать, молодой человек?

– Ну, он вошел в офис компании, занимающейся охранными системами, сущим ягненком, попросил схему сигнализации, просмотрел журнал постановки на охрану, задал кучу вопросов, затем убедился, что система надежно связана с его квартирой на Лаундес-стрит. Разумеется, все оказалось в порядке.

– Так в чем же заключалась его хитрость? – спросил Прайс.

– Внезапно Коули преобразился и превратился в кровожадного тигра – что-то вроде доктора Джекилла и мистера Хайда! Еще в машине он намекал мне на какие-то неточности в работе системы, но ничего конкретного не сказал, так что я решил, что он просто привередничает – все такие системы дают сбои.

– Но в действительности все оказалось гораздо серьезнее?

– Черт побери, сэр, вы совершенно правы. Коули развернул выведенную через компьютер распечатку учета постановки и снятия с сигнализации и, пригласив владельца фирмы, начал засыпать его вопросами, сверяясь с записями в своем блокноте.

– И на что же жаловался Коулмен? – спросил глава МИ-5, скрывая под внешним спокойствием возбуждение.

– Коули утверждал, что в распечатке имеются ошибки, и в большом количестве. Понимаете, наша система автоматически регистрирует время включения и отключения сигнализации, а также все случаи ее срабатывания в дежурном режиме.

– Ну и, Родж?

– Так вот, по словам Коули, несколько раз он выходил из дома и включал сигнализацию, записывая время, но эти случаи не отмечены в распечатке. А раз они не отмечены в распечатке, как можно утверждать, что в дом не проникали злоумышленники?

– И какие оправдания привел владелец фирмы?

– Да, в общем-то, никаких, миссис Монтроз. Коули буквально смел все его робкие попытки сказать что-либо в свою защиту. Когда владелец фирмы попытался обвинить старину Коули в том, что тот вводил неверный код, Коули просто ответил, что это невозможно.

– Ваш классический старший сержант, Джеффри, – тихо заметил Прайс.

– Вне всякого сомнения, дружище, – согласился Уэйтерс. – А что в этих коробках, Роджер?

– Пусть это вам объяснит Коули. Я сам не совсем понял.

Роджер бросился обратно в прихожую, где тотчас же столкнулся с человеком, который как раз вошел в дверь с двумя коробками в руках. Оливер Коулмен, бывший старший сержант Королевских фузилеров, оказался коренастым мужчиной среднего роста, чьи широкая грудь, толстая шея, здоровенные плечи и прямая спина, несмотря на штатский костюм, свидетельствовали об армейском прошлом. Его голову венчали остриженные седые волосы, кое-где сохранившие пряди былого рыжего цвета; застывшее на морщинистом лице выражение не было ни приятным, ни неприятным, а просто неопределенным. Более крупный и рослый Роджер Брюстер буквально отскочил от бывшего сержанта.

– Извини, парень, – сказал Коулмен, бросив взгляд на потерявшего равновесие подростка. – Добрый день, сэр Джеффри, – продолжал он голосом с ярко выраженным йоркширским акцентом. – Увидев на улице серый микроавтобус, я сразу же догадался, что это ваши ребята.

– Странно, на нем ведь нет никаких надписей и эмблем.

– В таком случае я бы посоветовал вам разместить броские логотипы на обеих сторонах, вроде «Кока-колы» или «Будвайзера». Эти безликие серые машины сразу же бросаются в глаза, так что можно уж прямо сообщить о том, что они принадлежат вашему ведомству.

– Постараюсь запомнить это… А теперь, старший сержант, позвольте представить вам наших новых помощников. Подполковник вооруженных сил Соединенных Штатов Монтроз, специальный агент ЦРУ Прайс.

– Да, дети говорили мне о вас, – сказал Коулмен, направляясь к Лесли.

– Рада познакомиться с вами, старший сержант, – ответила та, поднимаясь с кресла и протягивая руку.

– Подполковник, я бы отдал вам честь, но это было так давно. – Они пожали руки. – Счастлив видеть вас здесь, мэм. Малыши о вас очень высокого мнения – я имею в виду вас обоих. – Коулмен повернулся к Прайсу; они также пожали друг другу руки. – Польщен знакомством с вами, специальный агент. Вашу братию у нас встретишь нечасто.

– Моя фамилия Прайс, и во мне нет ничего «специального». И вообще, старший сержант, «специальных агентов» в Управлении нет, но я никак не могу вдолбить это сэру Джеффри.

– Ну а меня, мистер Прайс, все зовут Коули, просто Коули.

– Раз уж об этом зашла речь, старина Коули, Роджер сказал, что только вы можете объяснить, какой хренотенью заполнены эти коробки. Будьте добры, просветите нас.

– С превеликим удовольствием, сэр! Видите ли, я уже какое-то время вел запись всех своих приходов и уходов и…

– Да, старина, молодой Брюстер нам все объяснил, рассказал про вашу записную книжку. Но зачем вам это понадобилось?

– Ну, подозрения зародились у меня где-то недели полторы назад, да. Как-то утром я отправился в Кент – по личному делу – и, вернувшись домой уже вечером, обратил внимание на то, что кто-то передвинул горшки с азалиями, стоявшие на крыльце. Больше того, несколько бутонов были сломаны, словно их сбили. Я не придал этому особого значения; почтальоны и рассыльные часто приносят большие, тяжелые коробки – ну, сами понимаете.

– И все же это подтолкнуло вас начать вести запись своих приходов и уходов, я прав? – спросил Прайс, пытливо вглядываясь в лицо старого солдата.

– Совершенно верно, сэр. Каждый раз, покидая дом и возвращаясь в него, я стал заносить в блокнот точное время. Иногда я лишь отлучался на несколько минут, только чтобы сходить на рынок и обратно; несколько раз я ждал за углом с час и даже больше, проверяя, не пожалует ли незваный гость.

– Но никто не приходил, – заметил Камерон.

– Нет, сэр, и это навело меня на одну мысль – если честно, она пришла мне не далее как позавчера. В четверг я снял трубку, громко закашлял, делая вид, что набираю номер, затем заговорил отчетливым голосом и сказал, что встреча назначена в Риджент-парке на полдень. После чего добавил какую-то чушь, которую можно было истолковать как закодированное сообщение, и положил трубку.

– Старейший армейский прием, родившийся тогда, когда радио пришло на поле боя, – сказал Прайс. – Это предположение основано на том, что противник настроился на вашу частоту.

– Именно так, сэр!

– Позвольте закончить за вас ваш рассказ. Вы поехали в Риджент-парк, засекли за собой «хвост», вышли из машины и петляли по аллеям до тех пор, пока не увидели, кто за вами следит…

– Черт побери, сэр, вы совершенно правы!

В этот момент на лестнице появились трое специалистов МИ-5 с оборудованием в руках. Спустившись в гостиницу, Ян, старший бригады, доложил, сверившись со своими записями:

– Сэр Джеффри, еще два мы обнаружили на чердаке.

– Коули, смотрите! – вдруг воскликнул Роджер Брюстер.

– В чем дело, малыш?

– Видите то оборудование, которое принесли эти люди? Оно же точь-в-точь такое же, как то, что мы захватили в мастерской вашего друга на Стрэнде!

– Ты абсолютно прав, Роджер. Как видишь, МИ-5 отстала от нас самую малость. Просто сэр Джеффри со своими ребятами приехал сюда первым.

– Что вы хотите сказать, Коулмен?

– «Жучки», сэр Джеффри. В доме установлена подслушивающая аппаратура! И я, черт побери, это доказал!

– Вы это доказали, а мы нашли «жучки», – промолвил Уэйтерс, и в его тихом голосе прозвучало подозрение. – Время выбрано как нельзя лучше, вы не находите?

– Я не совсем понимаю, сэр, к чему вы клоните.

– Похоже, нам придется осмотреть вашу квартиру, Коулмен.

– Это еще зачем? Новое оборудование будет установлено только через несколько дней.

– А нас интересует то оборудование, которое там уже имеется.

– Прошу прощения?

– Выскажусь прямо, старина. Согласен, свою роль вы сегодня сыграли мастерски, вот только вряд ли вы в курсе новейших технологий в области радиоперехвата.

– Я ни черта ни понимаю в том, о чем вы говорите! – воскликнул Коулмен, заливаясь краской.

– Установлено, что приемная аппаратура, ловившая сигналы этих «жучков», размещена на Лаундес-стрит. Ваша квартира находится на Лаундес-стрит. Мне продолжать?

– Если я правильно понимаю ваши намеки, то – к черту ваши звания и титулы, я перегрызу вам глотку!

– Я бы вам не советовал, – сказал Уэйтерс. Сотрудники МИ-5 как один решительно шагнули вперед. – Вы уже не в той форме, старина.

– И все же у меня еще хватит сил, чтобы справиться с тобой, мразь! Бригадир Дениэл Брюстер был лучшим командиром из всех тех, под чьим началом мне довелось служить. Кроме того, он был мне лучшим другом, и я благодарен судьбе за то, что она свела меня с ним. Бригадир Брюстер спас мне жизнь в горах под Маскатом, где меня бросили террористы, обрекая на верную гибель! После его смерти я дал себе клятву служить его семье до последнего вздоха. Так как ты смеешь выливать на меня всю эту грязь?

– Коулмен, ваша бесподобная игра начинает мне надоедать.

– А от ваших грязных оскорблений у меня вскипает кровь, сэр Свиное Рыло!

– Успокойтесь же, оба! – властно произнес Прайс. – Этот спор можно уладить очень быстро… Старший сержант, есть ли у вас какие-либо возражения против того, чтобы сэр Джеффри осмотрел вашу квартиру?

– Нет, разумеется, нет. Если бы он попросил меня, как это подобает истинному джентльмену, я бы давно сам пригласил его к себе домой.

– Когда вы в последний раз были у себя дома? – спросил Уэйтерс, несколько обескураженный.

– Так, давайте-ка посмотрим, – сказал Коулмен. – Дети приехали сюда вчера поздно вечером, и я жил наверху, так что прошло уже дня три-четыре с тех пор, как я в последний раз проверял почту. Это покажет заведенный в компьютер журнал постановки на сигнализацию, если только ему можно верить.

– Ну вот, видите, все улажено, – сказал Камерон, поворачиваясь к главе МИ-5. – Возьмите ключ доступа и отправьте к нему домой свою бригаду, Джеффри.

– Старина Коули, быть может, я немного поторопился с выводами, но, уверяю вас, доказательства были весьма убедительные.

– Я вам верю, но Лаундес-стрит – улица длинная. Впрочем, я, наверное, тоже погорячился. Впредь постараюсь вести себя с начальством более почтительно. Приношу свои извинения.

– Забудьте об этом, Коули. На вашем месте я поступил бы так же.

– Послушайте, Коули, – вмешался Роджер Брюстер, – сэр Джеффри мне нравится, но он вам никакое не «начальство». Он человек штатский, как и вы.

– Верно! – поддержала брата Анджела.

– Ну вот, меня отчитали по полной программе, – сказал Уэйтерс, и у него в глазах появился теплый блеск. – Впрочем, мне это не впервой. Однако, если не считать обнаруженных «жучков», мы по-прежнему остаемся там, откуда начинали.

– Я бы так не сказал, – возразил Коулмен. – Вы не дали мне договорить, но, по-моему, я узнал одного из тех, кто следил за мной в Риджент-парке. Этот тип работает в компании охранных сигнализаций, он ремонтный рабочий, и зовут его, кажется, не то Уолли, не то Уолдо, – что-то в таком роде.

– Джеффри, бегом! – воскликнул Прайс. – Пускайте своих людей по следу. Разыщите этого человека и вытяните из него все, что ему известно!

В этот момент в кармане у Уэйтерса ожил сотовый телефон – казалось, бездушный аппарат услышал эти возбужденные слова, произнесенные на Бельграв-сквер. Глава МИ-5 достал телефон, нажал кнопку, останавливая звонок, и поднес аппарат к уху.

– Уэйтерс, – сказал он, после чего некоторое время молча слушал своего собеседника. – Марк, ты позвонил мне как раз вовремя. Я сам собирался тебе позвонить, правда, по совершенно другому поводу. – Достав блокнот и шариковую ручку, сэр Джеффри начал записывать, продолжая говорить в трубку: – Так, дружище, пожалуйста, повтори еще раз, и произнеси фамилии по буквам… О, тут все чисто, вы к ним уже присматривались. Хорошо, я сейчас подъеду. А теперь перейдем к другому вопросу. – Уэйтерс отдал распоряжения насчет некоего Уолли или Уолдо, работающего в компании, которая оборудовала сигнализацией особняк Брюстеров. – Копайте глубоко, но бесшумно. – Убрав сотовый телефон, Уэйтерс повернулся к Камерону: – Отныне просто агент Прайс, вероятно, сегодняшний день войдет в наш лексикон как «день срезания углов».

– Джеффри, будьте добры, выражайтесь понятным языком.

– Своеобразная лингвистическая метафора… Короче говоря, одна крупная шишка из Министерства иностранных дел, один из немногих, кто в самых общих чертах посвящен в нашу операцию, позвонил моему помощнику и сказал, что у него, возможно, есть кое-что для меня. Помните тех троих, кто был убит вместе с леди Алисией? Мы искали хоть какую-то связь, но тщетно.

– Естественно, – ответил Камерон. – Французский миллионер, расстрелянный на своей яхте, испанский врач, отравленный в Монте-Карло, и итальянский любитель поло, которому размозжили голову на Лонг-Айленде. Нам так и не удалось обнаружить никакую связь между ними, даже намек на то, что они знали друг друга.

– Так вот, теперь эта связь есть. Врач, убитый в Монте-Карло, видный ученый-исследователь, происходил из знатной мадридской семьи. Сотрудники университета, в котором находилась его лаборатория, перекачивали данные с его компьютеров и случайно наткнулись на несколько конфиденциальных сообщений, которые были отправлены по электронной почте Алисии Брюстер, живущей в Лондоне, на Бельграв-сквер.

– Как звали этого врача? – поспешно спросил Роджер.

– Хуан Гарсия Гуайярдо.

– Мне знакомо это имя, – сказала Анджела.

– Откуда, дорогая? – Уэйтерс опустился в кресло; все его внимание было приковано к дочери леди Алисии.

– Точно не могу сказать. Но довольно часто, когда мы с Роджем, приехав домой, пили чай или ужинали с мамой, она упоминала о том, что ей пришли известия от Хуана, или Гуайярдо, после чего она вся как-то внутренне напрягалась, а ее взгляд становился рассеянным, даже разгневанным. Однажды даже я услышала, как мама пробормотала что-то вроде: «Их надо остановить, их надо остановить во что бы то ни стало».

– Ваша мать не объяснила, что имела в виду?

– Нет, – медленно промолвил Роджер Брюстер. Закрыв глаза, он на мгновение задумался. – Понимаете, после смерти папы мама много работала, слишком много, на мой взгляд. Порой она полностью выматывалась и начинала заговариваться.

– На самом деле в том, что сейчас сказала ваша сестра, кроется смысл, – прервал Камерон. – Где компьютер вашей матери?

– Наверху, в ее кабинете, – ответила Анджела.

– Кам, вы подумали о том же самом, о чем подумала я? – спросила Лесли Монтроз.

– Я бы нисколько этому не удивился… Где кабинет вашей матери?

– Пойдемте, мы вам покажем, – сказала дочь леди Алисии и, поднявшись, направилась к изящной лестнице, ведущей наверх. Остальные последовали за ней.

Домашний кабинет Алисии Брюстер представлял собой сочетание старомодного уюта и современной деловитости. По обе стороны от больших сводчатых окон располагались две совершенно разные части кабинета. Слева от пола до самого потолка высились книжные шкафы, вольготно размещались длинный кожаный диван и мягкие кресла, на столиках стояли лампы под абажурами с бахромой. Если потребовалось бы описать это помещение одним словом, лучше всего подошел бы эпитет «теплое».

Напротив, с другой стороны находилось сверкающее белизной и хромом царство самого дорогого, самого совершенного оборудования. К мощному компьютеру с большим жидкокристаллическим монитором были подключены огромный принтер, два факса и многоканальный телефонный коммутатор с автоответчиком. Для этой части кабинета выражение «холодный как лед» оказалось бы слишком теплым.

– Джеффри, – сказал Прайс, когда все зашли в кабинет, – звоните вашему другу в Министерство иностранных дел и запрашивайте информацию о тех сообщениях, которые Гуайярдо отправлял леди Алисии.

– Хорошо… Старина, вы умеете обращаться со всем этим?

– Думаю, справлюсь кое-как.

– Отлично, потому что я тут полный профан.

– Разрешите мне, – ровным голосом произнесла подполковник Монтроз. – Армия направила меня учиться в Чикагский университет, на факультет вычислительной техники. Надеюсь, моих знаний окажется достаточно.

– В таком случае, армия, за работу. Мне с вами не тягаться.

– Со мной мало кто может потягаться, специальный агент Прайс. – Через восемь минут, внимательно ознакомившись с руководством пользователя и получив данные о сообщениях, переданных из Мадрида, Лесли села за компьютер, и ее пальцы буквально залетали над клавиатурой. – Нам повезло, – наконец доложила она. – Функция поиска и восстановления не отключена. Сейчас мы вытащим входящие сообщения из Мадрида и проверим все ответы, переданные в этот временной интервал.

Один за другим из принтера под аккомпанемент тихого жужжания поползли листы бумаги. Всего сообщений различной длины оказалось семь, четыре из Мадрида в Лондон и три из Лондона в Мадрид. В целом они воссоздали дорожную карту, разобраться в которой можно было с огромным трудом, – карту, где дороги не имели номеров, города и деревни не имели названий, но где бесчисленные уклончивые намеки предлагали богатую мозаику различных вариантов. В последовательном порядке сообщения были следующими:

Мадрид, 12 августа. Дорогая кузина, проверяя и отслеживая все медицинские архивы первых членов, начиная с 1911 года, которые мне удалось найти, я составил обширный список потомков. Моя работа в значительной степени упрощалась тем обстоятельством, что все эти члены принадлежали исключительно к знатным семействам, и, следовательно, генеалогическая информация является доступной.

Лондон, 13 августа. Дражайший Хуан, слава богу, что вы занялись исследованиями. Постарайтесь двигаться как можно быстрее. Поступило известие с озера Комо от потомков Скоцци, наследников древнего семейства Скоцци-Паравачини: давление усиливается.

Мадрид, 20 августа. Дорогая кузина Алисия, используя свои определенно грязные, но очень действенные средства, я нанял надежных частных детективов, снабдив их минимальной необходимой информацией. По результатам их работы мне удалось сократить первоначальный список на 43 процента. Возможно, это еще не предел. Все происходило очень просто: эти люди ничего не знали, не имели никаких связей. Анализ записанного на магнитофон голоса подтвердил их полную неосведомленность.

Лондон, 22 августа. Продолжайте копать, мой самый дорогой. Давление со стороны Амстердама нарастает, но я его решительно отвергла.

Лондон, 23 августа. Дражайший Хуан, давление со стороны Амстердама принимает зловещие формы и начинает граничить с угрозами. Дети этого не знают, но я наняла телохранителей, которые будут присматривать за ними, хочется надеяться, не попадаясь им на глаза.

Мадрид, 29 августа. Дражайшая кузина, кровавая бойня в Эстепоне, в которой погибли Мушистин и четверо его поверенных, явилась самой настоящей катастрофой. Я не смог проследить, кто осуществил расправу, но одно несомненно: приказ исходил от М, ибо Антуан Лавалль, доверенный слуга Мушистина, раскрыл намерения старика. Поверенные из Парижа, Рима, Берлина и Вашингтона были лишь ширмой. Но каким образом им предстояло выполнить распоряжения Мушистина? И как нам это выяснить? Я в тупике.

– Проклятие! – воскликнул Роджер, прочитав предпоследнее сообщение. – Так я и знал! Я давно обратил внимание на этих трех или четырех типов. Они все время появлялись рядом со мной, то сидели в пивной, то слонялись вокруг футбольного поля. Один раз я подошел к двум из них и прямо спросил, что им от меня нужно. Но они притворились невинными овечками – сказали, что они простые местные жители и любят пропустить пинту пива и поболеть за нашу команду.

– Я тоже видела своих, Родж, – подхватила Анджела. – Боюсь, один из них попал по моей милости в беду. Я донесла на него в полицию, назвав потенциальным насильником. Больше я его не видела, но появились другие. И тогда я догадалась, что это мама тревожится за нас.

– Но почему ты ничего не сказала мне?

– Потому что у тебя очень крутой нрав, Родж, и еще я решила, что мама знает, что делает.

Монте-Карло, 29 августа. Убийство Джанкарло Тремонте, последнего потомка мужского пола и наследника состояния Скоцци, доказывает, что М не остановятся ни перед чем. Они намереваются заставить замолчать нас всех. Будьте осторожны, моя дражайшая кузина. Не доверяйте никому.

– Вот вам и связь! – воскликнул Уэйтерс. – О господи, они приходились друг другу близкими родственниками, кузенами! Как только мы могли это упустить?

И снова в кармане главы МИ-5 беззвучно ожил сотовый телефон. Достав аппарат, Уэйтерс нажал кнопку, включая связь.

– Да? – сказал он. То, что сказал ему собеседник, вряд ли можно было назвать хорошей новостью, ибо лицо главы МИ-5, обычно нейтральное, стало сначала угрюмым, а затем мрачным. Наконец он закрыл глаза и шумно вздохнул. – Согласен, от этого едва ли будет прок, но продолжайте копать. Установите, кто был его напарником в Риджент-парке. – Убрав телефон, сэр Джеффри повернулся к остальным: – Сегодня днем из Темзы было поднято тело некоего Уоллеса Эстербрука, известного также как Уолли Эстербрук, сотрудника охранной компании «Трафальгар», с двумя пулевыми ранениями в затылке. Предположительное время смерти – последние сорок восемь часов.

– То есть в четверг вечером или в пятницу утром, – сказал Коулмен. – Черт побери, все сходится!

– О чем вы? – спросил Прайс.

– Был момент, всего какое-то мгновение, да, когда наши взгляды встретились. И бродяга понял, что я его узнал.

– Что вы можете сказать про второго, того, кто был вместе с ним? – настаивал Камерон.

– Честное слово, ничего, но вот сейчас я начинаю припоминать, что он, кажется, посмотрел на нас обоих.

– Джеффри, поторопитесь!

Глава 18

Брэндон Алан Скофилд, он же Беовульф Агата, находился в своей родной стихии. Он снова был охотником, первобытной кошкой, которая выслеживает свою добычу темной ночью, или же двуногим тайным убийцей, выискивающим врага во мраке и убивающим его только в крайнем случае, ибо захват его живым в плен гораздо предпочтительнее.

Для того чтобы сохранить местонахождение Скофилда в тайне и поддерживать в рабочем состоянии налаженные линии связи, Антония осталась в поселке Соколиное Гнездо в горах Грейт-Смоки. Все звонки, поступавшие из Европы от Камерона Прайса и Лесли Монтроз, тотчас же переадресовывались Скофилду благодаря волшебству сотовой телефонной связи. Антония настояла лишь на том, чтобы муж, приземлившись в Уичито, связывался с ней каждые восемь часов и докладывал о ходе дел, пригрозив, что, если он не выйдет на связь в течение двух часов после установленного срока, она позвонит в штаб-квартиру Центрального разведывательного управления Фрэнку Шилдсу и откроет ему правду. Скофилд пытался было возражать, но Антония была непреклонна.

– Я хочу, чтобы ты вернулся домой живой и невредимый, старый идиот! Какого черта мне делать на Двадцать шестом без тебя?

Беовульф Агата отправился в Уичито, штат Канзас, где находилось правление компании «Атлантик краун», занимавшейся поставкой продуктов питания во все страны мира. Кто-то из высшего руководства компании составил распоряжения для подполковника Лесли Монтроз, которые затем зачитывались ей по телефону из Амстердама, Парижа, Каира, Стамбула и бог знает еще откуда. Этот человек принадлежал к высшей иерархии Матарезе, и Брэндон намеревался установить его личность.

Часы на приборной панели взятой напрокат машины показывали 02:27. Бескрайняя автостоянка перед зданием «Атлантик краун» была практически пуста, лишь под прожекторами в ярких лучах света виднелись машины службы безопасности с хорошо различимыми надписями «Мобильный патруль» на борту. Брэндон мысленно усмехнулся. В прежние времена Советы вели себя гораздо умнее. Им бы и в голову не пришло заниматься саморекламой. Достав из ножен охотничий нож, Скофилд открыл дверь машины, шагнул на бетонные плиты и бесшумно закрыл ее за собой. Быстро продвигаясь по залитой ярким светом стоянке, он ловким движением вспарывал покрышки патрульных машин. Затем, стараясь оставаться в тени между пятнами света, он приблизился к боковой двери и исследовал коробку управления сигнализацией – непременную составляющую охраняемого объекта, но при этом его самое слабое место. Брэндон поразился, с какой примитивной системой ему предстоит иметь дело. «Атлантик краун», подобно многим крупным компаниям, уверенным в собственной неуязвимости, пренебрегала элементарными мерами электронной безопасности, полагаясь на то, что уж с ней-то никогда не произойдет ничего из ряда вон выходящего. Содержание охранного персонала рассматривалось как неизбежная, но лишняя статья расходов; сложные системы сигнализации, от которых было больше хлопот, чем пользы, лишь неоправданно увеличивали ненужные затраты.

Вскрыв коробку маленьким гвоздодером, который висел у него на поясе, Скофилд достал фонарик и изучил сплетение проводов. Черт побери, не просто примитивно, а прямо-таки допотопно. Всего каких-нибудь дополнительных нескольких тысяч долларов на электронику хватило бы, чтобы надежно защитить от незаконного проникновения весь комплекс. «Господи, спасибо тебе за то, что на свете есть скупердяи», – думал Брэндон, водя лучом света по разноцветным проводам. Красный, белый, синий, синий, оранжевый, белый и снова синий. С этим справился бы и дилетант. Достав крошечные кусачки, Скофилд быстро перекусил три синих провода. Он подождал, какая последует реакция. Никакой. Он полностью отключил восточный сектор системы.

– Теперь старик может приниматься за работу, – прошептал Беовульф Агата. – Шевелись, мальчик!

Поорудовав маленькой проволочной отмычкой, Брэндон вскрыл замок боковой двери и вошел в здание. Коридоры были погружены в полумрак; свет дежурных неоновых ламп был убран до минимума – серые пятна на сером фоне. Тусклое, блеклое освещение без теней. Понимая, что воспользоваться лифтом будет нельзя, Скофилд отправился на поиски лестницы; отыскав ее, он начал подниматься. Здание правления «Атлантик краун» имело семнадцать этажей; ему нужно было подняться на шестнадцатый.

Скофилд испытывал странное возбуждение. Разумеется, страх тоже присутствовал, и это было хорошо: он слишком долго был не у дел, и ему требовалась сдерживающая узда осторожности. Но он получил все инструменты своего былого ремесла, от ботинок на толстой, мягкой подошве, поглощающей шум шагов, набора отмычек, фонарика с голубоватым светом, до магнитного стетоскопа для вскрытия сейфов, баллончика с нервно-паралитическим газом, пистолета «Хеклер и Кох» 25-го калибра, естественно, с глушителем, и проволочной удавки. Он коротко подстриг волосы, подровнял бороду и переоделся в комбинезон армейского образца с множеством карманов. Его грела мысль о том, что Фрэнк Шилдс оплатил все снаряжение, так и не узнав правду.

– Ты не будешь заниматься оперативной работой! – взорвался главный аналитик ЦРУ. – Мы же об этом договорились.

– Разумеется, не буду, Косоглазый, – ответил Беовульф Агата. – Неужели ты думаешь, что я такой же тупой, как ты? Я прекрасно понимаю, что могу, а что мне не по силам, хотя я и значительно младше тебя.

– Всего на полтора года, Брэндон. В таком случае, зачем все эти расходы?

– Затем, что ниточка, которая у меня есть, может привести нас к прорыву вперед, в чем мы так нуждаемся.

– Ты не ответил на мой вопрос.

– Ну хорошо, буду с тобой откровенен, но только до определенного предела, и тебе придется с этим согласиться. Я нанял лучшего оперативника для грязной работы, какой только когда-либо работал в «Штази». Этого хладнокровного сукиного сына разыскивают правоохранительные органы нескольких стран, а также Интерпол от имени еще нескольких. Он нигде не числится, нигде не значится, не имеет имени и прошлого. Мы раньше уже занимались подобным, Косоглазый; сейчас нам также придется прибегнуть к этому.

– Каковы его расценки?

– Две тысячи в день плюс накладные расходы, и премия в сто тысяч, если он добудет товар.

– Разумеется, это просто немыслимо, но если твое предположение верно и твой оперативник сможет все провернуть, полагаю, мы как-нибудь это уладим. В прошлом нам приходилось выкладывать и бо́льшие суммы. Воспользуйся вспомогательным фондом, открытым в Коммерческом банке Новой Шотландии. Он там только один, и ты его найдешь в справочнике. Спросишь вице-президента по фамилии Уистер, он выделит тебе средства. Я распоряжусь насчет аванса в десять тысяч.

– Во всем этом есть и приятная сторона, Косоглазый. Наш человек говорит, что если он сыграет в ящик, мы остаемся при своих. Как он выразился, у него нет ни одного родственника, которому можно было бы оставить хотя бы один пфеннинг, так что катись все к чертям.

– А он самоуверенный ублюдок, ты не согласен?

– Он и то и другое. Вот почему ему цены нет.

«Проклятие», – задыхаясь, подумал Скофилд, поднявшись на площадку пятнадцатого этажа. Ему следовало объявить Фрэнку Шилдсу сумму впятеро – нет, вдесятеро больше! Несуществующий агент «Штази» оказался настолько правдоподобным вымыслом, что он уже сам начал верить в него. «Тут не может быть никаких вопросов, – рассуждал Беовульф Агата, устроив краткую передышку своим ногам и легким, – условия тайного соглашения с германским агентом, его великолепной выдумкой, придется пересмотреть». Причем определенно в сторону увеличения. Разумеется, если эта операция в Уичито увенчается успехом, над чем, рассудил Скофилд, уже пора задуматься.

Изучая информацию, добытую законными и незаконными путями на конгломерат «Атлантик краун», он обратил внимание на то, что в ней постоянно всплывали два имени: Алистер Макдауэлл, главный управляющий, и Спайро Карастос, главный бухгалтер и заместитель по финансовой части. Записки, которыми эти двое обменивались друг с другом, а также их распоряжения подчиненным писались словно под копирку и представляли собой смесь профессиональных терминов с современным разговорным жаргоном. Анализ вычлененных слов и отдельных фраз позволил предположить, что любой из двоих может быть автором приказаний, которые зачитывались подполковнику Лесли Монтроз, матери похищенного Джеми Монтроза-младшего.

Установить расположение кабинетов обоих руководителей компании и распорядок ночных уборщиц оказалось проще простого. Кабинеты находились на шестнадцатом этаже, рядом, и сообщались внутренней дверью, а уборщицы появлялись на этаже между часом и четвертью второго ночи; работа занимала у них не больше сорока минут. Далее было установлено, что двери на лестничную клетку последовательно отпираются, для того чтобы можно было вымыть ступени и убрать мусор. Одна из уборщиц, получив заверения в том, что свое место она не потеряет и даже наоборот, за щедрое вознаграждение согласилась подложить под дверь, ведущую на площадку шестнадцатого этажа, резиновую прокладку. Она сделала свое дело, обогатившись на сто долларов за содействие, как она была уверена, в безобидном розыгрыше, который устроили друг другу члены высшего руководства компании. Кроме того, уборщица, поддавшись духу корпоративного веселья, согласилась также оставить незапертой дверь в кабинет Алистера Макдауэлла. Для чего? Для того чтобы коллеги получили возможность скрытно пронести к нему в кабинет два десятка воздушных шариков и поднос с икрой и шампанским, поздравив его тем самым с днем рождения. А почему бы и нет? Пожилой господин, обратившийся на стоянке к уборщице с этой необычной просьбой, был такой вежливый и обходительный, и на нем был жутко дорогой костюм. Такой дорогой, что этих денег хватило бы ей на то, чтобы кормить свою семью в течение шести месяцев.

Беовульф Агата сохранил свой дар убеждения. В былые дни он предпочел бы более рискованный подход, не требующий таких долгих приготовлений. Однако бремя возраста требовало тщательно продумывать каждый шаг. Оглядываясь назад, Скофилд жалел о том, что не постиг эту простую мудрость раньше. Возможно, это спасло бы его от двух ранений в плечо, от трех пуль в ногах и от рваной раны на животе, которая заживала в течение нескольких недель. Ну и что? Сейчас он все равно не сможет перепрыгнуть через забор высотой пять футов. Пять футов – черт побери, три фута, да и то если повезет, и после этого у него долго будет болеть спина!

Икроножные мышцы Скофилда все еще гудели от долгого подъема. Напоследок встряхнув ногами, он преодолел последний пролет. Как и было обещано, маленькая полоска резины не позволила подпружиненной двери захлопнуться до конца, оставив ее приоткрытой меньше чем на дюйм. Достаточно, при этом не бросается в глаза. И снова беспечная самоуверенность в собственной безопасности: в коридорах не было камер видеонаблюдения. Ночная смена обходила этажи, проверяя, закрыты ли все двери. Поднявшись на площадку, Скофилд подошел к двери и, чуть оттянув ее на себя, заглянул в коридор. Он тотчас же отпустил дверь: к нему приближался охранник с мастер-ключом в руке, который он должен был вставить в специальное гнездо на стене, фиксируя время обхода. Это гнездо было установлено в самом конце коридора, всего в нескольких футах от выхода на лестницу.

Брэндона внезапно охватило беспокойство. Присев на корточки, он вытащил резиновую прокладку и ухватился за массивную стальную дверь кончиками пальцев, прикрыв ее так, что осталась лишь узкая щелочка. Правая рука сразу же онемела от боли, кончики пальцев словно вспыхнули огнем. Скофилд затаил дыхание, пытаясь совладать с собой. Наконец он услышал, как щелкнул ключ, вставленный в гнездо; раздались шаги охранника, удаляющегося к лифту. Чуть приоткрыв дверь, Скофилд вставил в щель левую руку, а правую, поспешно выдернув, поднес ко рту, чтобы согреть влажным дыханием. Охранник в форме остановился перед лифтом; он нажал кнопку, и двери кабины, не тронувшейся с этажа, тотчас же открылись. Как только охранник скрылся, Скофилд, обливаясь по́том, шагнул в тускло освещенный коридор.

Уборщицы уже покинули этаж, и теперь здесь царила приятная тишина. Брэндон быстро прошел по коридору, изучая таблички на дверях.

АЛИСТЕР МАКДАУЭЛЛ

ГЛАВНЫЙ УПРАВЛЯЮЩИЙ

Это оказалась дверь прямо в противоположном конце коридора. По обе стороны от нее других дверей не было, следовательно, это была не обычная комната, а кабинет с отдельной приемной. Скофилд положил руку на сверкающую бронзовую рукоятку, мысленно помолившись о том, чтобы уборщица исправно отработала свое вознаграждение и не подвела его и здесь. Она его не подвела. Медленно повернув ручку, Брэндон осторожно открыл дверь, готовый обратиться в бегство, если сработает какая-то невидимая сигнализация. Сигнализация не сработала, и он, быстро шагнув внутрь, развернулся и закрыл за собой дверь, включая крошечный фонарик с мощным голубоватым лучом. Скофилд обвел тонким лучом света стены, затем подошел к четырем большим окнам, нашел шнурки и опустил плотные шторы. Теперь можно было начинать поиски.

Алистер Макдауэлл был человеком семейным и, судя по всему, хотел, чтобы об этом знали все. Его чувства были подчеркнуто выставлены напоказ. На массивном письменном столе с полированной крышкой и полках между окнами были расставлены по меньшей мере два десятка фотографий в серебряных рамках. На них были засняты трое детей на самых различных этапах, от младенчества до совершеннолетия. Дети были в окружении родителей и обстановки, соответствующей их возрасту: колыбели, купели крещения, манежи, качели, трехколесные велосипеды, двухколесные велосипеды, теннисные ракетки, лошади, яхты с белоснежными парусами. Это были эпизоды Благочестивой жизни, которую заслужил почитающий господа человек, гордящийся своей семьей, своим окружением, своей церковью, своей страной. Плодами его трудолюбия явились достаток, счастье и процветание. Это был американский образ жизни, и человек им наслаждался.

Но если подозрения Беовульфа Агаты были близки к истине, Алистер Макдауэлл был в первых рядах тех, кто собирался уничтожить этот образ жизни, оставив его лишь немногим избранным, а всех остальных превратив в полчища рабов.

Замки ящиков письменного стола не составили никаких проблем для отмычек, но и не открыли ничего существенного, кроме, быть может, делового календаря. Достав микрофотоаппарат, Скофилд переснял на сверхвысокочувствительную пленку все до одной страницы; на это ушло почти пятнадцать минут. После чего он продолжил исследовать весь кабинет, начав со спальни, которая, к его бесконечному удивлению, оказалась за стеной справа, и закончив в зале совещаний слева, строгом, но изящном в своей основательной простоте. Поиски дали несколько предметов, которые требовали дальнейшего изучения. Первым среди них был встроенный в стену сейф, скрытый за томами юридических справочников в кожаных переплетах. Именно они и привлекли внимание Брэндона, ибо, несмотря на то что Макдауэлл мнил себя знатоком-экономистом, юристом он не был.

Эти толстые фолианты стояли на полке, для того чтобы производить впечатление на посетителей. Кроме того, они служили великолепным прикрытием для встроенного сейфа. Второй находкой явилась запертая комнатка, в которой, когда Скофилд вскрыл ее с помощью отмычки, его взору предстали новейший компьютер и выгнутый из пластика стул. Это помещение было таким крохотным, что в нем мог поместиться только один человек. Третьим предметом стал четырехярусный секретер из красного дерева, также запертый, который неуклюже примостился под картиной, изображавшей охотничью сценку из жизни старой Англии. Казалось, дизайнер забыл встроить секретер в стену. Последний вклад в дело переоценки ставок оказался самым любопытным: большая старинная шарманка, установленная на резной комод из вишневого дерева, чья стоимость, по-видимому, была где-то в районе тридцати тысяч долларов, а то и значительно больше.

Однако в первую очередь внимание Брэндона привлекло содержимое запертого комода, опять-таки спасовавшего перед его умелой отмычкой. Это содержимое состояло из одного-единственного электромеханического аппарата, но не компьютера, ибо он предназначался только для одной цели, и больше ни для чего. Беовульф Агата сразу же узнал его, увидев клавиатуру, как у пишущей машинки, и четыре установленных параллельно диска. Двигаясь вперед и назад, медленно, словно неумолимо, эти диски застывали, расположившись в определенном положении друг относительно друга; но головоломка, созданная ими, была решена, шифр был расколот. Команда математиков-криптографов, занимавшихся проблемами преобразований чисел, разгадала принцип знаменитой «Энигмы», шифровальной машины, которая использовалась во время Второй мировой войны в гитлеровской Германии.

Единственное современное дополнение к этому устройству было, вне всякого сомнения, позаимствовано у компьютера. Вместо отпечатанного листа бумаги, выползавшего из щели в нижней части шифратора, сверху появился небольшой телевизионный экран. Скофилд вспомнил свою молодость, когда он, работая в Лондоне вместе с британской разведкой, восхищался рассказами о вскрытии «Энигмы». Английский коллега отвез его в отделение МИ-5 в Оксфорде, где работала усовершенствованная модель дешифровальной машины. Близость университета позволяла в случае необходимости без промедлений получать ценные указания и подсказки.

– Напечатайте слово «трубкозуб», – предложил Скофилду молодой сотрудник внутренней разведки по фамилии Уэйтерс. Скофилд послушно застучал по клавишам, и на экране тотчас же загорелась фраза «ПОШЕЛ ВОН, КОЗЕЛ». – Боюсь, кое у кого из наших специалистов, которые проходят здесь обучение, извращенное чувство юмора, – прыснув, продолжал Джеффри Уэйтерс. – А теперь попробуйте ввести фразу «яблоко откатилось далеко от яблони». – Скофилд снова набрал невинное предложение, но на этот раз экран откликнулся вполне пристойно. «ПОДТВЕРЖДАЮ ВСТРЕЧУ ШТУТТГАРТЕ КАК БЫЛО УСЛОВЛЕНО». – Эти слова содержались в реальном сообщении, перехваченном нами на прошлой неделе. Сотрудник Министерства иностранных дел, завербованный «Штази», договаривался о встрече со своим связником.

– И что произошло дальше?

– О, он отправился в Штуттгарт, как и собирался, но только, боюсь, так и не вернулся назад. Один из наших друзей по ту сторону Берлинской стены предупредил «Штази», что это двойной агент.

Отыскав тумблер, Брэндон включил личный шифратор Алистера Макдауэлла. Ради хохмы он набрал «трубкозуб». На экране появилось сообщение «НЕДОСТАТОЧНО ИНФОРМАЦИИ». По крайней мере, американская машина была более воспитанной. Скофилд ввел фразу «яблоко откатилось далеко от яблони». Экран погас, диски начали вращаться и наконец остановились. Появилось сообщение: «ТРЕБУЕТСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ – РЕЗУЛЬТАТ ПОИСКА НУЛЕВОЙ». Похоже, за двадцать с лишним лет яблони и катящиеся яблоки вышли из моды. Достав фотоаппарат, Скофилд заснял шифратор в разных ракурсах в надежде на то, что удастся установить его изготовителя. Кем бы он ни был, он должен быть среди тех, кто получает контракты на поставку оборудования для армии и разведки, предназначенного для работы с совершенно секретными материалами. Говоря профессиональным языком, это шанс.

Вернувшись к секретеру, Брэндон зажег стоящий рядом торшер. Ящиков было четыре, и он, пододвинув кресло с прямой спинкой, начал с нижнего, с букв от Т до Я. Восемь разделительных указателей, за каждым – папки с бумагами.

Процесс чтения оказался не просто утомительным, а прямо-таки смертельно нудным. Бо́льшая часть переписки Алистера Макдауэлла была посвящена приобретениям, предполагаемым приобретениям, рыночным стратегиям, бюджетам, доле прибыли и путям ее увеличения. Остальное составляли черновики ироничных выступлений в клубах, торговых палатах и совещаниях, и писем политикам, также ироничных, и директорам нескольких частных школ (судя по всему, потомство Макдауэлла оказалось вовсе не кристально чистым). Плюс записки от председателя, посвященные прошлым и текущим переговорам, с подчеркнутыми главными моментами. У Скофилда остекленел взор, мозг онемел от унылого однообразия документов. Так продолжалось до тех пор, пока под буквой У он неожиданно не наткнулся на папку, озаглавленную «УРАВНЕНИЯ НАД ФАКТОРГРУППАМИ».

Что это значит? Что такое «уравнения над факторгруппами»? В папке лежали пять скоросшивателей, которые были заполнены страницами, исписанными значками и формулами, но Брэндон понятия не имел, что они могут означать. Однако в нем пробудилась отточенная за долгие годы интуиция. Эти формулы имеют какое-то значение, и Алистер Макдауэлл не хотел никого в них посвящать. В противном случае формулы сопровождались бы заголовками, пометками, пояснениями – хотя бы и самыми минимальными, – раскрывавшими их суть. Однако не было ничего, даже намеков.

Скофилд знал, что «уравнения» – это математический термин; «фактор» и «группа» тоже имеют какое-то отношение к математике, но что такое «факторгруппы»? Он огляделся вокруг в надежде найти толковый словарь. В конце концов он его, естественно, нашел, на нижней полке одного из книжных шкафов. Усевшись со словарем за письменный стол, Скофилд взглянул на окна, проверяя, что они плотно зашторены, после чего зажег настольную лампу. Раскрыв словарь, он полистал страницы и наконец нашел:

ФАКТОР – (матем.) то же самое, что и сомножитель – один из нескольких множителей, входящих в произведение.

И сразу же за этим:

ФАКТОРГРУППА – (матем.) группа, элементами которой являются некоторые совокупности элементов другой группы.

Беовульф Агата почувствовал, что наткнулся на золотую жилу. Он переснял все исписанные от руки страницы из всех пяти скоросшивателей, постепенно начиная разбираться в смутных очертаниях этого туманного материала, который, возможно, мог вывести на группы и подгруппы Матарезе.

Просмотрев все остальные документы в секретере, Скофилд не обнаружил больше ничего заслуживающего внимания, но в нескольких папках он наткнулся на бумаги, позабавившие его. Так, управляющий Макдауэлл вел ежемесячный учет расходов своей супруги на наряды и домашнее хозяйство, сопровождая записи раздраженными пометками о непозволительной расточительности, при этом против строчки спиртных напитков везде стояли три гневных восклицательных знака. Эти записи никак не соответствовали образу добропорядочного семейства, изображенного на фотографиях в серебряных рамках. На самом деле в доме Макдауэллов бушевала буря.

Задвинув верхний ящик секретера, Брэндон вернулся в комнатку с компьютером. Включив свет, он изучил совершенно незнакомое оборудование. Здесь он был бессилен. Достав сотовый телефон, Скофилд позвонил в Соколиное Гнездо в горах Грейт-Смоки.

– Ты опоздал со своим звонком больше чем на час! – ответила встревоженная Антония. – Где ты пропадал, старый дурень?

– Я там, где ни одному из этих дилетантов искать меня и в голову не придет.

– Возвращайся быстрее…

– Я еще не закончил, – прервал жену Скофилд. – Тут есть еще компьютер и встроенный сейф…

– А я говорю, заканчивай! – воскликнула Тони. – Случилось нечто важное.

– И что же?

– Несколько часов назад звонил Фрэнк Шилдс. Он в растерянности, не знает, что делать.

– Это совсем не похоже на старину Косоглазого. Он всегда знает, что делать.

– Но только не сейчас. Ему нужен твой совет.

– Будь я проклят, меня наконец перевели из начальной школы! Итак, что там стряслось?

– С Шилдсом связалась военно-морская разведка. Если сообщение верно, сыну Лесли удалось бежать и сейчас он находится на борту корабля на американской базе в Бахрейне.

– Помилуй бог, это же просто замечательно! Молодец мальчишка!

– Вот именно, Брэй, он еще мальчишка, ребенок. Шилдс опасается, что это может быть ловушка.

– Во имя всего святого, почему?

– Потому что, по словам военно-морского офицера, который сейчас с мальчиком, тот отказывается разговаривать с кем бы то ни было, кроме своей матери. Ни с правительственными чиновниками, ни с представителями разведки и Белого дома, ни даже с самим президентом. Только со своей матерью, чтобы он мог быть уверен, что это действительно она.

– Проклятие! – выругался Скофилд, и, забывшись, в отчаянии ударил кулаком по тому, что было под рукой. В данном случае это оказалась клавиатура компьютера. В то же самое мгновение все здание наполнилось раздирающим слух звоном сигнализации. Казалось, с этим драгоценным, прямо-таки священным компьютером, скрытым от людских глаз, случилась истерика. Брэндон заорал в сотовый телефон: – Я сматываюсь отсюда! Передай Косоглазому, я перезвоню ему из телефона-автомата, это безопаснее, чем с сотового. По крайней мере, его аппарат будет защищен шифратором. Пожелай мне удачи, старушка!

Выскочив из кабинета, Скофилд закрыл за собой дверь и бросился по коридору налево к выходу на лестничную клетку. Распахнув массивную подпружиненную дверь, он быстро нагнулся, подбирая маленький кусок резины, и захлопнул ее за собой. Вдруг из коридора донеслись голоса охранников. Судя по всему, они о чем-то горячо спорили, и Брэндон быстро понял, в чем дело. Ни у кого не было ключа от кабинета управляющего. Вероятно, все остальные двери можно было отпереть, но только не эту, как и, по всей видимости, дверь в кабинет Карастоса, главного бухгалтера, сообщающийся с кабинетом его шефа. «Проклятие!» – мысленно выругался Брэндон. У него не было времени, чтобы изучить этот кабинет, а также встроенный сейф, скрытый за книжным шкафом. Но сейчас уже не было смысла горевать по поводу упущенных возможностей. Надо как можно быстрее выбраться отсюда и связаться с Шилдсом. Мальчишка Монтроз! Господи!

Тут послышались распоряжения, которые выкрикивал человек, обладающий властью или взявший ее на себя:

– Проверить все лестницы! Я звоню Большому Маку и прошу сукиного сына назвать кодовую комбинацию, чтобы мы смогли получить этот долбанный ключ! А что, если там пожар? Неужели этот козел предпочтет сжечь свое логово, лишь бы не пускать нас внутрь?

– Да что тут говорить, надо вышибить эту гребаную дверь!

– Ну да, как же, она усилена стальными листами. К тому же ублюдок вычтет ее стоимость из нашего жалования!

Похоже, буря бушевала не только дома у Макдауэлла, но и в его владениях. Все лестницы. В этой части Т-образного здания их еще две. Сколько всего здесь охранников и какая из трех лестниц будет проверена первой? Господи, возможно, все сразу! Брэндон ринулся вниз по бетонным ступеням так быстро, как только мог, вихрем кружась на площадках, вцепившись в перила. Задыхаясь, мокрый от пота, с ноющими от изнеможения мышцами ног, он добрался до первого этажа, через который проник в здание. Скофилд остановился, судорожно пытаясь отдышаться, и как мог разгладил свой комбинезон армейского образца.

Шаги! На лестнице, выше несколькими этажами, вероятно, четырьмя или пятью, и быстро спускающиеся. Выбора не было; оставалось просто выйти на улицу, хотя вокруг здания, несомненно, уже бегают охранники. Времени размышлять нет!

И действительно, охранники уже были внизу, по крайней мере, один. Увидев спустившегося по лестнице Скофилда, грузный мужчина средних лет в темно-синем мундире бросился к нему.

– Эй, ты! – закричал он, неловко выхватывая из кобуры пистолет.

– Не эй, я, приятель! – проревел Беовульф Агата, и отголоски его голоса громовыми раскатами отразились от стен. – А эй, ты!.. Я полковник Национальной гвардии Чосер, бригада безопасности специальных сил, а эта компания занимается секретными разработками по заказу правительства. Мы подключены к вашей системе сигнализации.

– Вы… что вы сказали? – спросил сбитый с толку охранник.

– Ты меня слышал, приятель. Мы подключены к вашей сигнализации, потому что АК работает над совершенно секретным химическим оружием.

– Но ведь сигнализация сработала меньше пяти минут назад…

– Наши машины круглосуточно патрулируют территорию вокруг здания. Мы всегда находимся рядом.

– О, господи…

– Мои люди оцепили весь комплекс. А теперь поторопись! Проверьте северо-восточную лестницу; эта чиста. А я иду к своим ребятам. – Распахнув дверь запасного выхода, Скофилд на мгновение задержался на пороге. – Передай всем своим, чтобы на улицу никто носа не высовывал! Мои люди могут открыть огонь.

– О, господи!..

Брэндон мчался прочь от Уичито по проселочным дорогам до тех пор, пока не выехал на шоссе номер 96, длинную пустынную полосу бетона, уходящую в темноту. Вскоре ему посчастливилось найти телефон-автомат, тускло освещенный плексигласовый колпак, расписанный непристойными надписями. Вставив монету, он набрал номер коммутатора. Оператор возился так долго, что Скофилду показалось, что за это время он успел бы сам слетать в Вашингтон, но наконец его переключили на защищенный домашний номер Фрэнка Шилдса.

– Брэндон, где ты находишься?

– Там, где не растет пшеница и не пасутся бизоны, Косоглазый. Здесь сейчас четыре с чем-то утра, и вокруг я вижу лишь бескрайние равнины Канзаса.

– Отлично, я включаю шифратор, и теперь нас вряд ли смогут прослушать.

– Я бы сказал, вообще не смогут.

– И все же, не называй никаких имен. Предоставь все мне.

– Понял.

– Во-первых, ты что-нибудь раздобыл?

– О чем это ты?

– Антония сказала, что ты отправился на «охоту», а у меня не было времени уточнить подробности, лживый ты ублюдок!

– Отвечая на ваш вопрос, сэр, скажу, что, похоже, что-то я раздобыл. Ну а теперь что насчет нашей пропавшей вещицы?

– Это какое-то сумасшествие, Брэй. Мальчишка с военным моряком, летчиком, который служит на нашей базе в Бахрейне.

– И, как мне объяснила Тони, он не хочет говорить ни с кем, кроме нашей дамочки из армии. Так в чем же проблема?

– Если я их сведу, возможно, тем самым я подпишу обоим смертный приговор. В наши дни Бахрейн – один из мировых центров новых технологий. Тамошние спецы способны вытащить из радиоэфира даже то, чего там нет. Я не могу рисковать, открывая местонахождение матери и сына.

– Косоглазый, ничего не предпринимай до моего возвращения. У меня есть парочка мыслей. Пришли за мной военный самолет.

– Куда, во имя всего святого?

– А я откуда знаю, черт побери? Сейчас я на шоссе милях в десяти от Уичито.

– Возвращайся в аэропорт Уичито и звони мне. Я скажу, с кем связаться.

Джулиан Гуидероне, сын Пастушонка, сидел за столиком кафе на римской виа Венето, наслаждаясь утренним кофе с молоком, когда у него в кармане зазвонил сотовый телефон. Достав аппарат, он нажал кнопку.

– Да.

– Уичито скомпрометирован, – доложил знакомый голос из Амстердама. – В какой степени, пока что неизвестно.

– В живых кто-нибудь остался?

– Двое наших. Их не было на месте.

– Макдауэлл и Карастос?

– Они оба находились дома. Они оставались в стороне.

– Да, вот именно. Убейте обоих и очистите их рабочие кабинеты.

Глава 19

Авианосец ВМФ Соединенных Штатов «Тикондерога» нес внутри себя самый настоящий город, обладающий эквивалентом всевозможных магазинов, аптек, ресторанов (кубриков и кают-компаний), спортивных залов, кабинетов и жилых помещений – одноместных, двухместных и многоместных, подобных комнатам в общежитии. А коридоров, проходов и крутых поворотов здесь было столько, сколько не найдешь и в кинофантастической версии сан-францискского чайнатауна. Чем ниже, тем меньше людей встречалось в унылых стальных коридорах, которые, в отличие от верхних палуб, наоборот, изобиловали люками, трюмами и узкими проходами. Как раз в этот момент под низкими сводами бежали два человека, оба подозрительного вида. Одним из них был высокорослый чернокожий офицер, которому постоянно приходилось пригибаться, чтобы не задеть головой протянутые под потолком трубы; другим был белый парень, подросток спортивного вида с руками, перевязанными свежими бинтами.

– Поторопись! – воскликнул старший лейтенант Лютер Консидайн. Его летняя форма была измята и нуждалась в чистке.

– Куда мы бежим? – задыхаясь, спросил Джеми Монтроз.

– Туда, где, надеюсь, тебя не найдет вахтенный офицер со своими ищейками!

Они очутились перед массивной стальной дверью с предостерегающей надписью «Посторонним вход воспрещен». Достав ключ, Консидайн отпер замок и толкнул дверь. Они вошли в маленькую каюту с белыми стенами, длинным столом с пластиковой крышкой, вдоль которого были расставлены крутящиеся кресла, обтянутые коричневой тканью, и большим экраном справа и диапроектором напротив.

– Что это такое? – спросил Монтроз младший.

– Это комната, где происходит предполетный инструктаж летчиков перед секретными заданиями.

– Лейтенант, а откуда у вас ключ?

– Начальник безопасности был моим командиром эскадрильи до тех пор, пока большие шишки не решили, что он слишком умен или слишком слеп для того, чтобы летать. Мы с ним по-прежнему живем в одной каюте, и он полагает, что у меня здесь свидание с черным ангелом милосердия.

– С его стороны это было очень любезно.

– Ну да, а то как же. В свое время я на Родосе вытащил его из казино, где он проигрался в пух и прах. Усаживайся, расслабься. Сейчас я щелкну тумблером, и над дверью зажжется красная надпись «НЕ ВХОДИТЬ».

– Не знаю, сэр, как вас благодарить.

– И не надо меня благодарить, Джеми. Лучше расскажи мне еще раз, что с тобой произошло, но только помни, что если ты навешал мне лапшу на уши, меня разжалуют в простые матросы и отправят драить шваброй палубу.

– Все, о чем я вам рассказал, истинная правда…

– Я тебе верю! – прервал его Лютер Консидайн, сверкнув черными глазами. – Я тебе верю, потому что это полный бред, который невозможно придумать, потому что ты молод и ты сын летчика-истребителя, которого мы считали лучшим в своем деле, так зачем же тебе лгать? Но капитан с четырьмя галунами, который командует этим плавучим мегаполисом, считает, что ты сбежал из моей каюты, потому что наш офицер-разведчик приказал тебе поговорить с Вашингтоном, и я не могу тебя разыскать.

– Нечего даже думать о том, чтобы говорить с кем бы то ни было, кроме мамы! – решительно произнес Монтроз-младший. – Вы опасаетесь, как бы я не навешал вам лапшу на уши. Да мне самому ее навалили целую тонну!

– Ну хорошо, хорошо. Давай начнем с самого начала. Что именно сказали тебе в международном аэропорту имени Кеннеди те двое, которые выдавали себя за шпионов?

– Почти ничего… По сути дела, только то, что моей матери поручили заниматься одной тайной операцией, и на случай возможной утечки меня хотят «вытащить из петли».

– А что насчет их документов?.. Впрочем, они у них могли быть фальшивые. Одним словом, ты поверил тому, что тебе сказали, так?

– Ну, понимаете, они показались мне довольно милыми людьми. Я хочу сказать, они искренне сожалели о случившемся, обо всем позаботились и даже провели меня на самолет без суеты с билетами и паспортом.

– Ты не задавал никаких вопросов?

– Я задал целую кучу вопросов, но эти люди знали немногим больше моего.

– А что они все-таки сказали? – спросил Консидайн, вглядываясь в лицо подростка.

– Ну, они сказали, что самолет летит в Париж, о чем я, разумеется, и сам догадался, прочтя указатели, но они сказали, что оттуда я полечу дальше, только они сами не знали, куда. Просто сказали, что в аэропорту «Орли» меня встретят другие двое, которые мной займутся.

– Больше эти люди ничего не говорили о твоей матери и операции?

– Они ничего не знали. По-моему, в этом они были искренни. Тогда я спросил, можно ли мне сделать пару телефонных звонков, и они разрешили. Я позвонил домой, и мне никто не ответил, даже автоответчик. Тогда я позвонил близкому другу мамы, тоже офицеру, который работал вместе с ней; мне ответила телефонистка, сказавшая, что этот номер отключен, а новый не значится. Вот когда я поверил, что маму действительно привлекли к участию в секретной операции. Но все это я вам уже говорил, господин лейтенант.

– Не все, о телефонных звонках ты в первый раз не упомянул. В любом случае, я хочу слушать твой рассказ снова и снова. Быть может, мне удастся увидеть что-нибудь такое, что я пока что не замечаю.

– Да замечать тут и нечего, господин лейтенант.

– Бросай «господины» и «лейтенанты», Джеми. Мое имя Лютер. И не исключено, что при следующей встрече я буду просто рядовым матросом. Из чернокожих лейтенантов – и драить палубу… Колин Пауэлл, министр обороны, надерет мне задницу, и хотя на рост и силу я не жалуюсь, тут он со мной справится.

– Не думаю, что расовые проблемы зайдут так далеко… Лютер.

– О, я просто обожаю вас, белых либералов. Ну почему ты не обратился со своими жалобами к какому-нибудь милому белому офицеру? У меня в эскадрилье есть один хрен, который любит, чтобы все вокруг было начищено до блеска. Он даже коку может устроить разнос, если у того на фартуке будет капелька жира.

– Тогда он вряд ли согласился бы мне помочь.

– Тут ты, пожалуй, прав. Ладно, расскажи мне про эти звонки. Особенно про тот, где номер оказался отключен.

– Я звонил полковнику Эверетту Брэкету. Он учился вместе с мамой в академии Вест-Пойнт, они с женой дружили семьями с мамой и папой. Полковник Брэкет часто приглашал с собой маму на задания.

– Что это были за задания?

– Полковник Брэкет – большой человек в военной разведке. Мама обучалась электронике, она прекрасно разбирается в компьютерах. Речь идет о подразделении Джи-2. Дядя Эверетт нередко прибегал к помощи мамы.

– Но почему он выбрал именно ее для секретной операции, сопряженной с опасностью?

– Понятия не имею. После гибели папы дядя Эверетт стал мне вроде приемного отца, и я никак не могу взять в толк, почему он привлек маму к операции, связанной с риском. Уму непостижимо!

– А теперь, Джеми, слушай меня очень внимательно и старайся хорошенько все вспомнить. Когда именно ты получил известие из Вашингтона – через директора школы – о том, что тебе нужно срочно ехать в Нью-Йорк в аэропорт имени Кеннеди?

– Это было в пятницу. Число я точно назвать не могу, но это было как раз перед выходными.

– Хорошо. А теперь постарайся вспомнить, когда ты перед той пятницей в последний раз разговаривал со своей матерью?

– За несколько дней до этого, дня за три-четыре. Это был самый обычный разговор, мама просто хотела узнать, как у меня дела в школе и все такое.

– И больше ты после этого с ней не разговаривал?

– Нет, на то не было причин.

– В таком случае можно предположить, что в течение этих трех или четырех дней твоя мать не пыталась с тобой связаться, так?

– Я знаю это наверняка.

– Откуда?

– В Париже в аэропорту я сказал тем двоим, которые меня встретили, что мне нужно позвонить одному родственнику, живущему здесь, об этом меня попросила мама. Моя просьба застала их врасплох, но, как мне показалось, они решили не поднимать лишний шум и разрешили мне позвонить, правда, пока я разговаривал, они чуть ли не дышали мне в затылок.

– Ну и?

– У меня была международная телефонная карточка, знаете, которую можно использовать в любой стране, а уж то, как позвонить в Штаты и выйти на школу, я знаю наизусть…

– Откуда? – прервал его Консидайн.

– Послушайте, господин лейтенант… Лютер, как-никак я несколько лет кочевал вместе с родителями по армейским гарнизонам, разбросанным по всему свету, вы не забыли? Но все мои друзья оставались в Вирджинии, где наш дом.

– Итак, ты получил доступ к телефону и, смею предположить, позвонил к себе в школу, а не какому-то несуществующему родственнику.

– О, не сомневайтесь, Кевин существует. Это мой троюродный брат. Он гораздо старше меня, учится в аспирантуре в Сорбоннском университете.

– Впечатляющее у вас семейство. Но до школы ты дозвонился.

– Разумеется. На коммутаторе сидела Оливия; она учится в выпускном классе, и у нас с ней… в общем, сами понимаете что.

– Постараюсь запомнить… И?

– Ну, Оливия сразу поняла, что это я, и я спросил, не пыталась ли мама связаться со мной – на коммутаторе ведется регистрация всех звонков. Ливви ответила, что не звонила, тогда я, притворившись, будто разговариваю с кузеном Кевином, сказал еще несколько ничего не значащих фраз и положил трубку. Надо не забыть обязательно извиниться за это перед Ливви.

– Это правильно, – согласился Консидайн, растирая лоб. – Вот еще один звонок, о котором ты мне ничего не сказал.

– Наверное, я просто забыл. Но я рассказал вам все о большой вилле за мостом, об охранниках, о том, как я не мог ни с кем связаться и как меня держали в комнате с зарешеченными окнами.

– И о том, как тебе удалось бежать, – подтвердил летчик, – что само по себе очень примечательно. Ты крепкий парень; на твои руки смотреть страшно, а ты не сдался, пошел до конца.

– Не знаю, насколько я крепкий; просто я понимал, что мне необходимо выбраться оттуда. То, что твердил мой охранник Ахмет, казалось мне заезженной пластинкой; и звучало это так же убедительно. За столько дней никто не смог придумать, как устроить нам с мамой телефонный разговор! Это же бред какой-то!

– И, несомненно, все было рассчитано с точностью до часа, если не до минуты, – задумчиво промолвил Лютер Консидайн, порывисто поднимаясь с места.

– О чем это вы?

– Если ты говоришь правду, а я склонен верить, что это так, плохим ребятам нужно было вывезти тебя из страны до того, как твоя мать приступила к операции; и эта операция – вероятно, единственное, о чем похитители тебе не солгали.

– Я ничего не понимаю, Лютер, – недоуменно нахмурился Джеми.

– Это единственное разумное объяснение, – сказал летчик, сверяясь с часами. – То, чем занимается твоя мать, каким-то образом беспокоит слизняков, похитивших тебя, причем очень серьезно.

– Повторите?

– Похищение – это очень тяжкое преступление, ну а уж похищение сына военного, работающего в органах государственной безопасности, вообще чревато самыми тяжкими последствиями. Эти мерзавцы вытащили тебя из одной петли, чтобы тотчас же накинуть тебе на шею другую – свою собственную.

– Но зачем?

– Для того чтобы зацепить мамашу Монтроз на крючок. – Консидайн подошел к двери. – Я вернусь через несколько часов. А ты тем временем отдохни, поспи, если сможешь. Красную надпись я оставлю, так что тебя никто не потревожит.

– А вы куда?

– Ты чертовски подробно описал то место, где тебя держали, а я уже вдоволь побродил по территории всего Бахрейна. У меня есть кое-какие мысли насчет того, где может быть эта вилла; здесь не слишком много районов, где строят подобные здания. Я захвачу с собой «Поляроид» и десяток кассет с моментальными фотографиями. Быть может, нам повезет.

Джулиан Гуидероне в одиночестве отдыхал на борту личного реактивного лайнера «Лир-26», направляющегося в Бахрейн, во многих смыслах столицу его финансовой империи. Ему всегда нравилась эта страна, ее размеренная жизнь, предоставляемые удобства. Манаму едва ли можно было назвать такой же соблазнительной, как Париж, или такой же культурной, как Лондон, однако, если бы понадобилось найти на земле то место, к которому бы лучше всего подходил термин «laissez-faire»[46], то это оказался бы Бахрейн. Кредо государства заключалось в невмешательстве в чужие дела, и это распространялось не только на сферу экономики и финансов, но и на душу каждого отдельно взятого человека, причем, разумеется, последнее было тем более верно, если этот человек был богат.

Здесь у Джулиана были друзья, которых, правда, нельзя было назвать близкими – близких друзей у него вообще не было, они были бы обузой, – и он размышлял о том, что неплохо бы устроить несколько званых вечеров, пригласив на них кое-кого из королевской семьи, но в основном банкиров и нефтяных баронов, истинных хозяев страны.

Его вернул к действительности писк пейджера. Достав из кармана маленький прибор, Гуидероне встревожился, увидев, что сообщение исходит из зоны с кодом 31, то есть из Нидерландов. Сам номер ничего не значил, ибо он был подставным. Только один человек мог вызвать его из Амстердама. Ян ван дер Меер Матарейзен. Сын Пастушонка протянул руку к телефону, спрятанному в консоли стола.

– Боюсь, сэр, у меня для вас катастрофические известия.

– Все относительно. То, что сейчас кажется катастрофическим, через минуту может стать благоприятным. В чем дело?

– «Упаковка», которую мы переправили через Париж на Ближний Восток, исчезла.

– Что? – Гуидероне с такой силой подался вперед, что металлическая защелка ремня безопасности больно впилась в живот. – Вы хотите сказать, «упаковка» пропала? – выдавил он, морщась и расстегивая ремень. – Вы искали? Вы хорошо искали?

– На это были задействованы наши лучшие люди. Никаких следов.

– Не прекращайте поиски – ищите везде! – Джулиан Гуидероне судорожно глотнул воздух, силясь взять себя в руки. – А пока, – медленно начал он, собравшись с мыслями, – я нанял яхту, большую яхту, так что вычистите ее, вычистите полностью. Кроме того, отпустите экипаж, весь до последнего человека, и отправьте на нашу базу в Маскат, в Омане. У шейха, который получит эту яхту, есть свои люди.

– Все понял, сэр. Ваше поручение будет выполнено до конца дня.

– Но, заклинаю Христом, не прекращайте поиски «упаковки»! – Швырнув трубку на рычажки, Гуидероне крикнул: – Пилот!

– Да, signore? – послышался голос из пилотской кабины, которая находилась всего в восьми футах.

– Как у нас с топливом?

– Полно. Мы провели в воздухе всего двадцать две минуты, signore.

– Хватит, чтобы долететь до Марселя?

– Без проблем.

– Измените полетный план и поворачивайте в Марсель.

– Будет исполнено, синьор Паравачини.

Паравачини. Фамилия из забытых анналов Матарезе, однако тем немногим, знакомым с ней, она внушала если не ужас, то по меньшей мере серьезную озабоченность. Фирма «Скоцци-Паравачини», образованная в результате брака, объединившего два семейства, со временем была поглощена другими компаниями, но в некоторых уголках света эта фамилия продолжала исправно служить Гуидероне. Легенды умирают медленно, особенно те, что были рождены и вскормлены страхом.

Хотя граф Скоцци стал одним из первых, кого в начале двадцатых годов барон Гийом де Матарезе призвал под свои знамена, с годами он превратился в ширму. Состояние семейства таяло, и был устроен брак дочери Скоцци и сына богатых выскочек Паравачини.

Шли годы, и когда-то неразлучные семейства Скоцци и Паравачини, владевшие расположенными всего в нескольких милях друг от другах поместьями на берегу знаменитого озера Комо, признанной жемчужины Италии, настолько отдалились друг от друга, что перестали общаться. Со временем этот разлад принял жуткие формы. Несколько государственных чиновников, известных своими симпатиями к Скоцци, были зверски убиты, причем все были уверены, что за этими преступлениями стоят Паравачини, хотя никаких доказательств не было. Затем было обнаружено тело наследника семейства Скоцци, выброшенное волнами на берег озера Комо. Предположительно, несчастный утонул. Полиция Белладжио, опасаясь гнева славящихся своей вспыльчивостью Паравачини, оставила без внимания заключение медицинской экспертизы о наличии в области груди напротив сердца крошечной ссадины, которая могла быть нанесена каким-нибудь предметом вроде ледоруба. У властей были все основания расследовать происшествие поверхностно, ибо в семействе Паравачини рождались дети мужского пола, которые, вырастая, становились священниками, могущественными священниками, посланниками Ватикана! В таких обстоятельствах благоразумно лишний раз не высовываться.

Семейство Скоцци через своих поверенных продало все свои активы другому крупному итальянскому консорциуму, «Тремонте», принадлежащему семейству, несказанно богатому, но при этом живущему в соответствии с нормами христианско-иудейских заповедей. Да и как могло бы быть иначе? Ибо Тремонте начали путь к вершинам международного признания союзом блистательной итальянской еврейки и потомка знатного семейства, воспитанного в лоне римско-католической церкви. И синагога, и церковь отнеслись к этому браку хмуро, однако щедрые пожертвования обеим религиям вскоре заставили их поумерить критику.

Однако здесь, на побережье Средиземного моря и в особенности в Италии, сейчас, рассуждал Джулиан Гуидероне, легенда о Паравачини продолжает жить. С Паравачини не шутят, ибо виновного в считаные часы может настигнуть смерть. Вот в чем суть.

А что касается святош Тремонте, смерть адвоката, любителя поло, в Америке, возможно, поубавит их неприязнь к Матарезе. Они понимают, что за этим могут последовать и другие трагедии, – таково пророчество Паравачини. И им следует к нему прислушаться, ибо любая смерть в конечном счете становится делом исключительно личным.

Однако основное беспокойство, граничащее с параноидальной манией, вызывало у Гуидероне появление Беовульфа Агаты. Этот боров! Он снова действует, как и четверть века назад! Это его ум, его искривленный мозг стоит за нынешними поисками. Его необходимо остановить, убить, как это должно было произойти в лагере на берегу Чесапикского залива. Добравшись до Марселя, Джулиан Гуидероне отдаст приказ. Убить Брэндона Алана Скофилда. Любой ценой!

Истребитель ВВС «Ф-16», взлетев с аэродрома в Уичито, направился напрямую на аэродром Чероки в семи милях к северу от Соколиного Гнезда. Там сошедшего на землю Скофилда ждала машина ЦРУ, которая доставила его в бывший элитный поселок как раз тогда, когда над хребтом Грейт-Смоки показался диск солнца. Обнимая Антонию, Брэндон нисколько не удивился, услышав знакомый голос, окликнувший его с кухни.

– Надеюсь, тебе удалось немного вздремнуть в полете, – сказал Фрэнк Шилдс. – Видит бог, я был лишен такой возможности! Проклятый летчик, как нарочно, всю дорогу от базы «Эндрюс» сюда направлял нашу винтовую колымагу в зоны турбулентности. – В дверях кухни появился главный аналитик ЦРУ с чашкой кофе в руке. – Полагаю, это тебе не помешает, – добавил он.

– Я сама им займусь, Фрэнк, – вмешалась Тони. – А ты лучше всыпь ему хорошенько, он это заслужил. – Она прошла мимо Шилдса на кухню. – Я сварю ему яйца. На него страшно смотреть, а я полная идиотка.

– Знаешь, тебе действительно следовало бы всыпать по первое число, – заметил аналитик ЦРУ, проходя в комнату и разглядывая пропитанный по́том камуфляж Скофилда. – Высказать тебе все, что я о тебе думаю? Какого черта ты так оделся? Ты что, собираешься сниматься в массовке в новой серии «Рэмбо»?

– Мой наряд выполнил свою задачу. Если бы на мне был костюм, я бы сейчас торчал в канзасской тюрьме.

– Верю тебе на слово, можешь не распространяться. Полагаю, те десять тысяч, что я тебе выделил, уже изрядно похудели?

– Я только начал тратить остаток. Когда ты увидишь, с чем я вернулся домой к Матушке Гусыне, мой приятель из «Штази» потребует свои законные сто тысяч.

– Все подлежит осмыслению, Брэндон, в том числе и развединформация.

– Такой мудреный язык…

– Так или иначе, вернемся к первоочередным задачам, – совершенно серьезным тоном прервал его Шилдс. – Что насчет мальчишки Монтроза? Я высказал свои соображения, и ты ответил, что у тебя есть кое-какие мысли. Какие же?

– Очень простые, – ответил Скофилд. – Ты сказал, мальчишка находится вместе с морским офицером, с летчиком, так?

– Да. Сын нашей Лесли буквально выхватил его из толпы в Манаме. Это пилот истребителя, базирующегося на авианосце «Тикондерога», командир эскадрильи по имени Лютер Консидайн, репутация выше всяких похвал. Начальство считает его восходящей звездой, кандидатом в Военную академию и все такое.

– Мальчишка не ошибся с выбором.

– Несомненно.

– Что ж, общайся с ним через этого Консидайна, – сказал Скофилд.

– То есть?

– Мальчишка, судя по всему, ему верит, вот и поговори с ним. Будь откровенен – это все, что тебе остается. Ты должен будешь сообщить Лесли о том, что ее ребенок в безопасности, в надежных руках. Не может быть и речи о том, чтобы это скрыть.

– Согласен, но тут есть одна проблема. Джеймса-младшего не могут нигде найти. Он исчез…

– Что?

– Таковы самые последние сведения. Точно никто ничего сказать не может; ему вряд ли удалось покинуть авианосец, но его не могут найти.

– Косоглазый, тебе когда-нибудь приходилось бывать на авианосце?

– Господи, как же ты меня достал! Если честно, нет, не приходилось.

– Представь себе Джорджтаунский университет плавающим по воде, это позволит тебе получить общее впечатление. Младший может скрываться где угодно, и если он мальчик шустрый – а это, судя по всему, так, на то, чтобы его разыскать, могут уйти дни, а то и недели.

– Это же какая-то нелепость! Должен же он есть, спать, ходить в туалет – рано или поздно его обязательно заметят.

– Не заметят, если у него будет помощник – скажем, тот офицер-моряк, с которым он подружился.

– Ты хочешь сказать…

– Попробовать сто́ит, Фрэнк. Много лет назад я усвоил, что военные летчики – это особая порода. Вероятно, это как-то связано с тем, что им приходится в полном одиночестве торчать в летающей боеголовке на высоте нескольких миль над землей. А отец Младшего тоже был летчиком-истребителем, увешанным многочисленными наградами… посмертно. Косоглазый, ты ничего не теряешь. Свяжись с этим Консидайном. Это твой единственный шанс.

Нет ничего совершенного в мире высоких технологий – если какая-нибудь технология оказывается отточена до совершенства, сразу же появляется ответ на нее, такой же совершенный. Однако ВШСС – военный шифратор спутниковой связи – максимально близок к желаемому совершенству. По крайней мере, так обстоит дело на настоящий момент. Ключом являются передающее и приемное устройства: они используют постоянно изменяющиеся настройки, которые то разделяют, то объединяют речевой сигнал во время его мгновенного переноса радиоволнами через космос. Конечно, некоторый риск все же оставался, но на другой чаше весов лежало душевное состояние матери и дополнительные меры безопасности.

Старшему лейтенанту Консидайну было приказано подняться в радиоцентр авианосца, откуда была налажена прямая связь с Соколиным Гнездом, где предварительно было установлено необходимое оборудование, срочно переброшенное самолетом из Пентагона. Передающая антенна была размещена на пике Клингмас, высочайшей вершине Грейт-Смоки. Вскоре после того как работы были завершены, Лютер Консидайн, перед микрофоном и с наушниками на голове, сидел в радиорубке авианосца «Тикондерога», стоящего на рейде Бахрейна.

– Лейтенант Консидайн, – произнес безликий голос за восемь тысяч миль от Персидского залива, – меня зовут Фрэнк Шилдс, я являюсь заместителем директора Центрального разведывательного управления. Вы меня слышите?

– Прекрасно слышу, господин заместитель директора.

– Постараюсь быть по возможности краток… Ваш юный друг отказывается разговаривать с правительственными чиновниками любого уровня, и я не могу его в этом винить. Ему слишком много лгали от лица правительства.

– Значит, он говорил мне правду! – прервал его летчик, не скрывая свое облегчение. – Я знал это!

– Он говорил вам правду, – согласился Шилдс, – однако исходя из соображений его личной безопасности мы пока что не можем связать его с тем человеком, на разговоре с которым он настаивает. Быть может, это произойдет через несколько дней, когда мы позаботимся о дополнительных мерах безопасности, но не раньше.

– Не думаю, что он с этим согласится. Наверное, и я бы на его месте с этим не согласился.

– Вы знаете, где он находится?

– Нет, не знаю. Следующий вопрос, пожалуйста.

– Это не вопрос, лейтенант, это просьба. Пусть он скажет что-нибудь, все равно что, что известно только тому человеку, с которым он хочет поговорить. Выполните?

– Когда я его найду, господин заместитель директора, если это вообще произойдет, я передам ему вашу просьбу.

– Мы будем ждать, лейтенант. Ваш старший связист имеет коды, с помощью которых можно на меня выйти. Это лишь цифры; наш разговор никому неизвестен.

– До свидания, сэр. Надеюсь, я смогу вам помочь. – Консидайн снял наушники, и дежурный связист выключил рацию.

– Слушай меня внимательно, Джеми, – сказал летчик, усаживаясь напротив встревоженного подростка. Они разместились на ящиках в грузовом трюме на нижней палубе. – Мне показалось, этот человек говорил искренне. Правда, голос его звучал так, словно он забальзамирован, но, по крайней мере, он предложил дело. Он сказал, что он большой гуру из разведки, и ему необходимо учитывать все составляющие сложной диаграммы.

– Лютер, я вас не совсем понимаю.

– Он боится ловушки. Он сказал, что понимает твое требование говорить только со своей матерью, потому что тебе уже лгали от имени правительства. Он упомянул заботу о «личной безопасности» и пообещал принять «дополнительные меры», прежде чем свести вас с матерью вместе. Он беспокоится о вас обоих.

– Другими словами, не исключено, что я – вовсе не я, а подсадная утка, наживка.

– Очень хорошо… Где ты этому научился?

– Я слышал, как дядя Эверетт беседует с мамой. Хотя оба они были из Джи-2, их направляли обеспечивать контрразведывательные меры в других подразделениях.

– Боже милосердный, – с чувством пробормотал Консидайн. – Я уже говорил, что твоя мать, наверное, замешана в чем-то серьезном, но это оказывается гораздо серьезнее, чем я мог предположить. Она противостоит специалистам мирового класса. Господи, Джеми, ты отдаешь себе отчет в том, что наш главный разведчик связался по защищенной линии с Пентагоном, оттуда его перенаправили в ЦРУ, затем в Государственный департамент, и, наконец, он вышел на Томаса Кранстона из Белого дома, который является тенью президента во всем, что касается национальной безопасности. Если помнишь, именно он пообещал тебе устроить разговор со своим Большим боссом!

– Я не знаю президента, я знаю свою мать. Никто не сможет изобразить ее голос, никто не знает того, что знает она.

– Только это и хотел от тебя этот Шилдс – то, что знает твоя мать, и больше никто. Теперь понимаешь? Как только твоя мать подтвердит, что ты – это ты, Шилдс начнет действовать. По-моему, его желание разумно, поскольку, похоже, происходящее затрагивает высшие эшелоны власти. Итак, Джеми, скажи мне что-нибудь.

– Ну хорошо, дайте подумать. – Соскочив с ящика, Монтроз-младший принялся расхаживать по стальной палубе трюма. – Ладно, – наконец сказал он. – В детстве, когда я был еще совсем маленький, мама и папа подарили мне плюшевую игрушку, ягненка, такого, о которого невозможно пораниться. Никаких острых углов, все пришито очень прочно. Много лет спустя, через несколько месяцев после гибели отца, мать продала дом и мы переехали на другое место – там было слишком много воспоминаний. Когда я помогал ей разбираться на чердаке, она нашла маленького ягненка и сказала: «Смотри, это же Малькомб». Я не помнил ни ягненка, ни тем более его имени. Мама объяснила, что папа смеялся, когда я называл ягненка Малькомбом, потому что я с трудом выговаривал это имя. По ее словам, так звали героя какого-то мультфильма. Конечно, ничего этого я не помню, но я полагаюсь на слово мамы.

– Значит, это и есть то, что нам нужно? – спросил Консидайн. – Имя плюшевого ягненка?

– Это все, что приходит мне в голову. И я не могу представить, что это имя известно еще кому бы то ни было.

– Будем надеяться, этого окажется достаточно. Кстати, ты изучил снимки вилл?

– Я отметил две похожие. Полной определенности нет, но, по-моему, меня держали в одной из них. – Неуклюже сунув перебинтованную руку в карман, подросток достал десяток моментальных фотографий.

– Я взгляну на них после того, как доложу начальству. И еще, когда я вернусь, тебя будет ждать переселение.

– Куда?

– Мой командир звена получил трехдневный отпуск. Он летит в Париж, куда на неделю прибудет его жена, она у него редактор какого-то модного журнала. А его сосед по каюте лежит в лазарете с корью – ты можешь поверить, с корью? Не успеешь оглянуться, и за штурвал истребителей начнут сажать двенадцатилетних мальчишек!

– Мне уже пятнадцать, и я прошел одиннадцать часов летной подготовки. Я уже готов к самостоятельному полету, Лютер.

– Это меня утешает. Ладно, до встречи.

Лесли Монтроз находилась в стеклянной кабинке, которая была установлена посреди большого белого помещения, заставленного всевозможным электронным оборудованием. Повсюду мерцали зеленоватые экраны, дополненные циферблатами и шкалами приборов. Центр обслуживали десять мужчин и женщин, специалистов в области защищенной связи. Это был центр международной связи МИ-6, куда стекались сообщения со всего света. Лесли сидела перед компьютеризированным коммутатором, к которому были подключены три телефона, все разных цветов: зеленый, красный и желтый. Из невидимого громкоговорителя донесся женский голос:

– Мадам, будьте добры, снимите трубку зеленого телефона. Связь установлена.

– Благодарю вас. – Монтроз потянулась к телефону, чувствуя волну захлестнувшего ее беспокойства. Опасаясь худшего, она дрожащей рукой взяла трубку. – Офицер, откомандированный в Лондон, слушает…

– Все в порядке, Лесли, – остановил ее Фрэнк Шилдс, – туманных литургий не требуется.

– Фрэнк?

– Утверждается, что это оборудование позволяет добиться такой конфиденциальности, как будто мы с вами сидим вдвоем в деревянном туалете на краю Аляски.

– Тут я ничего не могу сказать, но с тех пор как Джеффри Уэйтерс попросил меня прийти сюда для важного разговора, мое сердце мчится по «американским горкам». Он даже не сказал, что это будете вы.

– Он сам ничего не знает, и если он по-прежнему честен, как и подобает выпускнику Итона, то ничего и не узнает, если только вы сами ему не расскажете.

– Ради бога, Фрэнк, что случилось? – Монтроз внезапно понизила свой голос до монотонного шепота. – С моим сыном что-то стряслось?

– Возможно, у меня будут для вас новости, Лесли, но сначала я должен задать вам один вопрос.

– Вопрос? Мне не нужны никакие вопросы, я хочу услышать известия о своем ребенке!

– Вам говорит что-нибудь имя Малькомб?

– Малькомб – Малькомб? Не знаю я никаких Малькомбов! Что это еще за глупости?

– Успокойтесь, подполковник. Подумайте хорошенько…

– Тут и думать нечего, черт побери! – воскликнула Монтроз, близкая к истерике. – Что за хрен этот Малькомб и какое отношение он может иметь к моему сыну? Я знать не знаю никаких Малькомбов – и никогда не знала… – Внезапно Лесли осеклась. Ахнув, она отстранила от уха трубку зеленого телефона и, широко раскрыв глаза, уставилась невидящим взором сквозь стекло на белую стену. – О, господи! – наконец прошептала она, поднося трубку к уху. – Та маленькая плюшевая овечка, ягненок, игрушка трехлетнего мальчика! Джеми назвал ее в честь героя мультфильма…

– Совершенно верно, Лесли, – подтвердил Фрэнк Шилдс, находящийся в четырех тысячах миль от нее, у подножия хребта Грейт-Смоки. – Плюшевая игрушка вашего сына, о которой давным-давно забыли вы оба, до тех пор, пока…

– Пока мы не нашли ее на чердаке! – воскликнула Монтроз, не дав ему договорить. – Это я ее нашла, но Джеми ничего не помнил, и я ему все рассказала. Это Джеми! Вы разговаривали с моим сыном!

– Не напрямую с ним, но он в безопасности. Ему удалось бежать; для подростка его возраста это выдающийся подвиг.

– О, Джеми – выдающийся малыш! – воскликнула обезумевшая от счастья мать. – Быть может, в биологии и латыни он звезд с неба и не хватал, но зато он занимается борьбой! Я вам не говорила, что он добился потрясающих успехов в вольной борьбе?

– Нам это известно.

– О, господи, я несу всякую чушь, да? – сквозь слезы призналась подполковник Монтроз. – Извините, Фрэнк, я разговариваю с вами и плачу.

– Вы имеете на это полное право, Лесли.

– Где Джеми? Когда я смогу с ним поговорить?

– В настоящий момент он находится на нашей военно-морской базе на Ближнем Востоке…

– На Ближнем Востоке?

– Пока что я не могу рисковать, связывая вас друг с другом. Мы не успеем установить необходимое оборудование, которое обеспечило бы полную защиту связи. Не сомневаюсь, вы понимаете, что те, из чьих рук вырвался ваш Джеми, ищут его повсюду, и они не хуже нас владеют средствами электронного перехвата.

– Я все понимаю, Фрэнк. Я знаю толк в компьютерах.

– Прайс мне об этом говорил.

– Да, кстати, он просто прелесть. Он настоял на том, чтобы приехать сюда вместе со мной, хотя, как мне известно, у них с сэром Джеффри были другие планы. Которые заключались в вечере отдыха в клубе за игрой в покер. Могу добавить, заслуженного отдыха.

– Вы говорили ему о том, кто вы, точнее, что вы сотрудница Джи-2, а не простой подполковник СБР?

– Нет, но, вероятно, Прайс о чем-то догадывается, поскольку он видел, как умело я обращалась с компьютером на Бельграв-сквер. Однако я не думаю, что для него будет какая-то разница.

– Может быть. Прайс не любит, когда о чем-либо умалчивают. По этой части он не уступит самому Беовульфу Агате.

– И все же я не вижу никаких проблем. Вы передадите Джеми, я в курсе, хорошо?

– Разумеется. Дайте мне что-нибудь вроде Малькомба, чтобы он понял, что это от вас.

– Ну хорошо… Скажите Джеми, я получила письмо от его учительницы по биологии. Ему придется засесть за учебники, иначе в университет его не возьмут.

Лесли вышла из центра международной связи МИ-6 в длинный, широкий коридор, пустынный, если не считать две фигуры. Одной был вооруженный дежурный, сидевший за столиком у выхода, другой – Камерон Прайс, стоявший в противоположном конце. Чувствуя, как бешено колотится сердце, Лесли кивнула дежурному и, ускорив шаг, поспешила к Камерону. Ее лицо светилось радостью, на устах застыла лучезарная детская улыбка. Пробежав последние десять шагов, Лесли бросилась в объятия Камерона, прижимая его к себе и шепча на ухо:

– Это Джеми! Ему удалось бежать, он в безопасности!

– Это же здорово, Лесли! – воскликнул было Камерон, но тотчас же понизил голос. – Это жутко здорово, просто жутко здорово! – добавил он, в свою очередь, стискивая ее в объятиях. – С кем ты разговаривала?

– С Фрэнком Шилдсом. Новость пришла некоторое время назад, но он должен был во всем убедиться – и он убедился. Это действительно Джеми!

– Представляю себе, какое это для тебя облегчение…

– Я не могу найти слов! – Внезапно, словно только сейчас сообразив, что они обнимаются, подполковник Монтроз постаралась высвободиться, смущенно пробормотав: – Я… Кам, извини, я веду себя как ребенок…

– Потому что твой ребенок в безопасности, – ответил Прайс, продолжая нежно обнимать Лесли, правой рукой ласково поднимая к себе ее лицо. – Лесли, ты плачешь.

– Но это слезы счастья, мой друг, мой хороший друг.

– Всему виной величайшая радость.

– Да, наверное. Порой она проявляется так же, как и величайшее горе. – Их лица застыли в считаных дюймах друг от друга.

Наконец Камерон отпустил Лесли и отступил назад, продолжая держать ее за плечи.

– Спасибо, друг мой, – повторила она.

– За что? За то, что я здесь? Но я не мог находиться где-то в другом месте.

– И за это тоже, но я имела в виду другое. Какое-то мгновение назад мне хотелось тебя поцеловать, так сильно…

– Сейчас вы во власти сильных чувств, подполковник Монтроз…

– Вот за это я и хотела тебя поблагодарить. За то, что ты все понимаешь.

Улыбнувшись, Прайс освободил ее.

– Ты избавилась от одной опасности, но возникла другая. Мне нельзя доверять. Я не тридцатишестилетний монах.

– И я не тридцатишестилетняя монашка… Хотя, наверное, на протяжении последних нескольких лет действительно вела монашеский образ жизни.

– Давай обдумаем эту головоломку так, как это принято у нас, разведчиков.

– Боюсь, я к этому числу не отношусь…

– Ну же, милая, я знаю все еще со времен Чесапикского лагеря.

– Что все?

– То, что ты из Джи-2, как и Эверетт Брэкет.

– Что?

– Это элитное подразделение, аналог которого в Британии называется Специальным отделом. Вы переезжаете с места на место и выводите на чистую воду разных злодеев – разумеется, для этого у вас имеется соответствующая подготовка.

– Во имя всего святого, как ты это узнал?

– Ты слишком часто выдавала себя. Ты думаешь как профессиональный разведчик, и нередко это проскальзывает в твоей речи. Кроме того, армия не посылает офицера спецназа или СБР в аспирантуру Чикагского университета, чтобы тот научился бегать по полю боя с переносным компьютером в руках.

– Странно, очень странно! – воскликнула Монтроз, и ее еще полные слез глаза заискрились смехом. Она даже не пыталась отрицать очевидное. – Не далее как пять минут назад Фрэнк спрашивал меня, открыла ли я тебе правду, и я ответила, что не открыла, но ты, похоже, что-то подозреваешь, увидев, как я обращаюсь с компьютером в особняке на Бельгравия-сквер. Кстати, Фрэнк отнесся к этому совершенно спокойно. А теперь признайся, окончательную точку поставил компьютер?

– Нет, все оказалось гораздо проще. Понимаю, что и в Пентагоне, и в Лэнгли есть те, кто выступает против этого, но мы, ЦРУ, и вы, Джи-2, очень часто имеем веские основания работать вместе. Короче, я связался с одним своим старым другом из Арлингтона[47] и попросил его поднять данные на тебя и на Брэкета. Поскольку один из нас, кто именно – не помню, в свое время спас другому жизнь на Ленинском проспекте в Москве, выбора у него не было.

Лесли рассмеялась вслух, негромко, но дежурный за столом удивленно посмотрел на нее.

– Агент Прайс, – тихо промолвила она, – или даже специальный агент Прайс, как ты думаешь, сможем ли мы чуть перемотать кассету назад и начать все сначала?

– Полагаю, это замечательная мысль, подполковник Монтроз. Наша кассета снова совершенно чистая, и я предлагаю начать ее заново с торжественного ужина в лучшем ресторане. Поскольку мне разрешено достаточно вольно обращаться с фондом накладных расходов, я приглашаю.

– И мне можно будет полностью довериться тебе?

– Разумеется. Все это будет записано на нашу кассету.

Глава 20

Фрэнк Шилдс предупредил свою неизменную секретаршу, работавшую у него на протяжении вот уже девятнадцати лет, что ему нужно «отлучиться» на пару дней и никто не должен знать, куда именно. В это число входили все и вся из Управления, независимо от занимаемой должности.

– Если случится что-либо из ряда вон выходящее, я воспользуюсь каналом через Денвер, – сказала женщина средних лет, прекрасно знакомая с «исчезновениями» своего шефа. Она добавила, что свяжется с миссис Шилдс и предупредит ее о внезапном отъезде мужа, а затем подготовит приказ специальному самолету ЦРУ доставить заместителя директора в Монреаль. Этот приказ с грифом «совершенно секретно» будет отменен, как только самолет поднимется в воздух, и летчик получит новый приказ возвращаться на авиабазу «Эндрюс».

– Как всегда, Маргарет, ты защитила все ворота, – похвалил секретаршу Фрэнк Шилдс. – Однако, наверное, тебе следует проверить связь с Денвером.

– Уже проверила, сэр. Никаких несанкционированных посягательств не было. Я звоню в Колорадо, ваш пейджер вас предупреждает, и дальше Денвера информация не проходит.

– Пожалуй, мне следует предложить твою кандидатуру в качестве следующего директора Управления.

– На самом деле, мистер Фрэнк, эта должность по праву принадлежит вам.

– Мне она не нужна, и в организационном плане ты подходишь для нее гораздо больше… Да, Мэгги, передай Алисе, что я очень сожалею о своем внезапном отъезде. Сегодня или завтра вечером к нам должны приехать дети со своими малышами; она страшно огорчится.

– Дети приезжают к вам только в конце недели, – поправила секретарша. – К этому времени вы уже должны будете вернуться.

– Откуда ты знаешь?

– Звонила миссис Алиса, просила проверить ваш деловой календарь. Мне бы не хотелось предстать перед ней вруньей, поэтому я очень надеюсь, что вы вернетесь.

– Постараюсь.

– Уж пожалуйста, постарайтесь.

– Насколько я понимаю, это приказ.

Затем Фрэнк Шилдс занялся подготовкой встречи Монтрозов, матери и сына, связавшись по совершенно секретным каналам с Джеффри Уэйтерсом, МИ-5 и МИ-6. Было решено, что самый простой и, возможно, самый очевидный способ транспортировки будет и самым безопасным. «Тикондероге» было поручено патрулировать Персидский залив между Бендер-э-Чараком и Аль-Вакрой. С палубы авианосца постоянно поднимались в воздух самолеты, совершающие разведывательные облеты района действий; одному из них, заправленному топливом под завязку, предстояло отклониться от обычного маршрута и перелететь на базу Королевских ВВС Лох-Торридон в Шотландии. Пилотом будет старший лейтенант Лютер Консидайн, пассажиром – Джеймс Монтроз-младший.

Единственным замечанием пришедшего в восторг Джеми было:

– Эх, поскорее бы! Вот только эта проклятая биологичка нажаловалась маме! Черт бы ее побрал!

Свидание должно было состояться в небольшой деревушке в двенадцати милях к северу от Эдинбурга. Джеффри Уэйтерс лично проследил за тем, чтобы американский военный самолет встретили на авиабазе трое вооруженных сотрудников МИ-5, которые затем должны были отвезти летчика и юного Монтроза в деревенскую гостиницу в дальних пригородах Эдинбурга. Гостиница была полностью зарезервирована правительством, и на протяжении сорока восьми часов, начиная с того момента, как в нее поселятся мисс Джоан Брукс и ее брат Джон – Лесли Монтроз и Камерон Прайс – доступ в нее будет закрыт для всех туристов и местных жителей.

Сам Уэйтерс оставался в Лондоне, поддерживая связь с Фрэнком Шилдсом и Брэндоном Скофилдом. Необходимо было срочно провести анализ новой информации, добытой Беовульфом Агатой.

У Камерона Прайса была еще одна причина лететь в Шотландию. Лютер Консидайн вез с собой две фотографии поместий на побережье Персидского залива, одно из которых, по мнению Джеми Монтроза, могло быть той самой виллой, где его держали в плену. Военный летчик собрал все данные, которые могли бы помочь установить владельцев поместий. Это оказалось очень непросто. Бахрейн тщательно оберегает финансы от налогообложения. Поэтому был организован тайный треугольник с вершинами в Лондоне, горах Грейт-Смоки и деревенькой, затерявшейся в Шотландии. Информация пересылалась мгновенно, а информация была тем единственным оружием, с помощью которого можно было проникнуть в Матарезе и в глобальные процессы, запущенные этой страшной организацией во всем мире. И с каждым днем становилось все более очевидно, что какие-то силы уже пришли в движение.

«Вашингтон пост»

(первая полоса)

Палата представителей расследует тактику профсоюзов

Вашингтон, 23 окт. – Комитет Палаты представителей по антимонопольной политике совершенно неожиданно для всех обернул пушки не на предпринимателей, а на наемных работников. Предполагается исследовать то влияние, которое имеют крупнейшие профсоюзы на десятки тысяч своих членов. Есть опасения, что это негативно сказывается на экономическом развитии страны.

«Бостон глоб»

(первая полоса)

«Электро-серв» объединяется с «Майкровер»

Бостон, 23 окт. – Оглушив компьютерный мир, два крупнейших производителя вычислительной техники «Электро-серв» и «Майкровер» объявили о своем слиянии. Этот процесс приведет в самом ближайшем времени к сокращению тридцати тысяч рабочих мест. На Уолл-стрит известие было воспринято с восторженным оживлением, остальные сектора экономики деморализованы.

«Сан-Диего юнион трибюн»

(раздел деловой хроники, стр. 2)

Преобразование военно-морской базы: тысячи сотрудников останутся без работы

Сан-Диего, 24 окт. – Министерство Военно-морского флота объявило о намерениях значительно сократить мощности военно-морской базы в Сан-Диего. При этом 40 процентов обслуживающего персонала будет переведено на другие базы. Бо́льшая часть гражданских сотрудников будет уволена. Что касается военного имущества, оно будет распродано на аукционах частным фирмам.

Постоянно происходили какие-то события, но никто не знал, что за этим стоит, а если кто и знал, то хранил молчание.

Свидание Лесли Монтроз с сыном получилось таким, как и следовало ожидать. Глаза матери наполнились слезами; вид перебинтованных рук Джеми оказался слишком сильным ударом для ее измученного беспокойством сердца. Джеймс Монтроз-младший продемонстрировал смесь облегчения и бесконечной радости, приправленную смущением по поводу поведения матери. Камерон Прайс скромно держался в стороне, в темном углу пустынного пивного бара гостиницы. Наконец Лесли выпустила из объятий сына, глаза которого тоже стали красными, высморкалась и, сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, заговорила:

– Джеми, познакомься с мистером Прайсом, Камероном Прайсом. Он оперативный сотрудник Центрального разведывательного управления.

– Значит, вы с ним собратья по ремеслу, да, мама? Рад познакомиться с вами, сэр. – Джеми повернулся к Прайсу.

– Для меня большая радость познакомиться с тобой, Джеми, – сказал Камерон, шагнув навстречу. – Я бы даже сказал, честь, – продолжал он. – Ты совершил нечто выдающееся, и я говорю искренне. – Они пожали друг другу руки – осторожно, мягко.

– На самом деле, сэр, ничего такого тут не было, особенно после того, как я перебрался через стену. Правда, стена сверху была усыпана битым стеклом и затянута колючей проволокой.

Лесли Монтроз ахнула.

– Ты там поранил руки? – спросил Камерон.

– Да, сэр. Но сейчас они уже почти зажили. Армейские врачи знают свое дело… Кстати, а где Лютер?

– В соседней комнате, разговаривает по защищенному телефону с нашими помощниками из МИ-5 и МИ-6.

– Хорошо, мистер Прайс. – Подросток помялся, затем слова хлынули бурным потоком: – А теперь кто-нибудь объяснит мне, что, черт побери, происходит? Что за всем этим стоит? Ложь, мое похищение, невозможность поговорить с мамой, внезапно отключенные телефонные номера, вся эта дрянь! Но, в первую очередь, ложь! Почему?

– Мы с твоей матерью постараемся объяснить тебе все, что сможем. Видит бог, ты это заслужил.

– В таком случае, вот первый вопрос, на который я хочу получить ответ, – сказал Джеми. – Не сочтите это за признак неуважения, но где дядя Эверетт – полковник Брэкет?

– Милый мой мальчик, – вмешалась Лесли, подходя к сыну. – Я пыталась придумать, как рассказать тебе это, но, право, так ничего и не придумала.

– О чем ты, мама?

– Эверетт также принимал участие в этой операции. ЦРУ попросило военную разведку обеспечить меры безопасности. Эверетт хотел, чтобы я занималась компьютерами, сам он так и не смог в них разобраться. Но тут начались телефонные звонки. Страшные, жуткие звонки, из самых разных уголков земного шара. Мне сообщили, что ты похищен, и если я не буду выполнять приказы, тебя станут пытать, после чего убьют. Эверетт не сомневался, что все это как-то связано между собой.

– Какая мерзость! – воскликнул Джеми. – И как ты поступила?

– Я сдерживала себя изо всех сил. Раньше я ни за что бы не подумала, что способна на такое. Эверетт был выше всяческих похвал. Он обратился к Тому Кранстону, своему давнему другу, который теперь работает в Белом доме. Инструкции Кранстона были яснее ясного. Мы не должны были никому ни о чем говорить. Кранстон обещал уладить все на высшем уровне. Затем в Чесапикском лагере, где мы находились, произошла цепочка ужасных происшествий, которая завершилась настоящим побоищем. Эверетт погиб, как – неважно.

– О господи, нет!

– Увы, это так, – тихо подтвердил Камерон.

– Проклятие, проклятие, проклятие! Дядя Эверетт!

– Это стало для меня вторым испытанием, Джеми. Я не могла показать даже мистеру Прайсу, как меня это сразило. Мне пришлось подавить все свои чувства и общаться с одним Кранстоном.

– И у твоей матери это получилось весьма успешно, – с оттенком досады заметил Камерон. – Если бы она пошла на откровенность со мной чуть раньше, может быть, нам удалось бы добиться большего.

– Но в чем? – воскликнул Монтроз-младший.

– Объяснить тебе все – это уже моя задача, – ответил Прайс, – и на это потребуется много времени. Так что предлагаю ненадолго прерваться. У всех у нас, и особенно у тебя, молодой человек, за плечами тяжелые дни. Давайте немного отдохнем, хорошо?

– Да, я устал, но у меня так много вопросов!

– Ответы ты не мог получить в течение почти трех недель, Джеми, так что разве сделают погоду еще несколько часов? Тебе необходимо выспаться.

– А ты что скажешь, мама?

– Думаю, Кам прав, сынок. Все мы так устали, нам нужно прийти в себя. Что касается меня, то у меня в голове просто туман.

– Значит, «Кам», да, мама?

В поселке Соколиное Гнездо Скофилд, Фрэнк Шилдс и Антония собрались в гостиной за длинным столом, заваленным фотографиями. Фотопленки, отснятые Брэндоном в Уичито, были срочно обработаны в местной лаборатории, причем в течение всего процесса проявки и печати снимков там неотлучно дежурили бойцы отряда «Гамма».

– Вот эту кучу, – сказал Скофилд, указывая на несколько рядов фотографий, на которых были пересняты исписанные от руки страницы с именами и датами, – я нащелкал из рабочего дневника Алистера Макдауэлла.

– Я перешлю их по факсу своей секретарше, пусть она проведет тщательные поиски. Быть может, мы найдем какие-нибудь закономерности. Будем надеяться, нас ждут приятные сюрпризы.

– А это что такое, Брэй? – спросила Тони. – Это какие-то формулы… Математика или физика, одним словом, наука.

– Будь я проклят, если знаю, что это, – ответил Скофилд. – Все это хранилось в папке с надписью «Уравнения над факторгруппами». Я всегда считал, что если человек не поленился разыскать какие-то непонятные, напыщенные слова, после чего написал еще более туманные буквы и числа, значит, он хотел что-то скрыть – что-то такое, к чему надо иметь постоянный доступ, но что нельзя доверить компьютеру.

– Потому что данные, хранящиеся на компьютере, вечны, – согласился Шилдс, разглядывая фотографии. – Даже процесс стирания, увы, ничего не гарантирует, особенно если восстановлением занимается настоящий профессионал.

– И я рассуждал так же, – подтвердил Брэндон. – Бумаги можно сжечь, но подпалить компьютер непросто.

– Это не математика и не физика, – продолжал заместитель директора Шилдс. – Это химические формулы, что полностью соответствует досье на Макдауэлла.

– По-моему, Косоглазый, это заслуживает объяснения.

– Алистер Макдауэлл окончил Массачусетский технологический институт по специальности прикладная химия лучшим на курсе. Затем защитил там же докторскую диссертацию. Ему не было еще и тридцати, когда слухи о блестящих способностях вышли далеко за стены лаборатории, и его переманила к себе «Атлантик краун», пообещав финансировать все исследования.

– Довольно странный прыжок – из химической лаборатории в руководство компании, занимающейся поставками продовольствия, ты не находишь, Фрэнк? – задумчиво промолвила Тони.

– Несомненно, но на стремительное продвижение Макдауэлла по служебной лестнице были свои причины. Его организаторские способности оказались под стать его научным познаниям. Получив в свои руки практически неограниченное финансирование, он преобразовал все научно-исследовательское отделение компании – похоже, тут он вел себя как настоящий диктатор, – повысив производительность в несколько раз. Совершенно естественно, его пригласили на руководящие должности.

– В этих буквах, цифрах и дробях скрыта какая-то информация, Косоглазый. Я в этом уверен, я это чувствую.

– Вероятно, ты прав, Брэндон. Я отошлю все это нашим специалистам-химиками; посмотрим, к какому выводу они придут.

– Должен быть какой-то ключ, который раскроет этот шифр и даст нам имена, названия, страны…

– Ну а если нет, – спокойным тоном добавил Шилдс, – речь идет о формулах новых пищевых добавок или консервантов. Но мне почему-то кажется, что ты прав.

– Ну а это что за фотографии? – спросила Антония, указывая на семь снимков, изображающих техническое оборудование.

– Четыре из них – это шифратор, спрятанный под музыкальной шкатулкой, а остальные три – компьютер. Я подумал, быть может, нам удастся установить производителя и плясать уже отсюда.

– Я сразу могу сказать, что компьютер этот производства компании «Электро-серв», у которой с нами заключено секретное соглашение. Если это так, компания нарушила условия контракта. Это обойдется ей в миллионные штрафы.

– Для этого надо будет обратиться в суд, Косоглазый, но ты прекрасно понимаешь, что ваши люди в суды не обращаются.

– Какая-то правда в твоих словах есть, – уныло согласился Шилдс. – И кому, как не тебе, это знать. Так что же нам делать?

– Медленно пробираться по грязи, господин заместитель директора, – ответил Беовульф Агата. – Никаких судов, никаких парламентских разбирательств, никаких слушаний в Конгрессе. Только плестись по грязи, плестись по грязи. Лишь так мы узнаем имена, регионы, названия корпораций. Узнаем, кто эта Медуза, порождающая змей. И тогда отрубим ей головы, одну за другой.

– Все это слишком абстрактно, Брэндон.

– Нет, Фрэнк, не абстрактно. Нам противостоят люди, как это было и четверть века тому назад. Тогда мы с Талейниковым их сломили, и сейчас мы с Прайсом их сломим… Так что принимайся за работу, выдай нам все, что сможешь узнать.

– Но сначала договоримся: без моего одобрения ты ни шагу.

– Фрэнк, в нашем соглашении этого не было. Вспомни, это ты пришел ко мне, а не я пожаловал к тебе. Ты тут упоминал про то, что я якобы отрицаю очевидное. Поверь мне, тут ты мне дашь сто очков вперед.

В этот момент на столе перед Шилдсом зазвонил красный телефон защищенной связи. Заместитель директора снял трубку.

– Да? – сказал он, после чего умолк, слушая. Тридцать секунд спустя, сказав лишь: – Благодарю, – он положил трубку и повернулся к Скофилду. – Если твое предположение верно, а я не вижу причин ставить его под сомнение, теперь нам предстоит отрубить на две головы меньше. Алистер Макдауэлл и Спайро Карастос погибли в дорожно-транспортном происшествии, когда вчера вечером возвращались домой на машине Карастоса. Судя по всему, в них врезался грузовик; их машина разбита вдребезги.

– Судя по всему? – воскликнул Брэндон. – Разве причина аварии не установлена?

– Второй автомобиль с места происшествия скрылся. Полиция…

– Опечатайте их кабинеты! – крикнул Скофилд. – Заприте весь этаж и выставьте в коридоре охрану. Нам нужно разобрать до последнего винтика всю аппаратуру, которая там есть!

– Слишком поздно, Брэндон, – тихо заметил Шилдс. – Приблизительно через час после того, как произошла авария, оба кабинета были очищены до голых стен.

– Кто отдал такое распоряжение? – взорвался Брэндон.

– Таковы внутренние требования компании. Похоже, в случае внезапной смерти члена высшего руководства «Атлантик краун» все его служебное оборудование тотчас же изымается.

– Но почему?

– В наши дни промышленный шпионаж приобрел угрожающие масштабы, это всем известно… Сердечные приступы, инсульты, внезапные тромбы – это тоже очень распространено. Между крупными компаниями постоянно идет острая конкуренция, и каждый стремится защитить себя как может.

– Это же безумие, Косоглазый! А как же полиция?

– А где преступление? Все произошло на пустынном перекрестке проселочных дорог, свидетелей нет, лишь груда искореженного металла, позволяющая предположить о столкновении. Пока что случившееся числится обычной аварией.

– Но мы-то с тобой знаем, что это не так.

– Полностью с тобой согласен, – подтвердил заместитель директора ЦРУ, – особенно если вспомнить, как расторопно были очищены кабинеты. Можно даже предположить, что трагическое происшествие ждали.

– Естественно, ждали, и даже одного подозрения достаточно, чтобы полиция перекрыла все пути, которые могли бы вести к преступлению.

– Так поступают в случае преднамеренного убийства. А было ли оно в данном случае преднамеренным?

– Что ты хочешь сказать, Фрэнк? – спросила Тони.

– Да это я так просто. К тому времени как полиция и санитары закончили работы на месте «происшествия», от содержимого кабинетов обоих погибших остались одни воспоминания.

– «Приблизительно через час», – повторил слова Шилдса Скофилд. – Ты прав. Руководство «Атлантик краун» ни за что не смогло бы узнать о случившемся так быстро.

– С годами твой мозг стал работать не так резво, Брэндон. Разумеется, нам известно, как оно все узнало.

– О да, известно, не так ли? В таком случае мы должны узнать, куда было переправлено имущество!

– И кто отдал приказ, – добавила Антония, – и кто вышел на тех, кто этот приказ исполнил.

– Три замечательных вопроса, – согласился Шилдс. – Мы немедленно приступаем к поискам ответов на них.

– Это будет весьма любопытно, – пробурчал Скофилд, все еще злясь.

Сэр Джеффри Уэйтерс, кавалер ордена Британской империи, изучал информацию, полученную по защищенной линии связи из Шотландии от американского летчика Лютера Консидайна. Следом должно было поступить сообщение по закрытому факсу, чтобы исключить любые разночтения, но глава МИ-5 решил не ждать.

Сказать, что два поместья в Бахрейне имеют запутанную историю смены владельцев, было бы большим преуменьшением. Добытые Консидайном данные были фамилиями поверенных и названиями различных международных компаний и конгломератов; не был назван ни один конкретный человек, которому принадлежали бы эти виллы. Даже готовые помочь ближневосточные адвокаты не смогли разобраться в этом хитросплетении. Договоры о продаже пересылались по электронной почте, таким же путем возвращался ответ, подтверждения оплаты отправлялись инкогнито из таких разных мест, как Мадрид, Лондон, Лиссабон и Бонн. Деньги попадали к продавцу, и никто не задавал никаких вопросов.

Однако было во всем этом одно из ряда вон выходящее исключение: бахрейнский адвокат, заключавший сделку, получил лишний миллион американских долларов сверх указанной стоимости. В распоряжение на перевод денег закрался один дополнительный нолик. Бахрейнский адвокат, памятуя о строгих законах своей страны, карающих мошенничество, прилежно доложил об ошибке властям, а также покупателю, которым оказалась никому не известная финансовая компания из Амстердама.

Амстердам.

Щуплый лысеющий мужчина, сидевший в центре обработки информации Центрального разведывательного управления, поднялся из-за стола и потер пальцами виски. Шатаясь, он подошел к соседнему столу.

– Слушай, Джексон, – обратился он к своему коллеге, – у меня опять страшно разболелась голова. Господи, я больше не в силах терпеть!

– Сходи в комнату отдыха, Бобби. Я переключу твою машину на себя и прикрою тебя. Знаешь, тебе надо бы обратиться к врачу.

– Да обращался. Он сказал, это следствие стресса.

– Так уходи отсюда. Ты сможешь найти себе место получше.

– Мне здесь нравится.

– Чушь какая! Ладно, иди. Я тебя прикрою.

Покинув центр, Бобби Линдстрем не пошел в комнату отдыха, а вместо этого направился к телефонам-автоматам, установленным вдоль стены. Вставив в щель одну за другой четыре четвертьдолларовых монетки, он набрал семь нулей. В трубке послышались гудки, после пятого Бобби набрал еще восемь нулей и стал ждать.

– Включается запись, – произнес металлический голос. – Говорите.

– Докладывает Орел. Расшифровал разговоры заместителя директора Шилдса. Цели находятся в Северной Каролине, в поселке Соколиное Гнездо. Передайте сообщение в Марсель. Конец связи.

Стояла ночь, непроницаемый мрак; свет луны терялся в густом тумане, затянувшем склоны гор. На дороге, поднимающейся к въездным воротам в Соколиное Гнездо, показалось яркое пятно, которое по мере приближения превратилось в сдвоенный свет фар. Наконец машина остановилась перед шлагбаумом, которым была перегорожена идущая через лес дорога. Только теперь стало видно, что это коричневый седан с двумя военными флажками над капотом. Флажки сообщали, что в машине находится генерал, генерал-лейтенант с двумя звездочками на погонах.

Из будки вышел часовой. Заглянув в салон, он увидел внутри четверых в форме: за рулем майор, рядом с ним генерал, и два капитана сзади.

– Генерал Лоренс Суинборн, приятель, – представился генерал, протягивая документы через водителя в открытое окно. – Вот разрешение от ЦРУ и Министерства обороны.

– Прошу прощения, сэр, – ответил сержант отряда «Гамма», – все необходимые документы должны поступать к нам не позднее чем за двенадцать часов до прибытия гостей. Ничем не могу вам помочь. Вы должны возвращаться назад. Можете развернуться вон в том «кармане».

– Жаль, сержант, – ответил генерал.

Чуть склонив голову влево, он кивнул. По этому сигналу капитан, сидевший слева сзади, поднял пистолет с глушителем и выстрелил часовому в лоб. Увидев, как его товарищ упал, второй часовой выбежал из будки, но был тотчас же сражен наповал двумя пулями, выпущенными тем же капитаном, которые также попали ему в лоб. Оба погибших не успели издать ни звука.

– Выходите, – приказал генерал. – Оттащите трупы в заросли и поднимите шлагбаум.

– Слушаюсь, сэр!

– Майор, погаси фары.

– Будет исполнено! «Лоренс» – красивое имя.

– Надеюсь, тебе не придется его запоминать.

В темноте поднялся стальной шлагбаум; капитаны вернулись в машину, и коричневый седан медленно тронулся вперед. В затянутом туманом мраке показался третий часовой, который изумился, увидев приближающуюся машину.

– Это еще что за чертовщина? – строго спросил он. – Вы кто такие?

– Комиссия из Пентагона, солдат, проверяем меры безопасности, – ответил генерал. – Надеюсь, флажки ты можешь рассмотреть.

– Я в такой темноте ни хрена не могу рассмотреть, но это не важно. В инструкции не сказано ни про какие проверки.

– Капрал, у нас есть все необходимые разрешения, мы въехали сюда, а я – генерал Лоренс Суинборн.

– Генерал или нет, сэр, но наша инструкция требует открывать огонь по всем транспортным средствам, о которых мы не были заранее предупреждены.

– Вероятно, солдат, ты сегодня пропустил мимо ушей то, что было на вечернем разводе. Так, а теперь выкладывай, где прячутся остальные? Я не хочу, чтобы меня останавливали через каждые тридцать шагов.

Мускулистый, широкоплечий капрал отряда «Гамма» подозрительно оглядел машину и ее пассажиров и медленно попятился назад. Его правая рука легла на кобуру, расстегивая ее, левая достала из кармана куртки рацию. Вдруг капрал увидел, как стекло в задней двери опустилось, и за ним показался пистолет.

– Не ваше дело, мистер! – Отскочив влево, часовой упал на землю и покатился в сторону в окружении фонтанчиков земли, поднимаемых пулями. Исхитрившись включить рацию, он закричал: – Сектор три, незаконное проникновение автотранспорта! Неизвестные открыли огонь!

– Переходим к плану Б! – распорядился человек, который назвал себя генералом Суинборном.

Все четверо террористов выскочили из машины влево от дороги и начали раздеваться. Капрал, раненный в ногу, отполз в заросли и открыл ответный огонь. Используя седан в качестве прикрытия, террористы сняли армейские мундиры, под которыми оказалась камуфляжная форма, в точности такая же, в какую были одеты бойцы отряда «Гамма».

– Рассыпаться! – приказал лжегенерал. – Объект находится в первом строении справа, ярдах в двухстах дальше по дороге. Продвигаемся лесом, встречаемся на месте.

Последовал кровавый хаос, порожденный смятением. Лучи мощных прожекторов вспороли распластавшийся вдоль земли туман. Камуфляжная форма оказалась чем-то вроде опознавательных знаков, и часовые опускали оружие, увидев «своих». Тем, кто так поступал, приходилось расплачиваться кровью за свою ошибку.

При первых звуках отрывистой перестрелки, характерной для действий партизанских групп, Скофилд погасил весь свет и приказал Антонии и Фрэнку Шилдсу оставаться в темной комнате. Достав из шкафчика два пистолета-пулемета «МАС-10», он протянул их жене и заместителю директора ЦРУ, приказав без предупреждения открывать ураганный огонь по каждому, кто появится в дверях или за окном.

– А ты сам куда, Брэй? – спросила Тони.

– Собираюсь заняться тем, что получается у меня неплохо, старушка, – ответил Скофилд.

Натянув свой комбинезон армейского образца, он прихватил «кольт» 45-го калибра с шестью запасными обоймами и прошел на кухню. Выскользнув на улицу через дверь черного входа, он побежал к лесу. Чутье подсказывало ему, что скорее всего неизвестные убийцы пришли за ним. Скофилд начал осторожно пробираться сквозь заросли – разъяренная пантера, защищающая свое логово. Прошло немного времени, и его конечности стали протестующе ныть; костям, мышцам и легким уже недоставало той силы, какая у них была двадцать пять лет назад. Но зрение оставалось приличным, и слух по-прежнему сохранял былую остроту, а сейчас главным был именно слух.

И вот он услышал! Треск сухой ветки под тяжестью ноги. Затем шорох опавшей листвы, сдвинутой ботинком. Беовульф Агата отступил в кустарник, скрываясь в густых зарослях. То, что он увидел сквозь листву, не только озадачило его, но и привело в ярость. Трое, одетые в камуфляжные куртки отряда «Гамма», береты, брюки с накладными карманами и высокие ботинки, совершили непростительную ошибку. Волосы у всех троих были короткие, но не «ежик», излюбленная прическа бойцов подразделений специального назначения. Торчащие из-под беретов пряди закрывали затылки, что было неслыханно для часовых, охранявших Соколиное Гнездо. Бойцы отряда «Гамма» стригли волосы практически наголо, особенно на затылке, ибо именно там в жару и при физических нагрузках в первую очередь образуется пот. Незначительная мелочь, тем не менее отвлекающая внимание, чего не могли позволить себе те, кто нес службу в Соколином Гнезде.

Из леса появился четвертый – судя по всему, это было условленное место встречи.

– Крикнув: «Веду преследование», я отправил наших бойскаутов в сектор семь, – негромко рассмеявшись, сказал лже-командир «Гаммы». – Это самая удаленная часть поселка. Наши объекты находятся вот в этом здании… Убить всех! Пошли!

Подняв пистолет, Скофилд выстрелил дважды, завалив двоих из незваных гостей. Не мешкая ни мгновения, он нырнул в кусты и отполз примерно на десять ярдов влево от того места, где нажимал на спусковой крючок «кольта». Тотчас же ночную темноту вспорол смертоносный ливень свинца. Пули просвистели справа от Брэндона, сбивая жухлую листву и с глухим стуком впиваясь в стволы деревьев.

– Где этот ублюдок? – истерично выкрикнул главарь.

– Не знаю! – ответил второй террорист. – Но он только что завалил Грега и Вилли!

– Заткнись! Никаких имен!.. Он где-то здесь…

– Где?

– Думаю, вон в тех кустах или за ними.

– Он больше не стреляет… может, он смылся?

– А если не смылся? Изрешетим его!

– Если ублюдок здесь, ему не поздоровится!

Подобно разъяренным хищникам, убийцы бросились вперед, поливая кустарник длинными очередями. Наконец они остановились, прекращая стрелять. Наступила тишина. И в это мгновение Скофилд бросил тяжелый камень далеко влево от них. Снова затрещали очереди, и Брэндон стал ждать то, что обязательно должно было произойти.

И это произошло. Сквозь поредевший туман Скофилд разглядел, что один из нападавших поднял свою винтовку дулом кверху; он прекратил огонь по той простой причине, что у него кончились патроны.

Поэтому Скофилд выстрелил во второго террориста и, пока тот еще падал, выскочил из кустов.

– Брось свою «железку»! – приказал он, приближаясь к убийце, который стоял, сжимая автоматическую винтовку в правой руке и снаряженный магазин – в левой. – Я сказал, брось! – повторил Брэндон, щелчком взведя курок пистолета.

– Господи Иисусе, ты и есть он, да?

– Если не обращать внимания на твою жуткую грамматику, да, я и есть он. Но, впрочем, я ведь как-никак окончил Гарвард, хотя никто почему-то не хочет в это верить.

– Сукин сын!

– А это, надо полагать, ты. Или лучше выразиться иначе? Сын Матарезе.

В затянувшей лес туманной дымке террорист начал медленно, дюйм за дюймом подносить магазин к винтовке. Вдруг он резко перенес весь вес своего тела на левую ногу, чуть приподняв правую над землей.

– Спокойно! – приказал ему Скофилд. – Ты всего в одном вдохе от того, чтобы превратиться в историю.

– Да это моя нога, черт бы ее побрал! От всей этой беготни у меня свело мышцы.

– Больше я повторять не буду, мразь. Брось оружие.

– Да уже бросаю, бросаю! – Прижав автоматическую винтовку к правому бедру, убийца поморщился. – Я только хочу помассировать мышцы, они буквально слиплись друг с другом.

– Тут я с тобой согласен, ведро отбросов. Судороги бывают весьма не…

Внезапно убийца-Матарезе развернулся, вставил снаряженный магазин в винтовку и вскинул оружие, готовый открыть огонь по Скофилду. Тот выстрелил. Убийца упал, застыв на земле бесформенной грудой мертвой плоти.

– Проклятие! – в сердцах выругался Беовульф Агата. – Ты был нужен мне живым, мразь!

Час спустя в Соколином Гнезде все улеглось. По убитым скорбели; их родителей (женатых и с детьми в отряд «Гамма» не брали) нужно было известить о случившейся трагедии. Измученный усталостью Скофилд упал в кресло.

– Тебя могли бы убить! – закричал Фрэнк Шилдс.

– Это еще под большим вопросом, Косоглазый. Как видишь, я жив и невредим, не так ли?

– Настанет день, старый ты седой дурень, и твои выходки кончатся плохо! – воскликнула Антония, подходя к мужу и прижимая к груди его голову.

– Какие еще новости, Фрэнк?

– Пришло известие из Уичито, Брэндон. Все содержимое кабинетов Макдауэлла и Карастоса было вывезено самолетом авиакомпании КЛМ. Место назначения – Амстердам.

Амстердам.

Глава 21

Обтекаемый лимузин «Ситроен» плавно катил по набережной Марселя сквозь бешеный ливень, обрушившийся на ночной город. Клубящийся туман и сплошные потоки воды сократили видимость до каких-нибудь сорока нечетких футов. От фар не было почти никакого толку; их лучи буквально застревали в сплошной дымке, наползающей со стороны Средиземного моря, отражаясь от молочно-белых стен. Джулиан Гуидероне всматривался во мрак, прильнув к заднему стеклу лимузина.

– Вот те самые ряды пакгаузов! – закричал он водителю, перекрывая грохот крупных капель дождя по крыше машины. – У тебя есть фонарь?

– Oui, мсье Паравачини. Всегда с собой.

– Посвети вон туда, налево. Нам нужен дом номер сорок один.

– Это дом номер тридцать семь. Осталось еще совсем немного, monsieur.

Это оказалось действительно так. Над воротами качалась тусклая лампочка, защищенная железной сеткой, едва различимая сквозь туман.

– Остановись! – приказал сын Пастушонка, теперь взявший себе зловещую фамилию Паравачини. – Дай сигнал, два коротких гудка.

Водитель выполнил то, что было приказано, и тотчас же поднялась большая створка ворот, открыв квадрат чуть более яркого света внутри.

– Мне заехать внутрь?

– Только на минуту, – ответил Гуидероне. – Высадишь меня, затем выедешь обратно на улицу и будешь ждать там. Когда ворота снова откроются, заедешь за мной.

– Будет исполнено, мсье.

Выйдя из машины в пустынный бетонный склад, Джулиан Гуидероне кивнул водителю. Лимузин выполз задом под проливной дождь, и ворота медленно опустились. Гуидероне стоял на месте, понимая, что ждать придется недолго. Так оно и произошло. Из тени в углу вышел Ян ван дер Меер Матарейзен; его щуплая фигура и квадратное бледное лицо терялись в огромном пространстве склада.

– Добро пожаловать, мой старший друг и наставник.

– Матерь божья! – воскликнул сын Пастушонка. – Надеюсь, вы неспроста заставили меня притащиться сюда в такой час. Сейчас нет еще и четырех утра, а последние два дня выдались очень утомительными!

– Сэр, иного выхода не было. Полученная мной информация такого характера, что ее можно открыть только при личной встрече, ибо нам предстоит обсудить стратегию наших ближайших действий.

– Здесь, в этом холодном, сыром бетонном склепе?

– Позвольте проводить вас в мой кабинет. Надо сказать, личные кабинеты у меня есть во всех зданиях, ибо мне принадлежат все склады на этой набережной. И также шесть причалов, которые я сдаю в аренду. Это позволяет покрывать все расходы.

– Это должно произвести на меня впечатление? – язвительно поинтересовался Гуидероне, следуя за Матарейзеном в кабинет со стеклянными стенами, расположенный шагах в тридцати.

– Прошу прощения за свое бахвальство, господин Гуидероне. Наверное, я действительно постоянно жду от вас слова одобрения, ибо вы в настоящий момент являетесь путеводной звездой нашего движения.

– Я ей был, Ян, но сейчас вы должны видеть во мне не более чем консультанта. – Они вошли в кабинет, заставленный всевозможной электронной аппаратурой. Гуидероне выбрал черный кожаный диван; Матарейзен сел за письменный стол. – А теперь давайте обсудим ту стратегию, о которой вы упомянули. Мне бы хотелось как можно быстрее вернуться к себе в гостиницу.

– Полагаю, сэр, вам следует знать, что три с половиной часа назад я крепко спал у себя дома на Кайзерсграхт в Амстердаме. Я счел нужным встать, предупредить своего пилота и вылететь в Марсель.

– Вот это уже произвело на меня впечатление. Что же случилось?

– Мы должны ускорить наш график…

– Что? Но мы еще не готовы – и, в первую очередь, не готовы вы!

– Пожалуйста, выслушайте меня. Произошли совершенно непредвиденные события. Возникли серьезные проблемы.

– Беовульф Агата, – зловеще прошептал Гуидероне. – Скажите же, что он мертв!

– Увы, он остался в живых. Насколько нам удалось установить, наемные убийцы потерпели неудачу и погибли, все до одного.

– Что вы хотите сказать? – леденящим душу голосом произнес Джулиан. Неподвижно застыв в кресле, он не сводил взгляда со своего более молодого соратника.

– Я хочу сказать – я сохраняю внешнее спокойствие, хотя меня, как и вас, раздирает ярость, – что, судя по всему, Скофилд не растерял свои былые навыки. По сообщению Орла, он в одиночку расправился с посланным на его устранение отрядом.

– Мерзкий боров! – сдавленно произнес Гуидероне.

– Боюсь, это еще не все, вот почему нам необходимо обсудить стратегию наших действий, – негромко, но решительно продолжал Матарейзен. – Нам известно, что это Скофилд проник в кабинет Макдауэлла в Уичито, но мы не можем сказать, что именно ему удалось выяснить. Однако уже сам факт того, что он вышел на Макдауэлла, говорит о многом, и в сочетании с известиями из Лондона…

– Что произошло в Лондоне? – ледяным тоном спросил сын Пастушонка.

– Я установил подслушивающую аппаратуру в особняке Брюстеров на Бельграв-сквер…

– Была ли в этом необходимость? – прервал его Гуидероне.

– Да, была. Леди Алисия очень бурно выступила против моих предложений, заявив, что в ее жизни не было места для Матарезе и никогда не будет. Она ясно дала понять, что есть и другие, кто разделяет ее мнение и собирается посвятить всю свою жизнь и все свое состояние, расплачиваясь за грехи преступно нажитого богатства. Ее слова вывели нас на наследника семейства Скоцци-Паравачини, Джанкарло Тремонте, которого все считали праздным повесой, но на самом деле он был влиятельным международным юристом, выступающим против нас.

– Тремонте был убит в Америке во время игры в поло. И что с того? Никаких следов нет.

– А то, что именно после этого вашего заклятого врага Беовульфа Агату пригласили в Центральное разведывательное управление. Этот человек знает о нас больше, чем кто бы то ни было из живущих на земле. Одному богу известно, как и почему, но Скофилда снова привлекли к работе.

– Проклятый боров! – в ярости бросил Гуидероне.

– Вот каким образом мы узнавали о том, что происходило в особняке Брюстеров. Мы вынудили этого идиота, мужа леди Алисии, взять на себя роль нашего осведомителя, а затем, когда этот проклятый дурак украл у нее несколько миллионов, мы приказали ему ее убить. В семейной жизни случаются разные трагедии. О нем мы также позаботились. И снова никаких следов.

– Мы отклоняемся от темы, – отрезал Гуидероне. – Итак, вы установили в особняке на Бельгравия-сквер подслушивающую аппаратуру…

– Наши «жучки» были обнаружены.

– Определенно, этого следовало ожидать с самого начала. Брюстеров обслуживают не дураки; эти люди получают солидное жалованье и не могут позволить себе беспечность. Одна оплошность – и к дверям особняка подкатил целый грузовик, набитый аппаратурой борьбы с «жучками». И у нас новые проблемы.

– На самом деле все было гораздо сложнее, но, уверяю вас, опять не осталось никаких следов. Человек, установивший аппаратуру прослушивания, был устранен, а его квартира на Лаундес-стрит, где находились приемники и магнитофоны, тщательно вычищена. Все записи уничтожены.

– Ваша оперативность похвальна, – заметил сын Пастушонка, человек, который много лет назад был близок к тому, чтобы занять Белый дом. – Но я уверен, что это еще не все. Вы прилетели сюда из Амстердама среди ночи не для того, чтобы произвести на меня впечатление своей эффективной работой. – Гуидероне помолчал, и его взгляд снова наполнился зловещим блеском. – Вы упоминали про изменение сроков, против чего я категорически возражаю. Нам еще необходимо сделать слишком многое, остались еще шероховатости, свободные концы. Не может и речи идти о том, чтобы переносить сроки!

– При всем моем уважении к вам я вынужден возразить. Благодаря вашим выдающимся усилиям и моей скромной помощи все основные фигуры в Европе, Северной Америке и странах Средиземного моря заняли свои места. Как только наш локомотив будет готов, надо будет трогаться, не дожидаясь, когда дорогу перегородят неожиданные препятствия.

– Какие еще препятствия? Это все мальчишка, сын Монтроз, не так ли?

– Он пропал, исчез, испарился, – поспешно произнес голландец. – Это все осталось в прошлом и не имеет никакого отношения к настоящему. Что мы потеряли? Сотрудничество матери, которая больше не представляет для нас ценности? В настоящий момент она находится в Лондоне вместе с помощником Скофилда, неким Прайсом, человеком с впечатляющей характеристикой. Чтобы задушить в зародыше весь тот прогресс, который у них мог наметиться, оба будут устранены в течение ближайших дней, а то и часов, и именно это для нас главное.

– Почему? У меня нет никаких возражений, но, судя по всему, вы что-то недоговариваете.

– Прошу прощения, сэр, но это самоочевидно.

– Будьте осторожны, молодой человек. Не забывайтесь.

– Приношу свои извинения, но, кажется, я все уже объяснил… Как – нам неизвестно, однако Макдауэлл был раскрыт. Как? Откуда Скофилд узнал про Уичито? Все, что находилось в кабинете Макдауэлла, было переправлено нам. Когда документы были исследованы с помощью спектрографа, выяснилось, что их недавно кто-то просматривал. То же самое можно сказать про шифратор; кроме того, была попытка проникновения в компьютер, ибо именно это привело к срабатыванию сигнализации. Что удалось узнать вашему Беовульфу Агате, если ему вообще удалось что-либо узнать?

– А что он мог узнать? – тихим голосом задумчиво произнес Гуидероне. – Осторожностью Макдауэлл не уступал своим блестящим талантам. Он бы ни за что не оставил в своем кабинете какие-либо улики, указывающие на нас. Это немыслимо.

– Быть может, Макдауэлл чувствовал себя в большей безопасности в своем кабинете в здании правления «Атлантик краун». В семье дела у него обстояли плохо, жена его алкоголичка, причем жутко ревнивая – и на то были причины. Разве вы не видите, сэр: мы просто ничего не можем сказать наверняка!

– Согласен, определенные упущения имели место, но все же это не основание для пересмотра графика. Для того чтобы добиться желаемых результатов, все должно быть выполнено строго в срок. Нельзя допустить ни одного прокола, ибо последствия могут быть самые катастрофические. Наше продвижение вперед не остановить. Никаких переносов не будет.

– В таком случае попробую выразиться яснее, – сказал человек из Амстердама, близкий к отчаянию. – Да, вы правы, есть вещи, о которых я вам не говорил, ибо они уже взяты под контроль и нет смысла напрасно вас беспокоить. Однако, как только я узнал о последних подвигах Скофилда, я понял, что нам необходимо встретиться лично.

– Для того, чтобы попытаться меня убедить?

– Для того, чтобы попытаться вас убедить, – тихо подтвердил внук барона Матарезе.

– В таком случае, Ян, вам надо приложить все старания, – встревоженно промолвил Гуидероне. Теперь все его внимание было обращено к собеседнику. – Вы осуществили невероятное – двигаясь вперед семимильными шагами. Этого у вас не отнять. Продолжайте, о чем вы умолчали? Что вам кажется таким важным?

– Дело тут не в чем-нибудь одном, а в совокупности… Для начала надо вернуться к тому траулеру, потопленному в Карибском море. Капитану-шведу удалось спастись. Он направлялся в Пуэрто-Рико через Тортолу…

– Да-да, – нетерпеливо прервал Гуидероне. – Вы переправили ему деньги на то, чтобы он прилетел в Амстердам. Все это мне известно.

– Он так и не добрался до Голландии. На борту самолета на него обратил внимание какой-то шведский бизнесмен, в аэропорту «Хитроу» его уже ждала полиция, и его сразу же выслали в Стокгольм, где ему предъявили обвинения по делу убийства Пальме.

– Бедняге не повезло, но какое отношение это имеет к нам?

– Ему грозит пожизненное заключение. Не исключено, что он, спасая себя, пойдет на сотрудничество со следствием. И для большего веса выдаст нас.

– Но ему почти ничего неизвестно.

– Ему известно достаточно. Он выполнял приказы, какими бы туманными те ни были.

– Понимаю. Продолжайте.

– Перед тем как покинуть центр прослушивания на Лаундес-стрит, наш осведомитель связался с лондонским оператором и передал сообщение о том, что Прайс, Монтроз и глава МИ-5 направляются в «Вестминстер-хауз»…

– Ах да, к личным банкирам Брюстеров, – вмешался сын Пастушонка. – Если помните, я в надежде что-нибудь разнюхать вышел на того бухгалтера, который вел дела леди Алисии, на некоего Чадуика. Мы с ним несколько раз мило пообедали вместе, но я так ничего и не узнал.

– Вот почему его пришлось устранить, – ровным голосом произнес Матарейзен. – Мы не имели понятия о том, что было между вами, но не вызывало никаких сомнений, что утечку допустить нельзя. Наш связной лично занялся этим делом и изъял из кабинета Чадуика досье на вас. Как выяснилось, не зря.

– Почему?

– Покойный мистер Чадуик написал про вас, в частности, следующее, цитирую: «Мистер Гуидероне проявляет необъяснимый интерес к леди Алисии Брюстер. Несомненно, еще один богатый американский выскочка, желающий проложить дорогу в высший свет».

– Грязный ублюдок, – усмехнулся Джулиан, но тотчас же он вновь стал серьезным. – И снова позвольте похвалить вас за оперативность, Ян, и выразить искреннюю признательность. С моей стороны это был глупый и ненужный риск… Но вы говорите о возможных и предполагаемых событиях, которые вовсе необязательно ведут к таким пугающим заключениям.

– Замените «возможно» на «вероятно». Разница небольшая, мистер Гуидероне.

– Тем не менее этого недостаточно для того, чтобы вносить изменения в подготовку операции, идущую полным ходом. Персидский залив, Средиземноморье, Северное море – последовательные удары парализуют финансовый мир! Наступит конец света, и остановить это будет нельзя… Ян, вам нужно привести более убедительные доводы.

– Думаю, я их приведу, если вы дадите мне еще минутку.

– Говорите.

– Нарастающая паника на финансовых рынках Европы и Америки, как и планировалось, идет нам только на пользу. Согласно текущим экономическим оценкам, в ближайшее время будут закрыты свыше восьмидесяти миллионов рабочих мест, что опять-таки нам на пользу, ибо мы готовы заполнить вакуум и вернуть стабильность, взяв на себя мудрое руководство…

– Это все хорошо, Ян, хорошо! Главное – это восприятие, действительность имеет второстепенное значение. Мы будем контролировать экономику и, следовательно, правительства шестидесяти двух стран мира, включая семь ведущих промышленных держав. Наша цель будет достигнута, великое дело Матарезе будет завершено! И все делается в рамках законов, или вообще вне действия законов. Мы неуязвимы!

– Мистер Гуидероне, вы так ничего и не понимаете! – воскликнул Матарейзен. – Вы ничего не видите!

– Что я должен видеть? Воплощение в жизнь легенды, по своему значению равной поискам Ноева ковчега? Ответом на которую станет вся наша планета!

– Сэр, умоляю вас, взгляните в глаза реальности, которую вы рассматриваете как нечто вторичное, ибо она может запросто стать восприятием!

– О чем вы бормочете?

– Через наследника из Лиссабона, человека, чье огромное влияние уступает лишь его изворотливости…

– Вы имеете в виду того типа, который прибрал к рукам Азорские острова, с налогами и всем прочим?

– Его самого. Кроме того, именно он устранил в Монте-Карло нашего врага доктора Хуана Гуайярдо.

– Да, и что?

– Он имеет очень тесные связи с нечистыми на руку членами правительства соседней Испании, в основном из приспешников бывшего режима Франко и в том числе из мадридских спецслужб. Он сам не совсем понял, что это значит, но это так его потрясло, что сегодня вечером – теперь уже вчера вечером он связался со мной и переслал по факсу материалы, попавшие к нему в руки. Они не полные, но даже то, что есть, не может не пугать.

– Что вы хотите сказать? Да говорите же, Матарейзен!

– Я стараюсь получше подобрать слова…

– Так поторопитесь же!

– Судя по всему, доктор Гуайярдо и леди Алисия Брюстер, оба решительно настроенные против нас, оказались близкими родственниками, гораздо более близкими, чем мы предполагали.

– Значит, Великая армада все-таки чего-то добилась. И что с того?

– Доктор Гуайярдо, ученый-медик, направил свои таланты в другое русло. Он занимался построением ни много ни мало генеалогической диаграммы организации Матарезе, начиная с барона Гийома, с перечислением фамилий, компаний, корпораций и внутрених связей. Это сродни генеалогическому дереву, каждый узел – это брак или рождение, дающее начало новому узлу, и в конечном счете это должно было привести к нашим основным картелям.

– О, господи! – прошептал сын Пастушонка, с силой растирая морщинистый лоб. – Вы сказали, «должно было» привести – но привело ли? Была ли работа завершена?

– Полной уверенности нет. Как я уже сказал, наследник из Лиссабона дал понять…

– Даже если бы работа была завершена, – учащенно дыша, прервал его Гуидероне, – на сбор доказательств потребуются многие месяцы, а то и годы. Процесс получится сложным и запутанным, и каждое заключение можно будет оспорить в суде.

– Сэр, вы должны понимать, что об этом не может идти речи. Одно лишь предположение о том, что за экономическим кризисом, который шагает по земле, сметая государственные границы, стоит организация, подобная нашей, явится катастрофой. Катастрофой, которая принесет нам гибель, господин Гуидероне.

– Проклятый боров! – тихо прошептал сын Пастушонка, откидываясь на спинку кожаного дивана. – Он расправился с убийцами, присланными за ним, и разыскал Уичито. Господи, как? Он стоит за всеми нашими неудачами. Снова!

Небольшая, изящная гостиница «Марблтоп» в Верхнем Ист-Сайде Нью-Йорка предоставляла временное жилье сильным мира сего, слетающимся со всего земного шара. В их числе были дипломаты, гиганты международных финансов, влиятельные государственные деятели, набирающие силу или удалившиеся на покой, ведущие дела, которыми лучше заниматься, не обращая внимания на партийную принадлежность. Для подобных случаев «Марблтоп» был идеальным местом: гостиница строилась с учетом именно таких требований, так как у ее основания стоял один мультимиллионер, который желал обрести комфорт и уединение за пределами улиц Манхэттена. Никакой рекламы помимо обязательной строчки в городском телефонном справочнике; ни одного двухместного номера – одни люксы. Каждый этаж делился на две отдельные половины. Восемь этажей, шестнадцать номеров люкс, ни один из которых никогда не пустовал: все постоянно были «забронированы».

– Здесь есть черный ход, там очень мало света, а дверь зеленая, – сказал Фрэнк Шилдс, усаживаясь в мягкое кресло, обтянутое бледно-розовой тканью.

Скофилд обошел вокруг массивного письменного стола эпохи королевы Анны с белым телефоном под старину. Из спальни появилась Антония.

– Право, Фрэнк, здесь очень мило, – улыбнулась она. – Вот только в полночь все не превратится в лачугу?

– Надеюсь, нет. Если такое, не дай бог, произойдет, кое у кого из гостей может случиться сердечный приступ – или у их гостей.

– О, так это дом свиданий?

– Уверен, дорогая, что такое здесь тоже происходит время от времени, однако не это главное назначение гостиницы. Больше того, совет директоров смотрит на подобные вещи хмуро.

– В таком случае, каково же ее главное назначение?

– Можно сказать так: здесь встречаются люди, которые по тем или иным причинам не должны встречаться. Меры безопасности здесь лучшие, какие только можно найти в частном секторе. В этой гостинице нельзя снять номер, просто обратившись в стол размещений. Сначала нужно получить рекомендации.

– Косоглазый, а как вы сюда попали?

– Мы входим в совет директоров.

– Отличная работа. И все же, по-моему, такое никак не вписывается в сферу деятельности Управления, если только вы не добились возможности расходовать бюджетные средства по собственному усмотрению.

– У нас есть особое соглашение. Как члены совета директоров, мы отвечаем за тщательную проверку рекомендаций.

– Значит, вы ничего не платите.

– Кроме того, мы выясняем, кто с кем встречается. Эта сделка выгодна всем сторонам, а поскольку наши услуги нередко оказываются просто бесценными, мы не можем возлагать их стоимость на налогоплательщиков.

– Фрэнк, ты просто прелесть.

– Но почему в Нью-Йорке? – вмешалась Тони. – Если кому-то требуется полная секретность, полагаю, для этого есть места получше одного из самых знаменитых городов мира. Можно встречаться в уединенной сельской местности, на островах вроде нашего – в сотне других мест.

– Боюсь, Тони, тут ты ошибаешься. Гораздо проще спрятаться в многолюдном, бурлящем городе, чем в безлюдной пустыне. Возьми, к примеру, тех мафиози, собравшихся в Аппалачах[48] – или, да что далеко ходить, нас самих в Чесапикском лагере и в Соколином Гнезде, или даже вас с Брэндоном на Двадцать шестом острове Внешней гряды. Прайс обнаружил вас, потому что был след, по которому можно было идти. А в сумасшедшей городской сутолоке потерять след очень легко, и тут, видит бог, Нью-Йорку нет равных.

– Надо будет подумать об этом на досуге, – сказала миссис Скофилд. – Но зачем сюда приехали мы, Фрэнк?

– Разве Брэндон тебе ничего не говорил?

– А что он должен был мне рассказать?..

– Эта мысль показалась мне превосходной, и, зная, что в Нью-Йорке у нас есть одно укромное местечко, я поддержал Брэндона.

– Он мне ничего не говорил!

– Прошлой ночью в Соколином Гнезде я как раз собирался поделиться с тобой своими соображениями, но, если ты помнишь, ты отправилась спать в отдельную спальню.

– Да я была в бешенстве! Подумать только, великовозрастный дурень, которому уже под семьдесят, отправляется ночью под пули. Тебя ведь могли убить!

– Но не убили же, ведь так?

– Эй, пожалуйста, прекратите семейные разборки! – остановил их Шилдс.

– Я требую объяснений. Зачем мы сюда приехали, Брэй?

– Как только ты успокоишься, старушка, я все тебе объясню… Нью-Йорк является одним их центров мировых финансов, надеюсь, ты с этим согласишься?

– Ну и что?

– Международные финансы крайне важны для Матарезе, именно их они и стремятся прибрать к рукам, если уже не прибрали. Далее, в их деятельности есть еще один «обязательный» момент, и я знаю об этом, потому что мы с Талейниковым видели все своими глазами, прошли через это и, черт возьми, едва не поплатились жизнью, так как проникли в эту тайну…

– Муж мой, я тоже была там.

– Возблагодарим за это господа, старушка. Если бы не ты, нас обоих не было бы в живых. Но то, о чем я сейчас говорю, произошло еще до тебя; это случилось в самом начале, когда мы вышли по следу Матарезе на Корсику.

– Брэндон, о чем ты, черт побери? – взорвался Шилдс.

– Косоглазый, опомнись, я же тебе рассказывал.

– Ах да, да, теперь я вспоминаю. Именно потому мы здесь. Извини, Тони, просто твой муж… он… любит мелодрамы, а я смертельно устал.

– Да объясните же мне, наконец! – крикнула Антония.

– Высшее руководство Матарезе никогда не раскрывает своим подчиненным – если хочешь, подданным – сведения о неудачах. Такое ощущение, что оно боится признать собственную уязвимость, ибо в этом случае разольется волна страха разоблачения.

– Ну и?

– Видишь ли, старушка, с Уичито все кончено – каюк, крест, точка, погасшая на экране радара. Но я готов поставить свои счета в офшорных банках, что подчиненным об этом ничего не известно.

– Свои что?..

– Заткнись, Косоглазый. Ты настолько старше меня, что уже не можешь запомнить то, о чем я тебе говорил не далее как вчера.

– Последнее твое заявление я слышу в первый раз. Счета в офшорных банках – о господи!..

– Итак, милая моя Тони, я намереваюсь выдать себя за большого босса из Матарезе – только что прибывшего из Амстердама, который, похоже, играет в этой организации какую-то важную роль. Я собираюсь «по секрету» рассказать всем и вся, что Уичито настала крышка, труба, finito.

– Кому «всем и вся»? С кем ты собираешься встречаться?

– С председателями правлений, президентами, управляющими, главными бухгалтерами тех нескольких десятков компаний и корпораций, которые устроили все эти слияния, объединения, покупки и прочие проделки. У нас уже есть список из тридцати восьми подозрительных субъектов, в Штатах и в Европе. Уверен, кто-нибудь расколется.

– Брэндон, если ты прав, – вмешался Шилдс, – предположим, кто-нибудь свяжется с Амстердамом?

– Вот мы и протрем окна, Косоглазый. Я объясню, что Амстердам, возможно, станет следующим Уичито, и мой совет – совет нового могущественного игрока – держаться подальше от Амстердама, поскольку там и так наломали достаточно дров.

– Брэй, но ты думаешь, что тебе поверят?

– Любовь моя, мы с Талейниковым долгие годы оттачивали свое зловещее мастерство как раз для таких случаев. За каждым моим словом будем стоять мы оба. Видит бог, нам поверят!

В шотландской деревушке Лох-Терридон наступило утро; за переплетчатым окошком небольшого обеденного зала гостиницы виднелись мокрые от росы поля, уходящие к горам. Завтрак подходил к концу; посуду уже убрали, и на столе оставались только вместительные чайник и кофейник. За столом сидели Лесли Монтроз с сыном, Камерон Прайс и Лютер Консидайн, старший лейтенант ВМФ Соединенных Штатов. Морской офицер только что выслушал рассказ обо всех загадочных и страшных событиях, которые в конечном счете привели его на Британские острова.

– Это же какое-то безумие! – воскликнул военный летчик.

– Однако так обстоят дела, – возразил Прайс.

– Вы уверены в том, что мне можно было рассказывать все это? – спросил Консидайн.

– Не уверен. Но разрешение поступило с совершенно неожиданной стороны, спорить с которой не посмеет никто…

– А, понимаю, – вмешался летчик. – Его дал заместитель директора ЦРУ, с которым я имел беседу по телефону. Если не ошибаюсь, некий мистер Шилдс.

– Нет, в данном случае он лишь мелкая пешка.

– В таком случае, кто?

– Ваш юный друг Монтроз-младший, с которым вы познакомились в Манаме.

– Джеми? – Консидайн недоуменно посмотрел на подростка. – Малыш, черт возьми, а ты тут при чем?

– Без вас, Лютер, я скорее всего сейчас лежал бы на дне заброшенного колодца в Бахрейне. Вы имеете полное право знать, ради чего рисковали быть разжалованным в простые матросы, не забыли?.. Кроме того, когда вы станете адмиралом, может быть, вы поможете мне устроиться в авиацию флота или морской пехоты, где служил мой отец.

– Не знаю, то ли мне тебя благодарить, то ли бежать отсюда как от чумы! Все это выше моего максимального потолка. Целые горы дерьма, всемирный заговор с целью прибрать к рукам финансы половины земного шара…

– Чтобы затем прибрать и вторую половину, лейтенант, – прервала его Лесли Монтроз. – Наши враги добиваются своего подкупом и страхом. Я и мой сын были лишь мелкими фигурами в игре, целью которой было устранение одного человека, знакомого с прошлым Матарезе и, возможно, способного указать дорогу в настоящее.

– Да-да, эта самая Мата… как ее там? Что это такое, подполковник Монтроз?

– Это название берет начало от фамилии, Лютер, – ответил за Лесли Прайс. – От фамилии одного корсиканца, чьи идеи стали идеологией международной монополии, гораздо более могущественной, чем мафия.

– Как я уже говорил, это выше моего максимального потолка.

– То же самое можно сказать и про нас, лейтенант, – согласилась Лесли. – Мы оказались не готовы к этому; ни у кого из нас нет подготовки, чтобы этому противостоять. Нам остается только сражаться каждому на своем поле боя, моля бога о том, чтобы те, кто над нами, принимали верные решения.

Консидайн озабоченно покачал головой.

– И что мы будем делать дальше?

– Ждать инструкций от Фрэнка Шилдса, – ответил Камерон.

– Они по-прежнему в Соколином Гнезде? – спросила Лесли.

– Нет, перебрались в Нью-Йорк.

– Почему в Нью-Йорк?

– Скофилд составил сценарий, из которого, как он надеется, может получиться толк. В любом случае, попробовать сто́ит. Джеффри Уэйтерс займется тем же самым в Великобритании, в Лондоне.

– Подождите! – воскликнул чернокожий моряк, сверкнув черными глазами. – В этом я тоже должен разбираться?.. Кто такой этот Скофилд, что это за «сценарий» и кто этот Уэйтерс из Лондона?

– А вы весьма неплохо запоминаете информацию, – заметила Монтроз.

– Знаете, когда на высоте тридцать тысяч футов нужно следить за показаниями нескольких десятков приборов, особо не расслабишься, мэм… прошу прощения, госпожа подполковник.

– Мам, говорил я тебе, что когда-нибудь Лютер непременно станет адмиралом.

– Спасибо, Джеми, а тебя ждет колония для несовершеннолетних преступников.

На столе зазвонил телефон, установленный специалистами МИ-5. Трубку снял Камерон Прайс.

– Да?

– Говорит Уэйтерс из Лондона. На обоих концах работают шифраторы. Как у вас дела?

– Никак не можем прийти в себя. А у вас?

– Аналогично, старина. Готовимся воплотить в жизнь сценарий Беовульфа Агаты, но на это потребуется день-два, если, конечно, нам удастся сохранить все в тайне. Однако наш разговор подслушать невозможно.

– Рад это слышать, – сказал Камерон. – Что нам нужно делать? Куда отправиться?

– Ваш американский летчик далеко?

– Сидит рядом со мной.

– Спросите у него, допущен ли он к управлению легким турбовинтовым самолетом.

Прайс передал Консидайну вопрос главы МИ-5. Тот ответил:

– Я допущен к управлению всем, что только может оторваться от земли, кроме разве что космического корабля, хотя, вероятно, я и с ним справлюсь.

– Вы слышали?

– Слышал, и это очень хорошо. Через два часа на аэродроме Лох-Терридон приземлится старенький, но полностью отремонтированный «Бристоль фрейтер», двухмоторная рабочая лошадка. Вы полетите на нем.

– И куда?

– Запечатанный конверт с инструкциями вскроете в воздухе, минута в минуту во время, указанное на нем.

– Это же какой-то маразм, Джеффри!

– Скажите спасибо своему Беовульфу Агате, приятель. Это как-то связано с радаром.

В Марселе было половина шестого утра; над медленно пробуждающимся причалом поднимались первые проблески зари. Портовые рабочие сновали вдоль пирсов, слышался металлический лязг очнувшихся от сна машин. Ян ван дер Меер Матарейзен находился в своем кабинете один. Облегчение, вызванное отъездом Джулиана Гуидероне, внезапно разлетелось вдребезги, разбитое сообщениями из Лондона.

– Вы можете объяснить подобное упущение? – резко сказал он в трубку телефона защищенной связи.

– Сомневаюсь, что у кого бы то ни было это получилось бы лучше, – ответил голос в Великобритании, женский голос, высокомерный, аристократический.

– Но полной уверенности в этом быть не может, ведь так?

– Я в этом уверена, и ваша позиция вызывает у меня сожаление.

– Думайте обо мне что угодно, хотя, на мой взгляд, вы не в том положении, чтобы позволять себе это.

– Ян, по меньшей мере, это невежливо. И несправедливо.

– Извините, Аманда, на меня навалилось столько проблем…

– Вы хотите, чтобы я прилетела в Амстердам и занялась ими?

– Сейчас я нахожусь не в Амстердаме, а в Марселе.

– А вам приходится много путешествовать, не так ли, дорогой? Почему в Марселе?

– Так надо.

– Всему виной Джулиан, правда? По-моему, он считает Марсель своим третьим или четвертым домом. Он нравится мне меньше всего; те, кто приходил к нему, были такие невоспитанные.

– Пожалуйста, не напоминайте мне о ваших отношениях.

– Наши отношения остались в прошлом, в далеком прошлом. Но почему нет? Я никогда от вас ничего не скрывала… к тому же, дорогой, именно благодаря ему мы и познакомились.

– Быть может, через день-два…

– Ян, не позволяйте ему командовать вами! Он такой ужасный, отвратительный человек, не интересующийся ничем, кроме собственной персоны.

– Он должен быть таким, и я это прекрасно понимаю. Тем не менее мне нужно было с ним объясниться. Два провала подряд – это недопустимо.

– Не понимаю, о чем это вы…

– А вам и не нужно ничего понимать, – прервал ее Матарейзен, чувствуя, что у него начинает трястись рука. – Я возвращаюсь к тому, с чего мы начали. Как такое могло случиться? Каким образом Прайсу и Монтроз удалось скрыться?

– Я не говорила, что они скрылись. Я только сказала, что они уехали.

– Как?

– Очевидно, самолетом. Как только мой источник на Тауэр-стрит сообщил мне, что они находятся в гостинице в местечке под названием Лох-Торридон, к северу от Эдинбурга, я связалась с человеком, которого вы именуете лондонским связным, и передала ему эту информацию. Он поблагодарил меня и сказал, что этого вполне достаточно.

– Он не имеет права выходить на меня напрямую, мы держим связь через третьих лиц. Он вам это объяснил?

– Разумеется…

– В таком случае, ради бога, объяснитесь же!

– Вы не дали мне такой возможности. Просто начали кричать на меня – это было оскорбительно.

Голландец, находящийся в Марселе, на мгновение задержал дыхание, успокаиваясь.

– Ну хорошо, Аманда, что сказал лондонский связной?

– Это весьма выдающийся человек, с большими способностями.

– Что он вам сказал?

– Он сказал, что, когда приехал в гостиницу в Лох-Торридоне, хозяин объяснил, что те четверо, кто жил у него, уже уехали.

– Четверо?

– Четверо американцев. Брат и сестра, оба записанные как Бруксы, чернокожий военный моряк американского флота и подросток, которые по распоряжению мистера Брукса вообще никак не зарегистрировались.

– Матерь божья, это мальчишка Монтроз! Его переправили в Шотландию!

– О чем это вы?

– Не берите в голову. Что дальше?

– Ваш лондонский связной выяснил, что всех четверых отвезли на аэродром. Он отправился туда и установил, что указанные четверо поднялись на борт двухмоторного винтового самолета, который поднялся в воздух меньше чем за час до того, как он туда приехал.

– О, господи!

– Вот здесь, на мой взгляд, ваш вкрадчивый лондонский знакомый проявил свои способности в полной мере. Он попросил передать вам, на тот случай, если вы до сих пор не получили от него никаких известий, что ему удалось выяснить полетный план того самолета, на котором улетели четверо американцев.

– И какова его конечная цель? – быстро спросил Матарейзен, вытирая со лба пот.

– Маннхайм, Германия.

– В это нельзя поверить! – воскликнул голландец, охваченный паникой. – Это значит, что они вышли на «Верахтен уоркс», компанию, основанную потомством Ворошина! Много лет назад… несколько поколений назад! Они идут по следу! Они составляют генеалогический план!

– Ян?..

Но англичанка опоздала. Матарейзен уже бросил трубку.

Глава 22

Двухмоторный «Бристоль фрейтер» выпуска конца сороковых годов поднялся в воздух и повернул на юго-восток, готовясь пересечь Северное море. Лютер Консидайн, занявший место за штурвалом, взглянул на часы и повернулся к Прайсу, сидящему рядом в кресле второго пилота.

– Я не в восторге от того, что это место занимаете вы, Камерон, но настало время. – Он протянул Прайсу запечатанный конверт из плотной бумаги. Красный шнурок, залитый сургучом, свидетельствовал о том, что конверт не вскрывали.

– Чем это вы недовольны? – спросил Камерон, ломая сургуч и извлекая из большого конверта два маленьких. – Сегодня утром я принял душ и почистил зубы.

– Предположим, у меня дико разболится живот. И вы поведете эту мамашу – прошу прощения, эту бабулю?

– Пока вас будет рвать, я подержу вашу голову, а затем вы объясните Джеми, что нужно делать. Вот… – он протянул один конверт Консидайну, – это для вас.

Оба вскрыли свои конверты и ознакомились с инструкциями. Консидайн заговорил первым, поскольку его приказ оказался короче.

– Ой-ой-ой, – пробормотал он, сверяясь с показаниями приборов, в первую очередь, датчиком горизонтальной скорости, альтиметром и хронометром, отсчитывающим время по Гринвичскому меридиану. Затем он бросил взгляд на полетную карту, закрепленную в пластиковом держателе над приборной панелью. – Дамы и господа, через две минуты тридцать секунд мы начинаем резкое снижение! – громким голосом, чтобы перекрыть рев двигателей, объявил Консидайн, оборачиваясь к Лесли и сыну, занявшим места у переборки. – Ничего страшного не будет, но все же советую вам заткнуть нос и выдавить воздух из ушей. Повторяю, беспокоиться нечего, все это сущие пустяки.

– Что случилось? – всполошилась Лесли. – У меня за плечами много операций, но, насколько мне известно, к подобным мерам прибегают лишь под огнем неприятеля. Чем вызван этот маневр уклонения?

– Мама, помолчи! Лютер знает, что делает.

– Приказ, госпожа подполковник. Я только что его прочитал… Пристегните ремни… – будьте добры, затяните их потуже.

– Я все объясню позже, – крикнул Прайс.

В этот самый момент рев двигателей заметно усилился, и Консидайн бросил самолет в крутое пике. Камерон тоже ознакомился со своим приказом; вне всякого сомнения, это были слова Брэндона Скофилда, он же Беовульф Агата.

Дорогая моя гориллочка, к тебе обращается твой командир. Сейчас мы приступаем к операции «Волчья стая» – прости за непреднамеренное использование своего прозвища.[49]

Ваш летчик снизится до высоты, которая исключит обнаружение радаром диспетчерской станции, обозначенной в его полетном плане как «Вектор-22». Местом назначения был указан Маннхайм в Германии, но летчик изменит курс и направится в Италию, в Милан. Когда вы приземлитесь, вас встретят мои друзья, которых я знаю еще по старым денькам. Это замечательные ребята, хотя, быть может, одеты они будут не по последней моде. Но ребята все как один толковые, они знакомы с похождениями Матарезе в окрестностях Белладжио и озера Комо. Ключ ко всему – Паравачини, фамилия одного из владельцев давно канувшей в лету компани и «Скоцци-Паравачини».

Воспользовавшись помощью моих давних друзей и той информацией, которой они тебя снабдят, начинай искать подступы к семейству Паравачини. Ублюдки по-прежнему там – никуда они не делись, мерзавцам все нипочем, – и тебе предстоит найти еще один подход к Матарезе. Предлагаю воспользоваться тем же способом, каким воспользовался я и ребята Уэйтерса из МИ-5, то есть выдавай себя за посланника Амстердама и пугай надвигающимися неудачами.

Самолет вышел из пике, и летчик и пассажиры с облегчением вздохнули. Старенький «Бристоль» заскользил буквально над самой поверхностью воды.

– И что дальше? – спросил Прайс.

– Буду держаться в трехстах-четырехстах метрах над уровнем моря до тех пор, пока не доберусь до Альп, затем на самых маленьких высотах перелечу в страну спагетти. Тот, кто составлял этот маршрут, свое дело знает. Несомненно, к его услугам прибегают контрабандисты и торговцы наркотиками.

– А что потом?

Консидайн удивленно посмотрел на Камерона.

– А вы разве не знаете? Разве в ваших инструкциях этого нет?

– Нет, нет и еще раз нет.

– Я временно освобожден от своих служебных обязанностей и прикомандирован к вам.

– Для каких целей?

– Полагаю, для таких, какие только могут понадобиться. Я умею управлять самолетами – быть может, именно это имело в виду ваше начальство.

– В таком случае, добро пожаловать в нашу компанию, лейтенант, – улыбнулся Прайс. – Наше молодое поколение о вас самого высокого мнения.

– Тут я чего-то не понимаю, – тихо промолвил Лютер, вглядываясь в приборы. – Нам пришлось чертовски потрудиться, чтобы вытащить мальчишку из Бахрейна, подальше от неприятностей, и вот теперь мы везем его обратно в самое пекло. А я как-никак чувствую себя за него в ответе. Джеми отличный парень.

– Ничего не могу вам сказать, лейтенант. Сам я об этом не задумывался, что с моей стороны непростительная глупость. Вы правы, это весьма странно. Как только мы приземлимся, я свяжусь с Шилдсом и Уэйтерсом.

Камерону не пришлось звонить в Лондон или Нью-Йорк. В Милане самолет ждал новый конверт с инструкциями. Конверт, адресованный подполковнику Лесли Монтроз, был вручен ей лично. Совершенно сбитая с толку, молодая женщина поблагодарила американского морского пехотинца в форме, взявшего на себя роль курьера, и вскрыла запечатанный конверт с эмблемой посольства Соединенных Штатов Америки в Риме в левом верхнем углу.

– Я вылетел с ним час назад, госпожа подполковник, – объяснил морской пехотинец. – Моя фамилия Ольсен, я капитан морской пехоты, возглавляю службу охраны посольства. Я ни на минуту не расставался с конвертом.

– Понятно, капитан. Еще раз спасибо.

– Всегда к вашим услугам. – Козырнув, офицер удалился.

– Это от Тома Кранстона, – объяснила Лесли, под гул десятков самолетов идя по бетону аэропорта в сопровождении Прайса и своего сына.

Консидайн остался заниматься «Бристолем».

– Вот чем объясняется посольство в Риме, – сказал Камерон. – Максимальные меры безопасности, Белый дом напрямую вышел на госдеп. Знаешь, дорогая, а твоему влиянию во властных структурах можно только позавидовать.

– Мама, я тащусь.

– Боюсь, тебе еще долго не придется мной восторгаться. Ты возвращаешься на самолет. Все готово к тому, чтобы переправить тебя во Францию, к молодым Брюстерам. Том говорит, что там ты будешь в полной безопасности, и твое местонахождение останется в тайне.

– Ну же, мама, не надо! – воскликнул Джеми, останавливаясь. – Я не хочу, чтобы меня запихнули в какую-то дыру во Франции!

– Эй, Джеми, успокойся, – тихо, но решительно произнес Прайс. – Ты должен понять, что все это делается для твоего же блага. Не думаю, что тебе захочется снова отправиться в Бахрейн или куда-нибудь еще похуже.

– Нет, черт побери, но у нас ведь пятьдесят штатов! Разве нельзя было подыскать что-нибудь поближе к дому? И в качестве компаньонов пригласить моих знакомых?

– Ты не поверишь, – ответил Камерон, – но во время такого переезда, в сопровождении матери или без, ты окажешься совсем беззащитным. Уж лучше залечь на дно где-нибудь в Европе.

– Из тех же самых соображений исходили молодые Брюстеры, – вмешалась Лесли. – Быстрый частный самолет, перелет на небольшое расстояние, полная анонимность. Можно не опасаться ни наблюдателей в аэропортах, ни осведомителей в Пентагоне, ЦРУ и британской разведке, которые смогут донести обо всех секретных приказах и подозрительных рейсах.

– Кто эти люди, которых вы так боитесь? – обреченно спросил Монтроз-младший. – По вашим словам получается, что у них просто неограниченные возможности!

– Тут ты недалек от истины, – грустно усмехнулся Прайс. – К тому же, это блестящие умы. Наши враги могущественны, очень могущественны. Но они не всемогущи.

– Ну хорошо, хорошо, – пробормотал Джеми, признавая свое поражение. – Но кто хоть такие эти ребята Брюстеры?

– Они не ребята, сынок. Это брат и сестра, которые также могут стать мишенью преступников. Британская разведка хочет исключить в будущем захват новых заложников. Молодые Брюстеры тебе очень понравятся, Джеми. Мне они понравились.

– Ну, видишь ли, бывает, англичане ведут себя заносчиво, понимаешь, что я хочу сказать?

– Это вряд ли относится к английскому парню, который первый в классе по электро– и газовой сварке, – заметил Камерон.

– По чему?

– По сварке. Ты хочешь сказать, в вашей навороченной частной школе в Коннектикуте этому не учат?

– Нет, а зачем?

– Роджер Брюстер считает, что должен обязательно овладеть профессией, как и те, кто лишен преимуществ, обусловленных его богатством и положением в обществе.

– Ого, правда?

– Правда, Джеми, – подтвердила его мать. – Кроме того, Роджер, как и ты, занимается борьбой.

– Только этого мне не хватало – чтобы меня уложил на лопатки англичанин.

Показался Лютер Консидайн, быстро идущий по бетонному полю.

– Младший, мы должны быть готовы подняться на борт через пять минут, – сказал он, подойдя к Прайсу и Монтрозам. – Полагаю, вам уже все известно.

– Лютер, и вы все знали? – изумился Джеми.

– Разумеется, малыш, я ведь сижу за штурвалом, ты не забыл? Мы уже заправились топливом, и я получил странный полетный план, но это будет интересно. Я купил тебе в пиццерии дешевый фотоаппарат-«мыльницу», будешь снимать. Такое путешествие вряд ли удастся повторить!

– Лейтенант, это безопасно? – Глаза Лесли были широко раскрыты от беспокойства.

– Безопаснее, чем прогулка за молоком до ближайшего магазина. Даже если откажут оба двигателя, мы будем лететь настолько низко, что сможем спланировать и посадить нашу «бабушку» на поле или дорогу.

– Куда вы летите? – спросил Прайс.

– Вы не поверите, Камерон, но мне запрещено раскрывать это даже вам.

– Кем?

– Белым домом. Хотите поспорить?

– Не думаю, что верх будет за мной.

– Вы совершенно правы, господин шпион. Кстати, ваши чемоданы в багажном отделении. Пошли, Младший, нам нужно добраться до взлетно-посадочной полосы номер семь, и мы даже не имеем права воспользоваться каром. Можно сказать, нас не существует в природе.

Мать и сын крепко обнялись, и Джеймс Монтроз-младший побежал догонять летчика военно-морской авиации, который быстро удалялся по аэродрому.

«Старинными друзьями», о которых говорил в своей записке Брэндон Скофилд, оказался один пожилой мужчина лет семидесяти с лишним. Дорога к нему оказалась весьма неблизкой. Началось все с того, что, когда Прайс и Лесли Монтроз подходили к зданию миланского аэропорта, их вдруг окликнул хриплый голос:

– Signore, signora![50]

Из полумрака грузовых ворот появился неряшливо одетый паренек лет восемнадцати, который направился прямо к ним. В его поведении сквозила деловитость, к которой подмешивалось стремление не привлекать к себе внимание.

– Che cosa?[51] – спросил Камерон.

– Capisce italiano, signore?[52]

– Плохо. Не было практики уже несколько лет.

– Я немного говорю английский – abbastanza.

– «Достаточно»? Хорошо. Так в чем дело?

– Я провожать вас к дон Сильвио. Торопиться!

– К кому?

– К синьору Тогацци. Rapido![53] Следовать за мной!

– Кам, а как же наш багаж?

– Подождет… Как и ты, ragazzo. Attesa![54]

– Che?[55]

– Кто такой этот Тогацци, дон Сильвио? И почему мы должны следовать за тобой? Pеrchе́?[56]

– Вы с он встречаться.

– Quali nuove?[57]

– Я должен говорить… Бей… оо… lupo?[58]

– Бей… оо… волк… Беовульф?

– Si. Vero![59]

– Идем, Лесли.

Они дошли до конца стоянки перед зданием аэропорта. Открыв дверь старенького маленького «Фиата», парень знаком предложил Прайсу и Монтроз быстро забраться на заднее сиденье, где тотчас же стало тесно.

– Как ты? – спросил Камерон, несколько запыхавшийся от быстрой ходьбы через всю автостоянку.

Лесли не дали ответить резкие виражи, которые «Фиату» пришлось заложить, уворачиваясь от других машин, внезапно рванувших с места.

– Ну как итальянцы могут делать такие крошечные машины? Они что, не видели фотографии дородных мамаш, отплясывающих тарантеллу? Отвечаю на твой вопрос: ты меня раздавил.

– Я нахожу это весьма приятным. Полагаю, надо будет купить такую малютку и нанять шофера, чтобы он возил нас с тобой.

– Ну да, нам больше заняться нечем – только кататься по Италии. – Внезапно оборванный паренек выписал несколько крутых поворотов по запруженным улицам Милана. – Кажется, я только что сломала два ребра.

– Хочешь, чтобы я пощупал?

– Нет, лучше скажи этому кретину, чтобы он ехал помедленнее.

– Lento, ragazzo, piacere lento![60]

– Impossible, signore. Don Silvio impaziente… Вы много быстро менять macchina.

– Что он говорит?

– Он сказал, что не может ехать медленнее, потому что этот дон Сильвио нас ждет. И еще нам предстоит сменить машину.

– Это будет настоящим благословением, – пробормотала Лесли.

Увы, ее ожиданиям не суждено было сбыться. Новый автомобиль оказался больше, и на заднем сиденье было гораздо просторнее, но водитель, мужчина средних лет в темных очках, с длинными черными волосами до плеч, за рулем вел себя еще более дико и необузданно, чем подросток. Лесли и Камерон перебрались к нему в машину; водитель не поздоровался, не назвал себя, вообще не произнес ни слова, а сразу рванул петлять по улицам, продвигаясь ко второму выезду на главную магистраль. Покинув пределы города, шоссе повернуло на север, на Леньяно, Кастелланцу и Галларате. Камерон узнал эту дорогу: она вела в Белладжио, город на берегу древнего озера Лако-Лариус, известного во всем мире как озеро Комо.

Через тридцать восемь минут машина подъехала к старинной деревушке, на протяжении столетий разросшейся до размеров небольшого городка, однако сохранившей обаяние позднего средневековья. Узкие, извилистые улочки с крутыми подъемами и неожиданными спусками напоминали о тех далеких временах, когда по немощеным дорогам, петляющим по полям и холмам вокруг величественного озера, передвигались на повозках, запряженных мулами, крестьяне и купцы. А вдоль этих узких улочек по обеим сторонам, так близко, что, казалось, от одного до другого можно дотянуться рукой, сплошной стеной тянулись трех– и четырехэтажные дома, построенные наполовину из камня и наполовину из дерева. Каждый похожий на миниатюрную крепость, они громоздились друг на друга, чем-то напоминая поселения индейцев пуэбло или, быть может, первые кондоминиумы. Однако общее впечатление было совершенно другим, ибо здесь не было пространства для света – камень и дерево полностью заслоняли солнце, оставляя лишь широкие полосы тени.

– По крайней мере, здесь чуть более уютно, хотя от манеры езды нашего водителя меня жуть берет, – заметила Монтроз, прижимаясь к плечу Прайса. – Странная какая-то машина, ты не находишь?

– Да, странная, – согласился Камерон, оглядываясь вокруг. – Такое ощущение, будто изнутри она полностью не соответствует тому, что видно снаружи.

Замечание Прайса как нельзя лучше описывало этот большой лимузин. Снаружи он выглядел старым, безликим, помятым и поцарапанным от бампера до багажника. Случайный наблюдатель принял бы его за замшелую реликвию, которую нещадно потрепала жизнь; это мнение сохранилось бы у него до тех пор, пока он не сел бы внутрь. Здесь, однако, все было другим: удобные сиденья, обтянутые мягчайшей дорогой кожей цвета бордо, а перед ними небольшой бар из красного дерева, содержимое которого могло удовлетворить самый изысканный вкус. Сбоку был установлен телефон, панель которого также была отделана красным деревом. Если добавить к этому тонированные стекла, становилось очевидно, что владелец лимузина постарался обеспечить машину всем необходимым, при этом позаботившись о том, чтобы внешне она не привлекала внимания.

Машина стремительно пронеслась по поднимающейся вверх улице и выскочила из некоего подобия тоннеля на яркий солнечный свет. С одной стороны вдоль дороги тянулись пастбища со стадами коров и овец, с другой – были разбросаны редкие дома и сараи. Свернув вправо, лимузин помчался по дороге, идущей вдоль бескрайнего озера Комо, и открывшийся вид вызвал у Лесли соответствующее замечание.

– Просто дух захватывает! – воскликнула она, озираясь по сторонам. – Это одно из немногих мест, которое полностью соответствует своему изображению на открытках.

– Верно подмечено, – согласился Камерон. – Ты совершенно права.

Однако наслаждаться живописным зрелищем долго не пришлось. Снова ослепительное итальянское солнце оказалось разорвано на хаотичную чересполосицу света и тени. Машина свернула с шоссе на широкую грунтовую дорогу, проложенную в лесу. Сомкнувшиеся вокруг деревья не давали увидеть ничего, кроме своих толстых стволов, увитых плющом, сочной зеленой листвы и густого кустарника, который производил впечатление непроходимого. Машина начала сбавлять скорость, и причина тому была очевидной: впереди показалась небольшая бетонная постройка, рядом с которой стоял примитивный шлагбаум, перегораживающий дорогу. Из дома неспешно вышел широкоплечий здоровяк с перекинутой через плечо двустволкой, при виде которого Прайс вспомнил Сицилию.

Кивнув водителю, охранник поднял массивный железный шлагбаум, и безликая серая машина поехала дальше. Неожиданно сквозь заросли показались очертания внушительного одноэтажного здания, сливающегося с окружающей растительностью. Дом уходил так далеко в лес, что дальний его конец терялся в зелени. И снова прочное дерево и потемневший камень, традиционные материалы окрестностей Белладжио, скрыли солнечный свет, оставив одни тени.

Не успели Лесли и Камерон выйти из машины, как их встретил другой охранник с ружьем за спиной.

– Идимо с менья, – на исковерканном до неузнаваемости английском произнес он, судя по всему, заученное приветствие.

Они прошли следом за вооруженным охранником по вымощенной гравием дорожке, то и дело поднимая взгляд вверх, восторгаясь сплошным пологом сочной зелени, который не просто прикрывал логово дона Сильвио Тогацци, а прямо-таки полностью защищал его от людских глаз.

Второй охранник кивнул, предлагая американцам подняться по короткой лестнице, ведущей к огромным двустворчатым дверям, а сам достал из кармана штанов маленький прибор. Что бы это ни было, охранник привел его в действие, и правая половина дверей распахнулась, открывая еще одного охранника. У этого ружья за плечом не было; вместо него на правом бедре висела громадная кобура, закрепленная на широком кожаном ремне, которым был перетянут его костюм горца. Охранник был просто огромный, ростом выше Прайса, с широченной грудью и бычьей шеей, которую венчала массивная голова со смуглым, непроницаемым лицом. Окинув взглядом этого человека, Камерон пришел к выводу, что он возглавляет службу безопасности дона Тогацци. Вот только от чего ему приходится беречь своего хозяина?

И к чему эти сложные, запутанные действия, направленные на то, чтобы скрыть связь между Тогацци и его гостями? Да, осторожность нужна; разумеется, и определенная доля скрытности не помешает; но углубляться в такие дебри – кто такой этот Тогацци? В мудреных инструкциях Скофилда говорилось о друзьях, которых он «знает еще по старым денькам» – из этого определения очевидно напрашивалось, что речь идет о команде дремучих стариков, лично знавших Матарезе и переживших страшные времена. Однако получалось, что друг всего один, и поступки его пока что гораздо больше напоминали поведение Матарезе, чем их заклятого врага.

Камерона и Лесли провели через просторный полутемный зал без окон, просто обставленный, с большим камином и обшитыми деревом стенами. Две арки справа вели в другие помещения. Внутреннее убранство напоминало обстановку бревенчатого сруба в горах, только бо́льших размеров, – никаких излишеств, лишь самое необходимое. Третий охранник указал на филенчатую дверь в дальнем конце зала.

– Avanti[61], – сказал он.

Прайс открыл дверь, пропуская Монтроз вперед. Они шагнули в дверь и застыли на пороге, ошеломленные открывшимся зрелищем. В первую очередь их поразила сама открытая веранда. В ширину она едва достигала семи футов, но в глубину имела раз в двадцать больше. Проемы, от уровня невысокой балюстрады до потолка, были забраны зелеными жалюзи, многие из которых были закрыты, создавая колышащиеся тени. В те из них, которые оставались открыты, виднелась величественная красота озера Комо, за голубой водной гладью которого поднимались горы. Деревья перед верандой были подстрижены, чтобы не заслонять пейзаж. И, словно в противовес неописуемой красоте живой природы, стояли выстроившиеся в ряд на расстоянии двадцати футов друг от друга красные подзорные трубы с широкоугольными линзами – последнее достижение оптических технологий.

Все это вошедшие впитали в течение нескольких мгновений, после чего их ждал второй шок. Они разглядели фигуру старика, сидящего в полумраке перед двумя опущенными жалюзи. Он сидел в белом плетеном кресле с подложенной подушкой – вся мебель на веранде была плетеная, – и его облик заставил Камерона раз и навсегда расстаться с его представлениями о друзьях Скофилда как о людях неопрятных и неухоженных.

На доне Сильвио Тогацци были бледно-желтый льняной костюм, белые кожаные лакированные штиблеты и синий галстук в клеточку; несомненно, этот наряд был сшит на заказ в самых дорогих ателье на виа Кондотти. Возможно, его облик не соответствовал требованиям свежего номера «Мужской моды», но он стал бы украшением журнала начала тридцатых годов двадцатого века.

– Прошу прощения, молодые люди, – начал старик, сохранивший грубое мужское обаяние, и его загорелое, морщинистое лицо, обрамленное длинными седыми волосами, озарилось улыбкой, – но давняя травма спины наконец дала себя знать в этом древнем теле. Травма, кстати, в которой отчасти повинен Бейолупо – мы называем его так, Бейолупо, – потому что он не смог должным образом поймать меня, когда я прыгал с балкона.

– Бейолупо… Беовульф, я правильно вас понял, сэр? – спросил Прайс.

– Совершенно верно. В английском слове «беовульф» для нас не было никакого смысла. Я человек образованный, но… оно даже не английское.

Лесли шагнула вперед, чтобы пожать старому итальянцу руку, но тот, перехватив ее руку, поднес ее к губам.

– Вы оказали нам большую честь, мистер Тогацци, пригласив к себе, – сказала молодая женщина.

– Благодарю вас за то, что вы не назвали меня доном Сильвио. От такого обращения мне становится тошно. Ваше американское кино настолько обесчестило титул «дон», что если кого-нибудь так называют, этот человек – записной мафиози. Pazzo![62]

– Надеюсь, мы с вами поладим. – Наклонившись, Камерон пожал старику руку. – Можно нам сесть?

– Вы могли бы и не спрашивать. Садитесь.

Пододвинув плетеные кресла, американские гости уселись напротив Тогацци – рядом, поскольку этого требовало пространство узкой веранды, заполненное перемежающимися светлыми бликами и тенями. Белладжио.

– Сэр, что вам сказал Скофилд? В своей записке он мне сообщил, что вы сможете нам помочь.

– Я смогу вам помочь, синьор Прайс. Я летал в Рим, в ваше посольство. Мы с Брэндоном долго разговаривали по защищенному телефону, прослушать который невозможно…

– Хотелось бы надеяться, – прервал его Прайс.

– Молодой человек, ни синьора Скофилда, ни меня никак нельзя считать глупцами. Как говорят у вас в Америке, мы с ним соображаем, что к чему. Так вот, мы говорили намеками, используя условные слова и выражения из далекого прошлого. Но мы прекрасно поняли друг друга, хотя посторонний человек едва ли взял бы в толк, о чем шла речь.

– Специальный агент Прайс сказал, сэр, что у вас будет несколько человек, – сказала Монтроз. – Мы будем ждать остальных?

– В этом нет никакого смысла, синьора подполковник, они не приедут. Их двое, это глубокие старики, которые сообщили мне все, что знали, но лично с вами они встречаться не будут.

– Почему? – спросила Монтроз.

– Как я уже сказал, signora, они очень старые, старше меня, и им не хочется возвращаться к былым войнам, причинившим столько страданий. Однако все, что им известно, записано специально для вас.

– Но вы сами согласились нам помочь, – заметил Камерон.

– Неприятные воспоминания есть и у меня, но у меня имеются и другие причины.

– Можно узнать, какие именно? – спросила Лесли.

– В этом нет необходимости. Бейолупо о них знает.

– Но его здесь нет, – возразил Камерон. – А мы здесь.

– Понимаю. То, как я вас встретил, показалось вам необычным и весьма неудобным. Не сомневаюсь, вы уверены, что мы могли бы поговорить где угодно, скажем, в городском парке или в гостиничном номере в Милане.

– Да, могли бы.

– Вы меня не знаете, поэтому я могу говорить, что моей душе угодно. А поскольку я использовал имя Скофилда, вы думаете, будто я не сомневаюсь, что вы поверите мне на слово.

– Что-то в таком духе, – согласился Прайс.

– Но вот теперь вы задаетесь вопросом… кто такой этот человек?

– Я уже ломал голову над этим.

– И это совершенно естественно. Теперь вы начинаете задумываться, что я, возможно, не тот, за кого себя выдаю, а лжекурьер, получивший доступ к определенной информации и определенным именам.

– Мне приходят в голову разные мысли, и я ничего не могу с этим поделать.

– Совершенно с вами согласен. Вы не можете не слушать то, что подсказывает вам многолетний опыт. Как сказал Брэндон, вы знаете свое дело – возможно, вы лучший в Управлении.

– Вы уверены, это сказал тот самый Скофилд, которого знаю я? – подавив смешок, спросил Камерон. Затем он продолжал, уже серьезно: – Вы понимаете, откуда я. Расскажите нам, почему вы согласились помочь. Дайте что-нибудь, чтобы завоевать наше доверие.

– Я могу рассказать вам только правду, – ответил старый итальянец, с трудом встав с кресла и медленно направившись из тени к открытому проему, перед которым была установлена одна из красных подзорных труб. Этот прибор отличался от остальных, поскольку над толстым красным цилиндром было закреплено еще какое-то круглое устройство. Остановившись, старик похлопал по подзорной трубе, затем обернулся к Прайсу и Монтроз: – Вы слышали о двух семействах, Скоцци и Паравачини?

– Да, – ответил Камерон, – они совместно владели корпорацией «Скоцци-Паравачини», но затем между ними пробежала черная кошка, и они разошлись.

– Не «кошка пробежала», синьор Прайс, а пролилась кровь: Паравачини пошли на кровавое преступление. Им нужно было избавиться от Скоцци, чтобы примкнуть к убийцам-Матарезе. Они убивали братьев и сыновей, подкупали и шантажировали управляющих и директоров, выливали на порядочных людей ведра клеветы, вынуждая их оставлять свои места. Союз Скоцци-Паравачини, отравленный изнутри, поразила смертельная болезнь, одержавшая победу.

– Кажется, я понимаю, к чему вы ведете, – тихо промолвила Лесли. – Вы были очень близки к семейству Скоцци.

Старик печально усмехнулся.

– Поразительная проницательность, подполковник, хотя я бы не стал использовать слово «близок». Я и есть Скоцци, последний оставшийся в живых представитель семейства Скоцци.

– Но ведь ваша фамилия Тогацци, – возразил Камерон.

– «Что в имени твоем?» – как сказала одна дама. Можно назвать розу тюльпаном, но она все равно останется розой… Нам нужно вернуться на многие десятилетия назад – в то время, когда только начались убийства. Разумеется, преступников не могли найти, ибо Паравачини пользовались значительным влиянием в Милане и Риме, а также в Ватикане. Поскольку моя мать презирала и боялась Паравачини, меня отправили на Сицилию, к cugino[63] матери, для моей же безопасности. Там я окончил школу, затем перебрался в Рим продолжать образование, взяв фамилию этого cugino, Тогацци, опять же ради собственной безопасности.

– Именно тогда вы и познакомились с мистером Скофилдом? – спросила Монтроз.

– Дорогая подполковник, как хорошо быть молодым! – усмехнулся дон Сильвио, хлопнув ладонью по телескопу. – Это случилось гораздо позже, после моих universitario[64] дней.

– К этому времени вы уже работали в итальянской разведке? – уточнил Прайс.

– Да, в «Сервицио сегрето». Меня приняли сразу же после окончания университета, благодаря друзьям из Палермо, имевшим определенные связи. Я пошел работать в секретную службу, одержимый одной мыслью, одним стремлением: помимо своих профессиональных обязанностей, я хотел проникнуть в недра Паравачини, вскрыть все их грязные тайны и, в конечном счете, выйти на Матарезе. Вот тогда я и познакомился со Скофилдом и Талейниковым. Нами двигали общие интересы, но мне для того, чтобы завоевать их доверие, пришлось раскрыть себя, как я это делаю сейчас. Естественно, вы можете подтвердить у Брэндона каждое мое слово, но для этого вам придется перебраться куда-нибудь в другое место. Здесь нет оборудования, которое обеспечит достаточную конфиденциальность.

– В этом не будет необходимости, – заметил Камерон.

– Я согласна, – добавила Монтроз.

– И здесь, в Белладжио никто не знает, кто вы такой?

– Mio Dio[65], нет. Я для всех очень состоятельный siciliano[66], который благодаря своим волосам, бывшим когда-то светлыми, и богатству пользуется уважением здесь, в северных провинциях. – И снова старик прикоснулся к подзорной трубе – ласково ее погладил. – Вот, я хочу вам кое-что показать. Подойдите, посмотрите вот в эту подзорную трубу. Она оснащена устройством, которое позволит вам смотреть обоим.

Прильнув к окулярам, Лесли и Камерон поразились качеству оптического прибора. Они увидели особняк на берегу озера Комо, окруженный ухоженными лужайками, причал с огромной яхтой и повсюду фонтаны. Фигурки людей сновали вокруг, настолько отчетливые, что, казалось, до них не несколько миль, а всего каких-нибудь ярдов тридцать.

– Красивое поместье, – заметил Прайс, отойдя от подзорной трубы и повернувшись к Тогацци. – Кому оно принадлежит?

– Это поместье Паравачини, и даже самые свирепые ветры с гор не в силах развернуть эту подзорную трубу. Она прочно закреплена болтами. Отсюда я могу наблюдать и при необходимости фотографировать всех тех, кто там появляется.

– Отлично сработано, дон Сильвио, – добавил Камерон. – Кстати, можно ли проследить ваше новое имя?

– Сильвио Тогацци надлежащим образом зарегистрирован – или, скажем так, вложен в книгу записей новорожденных Палермо, а данные о его крещении занесены в церковную книгу храма Блаженного спасителя, сельской церквушки к югу от Чафалы. Все эти документы выполнены на высоком уровне и выглядят такими «подлинными», как только этого можно желать.

– А кто произвел вас в «доны»? – улыбнувшись, поинтересовался Прайс.

– Когда кто-нибудь нанимает десятки людей на расчистку поместья и строительство, щедро одаривает местных жителей, оплачивает сельские праздники и строит на свои средства две-три церкви, приставка «дон» перед его именем появляется совершенно естественно. Однако хватит обо мне. Предлагаю пройти в дом, и я передам вам все то, что нам удалось подготовить. Надеюсь, вы будете довольны.

– Прошу прощения за любопытство, – сказала Лесли Монтроз, – но вы упомянули про травму спины, следствие того, что агент Скофилд неудачно вас подхватил, когда вы прыгали с балкона. Это происшествие имело отношение к вашей совместной охоте на Матарезе?

– Едва ли, дорогая моя подполковник, хотя мое поспешное отступление действительно было вынужденным. Женщина, о которой идет речь, была замужем за фанатиком-comunistа[67], который был рабски предан своей работе и не уделял должного внимания своей жене. И я лишь попытался заполнить пустоту… А сейчас идемте, информация ждет вас.

Глава 23

В Нью-Йорке шел проливной дождь, принесший с собой очищение, но создавший дополнительные проблемы для водителей машин, запрудивших улицы города в вечерний час пик. На оживленном перекрестке на Мэдисон-авеню трое полицейских убрали временные знаки, запрещающие парковку. В тот же самый момент на освободившееся место устремились три машины. Одна из них, роскошный лимузин, остановилась в нескольких шагах от бледно-зеленой двери гостиницы «Марблторп», две другие встали на противоположной стороне улицы. Во всех трех машинах находились вооруженные люди, чье внимание было приковано к человеку, который вышел из лимузина и направился к бледно-зеленой двери в сопровождении мужчины, чей облик выдавал в нем телохранителя. Казалось, все было рассчитано с точностью до секунды: еще один полицейский распахнул дверь гостиницы и, кивнув, впустил гостей. Полиция Нью-Йорка относится к сильным мира сего с должным почтением.

Человек, прибывший в сопровождении такой охраны, был среднего роста, лет под пятьдесят; когда он скинул с себя в небольшом вестибюле дождевик с капюшоном, оказалось, что на нем дорогой костюм. Его лицо было бледным, глаза метались из стороны в сторону.

– Куда нам идти, черт возьми? – недовольно проворчал он.

– Лифт в конце коридора направо, сэр, – ответил полицейский.

– Благодарю вас, молодой человек, и передавайте от меня привет вашему комиссару.

– Непременно, сэр. Мы здесь дежурим по его личному приказу.

– У вас впереди долгая и успешная карьера, приятель. Как ваша фамилия?

– О’Шонесси, сэр.

– Кругом одни ирландцы, да? – Все трое рассмеялись, и важная персона в сопровождении телохранителя прошел к лифту. – Не могу поверить, что я делаю это! – запыхавшись, продолжал бизнесмен. – Прилетает неизвестно кто, предположительно из Амстердама, и мне приказывают явиться к нему – именно так, черт побери, это был самый настоящий приказ! Проклятие, за кого этот тип себя принимает?

– Остальные утверждают, Альберт, что этот человек знает нужные слова, – ответил мужчина, изображавший телохранителя, вынимая руку из плаща. – Все нужные слова.

– А может быть, он просто закинул невод, – проворчал тот, что пониже, по имени Альберт.

– Если это так, он знает, где водится определенная рыба. Банкиры и энергетики хотят встретиться с тобой после того, как мы побеседуем с этим Уильямом Клейтоном…

– Несомненно, имя ненастоящее, – прервал его бизнесмен. – Ни в одном моем списке такое не значится.

– Полных списков у нас нет, Альберт, – их нет ни у кого из нас. Просто слушай, что он будет говорить, но сам ничего не предлагай. Веди себя так, как остальные – изображай полное недоумение и удивление.

– Знаешь, из того, что ты адвокат, еще не следует, что тебе нужно указывать мне на очевидное. – Двери лифта открылись, мужчины вошли в кабину, и вооруженный адвокат набрал четырехзначный код этажа, предварительно сообщенный ему. – Стюарт, сними плащ и шляпу, – добавил Альберт Уайтхэд, исполнительный директор крупной брокерской фирмы «Суонсон и Шварц» с Уолл-стрит.

– Теперь уже можно, – согласился адвокат, по имени Стюарт Николс, снимая плащ от Берберри и шляпу. – Я просто хотел убедиться, что эти фараоны на нашей стороне.

– У тебя мания преследования.

– Нет, просто кое-какие неприятные воспоминания. Я был военным прокурором в Сайгоне, где моей смерти желали многие из тех, кто носил военную форму. Одной парочке чуть не удалось меня прикончить, и они были в форме офицеров военной полиции… Ты все еще хочешь представить меня своим поверенным?

– Ты совершенно прав, черт побери. Я добавлю, что тебе известно обо мне все – абсолютно все. Для тебя я открытая книга – но только для тебя.

– Этот Клейтон все равно попросит меня выйти.

– Ты ему объяснишь, почему тебе лучше остаться. Это у тебя хорошо получается.

– Конечно, я постараюсь, но если он будет настаивать, я спорить не стану.

– Очень приятно познакомиться с вами, мистер Николс. Рад принимать вас здесь, – сказал «Уильям Клейтон», он же Брэндон Скофилд, он же Беовульф Агата, тепло пожимая адвокату руку.

На Скофилде был темно-синий костюм консервативного покроя от самых дорогих портных. Усадив гостей в кресла, рядом с каждым из которых стоял столик, Брэндон позвонил в серебряный колокольчик. Из соседней комнаты появилась Антония, одетая как горничная, в черном платье и накрахмаленном белоснежном переднике, с затянутыми в строгий узел седеющими волосами. Вид у нее был весьма внушительный.

– Кофе, чай, чего-нибудь покрепче?.. – предложил Брэндон. – Кстати, это Константина, ее мне предложили от гостиницы, она не знает ни слова по-английски. Я специально попросил об этом; мы с ней общаемся по-итальянски.

– Жаль, что не по-французски, – заметил Стюарт Николс. – Я учил французский в школе, и он мне очень пригодился в Сайгоне.

– Давайте проверим… Constantina, vous parlez francais?[68]

– Che cosa, signore?[69]

– Capisce francese?[70]

– Non, signore. Linguaggio volgare![71]

– Боюсь, она не сможет присоединится к нам. Она говорит, это вульгарный язык. Интересно, они когда-нибудь помирятся друг с другом? – Все отказались от напитков, и Антония, кивнув, бесшумно удалилась. – Знаю, что время у вас ограничено, как и у меня, – продолжал Скофилд, – посему почему бы нам не перейти сразу к делу?

– Вначале мне хотелось бы узнать, мистер Клейтон, о каком именно деле идет речь?

– О нашем общем деле, сэр, – ответил Беовульф Агата. – Об акциях, векселях, кредитах, займах – преимущественно, международных. Естественно, меня интересуют пакеты акций, выставленных на первичную продажу, но, что гораздо важнее, то, как вы обслуживаете процессы слияния и объединения компаний. Ваш вклад в них просто неоценим.

– Вы описали огромный круг деятельности, – сказал исполнительный директор «Суонсон и Шварц», – бо́льшая часть которой носит конфиденциальный характер.

– Все то, что происходит на лондонской, парижской, римской и берлинской биржах, является конфиденциальным. Но, разумеется, от Амстердама никаких секретов быть не должно.

– Вы не могли бы уточнить? – попросил Николс.

– Если в этом есть необходимость, вероятно, вы знаете своего клиента и его фирму не так хорошо, как вам кажется, – ответил Брэндон.

– Я являюсь юридическим поверенным фирмы, мистер Клейтон. Вся моя деятельность посвящена исключительно «Суонсон и Шварц». Нет ничего такого, о чем мне не было бы известно.

– Это относится и к присутствующему здесь мистеру Уайтхэду? Потому что в противном случае я попрошу вас оставить нас.

– Мистер Уайтхэд уже сказал, что у него нет от меня никаких секретов.

– В таком случае я не могу поверить, что вам не известно про Амстердам… Двенадцать лет назад некие Рэндолл Суонсон, ныне покойный, и Сеймур Шварц, в настоящее время удалившийся от дел и живущий в Швейцарии, объединившись, основали новую брокерскую фирму в одном из тех секторов экономики капиталистического мира, где самая высокая конкуренция. Чудо из чудес – за несколько лет фирма превращается в одного из крупнейших игроков, расширяет свою деятельность настолько стремительно, что уже начинает теснить таких признанных столпов, как «Кравис» и бывшая «Милкен». И тут, еще более поразительно, в последний год своего руководства фирмой Суонсон и Шварц осуществляют одно из самых впечатляющих слияний в современной истории – крупнейшее по объемам объединенного капитала, друзья мои. Просто поразительно, но как все это было осуществлено?

– Истинный талант не знает преград, мистер Клейтон, – сказал адвокат, сохраняя полное спокойствие. – В настоящее время мистер Уайтхэд считается в финансовых кругах одним из лучших, если не самым лучшим управляющим.

– О да, он хорош, очень-очень хорош, но вот только достаточно ли этого? Талант без ресурсов, которые помогли бы ему раскрыться, превращается в пустой звук, разве не так? Но, возможно, я сказал уже слишком много, ибо если я ошибаюсь, получается, что я трачу впустую ваше время, как и свое собственное, а это непозволительная роскошь. Время – деньги, вы согласны, господа?

– Что именно вы понимаете под ресурсами? – заметно занервничав, спросил Уайтхэд, не в силах сдержаться, несмотря на то что его поверенный красноречиво покачал головой.

– Только то, что я сказал, – ответил Скофилд. – Капиталовложения в ваш талант, в первую очередь иностранные капиталовложения, если вам так больше нравится.

– В этом нет ничего даже отдаленно противозаконного, мистер Клейтон, – заметил Стюарт Николс. – Надеюсь, вы это прекрасно понимаете.

– А я и не намекал ни на что такое… Послушайте, времени у меня мало, и у вас тоже. Я хочу только сказать – а если к вам это не относится, забудьте мои слова: не надо иметь дело с Амстердамом. Амстердаму конец, капут, крышка, ибо он хочет прибрать к своим рукам все, а это нельзя допустить. Амстердаму больше нельзя верить; он в конечном счете растратит свое недолгое преимущество, и это обернется для него полной катастрофой. Именно по этой причине я от него ушел – если точнее, бежал.

– Если вам не трудно, вы не могли бы выразиться яснее? – спросил адвокат.

– Нет, не могу, – ответил Беовульф Агата, – ибо все архивы погребены в запутанном лабиринте. Я не вправе их обсуждать. Однако, если у вас возникнет желание со мной связаться, позвоните в гостиницу, спросите управляющего, и он сообщит вам номер и код. Опять же, повторяю, если в том, о чем я сейчас говорил, для вас есть хоть какой-то смысл, поверьте мне на слово: не надо звонить в Амстердам. В противном случае это может обернуться для вас смертным приговором… А теперь, господа, полагаю, нам пора попрощаться.

Буквально выпроводив перепуганных гостей из номера, Скофилд громко, решительно захлопнул дверь у них за спиной. После чего вернулся в гостиную; туда же прошла с кухни Антония. Она по-прежнему была в черном платье и белом переднике, но волосы ее освободились из плена.

– Оба искрутились, словно угри на сковородке, – сказал Брэндон, закуривая маленькую, тонкую сигару. – Кстати, любовь моя, ты была очень убедительна.

– Дорогой, это было совсем нетрудно. Роль моя простая и не требует актерского мастерства. Ты же, напротив, устроил настоящее представление. Сегодня твое вдохновенное воображение не знало пределов.

– Спасибо за похвалу, моя милая. Ну, что ты думаешь?

– Я ознакомилась с твоими заметками относительно всех тех, с кем ты уже встречался. Относительно всех предыдущих у меня нет никаких вопросов, ибо совпадений слишком много, слишком много слияния схожих интересов, ведущих к столкновению. Нескольких ты просто откровенно запугал, и они скрыли свой страх за молчанием и пустыми отговорками; остальные были полностью сбиты с толку. Но когда ты заговорил об иностранных капиталовложениях с этими двумя, их молчание явилось оглушительно громким. Упоминание про Амстердам их напугало – или, по крайней мере, мне так показалось.

– Да, эту козырную карту я вытащил из рукава. И она повернула ход игры в нашу пользу, ты не согласна? Ребята не успели отпереться слишком быстро или хотя бы предоставить какое-либо объяснение.

– Брэй, как тебе это пришло в голову? Мне просто любопытно.

– Это все частица правды, Тони, частица неотъемлемой правды. В прежние времена мы называли это пробелами, незаполненными пустотами… Почему стремительно идущая в гору брокерская фирма «Суонсон и Шварц» распродает свои активы тогда, когда впереди ее ждут лучшие годы? Суонсон умер от сердечно-сосудистой недостаточности, хотя до этого у него не было никаких проблем с сердцем; Шварц покинул Штаты и перебрался в Швейцарию, приняв швейцарское гражданство. А ведь обоим в то время не было и пятидесяти. Для меня это классический пример манипуляции, осуществленной Матарезе. Оба парня, которые побывали здесь сегодня, Матарезе с головы до своих ботинок от Гуччи.

– Знаешь, порой ты снова становишься прежним Беовульфом Агатой, правда?

– Если бы сейчас с нами был Змей, надеюсь, он согласился бы. Мы в неоплатном долгу перед Талейниковым.

– Мы обязаны Василию лишь тем, что до сих пор живы, Брэй.

– Что ж, любовь моя, будем жить и дальше, – сказал Брэндон, подходя к установленному на столе телефонному коммутатору. Нажав несколько кнопок, он связался с Фрэнком Шилдсом, который дежурил на улице в служебной машине без опознавательных знаков. – Все в порядке, Косоглазый?

– Ты не мог бы не использовать это обидное прозвище, разговаривая со мной по правительственной связи?

– Извини, Фрэнк, на самом деле это высший комплимент. Ты видишь то, что скрыто от других, поскольку сужаешь поле зрения.

– Хватит нести чепуху… Мы ведем наблюдение за двумя объектами; они сворачивают на Южную Сентрал-парк.

– Что ты думаешь по этому поводу?

– Ну, он направляются не назад к себе в контору, что уже говорит о чем-то. Это был последний, не так ли?

– Как оказалось, их было двое. Да, они были последними. Оставайся на связи, и если что-нибудь произойдет, звони. А мы с Тони немного расслабимся, закажем себе в номер чего-нибудь вкусненького, о чем налогоплательщикам, разумеется, знать не следует.

– Ну пожалуйста, Брэндон!

– Он знает! – воскликнул объятый ужасом Альберт Уайтхэд, оказавшись в лимузине. – Он знает все!

– Возможно, – хладнокровно согласился его поверенный Николс. – С другой стороны, возможно, он не знает ровным счетом ничего.

– Ну как ты можешь так говорить? – возразил исполнительный директор «Суонсон и Шварц». – Ради всего святого, ты сам слышал, как он говорил о первичных пакетах акций, о кредитах, о слияниях и объединениях! Ему известен весь наш распорядок!

– Все это можно без труда узнать и проверить в открытых источниках. Это по силам первокурснику юридического факультета.

– В таком случае, Кларенс ты наш Дэрроу[72], ответь мне вот на что! Что насчет иностранных капиталовложений? Как ты объяснишь это?

– Вот тут-то он, возможно, как раз и промахнулся. Все средства были переведены через один техасский консорциум по устному распоряжению из Амстердама. Никаких письменных свидетельств на этот счет нет и в помине.

– Стюарт, нельзя быть в этом полностью уверенным.

– Да, нельзя, – согласился Николс. Повернувшись к Уайтхэду, он рассеянно взглянул на него. – Буду с тобой откровенен, именно это меня и беспокоит. Этот Клейтон, несомненно, имеет какое-то отношение к Амстердаму, что говорит о многом… и он утверждает, что сейчас Амстердам зашел слишком далеко, сорвался с цепи.

– Это грозит катастрофой! Клейтон упомянул про список смертников – а в арсенале наших предпочитающих держаться в тени партнеров, как известно, такие методы значатся. Они не остановятся ни перед чем. Мы не можем идти на риск, связываясь с Амстердамом.

– В таком случае, мы не сможем узнать правду, всю правду. А ближайший наш разговор с Амстердамом по графику должен состояться только через восемь дней. Если мы нарушим этот график, составленный с учетом сеансов защищенной спутниковой связи, Амстердам поймет, что нам стало известно о каких-то его проблемах.

– Но мы могли бы что-нибудь придумать, у тебя это получается очень неплохо!

– Пока что мне ничего в голову не приходит. Все идет строго по плану, никаких провалов. Быть может, у других найдется какой-нибудь повод позвонить на Кайзергерахт.

– У кого-нибудь обязательно должно что-нибудь найтись, – настаивал объятый паникой Уайтхэд. – Мы работаем заодно, и на всем этом мы нажили миллионы!

– Альберт, ты что, не понимаешь, что этот Клейтон, возможно, блефует, и по-крупному?

– Понимаю, Стюарт. Но как раскрыть его блеф?

Столик был заставлен остатками обеда, доставленного в номер: бифштекс под острым соусом, телятина по-итальянски, овощной салат, обложенная льдом вазочка с черной икрой иранского производства (для Антонии) и три шоколадных эклера (для Скофилда). Теперь супруги не спеша наслаждались черным кофе и выдержанным коньяком «Курвуазье».

– Знаешь, любовь моя, я бы смог привыкнуть к такой жизни, – заметил Скофилд, вытирая губы необъятной розовой салфеткой.

– Она бы быстро свела тебя в могилу, – возразила Антония. – Если нам удастся выбраться из всего этого живыми, я снова посажу тебя на диету из рыбы, выловленной тобой в море, и овощей, выращенных мной в огороде.

– Но это так скучно.

– Зато на здоровье свое ты пожаловаться не можешь, старый козел.

Зазвонил телефон, и этот резкий звук принес с собой облегчение. Вскочив с кресла, Скофилд быстро подошел к коммутатору.

– Да?

– Это Фрэнк, Брэндон. Твои прогнозы попали в самую точку. Те два типа из «Суонсон и Шварц» в конце концов уселись за столик в одном из уютных ресторанчиков для избранных. Для того чтобы попасть в подобное заведение, нужна безукоризненная финансовая родословная.

– Тут я ничем не могу помочь, господин директор.

– А ты представь себе похожие на раковины моллюсков особняки в Бруклине и Джерси, заселенные потомками «усатых Питов»[73], которые могут зарезать в своем районе любого, потому что они там полные хозяева. Новое поколение, конечно, уже не такое; костюмы и речь стали другими, но суть осталась неизменной.

– Фрэнк, ближе к делу.

– Покинув твою гостиницу, эти два типа встретились с банкиром Бенджамином Вальбергом из нового банковского конгломерата «Юниверсал Пасифик Иберия», а также с Джемисоном Фаулером, главой бостонской энергетической компании «Стандарт лайт энд пауэр», и Брюсом Эберсолом, президентом «Южного объединения коммунальных услуг». Эти люди представляют крупнейший банк, действующий на обоих побережьях Штатов и имеющий отделения на Средиземном море, основного поставщика электроэнергии на Востоке и главную компанию коммунальных услуг страны. У нас есть фотографии. Ты назвал десять кандидатов, из которых четверо оказались попаданием в самое «яблочко». Поздравляю, Беовульф Агата, у тебя завидная результативность.

– Спасибо, Косоглазый. Что слышно из Лондона?

– Найдите их, найдите его! – крикнул в трубку спутникового телефона Джулиан Гуидероне, находящийся на борту своего личного реактивного самолета, который летел из Марселя в Лондон. – Мы платим миллионы мелким сошкам, которые на наши деньги роскошествуют так, как им это и не снилось; вся эта шваль существует на свете только для того, чтобы служить нам! Почему они ничего не могут сделать, почему вы ничего не можете сделать?

– Уверяю вас, мы работаем день и ночь, – ответил Ян ван дер Меер Матарейзен, который находился в своем святилище, личном кабинете на последнем этаже особняка на Кайзерсграхт в Амстердаме. – Такое ощущение, словно всех наших осведомителей внезапно накрыло невидимым одеялом.

– Так уберите же это одеяло, разорвите его на части! Убейте пару десятков своих приспешников – и распространите известие о том, что они были наказаны по подозрению в предательстве. Создайте собственную инквизицию, пусть сеет ужас в рядах простых солдат. Как только падут первые головы, изменники сами выдадут себя – страх является лучшим катализатором. Вам хоть что-нибудь удалось узнать, «внучек»?

– Я научился терпению, сэр, но не надо на меня кричать. Пока вы летаете по всему свету, подготавливая всеобщий кризис, я вынужден следить за всеми составляющими нашей операции. И позвольте вам напомнить, сэр, что хотя вы являетесь сыном Пастушонка, я – законнорожденный внук барона Матарезе, который и сотворил Пастушонка. Пусть у вас есть миллионы, многие миллионы, – у меня есть миллиарды. Я вас уважаю, сэр, за то, чего вы едва не достигли – о господи, Белого дома! – однако, прошу вас, не надо со мной ссориться.

– Видит бог, я с вами не ссорюсь, я просто пытаюсь научить вас уму-разуму. Сердце и ум твердят вам о вашей непогрешимости, но вы должны собраться с духом и проверить, что стоит за этой убежденностью! Наткнувшись на слабое звено, вырывайте его с корнем, сам сорняк и все его побеги. Уничтожайте на своем пути все, какими бы красивыми ни казались цветы!

– Я понял это еще много лет назад, – сказал Матарейзен, – и не надо меня оскорблять, утверждая обратное. Во всем том, что связано с делом Матарезе, я не знаю никаких чувств; жизнь или смерть наших подчиненных определяется исключительно их поступками.

– В таком случае поступайте так, как я говорю: рубите головы, создавайте панику. И кто-нибудь узнает – заставит себя узнать, где прячется Скофилд! Особенно если каждый будет сознавать, что неудача может стоить ему жизни. Беовульф Агата! Это он стоит за всеми нашими провалами, предупреждал я вас!

– Наши источники не могут сообщить нам то, чего не знают, мистер Гуидероне.

– Почему вы в этом так уверены, «внучек»? – язвительно спросил сын Пастушонка. – Каким бы блестящим ни был ваш ум, Ян ван дер Меер, вы обладаете недостатком, свойственным всем гениям. Вы верите в то, что творение ваших рук не может иметь изъянов, потому что творец не может ошибиться. Чепуха! Вы даже не представляете себе, чем сейчас занимается Скофилд, какие атакующие удары замышляет. Он уже вывел из игры «Атлантик краун»… кто еще идет, нет, черт побери, бежит в его сети? И сколько из тех, кто попадется, сломается?

– Не сломается никто, – тихо ответил голландец. – Во-первых, каждый сознает последствия этого; но главное – наши юристы подготовили многоступенчатые запасные позиции, которые обеспечивают легитимностью все наши действия. Мы совершенно неуязвимы перед законом; мы можем спокойно продолжать наше дело до тех пор, пока все не будет готово. Об этом я тоже позаботился.

– Вы полагаете, у вас…

– Я в этом уверен, старик! – прервал его Матарейзен, внезапно переходя на крик. – Единственная наша катастрофа едва не произошла из-за вас и вашей глупости, – несколько успокоившись, продолжал Ян ван дер Меер. – Я имею в виду лондонскую фирму «Вестминстер-Хауз», но вы принесли свои извинения, и давайте не будем больше к этому возвращаться.

– Ну хорошо, хорошо, – произнес Гуидероне, рассуждая вслух, – молодой лев захотел стать вожаком стаи.

– Если помните, я уже стал вожаком, с вашего благословения. Вы об этом сожалеете?

– Боже милосердный, нет! Мне бы ни за что не удалось добиться того, что свершили вы. Однако я сомневаюсь, что катастрофа, чуть было не случившаяся по моей вине, была единственной. В Уичито тоже что-то произошло, а я, если мне не изменяет память, никогда не был в тех краях и не был знаком ни с кем из тех, кто имел к этому отношение.

– Ну а те люди тоже ни с кем не были знакомы. Им был известен лишь код, дающий выход на телефон-автоответчик в Амстердаме, который уже давно покоится на дне канала.

– Запутанные лабиринты бюрократии, – вынужден был согласиться сын Пастушонка. – Вы действительно гений, Ян ван дер Меер, но вы упускаете кое-что, точнее, кое-кого. Беовульф Агата. Если вы его не найдете, не расправитесь с ним, он раскопает новые огрехи – и обрушит возведенное вами здание. Один раз он уже это сделал, а мы считали себя неуязвимыми – были убеждены в этом. Нельзя допустить, чтобы то же самое повторилось сейчас… Разумеется, вы правы, я старик, как и Скофилд. Разница между нами заключается в том, что в его распоряжении есть не только мертвые, но и те, кто еще полон сил, я же могу рассчитывать только на мертвых и тех, кто при смерти. Вы же, с другой стороны, имеете в своем распоряжении полных сил и, что самое главное, алчных. Именно они составляют самую мощную армию на земле, это войско остановить нельзя. Воспользуйтесь же им! Не подведите меня.

Швырнув трубку на аппарат, Гуидероне с недовольством отметил, что самолет сильно тряхнуло в воздушной яме, и несколько капель коллекционного вина пролилось из бокала на стол.

Сэр Джеффри Уэйтерс расписался за совершенно секретный конверт, который сотрудник МИ-5 доставил ему на дом в Кенсингтон. Возвращаясь по узкому коридору в обеденный зал, где его ждал завтрак, он попытался вскрыть конверт. Гвинет, его жена, седовласая женщина с изящными чертами лица и большими умными карими глазами, оторвалась от утреннего номера «Таймс».

– Депеша в такой час, Джеффри? Неужели нельзя было подождать, пока ты не приедешь на работу?

– Не знаю, Гвин. Я сам удивлен не меньше твоего.

– Открывай же.

– Пытаюсь, но эти черные шнурки можно разрезать только ножом.

– Возьми нож.

– Да, наверное. Спасибо за то, что попросила кухарку приготовить мне яичницу с ветчиной.

– Ну, последние несколько недель тебе приходится постоянно много работать. Уж лучше выпускать тебя из дома с полным желудком.

– Ценю твою заботу, – сказал глава МИ-5. Разрезав шнурок, он распечатал большой конверт из плотной бумаги и, ознакомившись с содержанием документа, рухнул в кресло. – О, господи!

– Это что-нибудь такое, о чем мне позволено знать? – спросила Гвинет Уэйтерс. – Или это должно оставаться для меня тайной?

– Да нет, это касается тебя напрямую! Твой брат Клайв…

– Ах да, дорогой Клайви. В последнее время дела у него пошли хорошо, не так ли?

– Возможно, слишком хорошо, дорогая. Он вошел в совет директоров нового консорциума «Скай Уэйверли».

– Да, знаю, Клайв звонил мне на прошлой неделе. Насколько я понимаю, оклад у него будет весьма неплохой.

– Вполне вероятно, твой брат, Гвин, впутался в грязную историю. В настоящее время «Скай Уэйверли» находится в центре расследования, причины которого я с тобой обсуждать не могу – опять же, заботясь о тебе.

– Да, мы уже проходили через это, Джефф, но, в конце концов, речь ведь идет о моем брате!

– Дорогая, будем откровенны друг с другом. Клайв мне нравится; он неплохой парень, обаяшка с замечательным чувством юмора, но, полагаю, ты согласишься со мной, что его едва ли можно считать одним из лучших лондонских юристов.

– Ну да, у него есть свои недостатки.

– Он переходил из одной фирмы в другую и так нигде и не поднялся до того, чтобы стать полноправным партнером, – продолжал Уэйтерс. – Причем, как правило, на работу его брали только за вашу громкую фамилию. В английской юриспруденции фамилия Бентли-Смит пользуется заслуженным уважением.

– Клайв – порядочный человек, – прервала мужа Гвинет. – С рождения перед ним были поставлены слишком высокие стандарты, подняться до которых он не смог. Но разве это преступление?

– Разумеется, нет, но почему его пригласили из захудалой юридической фирмы, где он был на второстепенных ролях, в совет директоров «Скай Уэйверли»?

– Понятия не имею, но я сегодня же утром ему позвоню и спрошу об этом.

– Вот это как раз то, чего тебе ни в коем случае делать нельзя, – мягко, но решительно остановил жену Уэйтерс. – Предоставь это мне, Гвин. На мой взгляд, твоего брата бессовестно использовали. Позволь мне разобраться во всем.

– Но ты ведь не сделаешь Клайву плохо, правда?

– Не сделаю, если только он сам себе уже не навредил. Обещаю… Поблагодари кухарку от моего имени, но времени на завтрак у меня нет. – Поднявшись из-за стола, Джеффри Уэйтерс быстро направился к двери.

Двадцатиминутная поездка от дома до работы прошла для главы британской разведки в болезненных размышлениях, причиной которых были Клайв Бентли-Смит и то, что вопреки суровой действительности думала о своем брате жена Уэйтерса. Самому сэру Джеффри шурин действительно нравился: обаятельный человек с быстрым, хотя и неглубоким умом и щедрой натурой, настолько щедрой, что это можно было считать его главным недостатком. Вопиющим недостатком.

Он был родом из состоятельной семьи потомственных юристов и адвокатов, чьи заслуги на поприще служения закону уходили в такое глубокое прошлое, что кое-кто утверждал, будто они участвовали в составлении Великой хартии вольностей[74] – за определенную плату; в то время как другие заявляли, что слова «перебьем всех стряпчих» в своей исторической хронике «Король Генрих VI» Шекспир написал, имея в виду предков Бентли-Смитов. Клайв беззаботно плыл по жизни; его приглашали на всевозможные светские мероприятия, куда он не приносил ничего, кроме своего обаяния. Как это ни странно, он стал преданным супругом жене, которая ни в грош не ставила святость брака. Поговаривали, хотя и вполголоса, что ей приходилось спать в постелях самых состоятельных мужчин Англии, Шотландии, Нидерландов и Парижа. В определенных кругах шутили, что если Клайв когда-нибудь все же узнает правду, он скорее всего тотчас же простит жену и спросит, приятно ли она провела время.

Джеффри Уэйтерс был в курсе всей этой грязи, хотя никогда не делился ей со своей женой, ибо та навсегда оставалась старшей сестрой, оберегавшей своего младшего брата вплоть до, как говорилось в пословице, воздвижения баррикад. Расстраивать ее напрасно было незачем. Но в этом уравнении была и другая сторона, и глава МИ-5 понимал, что ему необходимо тщательно ее изучить, проанализировать и, исходя из результатов, начать действовать. У него из мыслей не выходила французская пословица «Cherchez la femme».[75]

– Джеффри, извини за то, что счел необходимым срочно прислать тебе эту информацию, – встретил его генеральный директор МИ-5. – Но мне показалось, ты захочешь рассказать об этом своей жене.

– Я открыл ей самый минимум – и я нисколько не преувеличиваю. Есть много такого, чего Гвинет не знает о своем брате, и я не хочу ее расстраивать. Я сам приму необходимые меры. Больше никакого прогресса не наметилось?

– Есть еще кое-какие зацепки, старина, но пока что ничего определенного, – ответил начальник Уэйтерса, седовласый дородный мужчина лет шестидесяти с небольшим. – Во-первых, на Флит-стрит[76] ходят разговоры о грядущем, скажем так, объединении.

– Снова проделки Мердока?[77]

– Нет, это не его стиль. Мердок всегда открыто заявляет о своих намерениях. Он покупает и продает, думая в первую очередь о выгоде; журналистика для него стоит на втором плане, хотя, конечно, он относится к ней с уважением.

– Что-нибудь еще?

– Да, как я сказал, имеются кое-какие зацепки, – поправил его генеральный директор. – Наблюдается определенное движение в некоторых банковских учреждениях. Все это называют «централизацией», но мне почему-то кажется, что всеми этими слияниями движут не финансовые соображения.

– Вы плывете против течения современной экономики. Чем вы недовольны?

– А тем, что эти банки сами по себе и так являются очень прибыльными учреждениями. К тому же они совершенно независимые. К чему им отказываться от своих владений?

– Кто-то вынуждает их к этому, – тихо предположил Уэйтерс.

– То же самое думаю и я. Я подготовил список советов директоров всех этих банков, а также всех тех влиятельных журналистов, которые, похоже, имеют отношение к предполагаемому объединению в газетном бизнесе.

– Обещаю, мы поработаем над каждой фамилией.

– И еще один момент, по-моему, весьма важный. Мы получили письмо из Торонто, из редакции одной из канадских газет; копия направлена в Рим, в управление «Секретной службы». Судя по всему, какой-то журналист, находившийся в Италии, позвонил в редакцию из Рима и сказал, что у него есть материал о сенсации века. После чего он исчез, и больше о нем ничего не слышно.

– Займемся этим вопросом, – заверил начальника Джеффри Уэйтерс, делая пометку в блокноте. – И это все, да?

– Нет, есть еще кое-что, и, боюсь, это имеет отношение к жене твоего шурина, Аманде.

– Я подозревал, что все идет к этому.

Глава 24

Пока подчиненные Джеффри Уэйтерса с удвоенным рвением разбирались в хитросплетениях конгломерата «Скай Уэйверли», изучали подробности объединения крупнейших банков, а также проверяли информацию о готовящемся слиянии ведущих мировых газет, сам он занялся составлением досье на Аманду Бентли-Смит. И это была не история бурных любовных похождений, основанная на сплетнях; главу МИ-5 не интересовали романы жены его шурина, если только в них не прослеживался определенный рисунок. Наконец он что-то нащупал, и это открытие его сильно встревожило.

Аманда Рейли была единственной дочерью почтенной ирландской супружеской пары, которой принадлежала процветающая пивная в Дублине, славившаяся своей дружелюбной атмосферой, постоянной клиентурой и, как это ни странно, весьма невзыскательной кухней. Привлекательный ребенок превратился в хорошенькую рыжеволосую девушку, затем в ослепительную молодую женщину, в чьем присутствии кружки с пивом, которые она подавала посетителям, замирали на полпути к губам. Согласно имеющимся сведениям, как-то раз в пивную зашел фотограф одного известного журнала, прибывший в Дублин в командировку, увидел молодую Аманду и спросил у ее родителей, ревностных католиков, можно ли сфотографировать их дочь.

– Но только чтобы никаких грязных штучек, а то я разобью тебе лицо! – последовал ответ отца.

А дальше все было как в сказке, повторяя штампы бульварных изданий. Аманда приехала в Лондон, окончила курсы фотомоделей и начала блестящую карьеру. Вскоре она полностью избавилась от своего ирландского произношения, оставив лишь обаятельную живость. Неизвестно, было ли это следствием ее строгого воспитания, но на снимках она появлялась исключительно в классических нарядах, щедро увешанная жутко дорогими украшениями. Прошло несколько лет, и Аманда стала звездой.

И тут, пришел к выводу Джеффри Уэйтерс, изучая пухлые папки, с очаровательной ирландской девушкой что-то произошло. Аманда Рейли начала вращаться в кругах знаменитостей, будущих знаменитостей, людей состоятельных и тех, кто только намеревался разбогатеть. Появились снимки: она под руку с видными персонами – второстепенными представителями королевского двора, кинозвездами, разведенными финансистами и, наконец, неким Клайвом Бентли-Смитом, за которого она решила выйти замуж. Главе МИ-5 этот поступок казался лишенным смысла. Имея возможность выбирать из всех морских гигантов, плавающих вокруг, Аманда остановилась на ничем не примечательной рыбешке, связав с ним свою жизнь.

Далее последовало неизбежное: сплетни, которые привели к изучению корешков авиабилетов регулярных линий и полетных планов частных самолетов с указанием места прибытия. Компьютер на основе предыдущей подтвержденной информации, а также фотографий сузил круг предполагаемых счастливцев, вкушающих ласки Аманды Бентли-Смит. Речь шла об элите лондонского и шотландского высшего света: молодых и не очень молодых столпах промышленности, наследниках знаменитых замков и поместий с охотничьими угодьями, посещаемыми членами королевского двора, и ослепительных владельцах яхт, достаточно богатых, чтобы на свои средства участвовать в международных регатах. В Париже это был знаменитый модельер, известный своей любвеобильностью, пристрастия которого распространялись как на слабую, так и на сильную половины человечества, а также парижские «голубые», по какой-то причине проникшиеся любовью к рыжеволосой красавице. Единственным пробелом оставалось место наиболее частого паломничества Аманды за последний год: Нидерланды, и в первую очередь, Амстердам. Никто не встречал ее, прилетающую, как правило, частным самолетом, никто не был замечен провожающим ее к лимузину. Абсолютно никто. Известная на весь мир модель брала такси до центра города, где бесследно исчезала.

Амстердам.

И тут сэр Джеффри Уэйтерс начал прозревать, и это открытие оказалось для него подобно пулевой ране в живот. Не был ли он сам объяснением странного выбора непримечательной рыбешки? Хотя его снимки никогда не появлялись в газетах, люди, близкие к правительству, знали, что он возглавляет могущественную МИ-5, Службу внутренней безопасности. Заманчивая цель для Матарезе. И это немыслимое предположение давало ответ на многие вопросы, уже давно поселившиеся на задворках сознания сэра Джеффри. В последние месяцы Клайв и Аманда вдруг прониклись к ним с Гвинет небывалой любовью и повадились приглашать их к себе или напрашиваться в гости сами. Уэйтерса это удивляло и даже раздражало, однако он ничего не говорил, зная, что его жена обожает своего брата. Однако однажды в порыве злости он все же не удержался от язвительного вопроса:

– Дорогая моя Гвин, чем объясняется эта внезапная вспышка родственных чувств? Что, прошли слухи о нашей скорой кончине? Боже милосердный, Клайву и так достанутся все твои деньги – все то, что ты не отдала ему до сих пор; ну а с меня тут много шерсти не настрижешь. По-моему, они по несколько раз на неделе звонят по телефону или заваливаются в гости. Старушка, не забывай, что мне по-прежнему приходится зарабатывать на жизнь своей работой.

– Милый, ты мог бы разрешить мне оплачивать все счета.

– Об этом не может быть и речи. К тому же у меня весьма неплохо получается то, чем я занимаюсь.

– Ну пожалуйста, Джефф, Клайв тебя боготворит, тебе это прекрасно известно, и Аманда от тебя без ума. Она всегда настаивает на том, чтобы сесть рядом с тобой. И не пытайся меня убедить, что мужчине, даже если ему уже под шестьдесят, неприятно сидеть рядом с одной из самых красивых женщин на свете. Я тебе все равно не поверю.

– Аманда задает слишком много глупых вопросов. Она считает меня престарелым Джеймсом Бондом, каковым я определенно не являюсь – как я никогда не был и Джеймсом Бондом молодым. Он вольный стрелок, которому нравится не столько нудная работа, сколько кровавые разборки.

Однако, черт побери, Аманда Бентли-Смит задавала слишком много вопросов. Разумеется, ничего такого, от чего Уэйтерс не смог бы отделаться небрежным движением руки, и все же… тут надо подумать. Не раз после этих глупых ужинов ослепительная, соблазнительная Аманда забирала его для беседы с глазу на глаз, постоянно подливая ему в бокал. Могло ли так случиться, что он подсознательно обмолвился о чем-то таком, о чем надо было молчать? Сэр Джеффри в этом сомневался; как-никак, он был опытный разведчик. Однако исключать нельзя было ничего, поскольку он всегда считал интеллект своей собеседницы ниже среднего. Могла ли Аманда узнать что-либо такое, чего не должна была знать, о чем он упомянул мимоходом, не задумываясь, что было известно всем, но чему его слова придали новое, важное значение? Неужели тот неизвестный, к которому она ездила в Амстердам, связан с Матарезе? Джеффри Уэйтерс терзался сомнениями.

Тихо зажужжал красный телефон внутренней связи; он никогда не звонил. Это была прямая защищенная линия связи с генеральным директором.

– Уэйтерс слушает, – сказал Джеффри.

– Джефф, боюсь, у меня для тебя плохие известия. Приготовься.

– Что-нибудь с моей женой?

– Нет, с объектом твоих изысканий, с женой твоего шурина Амандой Бентли-Смит.

– Она исчезла, да?

– Ну, не совсем. Она мертва. Ее задушили удавкой, а тело бросили в Темзу. Час назад его вытащила из воды речная полиция.

– О, господи!..

– Но это еще не все. Управляющие трех банков в Шотландии, Ливерпуле и Западном Лондоне убиты, все трое выстрелом в голову. Все умерли на месте. Разборки в духе преступного мира.

– Это чистка! – воскликнул Уэйтерс. – Надо немедленно опечатать их кабинеты!

– Опечатывать нечего. Кабинеты обчищены догола.

– Клайв, ты должен подумать, – настаивал Джеффри Уэйтерс, глядя в красные от слез глаза своего убитого горем шурина. – Видит бог, я тебе сочувствую, однако последствия этого страшного события выходят далеко за рамки твоего понимания. Итак, в течение последних нескольких дней…

– Джефф, я не могу ни о чем думать! Как только я начинаю о чем-то вспоминать, у меня в ушах звучит голос Аманды, и я понимаю, что ее больше нет! Только об этом я сейчас и могу думать!

– Старина, где ты держишь бренди? – спросил Уэйтерс, окинув взглядом просторную библиотеку, откуда застекленная дверь вела в сад, залитый яркими лучами солнца, сияющего над графством Суррей. – Ага, вижу, бар вон там. Уверен, если ты немного выпьешь, тебе полегчает.

– А я в этом сильно сомневаюсь, – пробормотал Клайв, вытирая слезы с глаз и со щек. – Пить я не умею, и еще этот чертов телефон трезвонит так, что хочется его вырвать из розетки…

– Уже давно не было ни одного звонка, – прервал его сэр Джеффри, – потому что в каком-то смысле телефон действительно отключен.

– Что?

– На самом деле, я переключил все звонки на автоответчик у себя в кабинете. Как только у тебя возникнет желание – если оно у тебя возникнет, – ты сможешь прослушать все оставленные сообщения.

– И такое возможно?

– Да, дружище, возможно, и я это сделал. – Достав из бара бутылку, Уэйтерс наполнил рюмку бренди и отнес ее своему сраженному горем шурину. – На, выпей.

– А что насчет газетчиков на улице? Они окружили дом плотным кольцом, и рано или поздно мне придется предстать перед ними.

– Перед твоим домом нет ни одного человека. Полиция всех разогнала.

– И ты можешь… Ну конечно, можешь. И ты это сделал. – Бентли-Смит залпом выпил коньяк и поморщился, как человек, не привыкший к крепким напиткам. – А ты слышал те жуткие вещи, которые говорят по радио и по телевизору? Про то, что у Аманды якобы были любовники, связи – причем столько, что и не сосчитать? Журналисты рисуют ее шлюхой из высшего света… Но это не так, Джефф! Аманда любила меня, и я ее любил!

– Извини, Клайв, но Аманду едва ли можно было считать подходящим кандидатом для фермы «Солнечный ручей».[78]

– О боже, ты думаешь, я это не знал? Я не слепой! Моя жена была живая, чувственная и очень красивая женщина! К несчастью, она вышла замуж за скучного типа, не урода, но и не больше, потомка знаменитого семейства, но начисто лишенного способностей. Это я тоже знаю, потому что говорю про себя, а Аманде нужно было больше, чем я!

– То есть ты закрывал глаза на ее… скажем так, слабости?

– Ну разумеется, закрывал! Я был ее якорем, островком спокойствия в бушующем океане высшего света, надежным приютом, куда она возвращалась, истощенная и обессиленная.

– Да ты был просто потрясающим мужем, – заметил сэр Джеффри.

– А что еще мне оставалось делать? – взмолился «потрясающий муж». – Я любил Аманду больше жизни. Я не мог бросить ее, подчиняясь лишь нелепым светским условностям. Она значила для меня всё!

– Ну хорошо, Клайв, ну хорошо, – сказал Уэйтерс. – Но ты должен помочь мне сделать свое дело, старина.

– Она была убита, черт возьми! Почему меня допрашивают не следователи Скотленд-Ярда? Почему этим занимаешься ты?

– Я как раз надеюсь это объяснить. Ответом должно служить уже то, что тебя допрашиваю я. Расследования, которые проводит МИ-5, гораздо важнее всего того, чем занимаются обычная полиция и Скотленд-Ярд. Естественно, мы работаем вместе, но в подобных случаях главная роль отводится нам.

– Что ты хочешь сказать? – сверкнув глазами, уставился на деверя Клайв Бентли-Смит, приоткрыв рот от изумления. – Ты ведь работаешь в секретной службе, ваша задача ловить шпионов и предателей. Какое отношение вы имеете к смерти Аманды? Она была убита, черт побери! И поймать ее убийцу – задача полиции.

– Можно мне задать несколько вопросов? – мягко остановил поток возражений Уэйтерс.

– А почему бы и нет? – ответил сбитый с толку безутешный Клайв. – Ты отключил телефон, прогнал журналистов; все это говорит о том, насколько серьезны твои намерения. Валяй, спрашивай.

– В последние несколько дней, даже недель ты не замечал в Аманде ничего странного? Я хочу сказать, не изменилось ли ее поведение? Быть может, она была неестественно расстроена, раздражительна?

– Да нет, не больше обычного. Она была взбешена тем фотографом, который сделал ее последний снимок. По ее словам, он одел ее в «старушечий» наряд. Конечно, Аманда признавала, что ей уже не двадцать лет, но она еще не была готова к этим «бабушкиным платьям», как она выразилась. Ты же знаешь, самолюбие было развито у нее очень остро.

– Я имею в виду не это, Клайв, не самолюбие. Быть может, в последнее время она заметно расстраивалась после разговоров по телефону, или к ней приходили посетители, которых ей не хотелось бы видеть?

– Не знаю. Днем я постоянно бываю на работе, а Аманда тоже не сидела дома. Она специально сняла квартиру в городе, чтобы не возвращаться сюда, когда у нее очень напряженный график.

– А я этого не знал, – сказал сэр Джеффри. – И где же?

– Где-то на Бейсуотер-роуд, дом двести какой-то, кажется.

– Кажется? Ты там ни разу не был?

– Если честно, нет. Но у меня есть номер телефона. Разумеется, в справочнике он не значится.

– Будь добр, дай его мне.

Клайв продиктовал номер, и Уэйтерс быстро прошел к телефону на столе. Набрав номер, он молча выслушал ответ, нахмурился и, положив трубку, повернулся к Бентли-Смиту.

– Номер отключен, – сказал он.

– Но как такое может быть? – воскликнул Клайв. – Аманда никуда не собиралась уезжать, а если бы даже и собиралась, у нее всегда включен автоответчик. О господи, это все ее тайная жизнь! – Осознав, что его слова могут быть превратно истолкованы, супруг убитой женщины осекся.

– А в чем состояли ее тайны, старина?

– Наверное, я употребил не то слово, – поспешно поправился профессиональный адвокат, живущий в Бентли-Смите. – Просто, когда Аманда отправлялась на континент, я несколько раз спрашивал у нее, могу ли я передавать для нее какие-нибудь сообщения – понимаешь, сама она звонила мне чуть ли не каждый день.

– Кажется, ты только что говорил, что ни разу в жизни не был в лондонской квартире жены.

– Не был. У нее автоответчик, который может выдавать записанные сообщения в линию. Так вот, я предложил Аманде дать мне код, чтобы я мог прослушивать оставленные для нее сообщения, но она отказалась, и весьма решительно… и я больше не настаивал.

– Очень примечательно, – пробормотал глава МИ-5, снова снимая трубку телефона. Позвонив себе в кабинет, он продиктовал помощнику номер телефона на Бейсуотер-роуд. – Задействуй все официальные каналы, узнай адрес и направь туда следственную бригаду, в том числе эксперта-криминалиста. Пусть снимут все отпечатки пальцев, какие там обнаружат. Как только все будет готово, перезвони мне. – Он положил трубку.

– Ради всего святого, Джефф, что происходит? Ты ведешь себя так, словно речь идет не о безжалостном убийстве моей жены, а о международном шпионаже!

– Я сам не смог бы выразиться лучше, Клайв, потому что, возможно, дело именно в этом. В течение считаных часов после убийства Аманды в Англии были убиты еще три человека, каждый из которых подозревался в причастности к финансовому заговору, способному повлиять на судьбы многих стран и миллионов людей.

– Боже милосердный, что ты говоришь? У моей жены были свои слабости, тут я не стану возражать, но то, на что ты намекаешь, просто чудовищно нелепо! В финансах Аманда была полным профаном. Мне даже пришлось убедить ее обратиться в финансовую фирму, чтобы та занималась деньгами, которые она зарабатывала. Аманда не могла подвести баланс чековой книжки! Ну как эта женщина, абсолютно несведущая в финансовых делах, могла быть причастна к финансовому заговору?

– Одно нисколько не исключает другое, мой мальчик. Аманда любила шикарную жизнь, этот международный цирк, кружащийся в реактивном вихре, со всей его внешней мишурой. О деньгах она никогда не задумывалась; они были для нее лишь неприятной необходимостью.

– Она любила меня! – воскликнул близкий к истерике Бентли-Смит. – Я был нужен ей – я олицетворял для нее дом и очаг! Она постоянно повторяла мне это.

– Не сомневаюсь в этом, Клайв, как не сомневаюсь и в том, что говорила она искренне, однако слава проделывает с людьми странные вещи. Нередко человек раздваивается, превращается в двух совершенно разных людей, одного – известного широкой публике, и другого, которого знают лишь самые близкие.

– Что ты от меня хочешь, Джефф? Я больше ничем не могу тебе помочь.

– Мне нужно лишь, чтобы ты вспомнил последние несколько недель. Отступи назад, пожалуй, на месяц: в первую очередь вспомни тот момент, когда тебя приглашали в совет директоров «Скай Уэйверли».

– О, тут нет ничего сложного. Впервые я услышал об этом предложении от Аманды. Она как раз вернулась с фотосессии в Амстердаме – знаешь, роскошные дамы в шикарных нарядах катаются по каналам, – и сказала, что встретила человека, связанного со «Скай Уэйверли», который объяснил ей, что им в совет директоров требуется звучная фамилия. Аманда посоветовала меня, и за ее предложение ухватились. Должен признаться, очень неплохой источник дополнительного дохода.

Амстердам.

– Аманда не сказала тебе, кто это был? – как бы мимоходом спросил сэр Джеффри.

– Фамилии его она не помнила, и я не стал настаивать. Естественно, когда из Парижа поступило предложение, я пришел в восторг и тотчас же ответил согласием.

– Кто с тобой связался?

– Если не ошибаюсь, некий мсье Лакост. Я запомнил его фамилию, потому что так называется торговая марка спортивной одежды, которая мне нравится.

– Клайв, давай вернемся к последним нескольким неделям, к тем дням, которые вы с Амандой провели вместе. Я буду задавать вопросы, а ты просто отвечай то, что придет в голову.

– Мне к этому не привыкать, – печально усмехнулся Бентли-Смит. – Ты же знаешь, я проходил курс лечения.

Они проговорили почти два часа. Уэйтерс время от времени делал записи в блокноте, наводящими вопросами подталкивая шурина более подробно останавливаться на определенных воспоминаниях, восстанавливать определенные разговоры. В результате у него получилось, что речь действительно шла об очень необычном браке. Полное доверие со стороны мужа соседствовало с вопиющим непостоянством со стороны жены. Определенно, это был союз в духе Ларошфуко[79], построенный на принципах абсолютной личной выгоды, смещенных до предела в сторону женщины. Аманда Рейли вышла замуж за Клайва Бентли-Смита не ради него самого, а ради того, что другие могли получить от этой фамилии. Далее, поскольку она отличалась исключительной красотой и к моменту замужества добилась международного признания, ей было приказано так поступить. Но кем?

Снова Амстердам?

Зазвонил телефон, и Уэйтерс снял трубку.

– Ну, что там у вас? – спросил он.

– То, что вам нисколько не понравится, сэр, – ответил его помощник. – Квартира полностью очищена, стены выкрашены в несколько слоев свежей краской, деревянные поверхности обработаны кислотой. Здесь не осталось ничего, сэр Джеффри.

– Архивы телефонных разговоров?

– Полностью уничтожены.

– Черт побери, кто мог сделать такое?

– Такое по зубам примерно пятистам специалистам, которые предлагают свои знания на рынке теневых услуг.

– Значит, мы снова оказались на первой клетке…

– Не совсем, сэр. Пока криминалисты работали в доме, один из наших людей, дежуривший на улице, обратил внимание на какого-то человека, который приблизился к зданию, судя по всему, увидел в окне кого-то из наших и, развернувшись, быстро зашагал прочь.

– Наш человек проследил за ним, а если нет, то почему?

– Он не успел, сэр, поскольку подозрительный тип сразу завернул за угол, а на соседней улице было очень многолюдно. Однако кое-что нашему человеку все же удалось. Он схватил фотоаппарат и сделал несколько снимков. По его словам, в основном он фотографировал спину, но пару раз тот тип обернулся, вероятно, убеждаясь, что за ним никто не следит.

– Неплохо сработано. Пусть пленку немедленно проявят в нашей лаборатории и отпечатанные снимки доставят ко мне в кабинет в закрытом конверте. Никто не должен видеть их до меня. Мне потребуется минут сорок, чтобы вернуться в Лондон. Надеюсь, к этому моменту фотографии уже будут у меня на столе.

Джон и Джоан Бруксы, брат и сестра, остановились в соседних номерах-люкс в гостинице «Вилла д’Эсте» на берегу озера Комо, знаменитой своим сервисом, отборным контингентом и ценами. Обязательная проверка кредитоспособности установила, что молодые люди являются богатыми американцами со Среднего Запада, которые недавно увеличили свое состояние еще на несколько миллионов, получив наследство от дядюшки в Великобритании, не имевшего собственных детей. В настоящее время оба были свободны от брачных уз: брат успел развестись с двумя женами, а сестра – только с одним мужем. Вся эта информация была подтверждена американским Государственным департаментом, британскими властями и юридической фирмой «Брайнтри и Ридж» со штаб-квартирой на Оксфорд-стрит, в Лондоне.

Фрэнк Шилдс, талантливейший аналитик, и глава МИ-5 сэр Джеффри Уэйтерс выполнили свою задачу отлично. Камерон Прайс и Лесли Монтроз могли бы выходить с предложением о покупке банка «Креди сюисс», и к ним бы отнеслись совершенно серьезно.

По дорогим особнякам на побережье озера Комо быстро распространился слух о том, что брат и сестра покровительствуют молодым талантам – звездам кино и телевидения, певцам, au courant[80] художникам и нераскрученным оперным труппам. Просто им так нравится. Сколько денег вам нужно? Пожалуйста, берите, не стесняйтесь!

Эту информацию распустил среди обитателей Белладжио дон Сильвио Тогацци, уверенный в том, что рано или поздно она достигнет слуха тех, кого нужно. Так оно и произошло. Дон Сильвио усмехнулся про себя, когда приглашения двум американцам начали поступать в «Вилла д’Эсте» в таком количестве, что дежурный администратор воскликнул:

– Pazzo![81] Да от этих двоих хлопот больше, чем от саудовцев с их жуткими коврами!

Наконец принесли то приглашение, ради которого все и затевалось. Мистер и мисс Бруксы приглашались на «фуршет и крокет» с коктейль-вечеринкой на борту яхты после напряженных физических упражнений на свежем воздухе. Администратор, лично принесший приглашение, обрадовался тому, что, поскольку мисс Брукс заглянула к брату в гости, у него появилась возможность высказать свое одобрительное замечание сразу обоим.

– Синьор и синьора, настоятельно советую вам принять это приглашение. Поместье Паравачини – самое замечательное на всем озере, и семейство такое изобретательное, вы не находите?

– В каком смысле? – спросил Камерон.

– Ну сами подумайте, синьор, фуршет и крокет! У Паравачини никаких нудных обедов с танцами и чересчур шумных коктейль-вечеринок, это точно. Изысканная еда, смех на поле для крокета, затем на заходе солнца коктейли на борту самой роскошной яхты на всем озере – это так изобретательно!

– По-моему, это просто прелесть! – воскликнула подполковник Монтроз.

– Вы совершенно правы, но осмелюсь вас предупредить, все Паравачини мастерски владеют клюшками и шарами, особенно кардинал. Соглашайтесь только на разумные ставки, ибо, уверяю вас, вы непременно проиграете.

– Разве в крокет играют на деньги?

– Si, signore. Разумеется, все вырученные средства расходуются на благотворительность. Кардинал Рудольфо, в высшей степени образованный и обаятельный священник, часто повторяет, что своей клюшкой он пополняет сокровищницу Ватикана в большей степени, чем своими проповедями. У него бесподобное чувство юмора, он вам понравится.

– Господин администратор, насколько официальной должна быть одежда? Видите ли, наши вещи еще не прибыли из Лондона.

– О, синьора, все очень демократично. По словам дона Карло Паравачини, хозяина поместья, накрахмаленные рубашки и обтягивающие наряды не позволяют получить максимум удовольствия.

– Весьма необычное мнение для человека пожилого, – заметил Прайс.

– О, дона Карло едва ли можно назвать пожилым. Если я не ошибаюсь, ему всего тридцать восемь.

– Для титула «дон» он довольно молод, вы не находите?

– В данном случае, синьор, главное не возраст. Карло Паравачини – влиятельный банкир, чьи активы размещены по всей Европе. Он очень… как бы это сказать?.. astuto.[82]

– Насколько я понял, он занимается в основном международными финансами.

– Si, но это уже выходит за рамки моего понимания. Надеюсь, вы получите большое удовольствие, и если это не составит для вас труда, передайте дону Карло мои наилучшие пожелания.

– Обязательно передадим, – сказала Лесли, подталкивая Камерона. – Магазины у вас еще работают?

– Для гостей Паравачини я лично пришлю все, что они пожелают.

– В этом нет необходимости. Мы сами пройдемся по магазинам.

– Как вам будет угодно. В таком случае, arrivederci.[83]

Как только администратор ушел, Монтроз повернулась к Прайсу:

– Сколько у тебя при себе денег?

– Сколько нужно, – ответил тот. – Джеффри Уэйтерс дал мне шесть кредитных карточек, три на мое имя и три – на твое. Без лимита расходов.

– Очень мило, но что насчет наличных?

– Не знаю. Тысячи три-четыре фунтов…

– Меньше шести тысяч американских долларов. Что, если Паравачини играют на настоящие деньги, как это принято в Италии?

– Я об этом не подумал.

– А теперь подумай, Кам. Мистер и мисс Бруксы не могут прийти с одними кредитными карточками.

– Мы не знаем, какого размера ставки…

– Однажды я была в Абу-Даби и спустила восемь тысяч долларов, – перебила Монтроз. – Мне пришлось будить посольство, чтобы меня вытащили оттуда живой!

– Ого, подполковник Монтроз, а ты, оказывается, вела такую бурную жизнь! Мне подобное и не снилось.

– Сомневаюсь в этом, специальный агент Прайс. Но давай-ка ты позвонишь в Лондон и попросишь Джеффри перевести мистеру Бруксу хотя бы тысяч двадцать, занесенные на счет гостиницы Английским банком.

– В проницательности, Лесли, тебе не откажешь. Вообще-то это должна была быть моя епархия, но ты меня опередила.

– Нет, дорогой, можешь успокоиться. Просто я женщина, а женщины стараются всегда предвидеть наперед, когда могут понадобиться большие деньги. Вот ведь какая головоломка.

Камерон обнял ее за плечи. Их лица, их губы оказались в нескольких дюймах друг от друга.

– А ты знаешь, над чем ломаю голову я, а?

– Безмозглый глупец, я уже устала ждать, когда ты проснешься.

– Я боялся… понимаешь, сын, муж, Эверетт Брэкет… Они так много значили в твоей жизни, и я не знал, удастся ли мне преодолеть все это.

– Удалось, Кам, удалось, хотя я сама была уверена в том, что это никогда не произойдет. И знаешь, почему?

– Нет, не знаю.

– Я боюсь тебе это говорить, потому что, возможно, тебе это не понравится.

– Ну уж теперь ты должна выложить все начистоту.

– Поскольку ты ознакомился с моим личным делом, не сомневаюсь, ты должен понимать, что и я ознакомилась с твоим.

– Наверное, я должен быть польщен тем, что оно тебя заинтересовало, но я не нахожу слов от бешенства! Как тебе могли его дать?

– У меня тоже есть друзья во властных структурах.

– Ну ладно, принимаю. Но что ты имела в виду?

– Если отбросить всю шелуху, ты сотворил себя своими собственными руками. У тебя не было родственников-генералов, как у меня, не было больших денег, опять же как у меня.

– Знаешь что, дорогая, но и на социальное пособие мы тоже не жили, – развеселившись, произнес Прайс. Он отпустил плечи Лесли, но остался стоять перед ней. – Мои родители преподавали в школе, и у обоих получалось прекрасно. И они позаботились о том, чтобы я окончил университет, чего им самим так и не удалось.

– Затем, когда ты учился в Принстоне, тебя пригласило к себе ЦРУ, – договорила за него Лесли. – Почему ты согласился?

– Если честно, эта работа казалась мне такой захватывающей… к тому же еще в студенческие годы я набрал столько кредитов, что мне пришлось бы потратить половину будущей профессорской карьеры, чтобы с ними расплатиться.

– Кроме того, ты занимался спортом, – перебила Лесли, по-прежнему глядя ему в глаза.

– Ну да, еще со школы, в основном, как я всегда повторял, потому что терпеть не мог, когда на мне ездят верхом.

– Одним словом, ты был первосортным сырьем, дорогой.

– Ты не могла бы повторить последнее слово еще раз, пожалуйста?

– Да, повторяю… мой дорогой, чего я сама никак не ожидала.

Они поцеловались, долго и с чувством. Наконец Лесли оторвалась от Камерона и посмотрела ему в глаза.

– Но я так и не объяснила, чем тебе удалось пробить мои ограждения.

– А разве это так важно?

– Для меня важно, дорогой. Я не ищу любовных утех на одну ночь, и, не сомневаюсь, ты это тоже прекрасно понимаешь. Я не шлюха.

– Черт побери, я про тебя и подумать не мог такое!

– Успокойся, Прайс. Этот ярлык незаслуженно повесили на кое-кого из моих лучших подруг. Ты даже представить себе не можешь, что такое брак среди военных. Долгие месяцы разлуки, естественный зов природы, вокруг множество привлекательных мужчин, которые пристают к тебе в офицерских клубах, – и в том числе командиры твоего мужа.

– От всего этого воняет, – заметил Камерон.

– Ты совершенно прав, – согласилась Монтроз. – Однако такое происходит сплошь и рядом.

– И с тобой такое тоже произошло?

– Нет. К счастью, у меня был Джеми, я была дочерью генерала, и меня постоянно бросал в самое пекло Брэкет. А если бы не все это, не знаю.

– Зато я знаю, – сказал Прайс, заключая ее в свои объятия. Они снова поцеловались, еще более страстно, давая выход чувству, переполнявшему обоих.

Вдруг зазвонил телефон, Лесли вздрогнула.

– Лучше ответить, – предложила она.

– Нас здесь нет, – тихо прошептал Камерон, не выпуская ее из объятий.

– Пожалуйста… у меня уже давно не было никаких известий от Джеми…

– Разумеется, – сказал Прайс, отпуская ее. – Но и не будет, ты же сама знаешь. Уэйтерс все объяснил.

– Ну, по крайней мере, мне могли бы рассказать, как он, правда?

– Да, конечно. – Подойдя к столу, Камерон снял трубку на середине третьего звонка.

– Алло?

– С нашей стороны работает шифратор, но с твоей стороны связь открытая, – послышался голос Джеффри Уэйтерса из Лондона. – Так что говори намеками.

– Вас понял.

– Есть у вас какой-нибудь прогресс?

– Намечался до тех пор, пока вы не позвонили.

– Прошу прощения?

– Не обращайте внимания. Да, есть. Надеюсь, кое-какие ювелирные украшения местного производства и в особенности один восхитительный гобелен по праву украсят нашу коллекцию.

– Замечательно. То есть клюнула крупная рыба, так?

– Мы так полагаем. Точно все прояснится сегодня вечером. Да, кстати, моей сестре нужны деньги.

– Берите столько, сколько нужно.

– Здесь не везде принимают кредитные карточки.

– Понял. Помимо того, что я уже прислал?

– Куда?

– В бухгалтерию «Вилла д’Эста».

– Мне передавали, что там есть что-то для нас, но я так и не перезвонил.

– Я переслал вам десять тысяч фунтов, – сказал Уэйтерс.

– Сколько это будет в американских долларах?

– Точно не могу сказать, тысяч семнадцать-восемнадцать.

– Надеюсь, этого хватит. Сестра говорила о двадцати.

– Боже милосердный, зачем?

– Возможно, на гобелен.

– Понятно. Хорошо, я пришлю еще десять.

– А у вас для нашей коллекции пока что ничего нет?

– Определенно есть. Крупное приобретение здесь, в Лондоне. Картина. Я убежден, что это ранний Гойя, без подписи, полотно написано в «пору предательства», как он сам называл этот период. Я бы прислал вам фотографию, но она не сможет передать всей прелести оригинала. Увидите все сами, когда заглянете к нам по дороге домой в Штаты.

– Отрадное известие. Будем держать связь.

– Если у вас что-нибудь появится, звоните мне.

– Естественно. – Положив трубку, Прайс повернулся к Лесли: – Внизу нас ждут семнадцать тысяч наличными, и Джеффри пришлет еще.

– Мне очень понравилась твоя фраза «моей сестре нужны деньги»…

– Пусть лучше алчной будешь ты, чем я. Для богатой женщины это более естественно.

– Женоненавистник!

– Истинная правда. – Камерон шагнул к Лесли. – Итак, на чем мы остановились?

– Я хочу, чтобы ты прошелся со мной по магазинам и помог выбрать что-нибудь привлекательное для повседневной носки. Но сначала скажи, что это было за «отрадное известие».

– Насколько я понял, Джеффри удалось получить фотографию предателя, работающего в Лондоне. Он назвал это «порой предательства Гойи».

– Что?

– Гойя был одержим казнями, которые в современной ему Испании были обычным делом.

– Мне известно, кто такой художник Гойя. О каком предателе ты говоришь?

– По-моему, вычислили шпиона Матарезе в Лондоне. И он оказался очень высокопоставленным человеком.

– Вот это уже настоящий прогресс. Пора и нам внести свою лепту.

– Я бы развил прогресс в наших личных отношениях – ты не согласна?

– Только не сейчас, дорогой. Я хочу этого не меньше тебя, но у нас осталось всего три часа до визита к Паравачини.

– Ну что может решить какой-нибудь час?

– Начнем с того, что вокруг озера ехать по крайней мере сорок пять минут, а у нас с тобой еще нет подобающей одежды.

– А почему мне нужно ходить по магазинам вместе с тобой?

– Потому что мужчины знают, как должна одеваться женщина, чтобы выглядеть привлекательно. Я так долго носила военную форму, что совсем отстала от жизни. Так что ты должен мне помочь.

– А как же насчет меня?

– А одеться тебе помогу я.

– Феминистка!

– В определенной степени, согласна… Ну а теперь, когда мы немного поостыли, я скажу, как тебе удалось разбить мои преграды. Хочешь услышать?

– Не знаю. Впрочем, да, хочу.

– Камерон Прайс, ты человек в высшей степени порядочный. На свете таких раз два и обчелся. Ты чувствовал идущие между нами волны, как и я, но держал себя в руках – относился ко мне с уважением, как вряд ли поступили бы на твоем месте другие. И это мне очень понравилось.

– Я даже не думал о том, что все может быть иначе. Ну да, волны были, но у тебя хватало своих проблем – муж, сын, весь тот ужас, через который тебе пришлось пройти. Разве может посторонний человек преодолеть такие преграды?

– Ты их преодолел, нежно и мягко, однако в своем ремесле тебя нельзя назвать ни нежным, ни мягким… Да, Камерон, я ознакомилась с твоим послужным списком. Ты по сути своей создан для такой работы – никому не даешь пощады и не ждешь ее сам. На твоем счету числится двенадцать убитых лидеров террористических группировок, и еще столько же, не сомневаюсь, остались за официальными сводками. Ты проникаешь в самое логово врага, после чего беспощадно его уничтожаешь.

– Такова моя работа, Лесли. Если бы не я, эти люди погубили бы сотни – тысячи – невиновных.

– Я с тобой полностью согласна, дорогой. Я только хочу сказать, что у специального агента Прайса есть и другая сторона, которую он мне показал. Имела ли я на это право?

– Разумеется, но давай ближе к делу, хорошо?

– О, хорошо, хорошо. Итак, знаешь, почему? Можешь не ломать голову, я сама отвечу… Я не знаю, что случится на следующей неделе или в следующем месяце, или, даст бог, в следующем году, но в настоящий момент я не хочу потерять тебя, Камерон Прайс. Мне уже пришлось потерять одного порядочного человека, и второго я терять не хочу.

Стиснув друг друга в яростных объятиях, они упали на кровать.

Под крышей изящной беседки в дальнем правом углу поля для крокета играл струнный квартет. К моменту появления Джона и Джоан Брукс, успевших прославиться своей благотворительностью состоятельных американцев, остальные гости уже собрались. Рядом с воротами установили на треноге большую грифельную доску; началось разбиение игроков на пары. По всему ухоженному полю на берегу озера были расставлены сервировочные столы, накрытые белоснежными льняными скатертями.

У дальнего конца длинного причала стояла огромная величественная яхта. На палубу была переброшена прочная сходня с хромированными перилами. Взор притягивал шатер с видом на северный берег озера Комо, способный вместить человек шестьдесят, разбитый на палубе яхты.

Даже мощная подзорная труба Тогацци могла дать лишь общее представление о самом особняке. Это был современный «замок» из каменных плит и дерева, взметнувшийся вверх на четыре этажа и обрамленный открытыми башенками. Недоставало только рва. Администратор «Вилла д’Эсте» не ошибся, назвав поместье Паравачини самым замечательным за озере.

– За эти наряды мы с тобой выложили приблизительно по месячному жалованью, – заметила Монтроз, когда они с Камероном шли по вымощенной кирпичом дорожке, которая вела вокруг особняка к берегу озера, где должен был состояться праздник. – Но мне почему-то кажется, что здесь у нас с тобой будет самый убогий вид.

– Да ты с ума сошла, – с жаром возразил Прайс. – На мой взгляд, мы выглядим просто сногсшибательно, в особенности ты.

– Это уже другое дело. Прекрати так таращиться на меня. Мы с тобой как-никак родные брат и сестра.

– Извини, у меня это получается как-то само собой.

– Не поворачивайся, просто рассмейся и склони голову вправо. Нас пристально разглядывает какой-то мужчина. Он в голубых брюках и ярко-желтой рубашке.

– Заметил. Я его вижу первый раз в жизни.

– Он приближается к нам, Джон.

– Все понял, Джоан.

– Должно быть, вы и есть Бруксы! – радостно воскликнул темноволосый красивый мужчина; его английский был тронут заметным итальянским акцентом. – Семейное сходство не вызывает никаких сомнений.

– Нам нередко приходится слышать это, – ответила Лесли, протягивая руку. – Ну а вы?..

– К вашим услугам, хозяин этого дома, Карло Паравачини. Мне очень приятно, что вы приняли мое приглашение, – сказал дон Карло, целуя Лесли руку. – Или, как меня называют мои американские друзья, Чарли, – продолжал он, пожимая руку Камерону.

– В таком случае я наберусь дерзости, – ответил Прайс, – и скажу, что рад с вами познакомиться, Чарли.

– Мне это нравится, мне это нравится… Не желаете чего-нибудь выпить? Могу предложить замечательное шабли, а также марочное виски.

– Вижу, кто-то шпионил за нами, – вмешалась Лесли. – Это наши любимые напитки.

– Но вы во всем знаете меру, как я успел выяснить. И мне это нравится, мне это нравится.

– В таком случае, сейчас самый подходящий момент передать вам наилучшие пожелания от администратора «Вилла д’Эсте», – добавил Камерон.

– С признательностью их принимаю, – сказал красавец-хозяин, – но, ради всего святого, не говорите ему, что на сегодняшний вечер я переманил у него первого помощника шеф-повара. Этот мошенник выкрадывает все рецепты своего шефа, но, в конце концов, у него сегодня выходной.

– Будем держать рот на замке, Карло – Чарли, – очаровательно улыбнулась Монтроз, и Прайс бросил на свою возлюбленную неодобрительный взгляд.

Взяв Лесли под руку, Паравачини повел их к толпе, собравшейся вокруг столика с напитками, и сделал заказ. В этот момент к ним приблизился относительно высокий, стройный мужчина, с седеющими волосами, в свободных коричневых брюках и черной рубашке с коротким рукавом, которую венчал белый воротничок священнослужителя. Увидев священника, Карло обернулся к нему и представил новых гостей.

– Мой дядя, его высокопреосвященство кардинал Рудольфо Паравачини, но здесь, на берегах Комо, мы называем его папашей Руди. Я прав, ваше высокопреосвященство?

– Я здесь вырос, почему бы и нет? – ответил высокопоставленный служитель Католической церкви. – Как и все здешние мальчишки, я бегал по полям, гоняя коз и кроликов. Сам я не искал этой доли: я был избран. Великодушие моего племянника дарит мне мгновения роскоши, которых меня лишил мой сан.

– Рад с вами познакомиться, – сказал Камерон, пожимая кардиналу руку.

– Мне очень приятно, – добавила Лесли, следуя его примеру.

– Хвала господу за то, что на свете есть американские протестанты, – улыбнулся священник. – Моя итальянская, французская и испанская паства целует мне перстень, убежденная в том, что я могу гарантировать ей место на небесах, в то время как я не могу гарантировать его даже себе… Добро пожаловать на берега Лако-Лариус.

– Кардинал, я слышал, вы черто… очень хорошо играете в крокет, – сказал Прайс.

– Да, я играю в крокет чертовски хорошо. Хотите сразиться?

– Я бы предпочел играть на вашей стороне. Вот сестра играет лучше меня.

– Вот и договорились. Карло, – распорядился кардинал, – моим партнером будет синьор Брукс.

– Как вам угодно, – сказал дон Карло Паравачини, как-то странно взглянув на священника.

Началась игра. Восторженные крики, сопровождавшие каждое успешное прохождение ворот, чередовались со стонами отчаяния тех, кто промахнулся. В течение всей игры по полю сновали слуги, разносившие чай со льдом и лимонад. Спиртное отсутствовало. После трех часов победителям были вручены клюшки из чистого серебра, на которых тотчас же были выгравированы монограммы, и все направились в установленный на борту яхты шатер.

– Я очень сожалею, – обратился к своему партнеру кардиналу Паравачини Прайс. – Из-за меня мы проиграли.

– Хотя господь требует от нас прощать, должен признаться, сейчас мне это дается с огромным трудом, Джон Брукс, – улыбнулся священник. – Игрок в крокет из вас никудышный. Однако ваша сестра мисс Джоан в паре с моим племянником Карло обыграли всех вчистую! Замечательная пара, вы не находите? Красивые, под стать друг другу, умные. Это может пойти и дальше…

– Но моя сестра не католичка…

– Ну, всегда можно обратить ее в истинную веру, – прервал его князь церкви. – Мы аннулировали первый брак Карло, а вторая его жена скончалась не так давно.

– Даже не знаю, что сказать, – пробормотал совершенно сбитый с толку Камерон Прайс, глядя на то, как подполковник Монтроз, смеясь, удаляется с поля под руку с Карло Паравачини.

В течение следующего получаса Камерон, от которого ни на шаг не отходил кардинал, познакомился с десятками других гостей, стекавшихся к ним со всех сторон подобно любопытным зевакам, пришедшим поглазеть на двух знаменитостей. В каком-то смысле это действительно было так: священник пользовался большим влиянием в Ватикане, а огромного состояния симпатичного американца уже было достаточно для того, чтобы мгновенно добиться статуса знаменитости. Наконец кардинал Паравачини, притворившись, что устал от светской суеты, предложил сесть за отдельный столик на капитанском мостике, который было отовсюду видно, но приблизиться к которому стоило больших трудов. Прайс обвел взглядом толпу, высматривая Лесли.

Но ее нигде не было. Она исчезла.

Глава 25

– Прошу прощения, кардинал, но моя сестра куда-то пропала. Я нигде не могу ее найти.

– Можно не сомневаться, мой племянник показывает ей поместье, – ответил священник. – Оно действительно очень красивое, а коллекция произведений искусства считается одной из лучших в Италии.

– Коллекция? И где же она находится?

– Разумеется, в особняке. – Несомненно, от кардинала Паравачини не укрылась внезапная тревога, сверкнувшая в глазах Прайса при упоминании особняка. – О, уверяю вас, мистер Брукс, причин для беспокойства нет. Карло – человек в высшей степени порядочный, он ни за что не злоупотребит своим положением хозяина. Впрочем, надо признать, ему это и не нужно, дамы сами выстраиваются в очередь, чтобы удостоиться знаков его внимания.

– Вы ничего не понимаете, – прервал его Камерон. – Мы с сестрой договорились, выходя куда-нибудь вместе, особенно туда, где многолюдно, предупреждать друг друга о том, если кому-нибудь понадобится отлучиться, по какой бы то ни было причине.

– Мистер Брукс, определенно, это какая-то тюрьма, – заметил кардинал.

– Ни в коем случае, это просто здравый смысл, – ответил Прайс, лихорадочно размышляя и стараясь изо всех сил не показывать это. – Когда мы с сестрой находимся отдельно друг от друга, а так бывает бо́льшую часть времени, каждого из нас сопровождает вооруженный телохранитель.

– А сейчас, сэр, ваши слова звучат просто оскорбительно.

– Ваше высокопреосвященство, вы бы так не думали, если бы знали, сколько угроз похищения с целью выкупа нам приходится получать. Только в прошлом году агентство, которое обеспечивает нашу безопасность в Америке, предотвратило четыре покушения на меня и пять – на мою сестру.

– Я понятия не имел…

– О таких вещах не трубят во всеуслышание, – мрачно усмехнулся Камерон. – Тем самым можно подбросить эту мысль в головы других извращенцев.

– Естественно, подобные преступления совершаются и у нас в Европе, однако эта мысль, как вы выразились, по-прежнему шокирует такого пожилого священника, как я.

– Так что, как видите, – продолжал Камерон, – ваш племянник Карло беспокоит меня меньше всего. Напротив, я вздохну с облегчением, узнав, что Джоан находится с ним. Поэтому прошу меня извинить, но я попробую их разыскать. Значит, галерея искусств в особняке?

– Да, она находится в западном крыле на первом этаже. Насколько я понимаю, у вас самих также восхитительное фамильное собрание произведений искусства, в том числе бесценные гобелены.

«Вот оно!» – подумал Прайс, поднимаясь с места. Во всем том ворохе слухов, распущенных про богатых американцев Бруксов, не было никаких намеков на собрание произведений искусства и гобелены. Джон и Джоан Бруксы были представлены дилетантами, потакающими собственным слабостям, завсегдатаями светского общества, любящими все то, что находится в центре внимания, особенно шоу-бизнес, но никак не серьезными собирателями картин и гобеленов… Значит, телефонный разговор Камерона с Джеффри Уэйтерсом был подслушан, и этот обаятельный князь церкви, как это ни прискорбно, также является участником заговора Матарезе.

– Значит, западное крыло, первый этаж, – сказал Прайс, глядя на кардинала. – Благодарю вас. Мы еще увидимся.

Ступив на вымощенную кирпичом дорожку, ведущую к особняку, Камерон мысленно обрадовался, что ложное беспокойство по поводу «сестры» дало ему благовидный повод проникнуть в обитель Паравачини. Однако, если не брать в расчет укола подростковой ревности, он нисколько не волновался за Лесли. Подполковник Монтроз прекрасно могла постоять за себя, например, обрушив колено в промежность. К тому же скорее всего тщеславный дон Карло просто захотел поразить молодую женщину небывалой красотой поместья Паравачини с его обилием фонтанов, древними и современными скульптурами и цветущими садами. Камерон понятия не имел, что его ждет в этом здании, похожем на замок, но одна из аксиом его ремесла утверждала, что проникновение в любое здание надо считать успехом.

Он ошибался по всем статьям, по всем статьям!

Войдя в массивные двери особняка, Камерон оказался в отделанном мрамором фойе. Тишина пустынного помещения после приглушенных звуков отдаленного смеха произвела гнетущее впечатление. Дверь автоматически закрылась у него за спиной, полностью отрезав весь шум улицы. Камерон небрежной походкой направился к главному залу с высоким потолком, откуда в западное и восточное крылья вел коридор, также отделанный мрамором. Он повернул направо, в западное крыло, мимоходом разглядывая великолепные живописные полотна на стенах, многие из которых были ему знакомы по книгам и альбомам, посвященным мастерам старой школы.

Внезапно сзади зазвучали шаги, отразившиеся от стен. Остановившись, Камерон обернулся. У него за спиной неподвижно застыл широкоплечий мужчина в неброском темном костюме, с едва уловимой усмешкой на устах.

– Buona sera, signore[84]. Пожалуйста, продолжайте идти дальше, – сказал он. Последние четыре слова были произнесены на относительно хорошем английском.

– Кто вы такой? – резко спросил Прайс.

– Я помощник дона Карло.

– Очень приятно. И в чем вы ему помогаете?

– От меня не требуется отвечать на этот вопрос. А теперь, piacere[85], идите до конца галереи. Там слева будет дверь.

– Почему я должен вам подчиняться? Я не привык, когда мне приказывают.

– А вы попробуйте научиться. – Сунув руку под пиджак свободного покроя, помощник Паравачини достал из-за пояса пистолет. – Делайте то, что вам говорят. Piacere до конца галереи, синьор.

Вооруженный здоровяк открыл толстую резную дверь. За ней оказалось помещение, которое можно было назвать птичником с очень высоким потолком: с балок свисали десятки клеток с птицами самых разных размеров, от небольших попугайчиков и средних ара до больших ястребов и огромных стервятников. Каждая птица находилась в отдельной тюрьме из стальных прутьев, размерами соответствующей своему обитателю. А за длинным полированным столом перед широкими окнами, выходящими на ухоженную лужайку, залитую лучами заходящего солнца, сидел Карло Паравачини. Слева от него в кресле сидела напряженная Лесли Монтроз. Лицо ее оставалось непроницаемым.

– Добро пожаловать, специальный агент Камерон Прайс, – нараспев произнес любезным тоном владелец озера Комо. – Я тут гадал, сколько времени вам потребуется на то, чтобы дойти сюда.

– Мне это предложил папаша Руди, как вам, вероятно, известно.

– Да, это такой милый старик, он так предан вере.

– Когда вы узнали?

– Вы это насчет веры кардинала?

– Вы прекрасно поняли, что я имел в виду…

– А, вы про специального агента ЦРУ Прайса и подполковника Монтроз из разведки армии Соединенных Штатов… – Склонившись над столом, Паравачини посмотрел Камерону прямо в глаза. – Вы поверите, меньше часа назад!

– Как?

– Пожалуйста, уверен, вам не надо говорить про необходимость соблюдать меры секретности; в конце концов, вам самому приходится сталкиваться с этим каждый день. Именно об этом идет речь и сейчас.

– Кстати, о «сейчас» – что будет дальше?

– Боюсь, в будущем для вас нет ничего привлекательного. – Встав из-за стола, дон Карло обошел его и направился к клеткам, подвешенным на разной высоте, но не ниже семи футов от пола. – Подполковник Монтроз и агент Прайс, как вам нравятся мои пернатые друзья? Разве они не прелесть?

– Птицы – не самые мои любимые представители животного мира, – холодно ответила из кресла Лесли. – Я вам уже говорила это, когда вы только привели меня сюда.

– Почему они ведут себя так тихо? – спросил Прайс.

– Потому что им здесь спокойно, ничто их не тревожит, не выводит из себя, – ответил Паравачини. Взяв с низкого столика из красного дерева деревянный музыкальный инструмент, он поднес его к губам и подул в отверстие. Мгновение царила тишина; затем внезапно, без предупреждения, помещение наполнилось пронзительными криками, словно разверзлась неведомая человеку преисподняя. Захлопали крылья, полетели вырванные перья; округлившиеся глаза нескольких десятков обезумевших птиц, заточенных в клетки, наполнились паникой. Перевернув инструмент, Карло снова подул в него; через три-четыре секунды громоподобный хор, раздиравший слух, умолк. – Просто поразительно, вы не находите? – сказал хозяин.

– Это был самый жуткий звук, какой я только слышала в своей жизни! – воскликнула Монтроз, убирая руки от ушей. – Это просто какое-то зверство!

– Да, вы совершенно правы, – согласился дон Карло, – потому что, видите ли, это настоящие звери. В том или ином виде все они – птицы атакующие; одни хищники, другие так отчаянно защищают свое гнездо, что готовы биться насмерть.

– К чему вы клоните, Чарли? – спросил Камерон, украдкой бросив взгляд на мускулистого охранника, который по-прежнему держал свой пистолет направленным на пленников.

– Для начала нам придется вернуться на много лет назад, – ответил молодой хозяин Лако-Лариус, – к тем временам, когда я до одержимости увлекся средневековой забавой – соколиной охотой. Это так поразительно – человек подчиняет своей воле крылатое создание. Вероятно, началось все в глубокой древности, когда простых голубей стали учить возвращаться в свое гнездо и, преодолевая многие мили, доставлять послания своему хозяину. Эти пернатые разведчики намного опередили беспроволочный телеграф. Но мои изыскания открыли мне еще кое-что: любая птица поддается дрессировке, от милого домашнего попугайчика до жадного сокола и огромного смертоносного стервятника. В конечном счете все сводится к анатомическому и химическому сочетанию врожденных зрения и острого обоняния.

– Ваши слова, Чарли, не произвели на меня никакого впечатления, – сказал Прайс. – У всех нас есть свои сверхъестественные методы, и анатомические, и химические, а в основном просто жестокие. Чем вы отличаетесь от остальных?

– Потому что я гораздо умнее вас.

– Да? Это еще почему? Потому что предатели, работающие на Матарезе в Вашингтоне и Лондоне, дали вам знать, кто мы такие?

– Вашингтон не помог нам ничем, потому что там ничего не знают! Ваш Беовульф Агата – гений, это я вам точно говорю. Однако наш человек в Лондоне докопался до истины, и теперь его первоочередной целью будет ваш английский союзник сэр Джеффри Уэйтерс. Он будет убит в течение ближайших двадцати четырех часов.

– Значит, вы представляете итальянское отделение Матарезе, так?

– Ну разумеется. Подобно нашим предшественникам, мы предлагаем ответ на все проблемы мировой экономики. Мы принесем стабильность, чего, кроме нас, не может никто!

– Но это будет относиться только к тем, кто идет следом за вами, покупает то, что вы продаете, только то, что вы продаете. На повестке дня тайные сговоры; слияниями и скупками вы устраняете конкуренцию, и в конце концов получаете полный контроль над всем.

– Это гораздо лучше, чем сменяющие друг друга циклы вашей извращенной капиталистической экономики. Мы раз и навсегда покончим с депрессиями и откатами назад.

– Но при этом вы уничтожите свободу выбора!

– Все, с меня достаточно ваших дилетантских рассуждений, мистер Прайс. Ни вы, ни подполковник Монтроз не доживете до завтрашнего дня.

– А что, если я вам скажу, что МИ-5 и нашему итальянскому отделению ЦРУ известно о том, что в настоящий момент мы находимся здесь?

– Я отвечу, что вы лжете. Из чистой предосторожности мы с самого начала прослушивали все ваши звонки из «Вилла д’Эсте».

– Проклятие, я догадался об этом, когда ваш продажный князь церкви упомянул про наши гобелены! Значит, вы полагаете, что, когда наши тела обнаружат с пулевыми отверстиями в голове, это сойдет вам с рук, да, Чарли?

– Ничего подобного не будет. Позвольте кое-что вам показать. – Вернувшись к столу, Паравачини нажал кнопку справа. Огромное окно у него за спиной бесшумно скользнуло вверх, открывая проем размером футов двадцать на двадцать. Затем дон Карло нажал другую кнопку и подул в свою дудку; клетки открылись, и по меньшей мере сорок птиц всех размеров и видов с громкими криками вылетели из дома и закружили в оранжевом вечернем небе. Выждав минуту, Паравачини подул в другой конец, подавая птицам сигнал к возвращению. – К тому времени как они вернутся в следующий раз, вы уже будете мертвы, – сказал дон Карло.

Его молчаливый помощник начал прыскать на Прайса и Монтроз аэрозолем из баллончика.

– Почему? – спросил Камерон.

– Потому что вы стали мертвечиной – кажется, это так называется. Об этом говорит исходящий от вас запах. Собак можно остановить пулями и палками, но мои птички будут обгладывать ваши трупы до тех пор, пока от них ничего не останется.

– Лесли, настала пора действовать! – воскликнул Прайс в то самое мгновение, когда обезумевшие птицы с криком влетели назад в раскрытое окно.

Как только несущая смерть стая оказалась в помещении, Монтроз с криком «Получай!» набросилась на Карло Паравачини, вытирая свое платье об его одежду. В тот же самый миг Камерон нанес два убийственных удара в лицо и грудь застигнутому врасплох охраннику, после чего, выхватив у него баллончик, обильно опрыскал его аэрозолем, а затем направил струю на Паравачини.

– Лесли, пошли! – крикнул он.

– Мне нужно его оружие! – заорала Монтроз, отбиваясь от кружащихся птиц.

– Глупая, да у него его, наверное, нет! Бежим!

– Нет, есть, сам болван! Крошечный пистолет двадцать второго калибра. Убери с меня этих проклятых птиц!

Прайс сделал два выстрела из пистолета охранника. Разъяренные птицы кружились в воздухе, сталкиваясь друг с другом. Камерон схватил Лесли за руку, и они, выскочив в мраморный коридор, захлопнули за собой дверь.

– С тобой все в порядке? – спросил Камерон, когда они выбежали на газон, за которым находилась стоянка.

– Мне исклевали всю шею…

– Мы свяжемся с Тогацци и достанем тебе врача.

Добежав до взятой напрокат машины, они выяснили, что она не заводится.

– Должно быть, мерзавцы выкрутили свечи зажигания, – обессиленно пробормотала Лесли.

– Вот стоит «Роллс-Ройс», – сказал Прайс. – Ты ничего не имеешь против того, чтобы путешествовать первым классом? Я знаю, как завести «Роллс» без ключа. Пошли!

– Мамаша в годах, убегающая сломя голову от стаи кровожадных птиц, – воскликнула Монтроз, рванув следом за Камероном к изящному коричневому с желтым лимузину, – не собирается спорить с маньяком, который утверждает, что сможет угнать машину! О господи!

Они открыли двери и прыгнули внутрь. Прайс сел за руль.

– Как мне нравятся богачи! – воскликнул он. – Они оставляют ключ в замке зажигания своего шикарного автомобиля. Подумаешь, одним «Роллсом» больше, одним меньше. Уносим ноги отсюда!

Мощный двигатель взревел, Камерон включил передачу и понесся прямо через лужайку к дороге вокруг озера, визжа покрышками и разбрасывая по сторонам комья земли.

– Куда мы сейчас? – спросила Лесли. – Боюсь, возвращаться в гостиницу не следует.

– Это уж точно. Поедем к Тогацци, если только я смогу отыскать дорогу.

– Вот телефон, – сказала Монтроз, указывая на трубку под приборной панелью.

– Телефоном мы воспользуемся только в том случае, если действительно заблудимся. Наверняка все разговоры прослушиваются.

Немного поплутав по узким улочкам Белладжио, Прайс отыскал крутой подъем, который вел к длинной горной дороге, проходящей вдоль оставшегося внизу озера. Дважды они проехали мимо скрытого от людских глаз въезда к такому же скрытому дому дона Сильвио Тогацци. Наконец суровый страж в домике привратника поднял стальной шлагбаум, и измученные, все еще не пришедшие в себя от шока Камерон и Лесли оказались вместе со своим хозяином на веранде, выходящей на озеро. Слуга принес американцам крепкие напитки; те с благодарностью выпили живящий алкоголь.

– Все это было просто ужасно! – поежившись, пробормотала Монтроз. – Эти жуткие, кричащие птицы – фу!

– Многие были уверены, что одержимость Карло Паравачини своими пернатыми тварями рано или поздно обернется для него гибелью, – заметил пожилой итальянец. – Так оно сегодня и произошло.

– Что? – перебил его Прайс.

– Значит, вы ничего не слышали? – спросил Тогацци. – Вы не включали рацию в своей шикарной машине?

– Нет, черт побери. Я не хотел прикасаться ни к чему кроме того, что было необходимо.

– Сейчас об этом знает уже весь Белладжио, а к завтрашнему дню будет знать вся Италия.

– О чем? – нетерпеливо спросила Лесли.

– Постараюсь передать это как можно деликатнее, – продолжал дон Сильвио. – Окна птичника Карло остались открытыми, и вскоре гости стали обращать внимание на множество всевозможных птиц, кружившихся в небе. Сначала это зрелище их забавляло, но затем на лужайку и на яхту стали падать обрывки одежды и куски человеческой плоти. Поднялась паника, и слуги бросились в дом. От того, что они там увидели, одних вырвало, другие лишились чувств, и все вопили от ужаса.

– Тела, – тихо промолвил Камерон.

– То, что от них осталось, – поправил Тогацци. – Останки опознали по клочкам одежды. Любимцы Карло расправились с ним.

– Кажется, меня сейчас стошнит, – пробормотала Монтроз, отворачиваясь.

– Что будем делать дальше? – спросил Прайс.

– Разумеется, вы остаетесь здесь.

– Вся наша одежда, а также довольно большие деньги остались в гостинице.

– Я позабочусь о «Вилла д’Эсте», администратор работает на меня.

– Правда?

– Как и первый помощник шеф-повара, совершенно неприятный тип, однако для меня незаменимый во многих отношениях.

– Например?

– Он может подсыпать в вино порошок, если мне нужно, чтобы мои люди кого-то допросили; а однажды он отравил прислужника Паравачини, чьи руки были обагрены кровью. Не забывайте, я – Скоцци.

– Я вами восхищаюсь…

– Как-никак, мне довелось поработать с лучшим из лучших. Его звали Беовульф Агата, и я многому научился у него.

– Наслышан об этом, – сказал Камерон. – Но вернемся к моему предыдущему вопросу. Что будем делать дальше?

– Я отправил Скофилду зашифрованное сообщение и теперь ожидаю в самое ближайшее время ответа от него, если только он не валяется пьяным. Но и в этом случае очаровательная Антония его разбудит.

– Если он не валяется пьяным? – воскликнул Прайс. – Черт побери, что вы хотите сказать?

– Пьяный или трезвый, Беовульф Агата даст сто очков вперед любому сотруднику разведки, даже если тот целых двадцать лет даже не нюхал спиртного.

– Не могу в это поверить!

На плетеном столике зазвонил телефон. Тогацци снял трубку.

– А, старый мошенник! – воскликнул он. – А мы как раз тебя вспоминали.

– Гром и молния, чем там у вас занимается этот малыш? – проорал голос из Нью-Йорка.

– Ты меня прости, Брэндон, но я переключу тебя на громкоговорящую связь, чтобы ты мог обращаться ко всем. – Тогацци нажал кнопку.

– Прайс, ты здесь? – донесся из громкоговорителя крик Скофилда.

– Я здесь, Брэй. Что там у тебя?

– Госдеп – Государственный департамент, если ты забыл, – прочистил свои поганые уши и пытается нас запеленговать.

– Мне это прекрасно известно. И что с того?

– Их человек из Рима связался с Вашингтоном, и Госдеп позвонил Шилдсу, интересуясь, не проводим ли мы тайную операцию в Северной Италии. Естественно, Косоглазый категорически отверг нашу причастность. Это правда?

– Нет, неправда. Мы в самом эпицентре.

– Проклятие! И как это случилось?

– Нас самих едва не прикончили.

– Весомое оправдание. Как Лесли?

– Меня до сих пор колотит, Брэндон, – ответила Монтроз. – А ты знал, что наш товарищ специальный агент Прайс может угнать «Роллс-Ройс»?

– Да этот жулик, наверное, сможет угнать и танк.

– Что будем делать дальше? – вмешался Камерон.

– Уносите ноги из Италии, и живо!.. Сильвио, ты сможешь договориться с Римом?

– Конечно, смогу, Брэндон. А какая мне за это будет награда?

– Когда все останется позади, если такое произойдет, мы с Тони сядем на первый же самолет, прилетим в Италию и устроим тебе ужин в лучшем ресторане на виа Венето.

– Bastardo[86], мне там принадлежат все заведения.

– Я рад, что мы оба ничуть не изменились, сукин ты сын!

– Grazie! – рассмеялся Тогацци.

– Prego![87] – последовал его примеру Беовульф Агата.

– Куда вы желаете отправиться? – спросил владелец холмов Белладжио, кладя трубку.

– Назад в Штаты, – ответил Прайс. – Возможно, сейчас у нас уже достаточно информации, чтобы нанести упреждающий удар.

– Кам, пожалуйста, можно мне побыть с сыном хотя бы часок? – взмолилась Лесли. – Он еще такой молодой, и ему пришлось столько пережить!

– Я спрошу разрешения у Лондона, – сказал Прайс, хватая ее за руку. – И надо предупредить Джеффри!

Лютер Консидайн развернул обновленный «Бристоль фрейтер» влево, заходя на посадку на небольшой частный аэродром неподалеку от озера Лаго-Маджоре, в двадцати восьми милях от Белладжио. В самом конце взлетно-посадочной полосы его ждали Прайс и Монтроз; они находились все в том же внешне потрепанном лимузине дона Тогацци. Времени было четыре часа утра, ночная темнота усугублялась сплошной пеленой туч, и единственным освещением были яркие прожекторы аэродрома. Совершив посадку, самолет прокатился по взлетно-посадочной полосе и остановился в тридцати ярдах от машины. Лесли и Камерон, выбравшись с заднего сиденья, кивнули водителю-телохранителю и побежали к самолету. Прайс нес два чемодана, которые один из помощников дона Сильвио забрал из гостиницы «Вилла д’Эсте». Лютер повернул рычаг, открывая боковой люк. Забросив чемоданы, Камерон помог Лесли подняться на борт самолета, после чего запрыгнул сам.

– Лейтенант! – крикнула Монтроз, перекрывая рев двигателей. – Вы даже не представляете себе, как я рада вас видеть!

– И я тоже рад видеть вас, подполковник Монтроз, – ответил Консидайн. Закрыв люк, он развернул самолет, готовясь совершить разбег перед взлетом. – Ну, как ваши шпионские дела, Кам?

– Сплошной кошмар!

– Что это значит?

– Скажем так: мы вляпались в кучу дерьма.

– Похоже, это была не куча, а целая гора, судя по тому, как англичане спешат вас вытащить. Я летал разными маршрутами, но этот проложили акробаты-канатоходцы, не знающие, что такое предохранительная сетка.

– И это все было сделано для того, чтобы самолет не засекли? – спросил Прайс.

– Должно быть, вот только речь шла не про обычные системы противовоздушной обороны. По крайней мере, тех стран, над которыми я пролетал.

– Мы имеем дело не с обычными людьми, Лютер, – вмешалась Монтроз. – У них практически безграничные возможности.

– В таком случае у них должно быть очень качественное оборудование.

– В их распоряжении есть все, что они только пожелают, – сказал Камерон. – Огромные деньги могут позволить всё.

– Знаете, что сказал диспетчер станции слежения в Шамони? «Зачем вам нужны самолеты-невидимки „Стелсы“, если у вас есть „Черный красавчик“?» Мило, правда?

– «Черный красавчик»?

– Черт побери, Кам, я тоже могу загорать на солнце, только это будет не слишком заметно… А сейчас, ребята, держитесь, наша «бабушка» поднимается в воздух!

Когда самолет набрал высоту, Лесли обратилась к летчику.

– Лютер, – сказала она, – вы говорили о том, что англичане спешат нас вытащить, и, полагаю, речь шла о Лондоне.

– Совершенно верно.

– Полагаю, мы имеем право ненадолго остановиться во Франции! – с жаром добавила Монтроз.

– Ну разумеется, господин подполковник. Если бы мы летели обычным маршрутом, на это понадобился бы час, но с нашим извращенным полетным планом у нас уйдут все два часа. Скоро станет светло, приближается рассвет. Кстати, вон в том углу, он здесь вместо камбуза, есть кофе.

– Да, Лютер, – сказал Прайс, – а как тебе нравится твое новое задание?

– О, это здорово, просто мороженое в шоколаде! И если забыть про того хорька, который в мое отсутствие пытается прибрать к рукам мою эскадрилью на «Тикондероге», жаловаться вообще не на что. Я живу в лучших гостиницах, мне приносят завтрак прямо в постель, сто́ит только снять трубку телефона; я принимаю участие в шпионских совещаниях и летаю на новейших истребителях Королевских ВВС.

– И никаких минусов?

– О, есть один, и очень существенный. За мной следят двадцать четыре часа в сутки. Я выхожу на улицу, и моя «тень» выходит следом за мной, я сажусь ужинать, и она оказывается за соседним столиком, я заглядываю в пивную, а она уже у стойки.

– Лейтенант, все это делается ради твоей же безопасности.

– Есть еще одно. Этот чувак сэр Джеффри постоянно твердит о том, что командование флота «отнесется благосклонно» к предложению продвинуть меня по службе. Я попросил его не вмешиваться; он никак не может взять в толк, что наши адмиралы не слишком-то жалуют адмиралов английских.

– Лютер, не сомневайся, Джеффри отвечает за свои слова.

– В таком случае я беру свои возражения назад и приношу извинения. Вот уже пару лет мы время от времени встречаемся с одним военным врачом с базы в Пенсаколе. Наверное, у нас могло бы что-нибудь получиться, но она уже коммандер, и мне бы хотелось хоть чуть подравняться с ней в званиях.

– В таком случае слушайся сэра Джеффри. Вашингтон перед ним в долгу, и, если нам повезет, долг этот будет просто неоплатным.

– Все понял.

– Да, кстати, а куда именно во Францию мы летим? – спросила Лесли.

– Госпожа подполковник, я вас туда доставлю, но мне запрещено раскрывать, где это находится. Надеюсь, вы меня понимаете.

– Понимаю.

Когда на востоке горизонт зарозовел зарей, Прайс и Монтроз поразились, увидев, как низко над поверхностью воды и земли летит самолет.

– Господи! – воскликнул Камерон. – Да я мог бы нырнуть прямо отсюда и искупаться!

– Я бы посоветовал этого не делать, – заметил летчик, – особенно если учесть, что сейчас мы будем перелетать через Монблан. Там, на вершине, много глубокого снега и льда.

Консидайн посадил «Бристоль» на промежуточном аэродроме в Ле-Майе-де-Монтань, предназначенном для частных самолетов. Конечная точка полета оставалась пассажирам по-прежнему неизвестна. Над плодородной долиной Луары поднялось утреннее солнце, добавив и без того ярким краскам влажный блеск росы.

– Ваша машина вон там! – объявил Лютер, подруливая к запыленному серому седану, который стоял в конце взлетно-посадочной полосы. – Здесь я заправлюсь топливом и, согласно приказам из Лондона, снова поднимусь в воздух. Сейчас я ненадолго отлучусь, но ровно через девяносто минут вернусь, и это будет время вылета. Ни минутой позже.

– Машина – это хорошо, – сказала Лесли, – но как далеко ехать до детей?

– Минут десять-двенадцать.

– Помилуй бог, но у меня же совсем не останется времени!

– Госпожа подполковник, это все, что я могу вам предложить. Вы человек военный, вы сами все понимаете.

– Да, понимаю, лейтенант. Скрепя сердце вынуждена подчиниться.

Боковые стекла в машине оказались настолько тонированными, что Прайс и Монтроз не могли ничего разглядеть сквозь них. Кроме того, и на лобовом стекле по краям были две черные полосы, так что отчетливо была видна только дорога прямо впереди.

– Черт побери, что это такое? – воскликнула Лесли. – Мы понятия не имеем, куда нас везут!

– Это сделано для того, чтобы обезопасить ребят, – объяснил Камерон. – Если мы ничего не увидим, то не сможем никому ничего рассказать.

– Помилуй бог, но ведь это мой сын! Кому я могу что-либо рассказывать?

– Возможно, тут у нас чуть больше опыта, чем у тебя. Под воздействием определенных препаратов ты могла бы выдать, что видела по дороге к Джеми.

– В предположении, что меня захватят?

– Лесли, это никогда нельзя сбрасывать со счетов. Ты сама все прекрасно понимаешь, тебе знакомы порядки.

– И снова я соглашаюсь скрепя сердце. Две таблетки цианистого калия у меня при себе, они в военной форме, в багаже.

– Надеюсь, наш нынешний сценарий не предусматривает ничего подобного, – сказал Прайс. – Меры безопасности строжайшие.

Дорога привела к воротам, которые охраняли люди в штатском, сотрудники Второго бюро, самой секретной из французских спецслужб. Водитель-француз, также из Второго бюро, обменялся с охранниками парой слов, и машина заехала за высокую каменную стену. Посреди просторного участка стоял одноэтажный сельский домик, окруженный лугами с пасущимися коровами. Рядом с домом в огороженном загоне находилось с полдюжины лошадей.

И сразу же новоприбывшим стало понятно, что в доме царит всеобщее смятение. Повсюду стояли машины французской армии и местной полиции, суетились люди, воздух разрывался оглушительным воем сирен.

– Черт побери, что здесь происходит? – воскликнул Камерон.

– Понятия не имею, мсье! – ответил водитель. – На воротах мне только сказали, чтобы я ехал медленно, поскольку здесь случилось чрезвычайное происшествие.

– Что здесь произошло? – заорал Прайс, выскакивая из машины и хватая за руку первого попавшегося сотрудника Второго бюро.

– Молодой англичанин! – ответил охранник. – Он бежал!

– Что? – воскликнула Лесли Монтроз. – Я подполковник Монтроз, где мой сын?

– В доме, мадам, поражен случившимся не меньше нас!

Вбежав в дом, Камерон и Лесли застали юную Анджелу Брюстер в объятиях Джеймса Монтроза-младшего, безудержно рыдающих на диване.

– Ты ни в чем не виноват, Джеми! – причитала девушка. – Ты ни в чем не виноват, не виноват!

– Нет, виноват! – сквозь слезы твердил Джеми.

– Прекрати, Джеми! – взревела его мать, подбегая к дивану и хватая сына за плечи. – Что у вас произошло?

– О, господи, мама! – пробормотал Джеми, стискивая мать с такой силой, словно она была страховочным концом, а под ним разверзлась бездонная пропасть. – Я все рассказал Роджеру!

– Что ты ему рассказал, Джеми? – мягко спросил Прайс, опускаясь на колени перед матерью и сыном. – Что именно ты ему рассказал?

– Роджер все спрашивал у меня, как мне удалось бежать с той виллы в Бахрейне, как я перелез через стену, как добрался до города – и как нашел Лютера.

– Обстоятельства там были совершенно другими, – сказал Камерон, положив ладонь на дрожащее плечо Джеми. – Наверное, Роджер говорил тебе, что сможет сделать то же самое.

– Он мне ничего не говорил! Он просто бежал – и все. Перелез через стену – и был таков.

– Но у него же нет средств, – возразила Лесли. – И в первую очередь денег.

– О, деньги у Роджера есть, – вмешалась Анджела Брюстер. – Как вам, наверное, известно, два раза в неделю нам переправляют нашу почту, чтобы мы имели возможность отвечать тем, кому хотим. Ответы отсылают в Лондон, где опускают в почтовый ящик. Так вот, Роджер попросил в нашем банке чек на тысячу фунтов, и вчера он его получил. Распечатав конверт, Родж рассмеялся от счастья.

– Все было так просто? – поразилась Лесли Монтроз.

– Его подписи оказалось достаточно, Лесли. Наверное, этот банк принадлежал маме с потрохами.

– У богатых все по-другому, – заметил Прайс. – Но почему, Анджела, почему ваш брат задумал бежать отсюда?

– Для того чтобы понять это, сэр, надо знать моего брата, хорошо его знать. Родж отличный парень, просто отличный. Но в чем-то он похож на нашего отца. Увидев несправедливость, настоящую несправедливость, он может впасть в ярость. Мне кажется, Родж задумал отыскать Джеральда Хеншоу и отправить его в преисподнюю. Он считает, что должен убить Джерри, отомстив ему за смерть нашей матери.

– Нам нужно срочно связаться с Джеффом Уэйтерсом! – приказала Лесли.

– Уже бегу! – ответил Камерон, вскакивая на ноги и бросаясь к ближайшему телефону.

Глава 26

Резко поднявшись с кресла, сэр Джеффри Уэйтерс задел за шнур и сбросил телефон со стола.

– Мы получаем обрывки информации из Рима и Милана, но до сих пор четкой картины нет. Это вы его убили?

– Нет, честное слово, мы тут ни при чем, он сам себя убил, этот Паравачини! Его сожрали живьем его же собственные птицы. Нас схватили; казалось, все кончено, но нам все же удалось бежать. Послушайте, Джеффри, мы с Лесли подробно расскажем вам обо всем через пару часов, когда прибудем в Лондон, но сейчас у нас две более насущные проблемы, и одна из них – это вы.

– Это вы про угрозу в мой адрес? Я получил ваше предостережение, но…

– Вам нужно отнестись к нему серьезно. Паравачини утверждал, что покушение на вас произойдет в течение ближайших двадцати четырех часов. Это его собственные слова: «в течение ближайших двадцати четырех часов». Берегите себя, Джеффри, этот мерзавец не шутил, и он говорил искренне!

– Ладно, буду иметь в виду. Ну а вторая проблема?

– Мальчишка Брюстер. Он смылся.

– Боже милосердный! Как?.. Почему?..

– В темноте перебрался через стену. Его сестра говорит, он собирается расквитаться со своим отчимом Джеральдом Хеншоу за то, что тот убил его мать.

– Неужели этот сосунок вообразил, будто в его силах нечто такое, что мы не сделали до сих пор? Хеншоу бесследно исчез с лица земли. Он или скрывается где-нибудь в Африке или Азии, в полном достатке и в полной изоляции, или, что более вероятно, насколько мне известны методы Матарезе, лежит на дне Ла-Манша с камнем на шее.

– Я с вами согласен, но Роджер, вероятно, придерживается иного мнения.

– Куда он отправится? С чего начнет? Разъяренный подросток, задающий вопросы в трущобах, легко может стать жертвой и без участия Матарезе.

– Да, Роджер разъярен, Джеффри, но он далеко не глуп. У него хватит ума сообразить, когда ему понадобится помощь. К вам он не обратится, опасаясь, что вы снова посадите его под замок…

– Именно так я и должен был поступить со всеми тремя юнцами! – прервал его Уэйтерс.

– Вы были уверены, что поступили именно так, вот только никто не принял в расчет гнев подростка, потерявшего отца, которого он боготворил, и пережившего убийство горячо любимой матери.

– Итак? – с вызовом спросил глава МИ-5.

– Я полагаю, Роджер пойдет прямиком к тому, кому безгранично верит, к одному старшему сержанту, который был настолько предан своему командиру бригады, что, как говорят у вас, был готов пойти за ним в огонь и в воду.

– К Коулмену! – воскликнул Уэйтерс. – К старшему сержанту Коулмену!.. Вот только, если мне не изменяет память, выражение это родилось в Штатах, а не в Великобритании. Не наш стиль, старина.

– Как бы там ни было, на вашем месте я бы его проверил. Кстати, у мальчишки есть при себе деньги. Тысяча фунтов.

– Определенно, этого хватит, чтобы добраться до Лондона, не привлекая к себе внимания, – если он действительно так умен, как вы считаете.

– Можете не сомневаться, умен.

– В таком случае, я уже спешу в гости к нашему старшему сержанту. Без предварительного звонка.

Роджер Брюстер сел на поезд в Валансе. Он тщательно спланировал все до мельчайших подробностей, упустив одну деталь. Он внимательно изучил карты, особое внимание уделяя тем городам, которые находились в нескольких часах ходьбы к северу от предполагаемого местонахождения. Поскольку Роджер свободно владел французским, он определил его достаточно точно, слушая разговоры охранников из Второго бюро. Через наружный забор он перебрался так же, как, по его словам, это сделал в Бахрейне его новый друг Джеми Монтроз. Внутренний двор постоянно освещался блуждающими лучами прожекторов; достаточно было лишь выждать, когда свет пройдет мимо. Кроме того, необходимо было ускользнуть от часовых, которые защищали «гостей» от нападения извне. Это оказалось проще простого: Роджер убедил сотрудника Второго бюро, что его сестра, живущая в соседней комнате, постоянно жаловалась на табачный дым. У Анджелы действительно был волчий нюх.

Часовой, заядлый курильщик, со смехом все понял и отошел подальше. Перемахнув через стену, Роджер побежал через поле к шоссе и, встав на обочине, поднял руку с отставленным большим пальцем, стандартным жестом голосуя проезжающим мимо легковым машинам и грузовикам. Наконец рядом с ним остановился продуктовый фургон; на безупречном французском Роджер объяснил, что ему нужно вернуться в свой пансион до рассвета, иначе его отчислят. Эту ночь он провел у своей подружки.

Toujours l’amour[88]. Водитель все понял и, позавидовав молодому студенту, подбросил его до ближайшей железнодорожной станции.

По картам и рекламным брошюрам Роджер выяснил, что в Вийербанне есть летная школа. Подобно Джеми Монтрозу, ему нужно найти летчика, но, в отличие от Джеми, он не будет полагаться на случайную встречу на улице. Поскольку есть летная школа, там есть летчики, а если там есть летчики, одного из них можно купить, и для этой цели у Роджера была припасена тысяча фунтов. Англия. Лондон, Бельграв-сквер. И один момент он оставил напоследок. Старина Коули. Ему Роджер собирался позвонить уже с аэродрома.

Бывший старший сержант Оливер Коулмен отключил сигнализацию и открыл массивную дверь особняка Брюстеров на Бельграв-сквер.

– Доброе утро, сэр Джеффри, – сказал он, впуская главу МИ-5.

– Откуда вы узнали, что это я?

– Я установил на крыльце две видеокамеры, сэр. По-моему, когда ребята вернутся домой, это будет кстати. А вот и монитор, рядом со входной дверью.

– Наверное, это стоило больших денег, – пробормотал Уэйтерс.

– Вовсе нет, сэр. Я дал ясно понять руководителям фирмы, занимающейся системами безопасности, что вопиющая халатность, которая привела к тому, что их собственный сотрудник установил в особняке подслушивающие устройства, может обернуться для них разбирательством в суде – с соответствующей оглаской. Они с радостью предоставили мне аппаратуру видеонаблюдения бесплатно.

– Мистер Коулмен, мы с вами могли бы поговорить?

– Разумеется, сэр Джеффри. Я как раз собирался пить чай. Не желаете присоединиться ко мне?

– Нет, благодарю вас. Мне нужно вернуться на работу, так что мы поговорим прямо здесь.

– Отлично. И о чем вы собирались со мной говорить?

– Роджер Брюстер бежал из того места, где мы спрятали его вместе с сестрой и мальчишкой Монтрозом…

– Вот здорово придумали! – вмешался Коулмен. – Родж замечательный парень, его нельзя держать взаперти.

– Поймите же, старший сержант, это все делалось ради его же собственной безопасности!

– Все я понимаю, сэр. Однако голова у мальчишки была занята другим. Как и у меня. Где этот изверг, Джеральд Хеншоу? От ваших людей мы так ничего и не услышали.

– А вам не приходило в голову, что он, несомненно, убит?

– Если так, нам нужны доказательства.

– Коулмен, существует много способов избавиться от трупа. Возможно, правду мы узнаем только через несколько месяцев, а то и лет.

– Но полной уверенности у вас ведь нет, так? Как и я, Роджер одержим желанием разыскать ублюдка. Если я доберусь до него первым, я оборву его жалкую жизнь так, как это даже не снилось ни одному варвару.

– Послушайте меня, Коулмен. Если мальчишка будет вести поиски в одиночку, вслепую, ему крышка. И я прошу только об одном: если он свяжется с вами, во имя всего святого, дайте мне знать!

– Роджеру нечего опасаться, если я буду рядом, – ответил бывший старший сержант. – Его отец рисковал своей жизнью ради меня, и я с готовностью отдам свою жизнь ради его сына.

– Проклятие, в вашем распоряжении нет тех возможностей, которые есть у нас! Если мальчишка выйдет на вас, умоляю, свяжитесь со мной. В противном случае его смерть будет на вашей совести.

Роджер Брюстер сошел с поезда в Вийербанне. Еще только начинало светать; для похода на аэродром летной школы было слишком рано. Отойдя от железнодорожной станции, Роджер принялся бродить по улицам города. Только сейчас до него дошло, что он страшно устал и проголодался. Отыскав булочную-пекарню, Роджер зашел внутрь и разбудил дремавшего хозяина, обратившись к нему по-французски.

– Bonjour[89], я должен встретиться со своим отцом в вашем аэропорту, но единственный поезд из Валанса прибывает так рано. А ваша выпечка пахнет просто изумительно.

– Это неудивительно. Моя пекарня славится как лучшая во всей провинции. Что пожелаете?

– Все, что вы предложите, если только это из вашей печи. И еще стакан молока, если у вас есть, и, наверное, чашку кофе.

– Будет сделано. А у вас есть чем расплатиться?

– Разумеется. Если бы не было, я бы не стал ничего заказывать. – Подкрепившись и набравшись энергии с помощью крепкого кофе, Роджер расплатился, оставив щедрые чаевые, и спросил: – Кстати, а где находится аэродром?

– Примерно в миле к северу от города, но в такой ранний час вы вряд ли сможете найти такси.

– Ничего страшного. К северу, вы сказали? К нему ведет дорога?

– Пройдете четыре квартала дальше по этой улице, – ответил пекарь, указывая направо, – и свернете налево на шоссе. Оно приведет прямо к аэродрому и этой жуткой летной школе.

– Вижу, она вам не нравится, летная школа?

– И вы были бы от нее не в восторге, если бы жили здесь. Сумасшедшие курсанты постоянно жужжат над головой. Точно говорю, рано или поздно кто-нибудь из них грохнется на город, и погибнут ни в чем не повинные люди! И тогда – пшик! – от дурацкой школы не останется и следа. И слава богу!

– Надеюсь, этого никогда не произойдет, – я имею в виду катастрофу. Ну что ж, я пошел. Благодарю вас, сэр.

– Вы такой милый парень. Всего вам хорошего… и французский у вас очень понятный, хотя и произношение чересчур парижское. – Оба рассмеялись, и Роджер направился к выходу.

Путь пешком к аэродрому проходил под аккомпанемент звуков пробуждающихся моторов, а вскоре в утреннем небе закружили маленькие самолеты. При виде их молодой Брюстер вспомнил, как в детстве частенько сопровождал своего отца на аэродром в Челтенхэме. Дениэл Брюстер был полон решимости получить летную лицензию. Он утверждал, что нет ничего восхитительнее, чем подняться в воздух с первыми проблесками зари. Поэтому он нередко будил Роджера спозаранок, и завтракали они только после первых сорока пяти минут в воздухе. То были славные деньки, которым больше не суждено вернуться никогда.

В особняке на Бельграв-сквер зазвонил телефон, и Оливер Коулмен, сидевший в кресле в огромной библиотеке, снял трубку. Старший сержант резко изменил свой голос, как проделывал это десятки раз в штабе бригады в Арабских Эмиратах, заговорив высоким, писклявым фальцетом. (Довольно часто было желательно, чтобы приказы, поступавшие командованию британских сил от многочисленных эмиров и прочих князьков, где-то бесследно терялись.)

– Доброе утро, говорит дворецкий. С кем вы хотели бы поговорить?

– О, наверное, я ошибся номером…

– Кхе! – громко кашлянул Коулмен, прочищая горло. – Прошу прощения, сэр, как говорится, еж застрял в глотке. Но я узнал ваш голос, молодой человек. Вы молодой Олдрич, Николас Олдрич, школьный приятель мастера Роджера.

– Вы не ошиблись, – ответил Роджер Брюстер, звонивший из телефона-автомата во французском городке Вийербанн. Он сразу же все понял. – А вы, должно быть, Коулмен. Прошу прощения, мистер Коулмен.

– Совершенно верно, приятель. Боюсь, Роджера нет дома. Они с Анджелой отправились навестить каких-то родственников в Шотландию – а может быть, в Дублин. Точно не могу сказать.

– Мистер Коулмен, а вы случайно не знаете, когда Родж вернется домой? – спросил молодой Брюстер, приготовившись внимательно выслушать ответ.

– Полагаю, скоро. Он тут звонил на днях из дома своего надоедливого, чересчур болтливого кузена, где все только и говорят про охоту на куропаток, и сказал, что с радостью променял бы полную луну у себя за окном на пинту пива в Виндзоре. Мастер Роджер собирался вернуться домой сегодня часам к трем дня, но точно ничего не обещал. Почему бы вам не перезвонить попозже?

– Хорошо, сэр, я перезвоню еще раз. Огромное вам спасибо.

Роджер Брюстер повесил трубку, понимая, что вся необходимая информация спрятана в словах старины Коули. Первой была «полная луна»; это сочетание показалось ему знакомым, но он не смог сразу вспомнить, где оно встречалось. Затем следовала «пинта», но в этом слове также не было никакого смысла, поэтому Роджер его пропустил. Сам он пиво не пил; и дело было не в убеждениях, просто ему не нравился вкус. Далее «Виндзор» и «чересчур болтливый кузен» – что это может значить? И, наконец, «стрельба по куропаткам» – с какой стати это?

Роджер вернулся в зал ожидания аэропорта, где имелась кофеварка. Налив себе стаканчик, он сел за стол, вырвал из блокнота с логотипом летной школы страницу и записал слова Коулмена. Ему потребовалось довольно много времени, но в конце концов все встало на свои места.

«Полная луна» и «чересчур болтливый кузен» совпадали в значении с «Виндзором». А вместо «стрельбы по куропаткам» Коулмен на самом деле говорил про «охоту на куропаток». Ну а «пинта» означала то место, где эту самую пинту можно купить. Пивная «Луна веселого охотника» в Виндзоре! Это заведение, расположенное примерно в получасе от Бельграв-сквер, было излюбленным местом встречи ветеранов вооруженных сил, в основном войск специального назначения и авиации, чем и объяснялась «луна охотника» в названии. Где-то раз в месяц Коули и отец Роджера ходили в пивную встречаться со своими бывшими боевыми товарищами. Несколько раз, когда мать находилась в отъезде по делам Ассоциации дикой природы, ветераны брали с собой юных Роджера и Анджелу, которых оставляли играть в отдельной комнате. С условием, разумеется, ни о чем не говорить матери. Вот оно! Пивная «Луна веселого охотника», в три часа дня!

Найти летчика и самолет до Англии оказалось гораздо проще, чем вскрыть шифр Коули, хотя Роджер оказался совершенно не готов к переговорам такого рода. Летчик, майор французских ВВС с пышными усами и красноватым носом, подрабатывающий преподаванием в летной школе, с готовностью согласился помочь. Когда молодой Брюстер открыл торги с предложения пятисот английских фунтов, летчик широко раскрыл глаза. А когда Роджер не стал возражать против того, чтобы летчик ощупал его в поисках наркотиков, и согласился оплатить горючее и налог на приземление на территории Британских островов, майор сказал:

– Мсье, вам предстоит самый приятный полет! И поля в окрестностях Виндзора мне хорошо знакомы.

Телефонистка в центре связи МИ-5, которая прослушивала телефон особняка Брюстеров на Бельграв-сквер, сняла наушники и повернулась к своему соседу:

– Такое впечатление, будто этого старшего сержанта готовили у нас.

– То есть? – удивился сидящий рядом с ней сотрудник.

– Я имею в виду то, как он отвечает на вопросы. Этот хитрец с ходу изобрел место, подробно описал вымышленные детали и намекнул о скором возвращении хозяев, при этом не дав никаких гарантий.

– Очень профессионально, – согласился второй телефонист. – Любые подозрения он отметает заявлением о том, что хозяева скоро вернутся. Замечательно. Больше у тебя ничего нет?

– Больше ничего. Я отправлю запись наверх, но с низшим приоритетом.

Оливеру Коулмену нужно было несколько часов на то, чтобы убедиться, что сэр Джеффри не организовал за ним слежку, что на самом деле было именно так. Бывший старший сержант вычислил машину МИ-5 меньше чем в миле от Бельграв-сквер, помятый «Остин»-седан, который слишком резко выписывал повороты. Коулмен поколесил по Лондону, проехав через весь город от Найтсбриджа до Кенсингтон-гарденс, от Сохо до Риджентс-парка и далее до Хэмпстеда и наконец оторвался от «хвоста» в плотном транспортном потоке на Пикадилли.

После этого он выехал из Лондона и помчался на север в Виндзор, моля бога о том, чтобы вся эта гонка имела смысл. Удалось ли Роджеру расшифровать его послание? Появится ли он в три часа дня в «Луне веселого охотника»? Или все ухищрения были напрасны? Коули все же не терял оптимизма, поскольку молодой Брюстер сразу же раскусил игру по телефону и принял на себя роль Николаса Олдрича – так действительно звали одного из школьных друзей Роджера, которого он несколько раз приглашал к себе домой. У Роджера светлая голова и острое сознание собственного долга, как было и у его покойного отца. И это сознание долга порождает нетерпение. Но какая цель стоит перед ним сейчас? Неужели он действительно собирается начать охоту на Джеральда Хеншоу? Коулмену было известно, что Роджер постоянно приставал к сэру Джеффри, пытаясь узнать, как идут поиски пропавшего отчима. Однако прогресса в этом деле не было никакого. Неужели легендарное нетерпение Брюстеров одержало верх, подмяв голос рассудка?

Коулмен признавал, что его собственная враждебность в отношении сэра Джеффри не имеет под собой оснований; но сейчас его действия были лишены логики. МИ-5 вместе с другими правоохранительными ведомствами оснащены для розысков убийцы леди Алисии гораздо лучше старого отставного солдата и разгневанного подростка. И тем не менее бывший старший сержант дал четко понять, каковы его приоритеты. Сын бригадира Дениэла Брюстера стоял превыше всего, в том числе и правительства. И если Роджер хочет встретиться с боевым товарищем своего отца, он с ним встретится.

Однако какой во всем этом смысл? Какую помощь может оказать он? Впрочем, быть может, Роджеру Брюстеру что-то известно, он вспомнил нечто такое, что упустили остальные. И в самое ближайшее время Коулмен надеялся получить ответы на свои вопросы – если только мальчишка прибудет в пивную.

Роджер вошел в зал в шесть минут четвертого. Он сразу же заметил Коулмена в отдельной кабинке в дальней части зала и направился прямо к нему.

– Спасибо, Коули. Я очень благодарен тебе за то, что ты согласился со мной встретиться, – начал Роджер Брюстер.

– Об ином не могло быть и речи. Я рад, что ты понял мое послание.

– Сперва я был совершенно сбит с толку, но затем, подумав, разобрался, что к чему.

– На это я и рассчитывал. Я убежден в том, что наши телефоны прослушиваются; сэр Джеффри уже приходил ко мне и, угрожая, требовал, чтобы я обязательно дал ему знать, если ты выйдешь на меня.

– О, господи! Я не хочу впутывать тебя в неприятности!

– Не беспокойся, я оторвался от его проклятого «хвоста» еще на Пикадилли. Однако теперь, молодой человек, я хочу задать тебе один вопрос. Почему, Роджер, почему? Сэр Джеффри и его войска надежно тебя оберегали, в этом я не сомневаюсь. Почему ты так с ним поступил? Все дело в Хеншоу?

– Да, Коули.

– Разве ты не понимаешь, что профессионалы МИ-5 делают максимум возможного, чтобы найти его, если, конечно, он до сих пор жив?

– Да, понимаю, но мне также известно, что в британской разведке есть предатель. Сэр Джеффри сказал это открытым текстом мистеру Прайсу и подполковнику Монтроз. Я сам слышал! И я не мог рисковать, чтобы та информация, которая у меня есть, была перехвачена.

– Что это за информация, мой мальчик?

– Мне кажется, я знаю, где может скрываться Хеншоу, или, по крайней мере, кто может сказать, где он.

– Что?

– Помимо многочисленных шлюх и девок по вызову у Джерри была одна подруга в Верхнем Холборне. Мама знала о ней, но никогда не говорила посторонним, и нам в том числе. Однако как-то ночью часов в одиннадцать я проходил мимо двери их спальни. Хеншоу был пьян, они с мамой ругались – ничего нового в этом не было. Вдруг он объявил о том, что отправляется «отдохнуть и расслабиться». Это вывело меня из себя, поэтому я сел в «Бентли» и поехал за его «Ягуаром», чтобы узнать, куда он направляется.

– Во имя всего святого, почему ты ничего не сказал об этом раньше?

– Сам не знаю. Мама терпеть не могла скандалы, ты сам знаешь, и, наверное, я просто выбросил это из головы. А затем несколько дней назад я вспомнил, как мама сказала нам с Анджи, поднимаясь наверх к Джерри в тот вечер, когда она была убита: «Позови Коули, не давай Джерри садиться за руль. Наверное, он поедет к своей подружке в Верхний Холборн».

– В таком случае, мы должны немедленно ехать к сэру Джеффри…

– Нет! – прервал его Роджер. – Сначала я сам поеду туда! Если этот ублюдок там, я его лично прикончу!

– Ради чего? Убив никчемного мерзавца Джеральда Хеншоу, ты напрасно загубишь свою жизнь, Роджер!

– Ну а ты сам, Коули, разве на моем месте поступил бы не так же? Он убил мою мать!

– Я не на твоем месте, мой мальчик!

– Ты не ответил на мой вопрос.

– В каком-то смысле ответил, – тихо произнес Оливер Коулмен. – Отвечу прямо: да, я убил бы Джеральда Хеншоу голыми руками, как я сам признался сэру Джеффри. Он умер бы долгой, мучительной смертью, но от моих рук, а не от твоих. Я старый солдат, и мне недолго осталось жить на этой земле. У тебя же, напротив, впереди вся жизнь. Ты сын лучшего человека на свете, какого я только знал, и я не могу позволить тебе впустую губить свою жизнь.

– Предположим, дорогой друг, – сказал Роджер, понуро поднимая взгляд и глядя в глаза бывшему старшему сержанту, – что я просто изобью ублюдка до полусмерти, а потом передам его сэру Джеффри?

– В таком случае, – ответил Коулмен, – поехали, молодой человек.

Добравшись до Верхнего Холборна, «Бентли» сбавил скорость, выискивая стоянку рядом с жилым домом, на который указал Роджер.

– Насколько я помню, Джерри нажал верхнюю кнопку слева, – сказал молодой Брюстер, когда они вышли из машины.

Поднявшись по лестнице, они оказались в застекленном фойе. Рядом с дверью была панель с кнопками. Роджер нажал верхнюю левую. Ответа не последовало. Он нажал кнопку еще несколько раз, но снова безрезультатно.

– Так, – сказал Коулмен, изучив фамилии напротив кнопок, – попробуем кое-что другое. – С этими словами он нажал кнопку с надписью «Управляющий».

– Да? – донесся из переговорного устройства недовольный голос.

– Сэр, это сэр Джеффри Уэйтерс, военная разведка Ее Величества. Мы в жуткой спешке, но если вы потрудитесь свериться со списком руководства МИ-5, вы увидите, что я тот, за кого себя выдаю. – Голос Коулмена был исполнен безоговорочной властности. – Мы должны немедленно поговорить с вами.

– Боже милосердный, ну конечно! – воскликнул перепуганный управляющий зданием. – Проходите, – продолжал он. – Зажужжал зуммер замка входной двери. – Я встречу вас в вестибюле. Я нахожусь на первом этаже.

Бывший старший сержант, помахав перед носом ошеломленного управляющего старым удостоверением Королевских фузилеров, сказал:

– Квартира 8-А – там никто не отвечает. Той девчонки Сеймунд – ее что, нет дома?

– Вот уже несколько дней, ваше… сэр.

– Нам необходимо осмотреть ее квартиру, срочно!

– Ну да, разумеется – конечно! – Убого одетый управляющий проводил Коулмена и Роджера Брюстера к лифту в дальнем конце вестибюля. – Вот мастер-ключ, – сказал он. – Откроете дверь сами.

– Благодарю вас от лица Ее Величества. – Коулмен с холодным кивком принял ключ.

Жилище Сеймунд оказалось ухоженной, уютной квартирой с современным интерьером и дорогой мебелью. Роджер и Оливер Коулмен начали поиски. В квартире было три комнаты, два санузла и кухня. Спальня, гостиная и нечто среднее между кабинетом и библиотекой, с минимальным количеством книг на полках и обилием бумаг на письменном столе. Коулмен начал с бумаг – беспорядочного вороха всевозможных счетов, журналов, записок с напоминанием о различных встречах, причем вместо имен везде красовались инициалы, и обилия личных писем, в основном присланных с континента. Почтовые штемпели служили иллюстрацией графика путешествий состоятельного искателя развлечений и любителя дорогих магазинов: Париж, Ницца, Лазурный Берег, Рим, Баден-Баден, озеро Комо, европейские центры торговли и отдыха.

Сами письма были многословными и пустыми, в духе «как жаль, что тебя здесь нет», – одним словом, скучными. Разумеется, Коулмен намеревался передать всю почту сэру Джеффри; это был его долг. Однако женщине по имени Сеймунд суждено было оставаться загадкой, если только ее не удастся найти.

– Коули! – вдруг послышался из соседней комнаты крик Роджера Брюстера. – Ты только посмотри на это!

– Малыш, ты где?

– На кухне!

Выбежав из кабинета, Коулмен окинул взглядом гостиную и бросился в выложенную белой плиткой кухню.

– В чем дело, Роджер?

– Вот, – ответил молодой Брюстер. Он стоял у висящего на стене телефонного аппарата. Рядом на короткой бронзовой цепочке болтались записная книжка и шариковая ручка. – Смотри, видишь вот это? На блокноте глубокие вмятины, их оставил человек разозленный, можно даже сказать, вне себя от бешенства. Он – точнее, она – была в такой ярости, что буквально протыкала бумагу насквозь.

– Где? Я вижу только кусочки двух букв и трех цифр. Остальное не разобрать.

– Это потому, что шариковая ручка очень плохо пишет на вертикальной поверхности. У нас в общежитии рядом с телефоном тоже висит записная книжка, и нам приходится пользоваться карандашами, но они постоянно ломаются…

– Малыш, к чему ты клонишь?

– Ну, положим, девушка диктует номер своего телефона, я в спешке, ручка не пишет, и тогда я начинаю нажимать с силой, в надежде разобрать написанное потом.

– Ну, всем нам приходилось так поступать, – согласился Коулмен, отрывая листок. – Похоже, ты прав. Судя по всему, эта Сеймунд жутко спешила. В противном случае она попросила бы звонившего подождать и раздобыла бы более приличный пишущий инструмент. – Старый солдат положил листок бумаги на стол, достал из внутреннего кармана куртки механический карандаш и начал осторожными движениями заштриховывать рельефную надпись. – Ну, Роджер, что у тебя получается?

– «НУ… 3… 5… 0», – прочитал молодой Брюстер белые буквы и цифры, появившиеся на темном фоне. – «Амст. К-гр. Конф. Втор. Суррей а-порт…» Так, начало и конец, кажется, понятны. «НУ 350» – это бортовой номер частного самолета. Я это знаю потому, что маме нередко приходилось летать по делам Ассоциации дикой природы. Ну а «Суррей а-порт» – это, очевидно, аэропорт в графстве Суррей.

– Возможно, я смогу заполнить оставшиеся пробелы. «Амст.» – это Амстердам. «Конф.» и «Втор.», несомненно, это конференция, которая состоится во вторник. Ну а «К-гр» – это, судя по всему, адрес в Амстердаме, и поскольку можно предположить, что «гр» это сокращение от «грахт», по-голландски «канал», вероятно, речь идет о каком-то канале, название которого начинается на букву «К». Вероятно, в Амстердаме таких каналов несколько десятков, и на них сотни и сотни жилых и административных зданий.

– Как ты думаешь, что все это значит? – спросил Роджер.

– Я думаю, это значит, что мы должны направиться прямиком к сэру Джеффри Уэйтерсу и передать ему все то, что нам удалось выяснить.

– Ну же, Коули! Он опять запрет меня во Франции!

– А вот это, молодой человек, меня нисколько не опечалит. Итак, сейчас мы перевернем здесь все вверх дном, разыскивая любые указания на местонахождение Хеншоу, но если мы ничего не обнаружим, можно будет считать, что ты выполнил свою миссию, ты не согласен?

– А если эта Сеймунд вернется?

– Мы договоримся с Уэйтерсом и МИ-5. Если хочешь, в письменной форме. Это место будет охраняться так тщательно, как будто его обтянут живой кожей. И если только Сеймунд или Хеншоу появятся здесь, тебя тотчас же известят об этом и перебросят самолетом в Лондон.

– В таком случае, за поиски! – воскликнул Роджер Брюстер.

Сэр Джеффри Уэйтерс постарался изо всех сил сдержать свой безграничный гнев. Вызванный звонком Коулмена в особняк Брюстеров на Бельграв-сквер, он вспыхнул от ярости, увидев Роджера Брюстера.

– Надеюсь, Роджер, ты сознаешь, что доставил моей организации, а также другим ведомствам массу, мягко сказать, хлопот, не говоря о том, что ты подверг риску жизнь Анджелы и Джеймса Монтроза.

– Зато мальчишка готов передать вам информацию, которая, на мой взгляд, представляет исключительную ценность, – твердо заявил Оливер Коулмен, вставая на защиту молодого Брюстера. – Никто из нас не знал об этой Сеймунд до тех пор, пока он о ней не вспомнил. Это сделал Роджер, я тут ни при чем, и вся заслуга принадлежит ему одному. Как вы сами признались, вашим линиям связи доверять…

– Майра Сеймунд? – прервал его Уэйтерс. – О господи, это просто невероятно!

– Да, кажется, именно такое имя было указано на одном из адресованных ей писем, – подтвердил Коулмен. – Но почему это невероятно?

– Майра Сеймунд была одной из нас, проклятие! Работала в родственном ведомстве, МИ-6! Она была одним из самых опытных агентов внедрения.

– Тем не менее, несомненно, она предатель, осведомитель, – продолжал Коулмен. – Таким образом, ваш юный друг раздобыл информацию, которая была вам неизвестна.

– Что мы могли знать? – с жаром возразил Уэйтерс. – Майра Сеймунд уволилась год назад, сославшись на то, что полностью выдохлась. В оперативной работе такое случается.

– Получается, что выдохлась она не настолько, чтобы не работать на кого-то другого, не так ли? – заметил Роджер. – Джеральд Хеншоу убил мою мать, потому что та выступила против Матарезе; это подтверждают сообщения, которыми она обменивалась по электронной почте с Мадридом. Эта Сеймунд подружилась с Джерри, и тут же маму убивают. Господи, сэр, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы заметить связь!

– Да-да, это достаточно очевидно, – тихо промолвил Уэйтерс, задумчиво кивая. – И то, что вы выяснили правду, если только это станет известно, превращает вас в мишень для ножа или пули Матарезе. А как недавно заметил один мудрый человек: «Они повсюду, просто мы их не видим».

– Я все понимаю, сэр. Я без возражений возвращаюсь во Францию.

– Никакой Франции, Роджер, – остановил его Уэйтерс. – То место было закрыто через считаные минуты после того, как было обнаружено твое отсутствие. Я не шутил, молодой человек: породив своим бегством хаос, ты создал серьезную угрозу для жизни остальных. Одни люди говорят, другие слушают; когда спецслужбы «засвечивают» себя, осуществляя операцию на территории другого государства, известие об этом распространяется очень быстро.

– Сэр, я искренне сожалею.

– Ладно, ты уж особо себя не кори. Старший сержант прав: ты добыл исключительно ценную информацию. Возможно, ты сам не понимаешь ее важности… Я скажу тебе только вот что: мы считаем, нам удалось идентифицировать агента Матарезе, действующего в Лондоне. В сочетании с тем, что ты установил, это, быть может, позволит нам сделать еще один шаг.

– К чему, сэр?

– Надеюсь всем сердцем, к душе змея. Она по-прежнему остается вне досягаемости, но мы все-таки приближаемся к ней.

– Так куда же предстоит отправиться мне? – спросил Брюстер-младший.

– Тебе достаточно будет знать только одно: на юг.

– И как я туда доберусь?

– Мы используем только один самолет и единственного летчика. Если задуматься, бедняге предстоит утомительный день. Ну да ничего, он еще молод и полон сил.

– Сэр, Лютер – это просто горючая смесь.

– Да-да, он сегодня уже заправлялся несколько раз. Я имею в виду, топливом.

Глава 27

Старший лейтенант ВМФ США Лютер Консидайн снова заложил вираж, заходя на посадку, на этот раз на выделенную для дипломатов и особо важных персон взлетно-посадочную полосу аэропорта «Хитроу».

– Да вы что, издеваетесь надо мной? – проревел он в микрофон переговорного устройства. – Я непрерывно гоняю эту реликвию с четырех утра, а сейчас уже почти пять часов вечера! Вы не собираетесь дать мне немного отдохнуть, может быть, пообедать?

– Извините, лейтенант, таков приказ.

– Не «лейтенант», а «старший лейтенант», и я умираю от голода.

– Еще раз приношу извинения, старина. Не я составляю приказы, я их просто передаю. Летный план вам доставит сотрудник МИ-5.

– Ну хорошо, хорошо, британец. Передай заправщику, пусть поторопится и захватит пассажиров. Мне бы хотелось к полуночи вернуться в Лондон. У меня застолблено свидание с мягкой кроватью и обильным ужином.

– В чем дело? – спросил Камерон Прайс. Они вместе с Лесли Монтроз сидели в креслах у переборки.

– Я высаживаю вас в «Хитроу» и беру на борт некоего Анонима, которому требуются полные баки горючего. И у меня будет только двадцать минут на то, чтобы сообразить, куда его везти.

– Лютер, вы лучший из лучших, – громко произнесла Монтроз, перекрывая рев двигателей. – Вот почему выбирают вас.

– Да, я это уже слышал. «Ибо много званных, а мало избранных». Черт побери, но почему это должен быть именно я?

– Подполковник Монтроз только что все объяснила. – Камерон вынужден был перейти на крик, поскольку летчик, заходя на посадку, переключил двигатели на обратную тягу. – Ты лучший!

– Я бы предпочел обед, – пробормотал Консидайн, снижаясь к взлетно-посадочной полосе.

Все действия на земле были расписаны как по нотам. Лютер подрулил в уединенное место, которое было ему указано. Тотчас же от ангара к самолету рванул заправщик, и пока два механика в форменных комбинезонах протягивали шланги к расположенным в крыльях топливным бакам, из машины вышел третий человек в штатском. Консидайн открыл люк; человек в штатском обратился к нему:

– Лейтенант, вот ваш летный план. Изучите его внимательно, и если у вас появятся какие-то вопросы, вы знаете, с кем связываться.

– Покорнейше благодарю, – проворчал Лютер. Протянув руку, он забрал конверт из плотной бумаги. – Вот ваш груз, – добавил он, указывая на Прайса и Монтроз.

– Да, я так и понял. Будьте добры пройти со мной. Машина ждет за ангаром.

– У нас есть багаж, – вмешался Камерон. – Дайте нам минутку, чтобы его забрать.

– Лейтенант, – обратился к Консидайну сотрудник МИ-5, – может быть, вы нам поможете?

Лютер Консидайн, старший лейтенант ВМФ США, смерил его величественным взглядом.

– Я не мою окна, – тихим, но властным тоном произнес он, – я не стираю белье, и, к вашему сведению, я не ношу красное кепи.[90]

– Прошу прощения?

– Не берите в голову, дружище, – остановил Лютера Прайс. – Наш друг немного не в себе. Я сам займусь чемоданами.

– Спасибо, Цыпленок.

– Ребята, о чем это вы?

– Это наш колониальный жаргон, – объяснил Камерон. – Наш летчик заваривает чай, чтобы вылить его с саутхэмптонского причала.[91]

– Я не понимаю ни одного слова!

– Они оба немного не в себе, – настойчивым и ровным голосом произнесла Лесли. – Пошли, мальчики!

Когда Прайс, Монтроз и английский разведчик быстро шли к машине МИ-5, из-за ангара выскочила другая машина, с тонированными стеклами, которые не пропускали свет клонящегося к закату солнца, и понеслась к «Бристолю».

– Должно быть, это и есть мистер или миссис Аноним, – предположила Лесли.

– Если только органы чувств меня не обманывают, – заметил Камерон, – это все же молодой мистер.

– Роджер Брюстер? – прошептала Монтроз, когда они устраивались на заднем сиденье. – Но куда и зачем его увозят?

– На юг Испании, на скотоводческую ферму, принадлежащую одному нашему коллеге, с которым мы работали вместе по делу о баскских террористах, – сказал Джеффри Уэйтерс, обращаясь к Прайсу и Монтроз, вошедших в его кабинет. – Да, кстати, Камерон, вы были правы. Мальчишка вышел на старину Коулмена, потому что, как вы правильно предположили, больше ему обращаться было не к кому.

– Боже милосердный, а ты знаешь свое дело, – вмешалась Лесли, одобрительно глядя на Камерона.

– Не совсем. Я просто постарался предугадать, какими будут действия Роджера. Что он сможет сделать один, без посторонней помощи. Но у него должна была быть очень веская причина на то, чтобы бежать из Франции и возвратиться сюда.

– Это действительно так, – согласился Уэйтерс, повышая голос. – Некая женщина с Верхнего Холборна, о которой нам ничего не было известно.

Сэр Джеффри Уэйтерс вкратце пересказал то, что удалось выяснить молодому Роджеру Брюстеру и Оливеру Коулмену. Затем он показал письма и, что самое главное, страницу из блокнота, найденную в квартире Майры Сеймунд.

– Амстердам, Прайс! Змеиная голова находится в Амстердаме!

– Похоже на то, да? Но тот, кто руководит всей этой мерзостью из Амстердама, на самом деле не более чем чиновник, управляющий. Реальная власть принадлежит не ему. У него за спиной стоит еще кто-то.

– Почему ты так думаешь, Кам? – спросила Лесли.

– Понимаю, вы сочтете меня безмозглым глупцом, но в колледже я очень любил читать и слушать постановки пьес Шекспира. Ерунда какая-то, правда? Но одна фраза накрепко запала мне в память – я даже не могу сказать, откуда она.

– И какая же?

– «Сравниться может время, что проходит меж совершеньем тягостного дела и первым побуждением к нему, с тревожным сном иль грозным привиденьем».[92]

– По-моему, это из «Юлия Цезаря», – заметил Уэйтерс. – И каким образом эта фраза применима к данному случаю?

– На мой взгляд, все дело в «привиденье». Мне пришлось разыскать это слово в словаре, чтобы понять его смысл. Призрак, тайный дух. За Амстердамом стоит кто-то или что-то.

– Но Амстердам, несомненно, в списке наших приоритетов значится на первом месте, не так ли?

– Разумеется, Джеффри. Только так. Но вы не сделаете мне одно одолжение? Вызовите сюда Скофилда. На мой взгляд, без Беовульфа Агаты нам не обойтись.

«Нью-Йорк таймс»

Медицинское сообщество потрясено

Свыше девятисот некоммерческих лечебных заведений проданы консорциуму

Нью-Йорк, 26 окт. – Состояние, в котором пребывает мировое медицинское сообщество, можно описать только одним словом: шок. Корпорация «Карнейшен кросс интернешнл» со штаб-квартирой в Париже объявила о приобретении 942 в прошлом некоммерческих лечебных заведений в Соединенных Штатах, Канаде, Мексике, Франции, Нидерландах и Великобритании. Представитель консорциума доктор Пьер Фруазар выступил со следующим заявлением:

«Наконец осуществилась медицинская мечта столетия, которую мы называли „Всемирным проектом“. Теперь, когда лечебные учреждения перешли в частную собственность, имея в своем распоряжении системы телекоммуникационной связи, позволяющие практически мгновенно получить доступ к любой точке земного шара, мы сможем кардинально повысить уровень медицинского обслуживания во всех подвластных нам структурах. Объединив все свои ресурсы, информацию и опыт, мы обеспечим тех, кто нуждается в наших услугах, самым лучшим. Повторяю, Всемирный проект, на подготовку которого потребовались годы кропотливой работы и колоссальные средства, теперь является реальностью, и цивилизованный мир только выиграл от этого».

В ответ на заявление доктора Фруазара доктор Кеннет Бернс, признанный хирург-онколог из Новой Англии, сказал следующее: «Все зависит от того, в какую сторону они направятся. Если бы за каждым словом стояло действие, мы бы давно жили в стране Утопии. Лично меня беспокоит то, что такое огромное влияние оказалось сосредоточено в одних руках. А что, если консорциум вдруг свернет на другой путь и заявит: „Делайте так, как мы скажем, иначе мы не станем с вами делиться“? По-моему, мы уже достаточно насмотрелись на подобное в страховой отрасли. Возможность выбора полностью исключена».

Другое мнение против высказал Терстон Блэр, сенатор от штата Вайоминг, который славится тем, что никогда не выбирает выражения: «Как только могла случиться эта[93]? У нас есть антимонопольные законы, законы, регулирующие вмешательство иностранного капитала, – полно всяких законов, которые запрещают подобное. Что, эти[94] козлы, которые призваны следить за соблюдением всех этих законов, проспали?»

Ответ сенатору Блэру достаточно прост. Международные консорциумы обязаны выполнять законы тех стран, где осуществляют свою деятельность. Законы эти варьируются, но ни один из них не запрещает создание зарубежных филиалов. Таким образом, наш «Форд» в Англии становится «Форд, Великобритания», голландская «Филлипс» у нас «Филлипс, США», а «Стандарт ойл» по всему миру – «Стандарт ойл – та-страна-в-которой-действует-филиал». По большому счету, международные корпорации оказывают положительное влияние на экономику тех стран, где они работают. Таким образом, можно предположить, что «Карнейшен кросс» превратится в «КК, США», «КК, Великобритания», «КК, Франция» и так далее.

Продолжение на стр. Д-2

Брэндон Скофилд и Антония устроились в номере-люкс лондонской гостиницы «Савой». Брэндон никак не мог отойти после перелета на военно-транспортном самолете; Антония радовалась тому, что они снова вернулись в Лондон.

– Я схожу прошвырнусь по улицам, – сказала Антония, закончив развешивать в шкафу вещи.

– Передай всем пивным самый теплый привет от меня, – пробурчал Скофилд. Скинув ботинки, он прямо в одежде растянулся на кровати. – Я постараюсь навестить лучшие из них.

– В программе этой турпоездки они не значатся.

– Тьфу, черт, я и забыл, что ты у нас воплощение той сучки Кэрри Нейшн.[95]

– А тебе не помешало бы прислушаться к тому, что она говорила. – Зазвонил телефон. – Я возьму. – Тони подошла к аппарату на тумбочке у кровати. – Алло?

– Привет, Антония, это Джеффри! Тысячу лет не слышал твой голос, старушка!

– Ну, по меньшей мере лет двадцать – это точно, Джефф. Насколько я понимаю, теперь ты у нас сэр Джеффри Уэйтерс.

– Такое случается даже в нашей работе, любовь моя. Твой негодяй здесь?

– И здесь, и не здесь. Брэй терпеть не может смену часовых поясов, но вот он, рядом. – Она протянула трубку Брэндону.

– Привет, сэр Осел. Ты ничего не имеешь против того, чтобы дать мне поспать пару часиков?

– Вообще-то, старина, я бы ни за что на свете не посмел нарушить твой заслуженный старческий отдых, но нам нужно обсудить одно чрезвычайно важное дело. Со мной Камерон и Лесли.

– Настолько важное, что мы не можем поговорить о нем по телефону, пока я буду лежать?

– Брэй, ты же знаешь, каков будет мой ответ.

– Вот теперь узнал, – буркнул Скофилд, устало скидывая ноги на пол и усаживаясь на кровати. – Ты по-прежнему там же?

– Внутри ты ничего не узнаешь – вот куда ушли все деньги, но снаружи ничего не меняется вот уже несколько сот лет.

– Тогда строили на века.

– Да, принц постоянно напоминает нам об этом, и тут я его полностью поддерживаю.

– Что ж, поддержка ему не помешает. Мы будем у тебя минут через двадцать с небольшим. Кстати, должен ли я буду величать тебя «сэром»?

– Только в присутствии посторонних. В противном случае тебе отрубят голову.

Встреча получилась короткой и теплой; на нее наложилась серьезность текущего момента. Как только все поздоровались друг с другом, пятеро разведчиков уселись за круглый стол в защищенном зале совещаний в штаб-квартире МИ-5. Уэйтерс рассказал о последних событиях, упомянув про поступок младшего Брюстера, но оставив на потом открытие, совершенное в Верхнем Холборне. Затем он предоставил слово Прайсу и Монтроз, которые поведали о своих приключениях на озере Комо, в том числе о неоценимой помощи дона Сильвио Тогацци и жуткой гибели Паравачини и его телохранителя.

– О господи, – вмешался Скофилд, – Тогацци уже «дон», а Джефф, черт побери, вообще «сэр»! Так, пожалуй, Сильвио станет королем Италии, а наш Пончик, вне всякого сомнения, – премьер-министром. Весь мир сошел с ума!

– Ты слишком любезен, – усмехнулся Уэйтерс. – Итак, что мы имеем с озера Комо? Можно предположить крушение главных сил итальянского отделения Матарезе?

– По-моему, «крушение» – это слишком сильно сказано, – возразила Лесли. – Можно не сомневаться, Чарли Паравачини создал мощную, эффективную организацию.

– Этого мы сказать не можем, – вмешался Брэндон. – Но даже если предположить, что это действительно было так, единственной реальной силой во всем секторе был сам Карло. Если верить Тогацци, своей властью он ни с кем не делился.

– В таком случае, – заговорил глава МИ-5, – если организация и не развалилась полностью, то, определенно, сейчас она в смятении и крайне уязвима.

– Согласен, – добавил Камерон, – а именно это нам и нужно – уязвимость. Как только у нас будет достаточно фактов, доказательств всемирного заговора с участием всех промышленно развитых стран, можно будет нанести упреждающий удар.

– Разоблачив этот заговор? – с сомнением произнес Скофилд, скептически поднимая брови.

– Это один из путей, – ответил сэр Джеффри, – но не самый удачный.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Антония.

– Мы хотим устранить присутствие Матарезе в международных финансах, а не ввергнуть мировую экономику в хаос.

– И как это можно сделать, не раскрывая деятельность Матарезе?

– Работа предстоит грязная и долгая, Тони, – ответил Прайс. – Мы будем отрубать бесчисленным змеям головы, оставляя тела корчиться на земле и душить друг друга.

– Ого, Кам, а ты у нас настоящий поэт, малыш, – заметил Скофилд. – Ты мог бы преподавать курс литературы в Гарварде.

– Не знал, что там есть такая дисциплина.

– Можно попросить детей перестать шалить в песочнице? – решительно оборвала их Лесли Монтроз. Она повернулась к главе британского разведывательного ведомства: – Джеффри, по-моему, Тони права. Как нам вывести из строя Матарезе, не раскрывая их деятельность?

– На это, Лесли, я отвечу после того, как мы выслушаем Брэндона. Говори, живая реликвия. Помимо «Атлантик краун», о которой все всем нам уже известно и за которую мы тебя благодарим скрепя сердце, есть ли у тебя еще какие-нибудь успехи?

– Расскажи им ты, любовь моя, – сказал Брэндон, поворачиваясь к Антонии. – Бухгалтерией заведует она, а мне, право, не пристало отчитываться перед всякой мелюзгой.

– Даже я была поражена, – призналась Тони. – По материалам, которые Брэй обнаружил и переснял в штаб-квартире «Атлантик краун», в сочетании с обработанной на компьютере сводкой всех крупных слияний, объединений, продаж и недружественных поглощений удалось значительно сузить круг подозреваемых и при содействии Фрэнка Шилдса провести в одной нью-йоркской гостинице так называемую операцию «укол жала». – Антония Скофилд объяснила, что ее муж переговорил с глазу на глаз с четырнадцатью крупнейшими бизнесменами, представляющими все области экономики Соединенных Штатов, которые подозревались в причастности к Матарезе. – После встречи с Брэем четверо ключевых игроков, предположительно не знакомых друг с другом, встретились в уединенном ресторане в Нью-Йорке. Люди Фрэнка Шилдса сфотографировали их издалека. Теперь все это есть в архиве.

– Отлично сработано, Брэндон! – воскликнул Уэйтерс. – Ну а теперь, я введу вас au courant[96] событий здесь, в Лондоне.

Подойдя к окну, сэр Джеффри опустил жалюзи, хотя вечернее солнце не мешало присутствующим. Затем он прошел к стоящему на столе диапроектору и включил его; на экране в противоположном конце зала появился белый прямоугольник. Нажав кнопку, Уэйтерс показал первый слайд. Это был снимок мужчины, бегущего по лондонской улице. Его голова была повернута, словно он оглядывался. Это был довольно высокий, поджарый мужчина с неестественно длинными ногами, одетый в темный костюм консервативного покроя. На худощавом, скуластом лице застыло выражение удивления и страха. На следующих снимках мужчина ускорял бег, оборачиваясь еще два раза. Теперь у него на лице было что-то близкое к панике. Последний слайд показал, как мужчина поворачивает за угол; экран стал белым, затем черным, и Уэйтерс зажег верхний свет. Вернувшись к своему креслу, он встал за ним, положив руки на спинку, и заговорил:

– Этот человек убегал от квартиры Аманды Бентли-Смит, которая, как теперь установлено, работала на Матарезе. Произошло это незадолго до того, как сообщения о гибели Аманды появились в средствах массовой информации. Мы установили личность этого человека. Речь идет о некоем Леонарде Фредериксе, высокопоставленном сотруднике Министерства иностранных дел. Теперь телефон его прослушивается, МИ-6, действуя в тесном сотрудничестве с нами, установила за ним тотальную слежку. С того дня на Бейсуотер-роуд Фредерикс ни с кем не связывался, он остается лишь предметом обстановки в министерстве. Однако мы убеждены, что он является главным связным звеном с Матарезе.

– А почему бы не взять его, не привезти сюда, чтобы поговорить с ним по душам? – сердито спросил Прайс.

– Потому что это станет сигналом, который мы не хотим подавать, черт побери! – воскликнул Скофилд.

– Почему, ваше святейшество?

– Да потому, что мы еще слишком далеко от цели! – стоял на своем Брэндон. – Если главная змея скрывается в Амстердаме, мы сначала должны выйти на нее. А уничтожив этого связного, ты перережешь единственную ниточку.

– Может быть, я сошла с ума, – подхватила подполковник Монтроз, – но, кажется, я понимаю, что он хочет сказать.

– К сожалению, я тоже все прекрасно понимаю, – согласился Камерон Прайс. – Это все равно что летчику, заблудившемуся в горах, начать перенастраивать электронный компас.

– Конечно, юноша, ты мог бы подыскать и более чистое сравнение, но в сути ты прав. Пусть невидимый режиссер, который, возможно, в действительности вовсе не такой всемогущий, каким себя считает, продолжает пребывать в уверенности, что все находится под его полным контролем. Как только разорвется его связь с реальностью, он обречен. Вот как разрывается круг Матарезе. Весьма вероятно, ключ находится в том самом канале «К-грахт», обнаруженном на квартире у Сеймунд.

– Кажется, я слышу голос Беовульфа Агаты, – тихо произнес Джеффри Уэйтерс.

– Успокойся, Джефф, тут нет никакой мифологии. Работать приходится, начиная с огромных скал, переходя от них к большим валунам, а если понадобится, и дальше, к отдельным камушкам и гальке. Поведение любого человека подчиняется одним и тем же основным законам, тут мы с Талейниковым пришли к одному выводу.

– Беовульфу Агате открылось видение, – не отрывая взгляда от Скофилда, едва слышно промолвил Камерон, словно разговаривая с самим собой. – Давай поговорим о камнях и гальке. Что будем делать, Брэй?

– О, тут как раз все просто, – ответил Скофилд. – Я стану верноподданным членом Матарезе.

– Что? – Остальные четверо переглянулись, совершенно сбитые с толку.

– Успокойтесь, все в порядке. Наш Леонард Фредерикс, связной Матарезе, встретится с эмиссаром из Амстердама – видит бог, я знаю достаточно много, чтобы создать правдоподобный образ.

– Но этот тип лишь передаточное звено, – заметил Камерон. – Очень эффективное, но не больше. Что он сможет тебе рассказать?

– Понятия не имею. Все будет зависеть от тех карт, какие окажутся у меня на руках. Я делаю какие-то утверждения, он на них откликается; я задаю вопросы, он отвечает. Как правило, одно ведет к другому, другое к чему-то еще. Все это напоминает стремительный интеллектуальный теннис.

– Неужели ты полагаешь, что у тебя получится? – ошеломленно спросил сэр Джеффри.

– Этот Леонард Фредерикс меня не знает, последние фотографии моего красивого лица были сделаны для личного дела в Управлении двадцать девять лет назад. Здесь я не появлялся, дай-ка сообразить, по крайней мере четверть века, так что наш связной знать не знает, кто я такой.

– Мне бы очень не хотелось подпитывать твою самовлюбленность, – возразил Камерон, – но твоя репутация определенно тебя опережает. Даже Паравачини, проклиная тебя самыми последними словами, признавал твои таланты. Уж если он, итальянец, отзывался о тебе так щедро, можешь не сомневаться, что всем европейским Матарезе известно о тебе и твоих способностях.

– И, разумеется, для Матарезе не составило бы никакого труда разыскать тех, кто был с нами в Чесапикском лагере и в Соколином Гнезде, – добавила Лесли. – И получить от них точное описание твоей внешности.

– Кроме того, Брэй, – решительно добавила Антония, – Фрэнк Шилдс в открытую признал существование в руководстве ЦРУ агента Матарезе!

– Вначале позвольте ответить подполковнику Монтроз, – улыбнувшись, кивнул в сторону Лесли Скофилд. – Мне просто придется проявить чуть больше изобретательности, так? Что касается тебя, любовь моя, эта проблема была без труда решена. Как только Косоглазый услышал от Кама, что тот разыскал меня на Двадцать шестом, все ссылки на твоего благоверного, включая фотографии, личное дело и так далее, были тотчас же изъяты из архивов Управления и стерты на компьютерах.

– Это не совсем верно, – вмешалась Лесли. – Я ознакомилась с лимитированным досье на тебя, как и Эверетт Брэкет.

– Ключевое слово здесь «лимитированное», правильно?

– Этого было достаточно. Если бы возникла такая необходимость, я нашла бы тебя в толпе. Как и Антонию.

– И как вы поступили с этим лимитированным материалом, подполковник Монтроз?

– Нам было приказано сделать это в присутствии друг друга. Мы с Эвереттом вместе сожгли свои экземпляры досье.

– И больше их никто не видел?

– Разумеется, нет. Эти сведения были классифицированы как совершенно секретные.

– И я могу предположить, что вы не вступали в контакт с неуловимыми Матарезе?

– Пожалуйста, Брэндон, не разговаривай со мной как с дурой набитой.

– Полностью тебя поддерживаю, – подхватила Антония.

– У меня и в мыслях этого не было, – заверил женщин Скофилд. – Ты у нас не дура, ты толковый офицер-разведчик. Я только хотел сказать, что та информация обо мне, которой располагают Матарезе, также является лимитированной, здорово лимитированной, и, вероятно, существенно преувеличенной. Несмотря на обаяние, приятную внешность и определенные навыки обращения с оружием, я произвожу впечатление обыкновенного шестидесяти-с-лишним-летнего американца. Самого заурядного человека.

– Ну да, когда свиньи полетят к луне и коровы начнут давать бурбон, – пробурчал под нос Прайс, качая головой.

Встреча с сотрудником Министерства иностранных дел Леонардом Фредериксом, вторым секретарем по вопросам экономического сотрудничества с европейскими странами, была организована с теми утонченностью и секретностью, которыми славился в разведывательном сообществе сэр Джеффри Уэйтерс. Началось все с совершенно безобидной просьбы. Министерству предлагалось выделить высокопоставленного сотрудника отдела экономических связей с европейскими странами, чтобы тот встретился с влиятельным американским банкиром, который чересчур бурно жаловался на политику британского МИДа, предпочитавшего процентные ставки ЕС тем, которые предлагал Всемирный банк. По словам банкира, эти действия подрывали зарубежные инвестиции в США и вели к снижению нормы прибыли.

Разумеется, обвинение было надуманным от начала до конца, но, облаченное в псевдонаучные разглагольствования, производило впечатление на чиновников.

– Уважьте мою просьбу, старина.

– И каким же образом, Джеффри?

– Распространите эту информацию по своему министерству. Банкира этого зовут Эндрю Джордан, а нашей целью является некий Леонард Фредерикс. Пусть именно он встретится с Джорданом.

– Можно задать вам пару вопросов?

– Сожалею, но это секретная операция.

– Вы же понимаете, мне надо будет как-то зарегистрировать все это. Сами знаете, все должно быть чисто.

– Регистрируйте это как хотите, старина, но только выполните мою просьбу.

– Понимаю, что по пустякам вы бы ко мне обращаться не стали. Хорошо, Джеффри, считайте, дело сделано.

Секретарша проводила «Эндрю Джордана», он же Беовульф Агата, в кабинет Леонарда Фредерикса. Высокий, поджарый хозяин встал с кресла, обошел вокруг стола и крепко пожал руку «влиятельному американскому банкиру».

– Знаете, мне не очень-то нравится встречаться с вами вот здесь, – начал человек, назвавшийся Джорданом. – Я слишком хорошо знаю, что такое кабинеты, у меня у самого их двадцать шесть в разных городах в Штатах. Тут в двух кварталах отсюда есть бар, или, как вы их называете, паб, какой-то «Лев».

– «Лев Святого Георгия», – подсказал Леонард Фредерикс. – Вы бы предпочли побеседовать там?

– Да, если вы ничего не имеете против, – подтвердил Джордан-Скофилд.

– В таком случае, отправимся туда, – согласился чиновник. – Как вам будет удобнее. Идите первым, а я приведу в порядок кое-какие документы и через полчаса присоединюсь к вам.

«Лев Святого Георгия» оказался типичной лондонской пивной: потемневшее дерево, массивные столы, стулья и табуреты, минимум света и максимум дыма, – короче говоря, самое подходящее место водопоя для таких, как Брэндон Алан Скофилд. Заняв место у входа, он заказал пива и стал ждать Фредерикса. Второй секретарь Министерства иностранных дел пришел с небольшим чемоданчиком. Нетерпеливо оглянувшись по сторонам, он наконец разглядел в полумраке странного американца, не захотевшего разговаривать у него в кабинете. Обойдя несколько столиков, Фредерикс уселся напротив Эндрю Джордана. Он заговорил, открывая чемоданчик:

– Мистер Джордан, я внимательно изучил вашу жалобу, и хотя в ваших доводах есть резон, я сомневаюсь, что мы сможем чем-либо вам помочь.

– Знаете, я хочу вас угостить. Определенно, вам не помешает что-нибудь крепкое.

– Прошу прощения?

– Вам же известно, как мы работаем, – продолжал Беовульф Агата, подзывая официанта. – Что будете пить?

– Если можно, немного джина с горьким тоником. – Скофилд сделал заказ, и Фредерикс продолжал: – Что вы имели в виду – кто так работает?

– Лучший ответ – окольными путями. Моя жалоба – это полная чушь. Я принес вам приказ из Амстердама.

– Что?

– Успокойтесь, Леонард, мы с вами союзники. Как вы думаете, разве я смог бы выйти на вас без помощи Амстердама? – Возвратившийся официант принес Фредериксу джин с тоником. Момент времени получился самый подходящий. Глаза подручного Матарезе были широко раскрыты от сомнений и страха. Официант удалился, и, прежде чем предатель смог раскрыть рот, Скофилд продолжал: – Я бы сказал, дьявольски изобретательно. Пусть моя жалоба чушь, но на противоположном берегу «лужи» так думают многие банкиры, а я действительно банкир, можете проверить по своему компьютеру. Но здесь я по совершенно иному делу. Я получаю инструкции с К-грахт в Амстердаме.

– К-грахт?.. – Фредерикс уронил нижнюю челюсть; у него в глазах страх окончательно вытеснил сомнение.

– А откуда же еще? – небрежным тоном продолжал Беовульф Агата. – Это я обчистил кабинеты руководства «Атлантик краун» и переправил все в Нидерланды.

Агент Матарезе был на грани паники; от сомнений не осталось и следа, страх становился всеобъемлющим.

– И какие приказы вы привезли из Амстердама – с К-грахт?

– Начнем с того, что вы должны полностью прекратить всю связь. Теперь вашим единственным связным буду я, больше не доверяйте никому. Эта проблема, которой мы загрузили ваше Министерство иностранных дел, просуществует еще несколько дней, и каждый приближает нас к конечной цели…

– До которой уже совсем близко, – вмешался Фредерикс, словно стремясь подчеркнуть свою значимость.

– Теперь настал мой черед задать вам вопрос, Леонард, – тихим, зловещим тоном промолвил Джордан-Скофилд. – Откуда вам известна точная дата? Она держится в строжайшей тайне, в которую посвящены лишь единицы.

– До меня дошли… слухи из Амстердама, от доверенных агентов…

– Какие еще слухи?

– Пожары, пожары по всему Средиземноморью…

– И кто вам это сказал?

– Разумеется, Гуидероне! Я водил его по лондонским лабиринтам, показал ему все!

– Джулиан Гуидероне? – Настал черед Скофилда изумиться. – Значит, он действительно жив, – едва слышно прошептал он.

– Что вы сказали?

– Так, ничего… Какое право имели вы выходить на Гуидероне?

– Это не я вышел на него, он сам нашел меня через Амстердам! Разве мог я ему отказать? Он ведь сын Пастушонка, вождь нашего движения!

– Вы искренне полагаете, Гуидероне имеет больший вес, чем Амстердам со всеми его ресурсами?

– Ресурсами? Деньги являются необходимой смазкой, жизненно необходимой, но на первом месте все-таки стоит преданность. Гуидероне способен лишить Амстердам власти всего какими-нибудь несколькими словами, он ясно дал это понять… О господи, сейчас происходит именно это, да? Я не должен ни с кем связываться, это что-то говорит…

– Джулиан будет доволен вашей проницательностью, – тихо промолвил Скофилд, глядя Фредериксу в глаза. – Он говорил мне, что вы человек толковый, очень толковый, и вам можно доверять.

– О господи! – снова пробормотал предатель, работающий на Матарезе. Поперхнувшись джином с тоником, Фредерикс подался вперед и заговорил тихим, истовым, доверительным тоном. – Кажется, я все понял, – начал он. – Мистер Гуидероне нередко повторял, что Амстердам преисполнился сознанием собственной значимости. Он признавал его несметные ресурсы, основанные на сокровищах барона Матарезе, но добавлял, что без мудрой стратегии, без эффективной тактики и, что самое важное, без связей по всему миру одни только деньги не имеют никакого смысла.

– Как всегда, Джулиан был прав.

– Следовательно, Эндрю Джордан, вы не связной из Амстердама, вы посланник мистера Гуидероне.

– Повторяю, Леонард, в проницательности вам не откажешь. – Настал черед Скофилда податься вперед. – Вам знакома брокерская фирма «Суонсон и Шварц»?

– Нью-йоркская? Разумеется, ее возглавляет Альберт Уайтхэд. Мне частенько приходилось иметь с ней дело – по приказам из Амстердама.

– В таком случае, вы знакомы с адвокатом Стюартом Николсом?

– По сути дела, все переговоры ведет он.

– А что насчет Бена Вальберга и Джемисона Фаулера?

– Финансы и коммунальные службы…

– Хорошо, – прервал его Скофилд. – Значит, вы понимаете масштабы происходящих событий. Свяжитесь с ними и передайте мои слова, но не ссылайтесь на меня. Если вы хоть словом обмолвитесь о нашей встрече, Джулиан будет в бешенстве. Объясните, что вы получили из анонимного источника распоряжение держаться от Амстердама подальше. А заодно спросите, известно ли им что-нибудь по этому поводу.

Альберт Уайтхэд, исполнительный директор фирмы «Суонсон и Шварц», положил трубку и повернулся к Стюарту Николсу, юридическому советнику фирмы, который одновременно с ним положил трубку параллельного аппарата.

– Стью, что происходит? Черт побери, что происходит?

– Аль, видит бог, ты сделал все, чтобы выведать правду. Вряд ли у меня получилось бы лучше. Но Леонард не сдвинулся ни на дюйм: он лишь изложил голые факты, и больше ничего.

– Нет, Стюарт, из разговора с ним я понял еще кое-что. Он не лжет. – Зажужжал зуммер внутреннего коммутатора; Уайтхэд нажал кнопку и спросил: – Да, Джанет?

– Сэр, подошло время селекторного совещания.

– Ах да, вспомнил, о нем условились только сегодня утром. С кем мне предстоит разговаривать? Кажется, вы мне этого не говорили.

– Вы опаздывали на обед, сэр, и я просто не успела.

– Ну, кто это будет, Джанет?

– Мистер Бенджамин Вальберг и мистер Джемисон Фаулер.

– Вот как? – Уайтхэд с застывшим лицом посмотрел на адвоката.

Глава 28

Заместитель директора Фрэнк Шилдс вскрыл запечатанный конверт с надписью: «Фрэнку Шилдсу, вручить лично» и начал просматривать содержимое. Расписавшись курьеру в том, что печать и металлическая пломба были в сохранности, он вернулся за стол и начал перечитывать все с самого начала. Его внимание было полностью приковано к полученному документу.

На шести страницах были дословно приведены разговоры по частным телефонам, принадлежащим Альберту Уайтхэду, Стюарту Николсу, Бенджамину Вальбергу и Джемисону Фаулеру, каковые прослушать, как считалось, было невозможно. Это были те четверо членов Матарезе, которые встречались в небольшом уединенном ресторанчике в центре Нью-Йорка после шокирующего разговора с «Уильямом Клейтоном». Однако правительственным спецслужбам не составило труда обойти защиту коммерческих телефонов.

Все участники разговора выражались достаточно ясно, хотя и не всегда. Казалось, у всех в подсознании маячила пугающая мысль: «Действительно ли эти телефонные линии, за которые пришлось выложить многие тысячи долларов, являются абсолютно надежными?»

Так или иначе, все были оглушены приказом избегать контактов с Амстердамом, который они по-дилетантски именовали «А-Эм». В их словах звучало беспокойство, смешанное с любопытством, с изрядным добавлением страха по поводу того, в каком направлении начинало двигаться «предприятие». Одним словом, все согласились встретиться через два дня в небольшой эксклюзивной гостинице в фешенебельном городке Бернардсвилль, штат Нью-Джерси. Резервирование номеров было совершено от имени некой компании «Генезис»; частные самолеты должны были доставить участников встречи на аэродром «Морристаун», расположенный милях в двадцати от Бернардсвилля.

Сотрудники оперативного отдела ЦРУ принялись за работу, не зная ее целей и задач, что, впрочем, было для них совершенно обычным делом. Компания «Генезис» забронировала четыре номера-люкс и зал для совещаний. Прилетевшая бригада из Управления, сообщив администрации гостиницы лишь самый необходимый минимум, установила подслушивающую аппаратуру во всех помещениях.

Сняв трубку аппарата защищенной связи, Фрэнк Шилдс позвонил в Лондон, в штаб-квартиру МИ-5 на закрытый телефон Джеффри Уэйтерса.

– Служба внутренней безопасности, – ответил голос в Англии.

– Привет, Джефф, это Фрэнк.

– Чем порадуешь, старина?

– Головной убор Скофилда украсился еще одним пером. Четверо его кандидатов – теперь уже пятеро – оказались попаданием в самую точку. Те четверо, что находятся у нас, уже выдали себя с головой. Они собираются на встречу, которая будет обслуживаться нашим оперативным отделом. Поверь мне, они на грани паники.

– Черт побери, как ему это удалось? – воскликнул сэр Джеффри.

– Вне всякого сомнения, достаточно просто, – ответил Шилдс. – Приученные к мудреным секретам и тонким методам, мы порой забываем о прямом подходе. Какую бы роль ни играл Брэндон, он отметает прочь все условности своей легенды и, прежде чем жертва успевает опомниться, вцепляется ей прямо в сонную артерию.

– На мой взгляд, это кратчайший путь загубить свою легенду, – заметил Уэйтерс.

– Согласен, но мы с тобой не Беовульф Агата. Если у меня появится что-нибудь новенькое, я дам знать.

– Всего хорошего, Фрэнк.

Сэр Джеффри взглянул на часы; в который раз он опаздывал домой к ужину, поэтому он позвонил домой жене:

– Извини, Гвинет, старушка, я тут совсем закопался.

– Все то же самое дело, Джефф, о котором ты не можешь говорить?

– Ты совершенно права.

– В таком случае, дорогой, работай сколько будет нужно. Кухарка оставит ужин в теплой духовке. Когда будешь доставать поднос, не забудь взять прихватку.

– Спасибо, Гвин. Право, я очень сожалею.

– Не надо, Джефф. Постарайся поскорее поймать этих ублюдков. Клайв совершенно убит, в полной депрессии. Сейчас он со мной.

– Может быть, я еще немного задержусь…

– Так или иначе, мне надо будет позаботиться о Клайве. Я постелю ему в гостевой спальне.

Положив трубку, Уэйтерс задумался о том, где бы поужинать, чтобы тем самым по крайней мере до утра избежать встречи со своим вечно скулящим шурином. Сняв трубку внутреннего коммутатора, он вызвал охранников из СИС, самых опытных телохранителей во всем, что касается покушений. Нельзя было отмахиваться от смертного приговора, вынесенного доном Карло Паравачини.

В кабинет вошли трое охранников, в камуфляжной форме, с автоматическим оружием за спиной, береты на голове сдвинуты так, чтобы не мешать круговому наблюдению.

– Сэр, вы можете трогаться в любую минуту, – доложил командир, мужчина необъятных габаритов, чьи мускулистые плечи распирали форменный мундир. – Все соседние крыши проверены. Все в порядке.

– Благодарю вас. Если честно, лично я считаю, что в подобных чрезвычайных мерах нет необходимости, но другие придерживаются иного мнения.

– И к числу этих «других» относимся и мы, сэр, – сказал командир. – Если жизни человека угрожают, неважно кто, мы сделаем все возможное, чтобы отвести угрозу.

– Опять же, огромное вам спасибо. Однако не будет ли отступлением от правил остановиться где-нибудь, чтобы поужинать, например, в «Симпсоне»? Разумеется, угощать буду я.

– Прошу прощения, сэр. Приказ требует, чтобы мы проводили вас прямиком домой и оставались ждать там до тех пор, пока не прибудет смена.

– Уж лучше пусть меня пристрелят, – проворчал под нос сэр Джеффри.

– Прошу прощения, сэр?

– Ничего, ничего, не обращайте внимания, – сказал Уэйтерс, надевая пиджак. – Ну хорошо, пошли.

Командир открыл правую створку входной двери здания МИ-5. Двое бойцов СИС, выскочив на улицу, тотчас же заняли позиции справа и слева, держа оружие наготове. Командир кивнул, подавая Уэйтерсу знак быстро пройти к бронированному лимузину, который ждал у обочины. Сам он держался рядом.

Внезапно в темноте из-за угла выскочила черная машина. Стекло в левой задней двери было опущено. Оттуда высунулись стволы автоматических винтовок, и ночь наполнилась отрывистыми очередями. Двое бойцов СИС упали, заливаясь кровью. Командир навалился своим весом на Джеффри Уэйтерса, увлекая его вниз по короткой лестнице, а затем повалив на асфальт позади бронированного лимузина. Этот поступок стоил офицеру СИС раздробленного левого плеча, пробитого веером пуль. Однако, превозмогая боль, он здоровой правой рукой вскинул свой пистолет-пулемет и выпустил длинную очередь по стремительно удаляющейся черной машине. Увы, безрезультатно: раненая левая рука не обеспечила надлежащего упора. Офицер рухнул, придавив своим телом сэра Джеффри.

При звуках перестрелки из здания штаб-квартиры МИ-5 высыпали люди, все с оружием. Окинув взглядом сцену кровавого побоища, офицер средних лет тихим, решительным голосом начал отдавать распоряжения:

– Сообщите в полицию, вызовите «Скорую помощь» – это в первую очередь, – и предупредите Скотленд-Ярд.

Джеффри Уэйтерс с трудом, с посторонней помощью поднялся с мостовой. Запыхавшийся, охваченный дрожью, он тем не менее сохранил самообладание.

– Какой счет? – спросил глава МИ-5, не обращаясь ни к кому конкретному.

– Два бойца СИС убиты, их командир серьезно ранен, но мы наложили ему на руку шину, – доложил старший по возрасту офицер.

– Ублюдки, – едва слышно пробормотал сэр Джеффри. Достав сотовый телефон, он набрал номер гостиницы, где остановились Прайс и Монтроз. – Соедините меня с номером шестьсот.

– Алло? – послышался в трубке голос Камерона Прайса.

– Несколько минут назад ваши дружки из Матарезе попытались привести в исполнение смертный приговор, вынесенный мне Карло Паравачини. У нас двое убитых и один тяжело раненный.

– Боже милосердный! – взревел Камерон. – С вами все в порядке?

– Мое старое тело получило несколько синяков и ссадин, да лицо ободрано об асфальт, а в остальном я сохранил подвижность и полон ярости.

– Могу вас понять. Чем мы можем вам помочь? Может быть, подъехать к вам?

– Ни за что на свете! – воскликнул Уэйтерс. – У Матарезе здесь наверняка остались разведчики, которые должны оценить результат нападения. А о том, что вы в Лондоне, неизвестно никому. Оставайтесь в гостинице!

– Вас понял. А вы что будете делать?

– Первым делом постараюсь собраться с мыслями. Затем, поскольку убийцы примчались на лимузине, на черном лимузине, у которого, насколько я успел разглядеть, не было никаких номерных знаков, я разнесу ко всем чертям все агентства проката лимузинов в Лондоне и ближайших окрестностях.

– Начинать с чего-то надо, Джеффри, но машина наверняка была угнана.

– Естественно, мы проверим полицейские сводки. А вы сидите тихо и на связь выходите только со мной и с Брэндоном.

– Как дела у Скофилда?

– Прекрасно; я вам все расскажу, но только попозже. А пока он шикует в «Савое», делая заказы в номер на такие суммы, каких не было за всю историю гостиницы с тех пор, как в ней останавливался какой-то арабский шейх со своими многочисленными женами.

– В этом на Брэя можно положиться. Его таланты не поддаются подсчету.

Небольшая гостиница в «охотничьих угодьях» Нью-Джерси находилась хотя и в некотором удалении, но зато в уютном соседстве с полем для гольфа, до которого было полмили вправо, и конюшнями со скаковыми лошадьми, расположенными в полумиле влево. Членство в обоих клубах уходило в прошлое на несколько поколений, и родословная потенциальных кандидатов проверялась самым тщательнейшим образом. Критический отбор проходили считаные единицы; как правило, место выбывших членов занимали их дети. Сама гостиница напоминала скорее сельские особняки Новой Англии. Снаружи – три этажа из белого камня, крыльцо с колониальным портиком и неизменный бронзовый орел над дверью. Внутри – обилие мебели из потемневшей сосны и сверкающих бронзовых светильников в форме старинных канделябров. Вестибюль, застеленный толстым ковром, и совершенно непримечательный столик администратора довершали впечатление домашнего уюта. Постояльцы гостиницы были исключительно белые, средних лет или пожилые, в дорогой одежде, привыкшие к власти, наследственной или выборной.

В штате гостиницы появилось одно дополнение, к которому администрация отнеслась крайне неодобрительно. Однако, поскольку просьба поступила от Федерального бюро расследований, она была равносильна приказу. За день до прибытия квартета Матарезе на телефонном коммутаторе появилась новая женщина-оператор. Все внутренние и внешние разговоры четырех гостей должны были проходить через ее аппаратуру, к которой было подключено записывающее устройство с троекратным дублированием. Эту сотрудницу, женщину лет сорока с приятным голосом и достаточно привлекательную, что соответствовало требованиям заведения, звали миссис Корделл.

Изучив свое оборудование, она проверила подключенные магнитофоны, провела необходимые усовершенствования и убедилась, что все работает. Предстоящие двое суток миссис Корделл предстояло провести практически без сна; операция считалась настолько секретной, что она была единственным техническим специалистом, посвященным в ее детали. Смены ей ждать не приходилось; она докладывала напрямую заместителю директора Фрэнку Шилдсу.

В охотничьих угодьях Нью-Джерси наступило утро. Первые лучи солнца упали на сочные пастбища, засверкавшие капельками росы. Четверо членов Матарезе приехали с интервалом в полчаса. Корделл понятия не имела, как они выглядят, поскольку телевизионных камер на входе не было; однако их внешний вид ее нисколько не беспокоил. Она хотела только услышать их голоса, которые поступят сразу же на магнитофон и пройдут спектральный анализ на предмет идентификации. Наконец начались звонки; первым в номер Стюарту Николсу позвонил Джемисон Фаулер.

– Стью, это Фаулер. Давай встретимся у меня в номере, скажем, через двадцать минут, хорошо?

Щелчок. Голос записан и распознан.

– Ну конечно, Джим. Я обзвоню остальных.

Щелчок. Голос записан и распознан.

– Да?

– Бен, это Стюарт. Встречаемся в номере у Джемисона через двадцать минут, хорошо?

– Возможно, я немного задержусь, – ответил Бенджамин Вальберг, банкир. – Произошел сбой в переводе денег из Лос-Анджелеса через Лондон в Брюссель. Какой-то идиот набрал неверный код доступа. Но не волнуйся, мы скоро все исправим.

– Алло? – послышался голос Альберта Уайтхэда, исполнительного директора «Суонсон и Шварц».

– Аль, это Стью. Фаулер хочет, чтобы все собрались у него через двадцать минут. Я согласился.

– Напрасно ты так поспешил! – резко прервал его брокер с Уолл-стрит. – Передай Джеми, мне нужен час!

– Но почему, Аль?

– Скажем так: я не доверяю этим ублюдкам.

– Аль, это весьма серьезное обвинение…

– А у нас все очень серьезно, Стью! Оторвись от своих проклятых юридических справочников и взгляни на реальность. Критически важные узлы разрушаются, и мне это не нравится. Озеро Комо не отвечает, и вот теперь Амстердам тоже выходит из игры. Черт побери, что происходит?

– Этого не знает никто, Аль, однако это еще не причина ссориться с Фаулером и Вальбергом.

– Стюарт, почему ты так в этом уверен? В предприятие у нас вложены миллионы – нет, миллиарды. И в случае провала мы потеряем все до последнего цента.

– Фаулер и Вальберг на нашей стороне, Аль. Они завязли во всем не меньше нас. Не восстанавливай их против себя.

– Ну хорошо, и все же нельзя позволять им диктовать время. Это предполагает определенную власть, с чем я никак не могу согласиться. Передай, я подойду минут через сорок пять, плюс-минус.

Щелчок.

Каждый голос был должным образом записан на магнитофонах миссис Корделл. Теперь каждый говорящий будет тотчас же идентифицирован. Миссис Корделл была готова продолжать электронное наблюдение за квартетом Матарезе.

Преамбула началась ровно в 11:02 в номере Джемисона Фаулера. Это действительно была лишь преамбула, поскольку первые фразы, которыми обменивались трое, а не четверо, оказались резкими, полными взаимных упреков.

– Стюарт, где Уайтхэд, черт побери? – спросил Вальберг.

– Он подойдет, как только освободится.

– Что его задержало?

– Сбой, и посерьезнее, чем у тебя, Бен. Связь оборвалась на передаче последних условий договора о слиянии. Аль обещал разобраться с этим как можно быстрее.

– Проклятие, то, что нам предстоит сейчас обсудить, важнее, гораздо важнее всяких чертовых слияний!

– Джемисон, Аль понимает это не хуже тебя. Однако лишних полчаса все равно погоду не сделают, так что нечего напрасно кипятиться. Так мы ничего не добьемся и лишь отвлечемся на пустяки, в то время как сейчас нам нужно предельное внимание.

– Пустые слова, твою мать! Сразу видно, это говорит профессиональный крючкотвор.

– Послушай, Вальберг, нам сейчас лучше не ссориться.

– Извини, Стью, но ты знаешь Уайтхэда лучше нас. Аль вечно ведет какие-то свои игры. Он не умеет держать себя в руках.

– Объясни, какая связь между одним телефонным звонком и неумением держать себя в руках?

– Эй, послушайте, заткнитесь оба! Уайтхэд – тот еще фрукт; таким он всегда был, таким он и останется.

– Фаулер, следи за своим языком, – строго заметил Стюарт Николс. – Аль не только мой клиент, он мой друг.

Так и продолжала пререкаться эта троица на протяжении двадцати двух минут, пока наконец не пришел Альберт Уайтхэд. Судя по его голосу, он был полон раскаяния.

– Братцы, ради бога, простите! Мне срочно понадобилось найти надежного переводчика. Швейцарский диалект немецкого – это не язык, а какая-то мерзость.

– Швейцарский диалект немецкого, – с отвращением пробормотал Фаулер, плюхаясь в кресло.

– Джемисон, тебе следовало бы попробовать вести на нем переговоры, – сказал Уайтхэд. Оставшись стоять, он смотрел сверху вниз на руководителя компании коммунальных услуг. – Это великолепная гимнастика для ума.

– Аль, я не собираюсь ломать голову над тем, в чем ни черта не смыслю. Это совершенно пустое занятие.

– Не сомневаюсь в этом, вот почему вам нужны такие люди, как мы. Те, кто постоянно поддерживает гибкость ума, позволяя вам получать финансирование, необходимое для всевозможных поглощений и слияний.

– Деньги я бы получил и без тебя…

– Тут ты неправ, Фаулер, – резко оборвал его Уайтхэд. – Наша организация, или предприятие, если тебе так больше нравится…

– Аль, называй нас нашим именем, – вмешался Джемисон Фаулер. – Или оно тебя пугает?

– Вовсе нет, я с гордостью воспользуюсь им… Матарезе имеют свои твердые правила касательно перевода денежных средств. Там, где финансовые потоки можно проследить, используются лишь определенные каналы, которые полностью соответствуют законодательству страны-получателя. В том случае, когда речь идет о переводе очень крупной суммы, моя фирма – а как вам известно, обычно для этого используется именно моя фирма…

– Эй, петухи, перестаньте играть в «царя горы»! – Возбужденный Бенджамин Вальберг, встав между Уайтхэдом и Фаулером, поочередно смерил их взглядом. – Заприте свое самомнение в конюшне, перед нами гораздо более серьезные проблемы!

Разговор наконец же сосредоточился на главном. Все началось с того самого вопроса, который Альберт Уайтхэд уже задавал своему поверенному Стюарту Николсу.

– Черт побери, что происходит?

Ответы хлынули стремительным потоком, наслаиваясь друг на друга, постоянно вступая в противоречие между собой. Они варьировались от обвинения Амстердама в отсутствии строгого контроля до предположения о возможном предательстве отдельных ячеек сложного организма, движимых алчностью и не желающих расставаться со своими вотчинами. Затем все задумались о той роли, которую играл Джулиан Гуидероне, анализируя новую информацию, полученную из Лондона от Леонарда Фредерикса.

– Где находится Гуидероне в настоящий момент? – спросил Альберт Уайтхэд.

– Как мне говорили, у него есть укромное место в восточной части Средиземноморского бассейна, – сказал Вальберг. – Конечно, это могут быть лишь слухи. Похоже, никто не знает, где он.

– У меня есть кое-какие связи в разведывательных ведомствах, – вставил Николс. – Я посмотрю, смогут ли мне чем-либо помочь.

– Помочь в розысках человека, который, как все убеждены, умер двадцать или тридцать лет назад? – презрительно усмехнулся Фаулер.

– Джемисон, – вмешался Уайтхэд, – ты поразишься, узнав, как часто приходится сталкиваться с ложными сообщениями о смерти, которые опровергаются через многие годы, а то и десятилетия, когда «умерший» воскресает чудодейственным образом. Я это все к тому, что в последнее время ходят слухи, будто ты – не кто иной, как Джимми Хоффа.[97]

– Очень смешно. – Фаулер повернулся к Вальбергу. – Скажем, Стью удастся кое-что разузнать, что маловероятно. Что сможет сделать Гуидероне?

– Ответ на твой вопрос прост: все, что пожелает. И я не поленюсь слетать через Атлантику и переговорить с Джулианом. Какой бы ни была его легенда, он ведет себя цивилизованно с теми, кто с ним откровенен. А вот голландец, хоть он и говорит разумные вещи, под внешним лоском в нем скрывается патологический маньяк.

– Но что нам делать? – спросил Уайтхэд. – В чем-то Джемисон прав, не спорю…

– Ну спасибо, Аль.

– Джемисон, я никогда не говорил, что ты глупый; просто, на мой взгляд, у тебя начисто отсутствует воображение. Однако на этот раз ты оказался прозорливым. – Уайтхэд перевел взгляд на банкира. – Повторяю, Бен, что сможет сделать Гуидероне, если нам его удастся найти? Амстердам ему не подчиняется.

– А именно из Амстердама идут все денежные потоки! – воскликнул Стюарт Николс, адвокат.

– Да, конечно, деньги – это главное, – согласился Вальберг. – Ну а откуда взялись эти деньги?.. Не ломайте голову напрасно, я сам отвечу на свой вопрос. Это огромные состояния – именно во множественном числе, – разбросанные по всему земному шару, доставшиеся в наследство от барона Матарезе. А кто такой Джулиан Гуидероне? Откуда он взялся? На этот вопрос я тоже отвечу. Он является сыном Пастушонка, Николаса Гуидероне, который был избран бароном, для того чтобы осуществить дело его жизни, воплотить мечты и идеалы.

– Черт побери, Бен, куда ты клонишь? – прервал его Фаулер. – Говори по существу.

– Вопрос этот очень тонкий, Джеми, однако значение его гораздо больше, чем всех тех денег, которые только есть у внука барона Матарезе.

– По-моему, тебе нужно объяснить, что ты имеешь в виду, – заметил Стюарт Николс.

– Все это такое же вечное, как пророки Ветхого Завета и их последователи, считавшие каждое слово своих пророков священным, непререкаемым.

– Бен, давай обойдемся без изысканий в Талмуде, – возразил Уайтхэд. – Мы имеем дело с сиюминутной реальностью. Пожалуйста, выражайся яснее.

– Вот почему все это так реально, – загадочно ответил Вальберг. – Отсчет ведется с незапамятных времен… Видит бог, у вашего Иисуса не было ни денег, ни сокровищ, чтобы раздавать их людям, убеждая в правоте своего учения. Но в считаные десятилетия после его смерти на кресте – в пределах полувека – христианское движение начало распространяться по всему тогдашнему цивилизованному миру. А новообращенным принадлежали все богатства мира.

– Ну и? – не унимался Николс.

– Мысли, пророчества, мечты Иисуса были приняты теми, кто поверил в него. И для этого не потребовалось никаких денег.

– Ну и? – раздраженно взревел Фаулер, начиная терять терпение.

– Предположим, один из апостолов или даже сам Иисус в предсмертной исповеди признался, что все это было обманом. Что все его учение – не более чем честолюбивая попытка разделить евреев. Что произошло бы в этом случае?

– Будь я проклят, если хоть что-нибудь понимаю! – ответил негодующий Уайтхэд.

– Христианское движение оказалось бы потоплено, армии новообращенных были бы потеряны, и вся их вера была бы напрасна…

– Ради всего святого, Бен! – вмешался Фаулер, переполненный гневом. – Какое отношение все это дерьмо имеет к нам?

– Аль отчасти прав, Джеми: ты действительно мыслишь ограниченными категориями.

– Сукин ты сын, не проповедуй, а выражайся яснее!

– Господа, дайте волю воображению, – предложил Вальберг. Поднявшись с кресла, он медленно и раздельно, тоном опытного дельца, каковым и являлся, принялся читать лекцию группе молодых выпускников финансового факультета. – Речь идет о взаимном воздействии и противоречии между непосредственными финансовыми ресурсами и каналами влияния, через которые должны распределяться эти ресурсы. В то время как голландец, внук барона Матарезе, действует в вакууме беспросветного мрака, далекий и недосягаемый, Джулиан Гуидероне, сын миропомазанного Пастушонка, путешествует по всему свету, проверяя и поддерживая армию Матарезе. С логической точки зрения один не может обойтись без другого, однако реальность гласит, что обращенные верят тому, кого видят и знают. В конечном счете влияние одерживает верх над непосредственными финансовыми потоками хотя бы благодаря зрительной памяти. И подтверждение моей точки зрения можно найти на всех фондовых рынках мира, как положительные, так и отрицательные.

– То есть ты хочешь сказать, – задумчиво промолвил Альберт Уайтхэд, – что Гуидероне может как сберечь все наше дело и тем самым спасти нас, так и взорвать все к чертям, оставив нас у разбитого корыта, твою мать.

– Именно это я и хочу сказать. И не тешьте себя иллюзиями, что он сам не сознает свои силы.

– Найдите его! – вскричал Джемисон Фаулер. – Найдите этого долбаного сына Пастушонка!

Решив, что в Бахрейне небезопасно, Джулиан Гуидероне вылетел в Париж, предупредив Амстердам относительно того, куда он направляется и сколько времени намеревается там пробыть. Как и следовало ожидать, Матарейзен отвечал прохладно, своим тоном ясно давая понять: ископаемая реликвия, известная как сын Пастушонка, больше не является для него человеком, к которому нужно относиться с почтением. Что ж, пусть будет так. Почтение вернется потом, когда молодой дурак поймет, что Амстердам не может действовать в одиночку.

Время уже близилось к вечеру, и фешенебельная авеню Монтень была запружена машинами, в основном такси и лимузинами, развозившими представителей высшего класса по своим изящным особнякам, скрытым зеленью. Гуидероне стоял у окна и смотрел на улицу. Он думал о том, что следующие несколько недель станут прологом к хаосу и прелюдией к полному мировому господству. Многие из тех, кто сейчас выходит из автомобилей на этой улице достатка, в ближайшее время столкнутся с обрушившейся на них финансовой нестабильностью. Поднявшиеся к вершинам власти низвергнутся вниз, советы директоров начнут срочно отменять непомерные оклады и пенсии, предпочитая судебные разбирательства дальнейшему падению своих корпораций в пропасть экономической катастрофы. Независимо от Яна ван дер Меера Матарейзена, все идет строго по графику. Ван дер Меер так и не смог постичь всю глубину строк Шекспира: «Сравниться может время, что проходит меж совершеньем тягостного дела и первым побуждением к нему, с тревожным сном иль грозным привиденьем». Привиденье или жуткий сон необходимо принимать в расчет, анализировать и в конечном счете отвергать. Ибо «тягостному делу» не должно мешать ничто; недопустимы ни преждевременное выступление, ни промедление. Решающее значение имеет полная согласованность; она создаст ударную волну, которая разом парализует все промышленно развитые государства. Именно этот паралич, каким бы непродолжительным он ни был – будет ли речь идти о нескольких неделях или даже о месяце, – станет определяющим. Его окажется достаточно для того, чтобы легионы Матарезе вышли из тени и заполнили образовавшийся вакуум.

Матарейзену придется уяснить, что эмоциональные сомнения, какими бы заманчивыми они ни были, являются недопустимыми. По сути дела, они не более чем колдобины на величественной авеню, которая ведет к полной и окончательной победе Матарезе. Ну почему заносчивый ублюдок никак не может это понять?

Неожиданно зазвонивший телефон напугал Джулиана. Этот парижский номер был известен одному только Амстердаму. А также нескольким очень красивым женщинам, которые обменивали любовные утехи на деньги и драгоценности; однако никому из них не было известно о том, что он находится сейчас здесь. Сын Пастушонка подошел к аппарату и снял трубку.

– Да?

– Мистер Гуидероне, это Орел.

– Черт возьми, откуда у тебя этот телефон? Ты должен держать связь только с Амстердамом!

– Этот номер я узнал через Амстердам, сэр.

– И в честь какого же чрезвычайного события Амстердам тебе его дал?

– Сэр, я не стал вдаваться в подробности, полагаю, ради вашего же блага.

– Что? Ты не стал вдаваться в подробности, разговаривая с Кайзерсграхт?

– Прошу вас, сэр, выслушайте меня. Я сказал им – точнее, ему, что мне нужно связаться с вами по одному вопросу, который не имеет отношения к общему делу. Поскольку у него никогда не было повода усомниться в моей искренности и преданности, он поверил мне на слово.

– Подозреваю, с готовностью. Судя по всему, я больше не числюсь в списке его главных приоритетов.

– Со стороны Амстердама это было бы большой глупостью, мистер Гуидероне, – поспешил заверить звонивший из Вашингтона Орел. – Вы являетесь сыном Пасту…

– Да, да! – воскликнул Джулиан. – Так почему же ты захотел связаться со мной? Что там стряслось?

– Все разведывательные ведомства Соединенных Штатов получили секретное указание установить ваше местонахождение.

– Это же абсурд! Вашингтон еще много лет назад официально признал мою смерть!

– По-видимому, кто-то полагает, что вы все еще живы.

– Это он, боров! – заорал Гуидероне. – Беовульф Агата!

– Вы имеете в виду Брэндона Скофилда, я прав?

– Ты совершенно прав, черт бы тебя побрал! Где он?

– В Лондоне, сэр.

– А что случилось с нашим человеком в Лондоне? Он же получил четкий приказ! Он должен был убить сукиного сына!

– Мы ничего не понимаем, как и Амстердам. Нам никак не удается выйти на нашего человека в Лондоне.

– Что ты хочешь сказать?

– Такое впечатление, будто он сквозь землю провалился.

– Что?

– Все каналы связи с ним заблокированы. Я воспользовался всеми средствами, имеющимися здесь, в Лэнгли, но безрезультатно.

– Проклятие, что происходит?

– Увы, мистер Гуидероне, тут я ничем не могу вам помочь.

– Это все он, боров, – утробным голосом промолвил сын Пастушонка. – Он в Лондоне, а я в Париже; мы в получасе лета друг от друга. Кто из нас сделает первый шаг?

– Сэр, предупреждаю, будьте предельно осторожны. Скофилд находится под круглосуточной охраной.

– В этом и есть его слабое место, Орел, потому что я ничем таким не обременен.

Глава 29

Брэндон Скофилд, облаченный в выданный в гостинице халат, раздраженно расхаживал по номеру «Савоя», выходящему окнами на Темзу. Антония сидела за столиком, трудясь над завтраком, которого, по ее словам, ей должно было хватить до конца недели. По коридору расхаживали трое вооруженных сотрудников МИ-5, чьи пистолеты были скрыты под форменными пиджаками стюардов. Сменялись они в соответствии с графиком смены персонала «Савоя» и, таким образом, ничем от них не отличались.

– Этот сэр Жирный Хряк запер нас как диких зверей в клетке – или как прокаженных на Молокае![98] – гневно бросил Беовульф Агата. – Причем если бы он хоть выделил нам номер приличных размеров!

– Джефф ведь объяснил, что у всех больших номеров по несколько входов. Зачем нам лишний риск?

– А я ответил, что если больше входов, то и выходов тоже больше, – не унимался Скофилд. – Зачем сокращать их число?

– Это решает Джеффри. В конце концов, именно он за нас отвечает.

– Ну а что ты скажешь по поводу того лошадиного дерьма, что звонить нам может только он, а мы ему звонить не можем?

– Коммутатор гостиницы ведет учет всех исходящих телефонных разговоров, для того чтобы выставлять счет постояльцам, а рисковать звонками с сотовых нельзя из опасений перед сканерами радиочастот. По крайней мере, это касается тебя.

– То есть, повторяю, мы в клетке. Да с таким же успехом мы могли бы сидеть в тюрьме!

– Сомневаюсь, что обслуживание там было таким же, Брэй, да и удобства размещения несравнимы.

– Мне это не нравится. Двадцать с лишним лет назад я знал свое дело на порядок лучше Жирного Хряка, да и сейчас я по-прежнему на голову выше его.

– Однако, надеюсь, ты все же согласишься, что он кое-что смыслит в своем ремесле…

– Свою собственную задницу я смогу прикрыть получше его, – надув губы, пробурчал Скофилд. – Есть такая вещь, как чрезмерное усложнение мер безопасности тайной операции. Неужели Джеффри наивно полагает, что настоящие стюарды слепы, глухи, да к тому же еще и полные кретины?

– Не сомневаюсь, это он тоже принимал в расчет.

Раздался стук в дверь. Брэндон подскочил от неожиданности.

– Да, кто это?

– Миссис Дауни… сэр, – послышался сбивчивый ответ. – Горничная.

– Ах да, конечно. – Открыв дверь, Скофилд с некоторым удивлением увидел перед собой пожилую женщину, чьи высокая, стройная фигура, прямая осанка и словно высеченные резцом аристократические черты лица с трудом вязались со светло-голубой формой обслуживающего персонала «Савоя» и пылесосом в руках. – Проходите, – добавил он.

– Пожалуйста, не вставайте, – войдя в номер, сказала миссис Дауни, обращаясь к Антонии, которая начала было подниматься из-за столика.

– Нет, право, – ответила та, – больше я не смогу съесть ни крошки. Можете унести.

– Могу, но не унесу. Об этом позаботится стюард… Однако позвольте представиться. В течение какого-то времени меня действительно будут звать миссис Дауни, Дороти Дауни – отличное, солидное имя, я его сама выбрала, и, разумеется, я должным образом зарегистрирована в списке сотрудников «Савоя», горничной, с надлежащими рекомендациями. Правда, боюсь, удовлетворить высоким стандартам гостиницы я не смогла бы даже в том случае, если бы от этого зависела моя жизнь. На самом деле я шифровальщица, и в настоящий момент вся связь с сэром Джеффри Уэйтерсом будет осуществляться исключительно через меня.

– Черт бы меня побрал…

– Брэй, пожалуйста… Миссис Дауни, а как связаться с вами?

– Вот мой номер, – сказала шифровальщица МИ-5, протягивая Антонии маленький листок бумаги. – Будьте добры, заучите его наизусть, а листок сожгите.

– Заучим наизусть и сожжем, после того как вы подробно объясните, как именно защищена эта линия связи, – раздраженно возразил Скофилд.

– Замечательный вопрос… Это прямая закрытая линия, которая в обход коммутатора гостиницы ведет в небольшой кабинет, выделенный мне. У меня же, в свою очередь, есть прямая защищенная линия связи с сэром Джеффри Уэйтерсом. Мой ответ вас удовлетворил, сэр?

– Надеюсь, мое имя защищено не хуже ваших линий связи?

– Брэй!

Как оказалось, расторопная «миссис Дороти Дауни» великолепно справлялась со своей работой, при этом оставаясь источником постоянного раздражения для Скофилда. Потоки информации непрерывно текли между Джеффри Уэйтерсом, Брэндоном и Антонией и Прайсом и Лесли, которые под чужими именами устроились в гостинице «Блейкс» в Роланд-Гардене. И постепенно, подобно элементам мозаики, уложенным на место невидимыми руками, начинали прорисовываться контуры следующей фазы операции.

Основное внимание должно было сосредоточиться на Амстердаме. В качестве отправной точки использовалась скудная информация, обнаруженная на квартире у Майры Сеймунд. К этому следовало добавить оборудование, тайно вывезенное из кабинета Макдауэлла в Уичито и переправленное транспортным самолетом в Амстердам. Благодаря безымянному сотруднику «Атлантик краун», побоявшемуся, что его сочтут виновным, если он позволит забрать такое дорогостоящее оборудование без выписки накладной, стал известен номер рейса авиакомпании КЛМ. Предстояло опросить сотрудников авиакомпании, таможенников, обслуживающий персонал грузового терминала аэропорта: кто-нибудь должен был что-либо знать, что-либо видеть – кто встречал груз, каким транспортом его увезли.

Охотники опустились до уровня гальки и совсем мелких камушков, ибо Амстердам должен был стать первой дверью в образном лабиринте Скофилда. Настала пора открыть эту дверь и узнать, что за ней находится. Все полученные данные отсылались на один-единственный компьютер в центральном управлении МИ-5. Результаты не были впечатляющими, но они позволяли шаг за шагом продвигаться вперед. Определенные совпадения приводили к связям и ссылкам; значительно сужал круг поисков вид задействованного транспорта, ибо аренда транспортного самолета международной компании со всеми необходимыми разрешениями и согласованиями была задачей непростой даже для обычного мультимиллионера. И, наконец, оставались еще каналы в Амстердаме, название которых начиналось на «К»: таких оказались десятки, в самых разных районах города, объединенных только начальной буквой.

– Подготовьте список всех тех, кто проживает на всех этих каналах, – приказал помощнику сэр Джеффри.

– Сэр, но таких людей тысячи!

– Да, полагаю, не меньше. Кроме того, дайте на каждого краткую характеристику, все основные моменты. Доходы, место работы, семейное положение – для начала, думаю, этого будет достаточно.

– Боже милосердный, сэр Джеффри, да на составление такого списка потребуются многие недели!

– Ничего подобного, и к тому же я очень опасаюсь, что у нас в распоряжении нет многих недель. Кто с нашей стороны поддерживает связь с голландскими разведслужбами?

– Алан Пул, глава нашего нидерландского отделения.

– Передайте ему, пусть объявляет чрезвычайную ситуацию и связывается со своими голландскими коллегами. Объясните ему, что речь идет о наркоторговле или контрабанде алмазами – что ему больше по душе. Телефонные компании хранят счета за телефонные разговоры. Город у них разбит на сектора. Наши голландские коллеги смогут без труда получить все необходимые данные, а мы вышлем курьера за собранной информацией. Как я уже сказал, нам нужна отправная точка.

– Хорошо, сэр, – ответил помощник, направляясь к двери. – Я немедленно свяжусь с Пулом.

Информация, полученная от голландских разведслужб, оказалась весьма объемной. Бригада из шести аналитиков МИ-5 изучала материалы непрерывно на протяжении тридцати восьми часов, отбрасывая бесспорно невозможных кандидатов и оставляя все, что хоть как-то могло быть похоже на действительность. В результате тысячи превратились в сотни, после чего работа началась сначала. Были запрошены все полицейские сводки и архивы, если таковые существовали; подверглись тщательному анализу банковские операции; компании, фирмы и корпорации проверялись на предмет сомнительных переводов крупных сумм. Сотрудники МИ-5, владеющие голландским, переговорили с персоналом наземных служб амстердамского аэропорта «Скипол» по поводу транспортного самолета, прибывшего из города Уичито, штат Канзас, США. Последнее позволило получить весьма любопытную информацию. Согласно записям одного из сотрудников МИ-5, между ним и руководителем бригады грузчиков произошел следующий разговор.

Сотрудник МИ-5:

– Вы помните тот рейс?

Руководитель бригады грузчиков:

– А то как же. Мы разгружали картонные коробки, на которых не были указаны ни тип упакованного в них оборудования, ни условия транспортировки, ни отправитель или получатель… и при этом не присутствовало ни одного человека от таможни. Видит бог, это могла быть любая контрабанда, вплоть до радиоактивных веществ, но никто из властей не потрудился осмотреть груз.

– Вы не помните, кто забрал груз, кто за него расписался?

– Должно быть, это произошло в здании грузового терминала, в отделе выдачи.

В компьютерах отдела выдачи не оказалось никаких сведений о рейсе из Уичито. Как будто этот самолет никогда не прилетал в Амстердам. В записях сотрудника МИ-5 были и разговоры с сотрудниками таможни.

Сотрудник МИ-5:

– Кто дежурил в ту ночь?

Девушка за компьютером:

– Дайте-ка посмотрю. В ту ночь грузов было мало, поэтому большинство наших сотрудников ушли домой рано.

– А кто остался?

– Судя по моим данным, дежурил внеш по имени Арнольд Зельфт.

– «Внеш»?

– Внештатный сотрудник. Как правило, это бывшие таможенники, ушедшие на пенсию.

– Как мне найти этого Зельфта?

– Сейчас выведу сведения на всех внештатных… странно, такой среди них не числится.

Арнольда Зельфта не удалось разыскать ни в одном телефонном справочнике Нидерландов, как открытом, так и закрытом. Этого человека не существовало в природе.

Вся вышеперечисленная информация позволила сократить список из нескольких сотен человек до шестидесяти трех фамилий. Сделано это было на основе полицейских архивов, личных дел, анализа компаний и фирм, дальнейшего изучения финансовой деятельности, а также сведений, полученных от соседей, друзей и врагов. Аналитики МИ-5 продолжали работу, последовательно исключая все новых и новых кандидатов. В итоге осталось шестнадцать фамилий и шестнадцать адресов, и за каждым из них было установлено круглосуточное наблюдение.

В течение первых же сорока восьми часов сотрудники, осуществлявшие наружное наблюдение, доложили обо всех странных событиях. Шесть супружеских пар, проживающих на К-каналах, улетели в Париж и, остановившись в разных гостиницах, по информации с коммутаторов, продолжали поддерживать связь друг с другом. Трое мужей отправились в деловые командировки; из них к двоим вечерами присоединялись женщины, остававшиеся на ночь, а третий после совещаний прилежно напивался до бесчувствия, после чего его один раз подобрали вроде бы совершенно незнакомые люди и умчали на машине за город. Действительно ли этот человек был пьян или же с его стороны это просто была великолепная игра?

Помимо них, были еще четыре супружеские пары, одна пожилая вдова и двое холостых мужчин. Как и все остальные, это были люди состоятельные, пользующиеся влиянием, имеющие доступ к крупным, средним или мелким правительственным фигурам. Источники их больших доходов были слишком сложны и запутаны. В особенности это было верно в отношении одного из холостых мужчин, некоего мистера Яна ван дер Меера, проживающего в старинном роскошном особняке на Кайзерсграхт. В архивах он значился как международный финансист, имеющий долю в различных неназванных холдингах.

И тут произошел прорыв! А за ним еще один!

В первом случае заслуга принадлежала владеющему голландским сотруднику МИ-5, который выдавал себя за агента по недвижимости, подбирающего помещение для косметической фирмы. В разговорах с ближайшими соседями ван дер Меера этот сотрудник выяснил, что к его особняку часто подъезжают лимузины одного определенного транспортного агентства. Однако в агентстве категорически заявили, что никакого Яна ван дер Меера не знают и человек под таким именем никогда не пользовался услугами агентства. Дальнейшее расследование показало, что транспортное агентство принадлежит некоему финансовому холдингу «Аргус пропертис». В свою очередь, холдинг входил в обширную империю деловых интересов ван дер Меера. Подобная скрытность, хотя, возможно, и объяснимая, тем не менее не могла не вызвать вопросов. Было решено присмотреться к Яну ван дер Мееру еще более пристально. Какие результаты это могло принести?

Второй прорыв был сделан случайно, благодаря одной мелочи, похороненной в далеком прошлом. Однако значение его оказалось настолько огромным, что необходимость в дальнейших исследованиях отпала сама собой. Нужный адрес на К-канале был установлен. Это оказался дом номер триста десять на Кайзерсграхт, «канале цезарей».

Один из компьютеров голландской разведки наткнулся на сбой, который, как правило, являлся следствием удаления каких-либо данных. В данном случае это удаление было совершено двадцать четыре года назад. Тщательному компьютерному анализу были подвергнуты все государственные и судебные архивы за этот период, и в конце концов удаленная информация была восстановлена. Да, это случилось двадцать четыре года тому назад. Речь шла о Гражданском суде Амстердама, отделе титулов и фамилий. В судебных архивах были проведены повторные розыски, на этот раз уже на физическом уровне. Искомый документ был подвергнут спектрографическому рентгеновскому исследованию. Удаление было обнаружено, запись восстановлена.

Девятнадцатилетний студент юридического факультета Утрхетского университета официально переменил свою фамилию, точнее, подправил, отбросив последнюю часть. И с тех пор стал просто Яном ван дер Меером, а не Яном ван дер Меером Матарейзеном.

Матарейзен.

Последний элемент мозаики, сводящей с ума своей сложностью, встал на место.

Джулиан Гуидероне зарегистрировался в лондонской гостинице «Инн ов зе Парк» под фамилией Паравачини. В лучших отелях по всему миру были наслышаны о семействе Паравачини, одном из самых богатых в Италии. Для того чтобы достичь цели своего приезда в Англию – проще говоря, убить Брэндона Алана Скофилда, – Джулиану сначала требовалось установить местонахождение человека Матарезе в Лондоне, некоего Леонарда Фредерикса. Который, как выразился агент в Лэнгли, словно «сквозь землю провалился».

Однако такие люди, как Фредерикс, просто так не исчезают. Несомненно, у него готовы самые убедительные объяснения своему временному отсутствию, но на самом деле он никуда не пропадал. Хотя над ним и висела постоянно угроза расплатиться своей жизнью за серьезный просчет, получал он за свои услуги очень хорошие деньги. Подобно многим своим коллегам-Матарезе, Фредерикс вел вторую, тайную жизнь, которой могли бы позавидовать саудовские принцы. Джулиан Гуидероне не ограничивался одними только каналами Матарезе; у него имелись собственные источники и ресурсы. Одной из них была супруга Леонарда Фредерикса, попавшая в страшную западню семейных уз, бежать из которой было невозможно. На тот случай, если за Марсией Фредерикс была установлена слежка, они условились встретиться в музее Виктории и Альберта, в зале исламского искусства, которым она, как было всем известно, очень увлекалась.

– Тебе прекрасно известно, что Леонард почти никогда не раскрывает мне подробности своих поездок, – сказала эта дородная женщина, когда они с Гуидероне сели на мраморную скамью в музее. В зале было довольно много студентов и иностранных туристов; Джулиан не отрывал взгляда от входа, готовый встать и уйти при одном только подозрении о слежке. – Я предполагаю, он улетел в Париж к своим красоткам, разумеется, назвав это каким-то выдуманным экономическим симпозиумом.

– Он говорил, когда вернется?

– О, тут Леонард выразился вполне определенно – а именно, он должен быть в Лондоне завтра. Как всегда, мне предстоит потрудиться, вот почему он не стал темнить. Я должна буду приготовить ужин для гостей. К нам придет сослуживец Леонарда со своей женой.

– Если учесть, что о блаженстве семейной жизни тебе не приходится и мечтать, должен сказать, ты отнеслась к просьбе Леонарда весьма любезно.

– Мне просто очень любопытно. С женой этого сослуживца он спит на протяжении последних двух лет.

– Вижу, наглости ему не занимать.

– Это уж точно, дорогой. Если женщина способна своим дыханием затуманить зеркало, он приобщит ее к своей коллекции.

– Марсия, послушай меня, – сказал Гуидероне. – Я должен увидеться с Леонардом, но ему не нужно знать о том, что мы с тобой встречались, и вообще о том, что я сейчас здесь, в Лондоне.

– От меня он это не услышит.

– Хорошо. Я остановился в «Инн ов зе Парк» под фамилией Паравачини…

– Да, в прошлом ты ей уже не раз пользовался, – вмешалась миссис Фредерикс.

– Она очень удобная. Это очень влиятельное семейство, и оно дружно с нами. Когда Леонард возвратится в Лондон, он позвонит тебе, перед тем как ехать домой?

– Разумеется. Для того, чтобы отдать необходимые распоряжения.

– Как только он с тобой свяжется, дай мне знать. Он по-прежнему ездит в аэропорт на своей машине?

– Естественно. На тот случай, если ему вздумается по дороге домой куда-нибудь завернуть. Вот похотливый кобель!

– Я перехвачу его после того, как он тебе позвонит. Возможно, он опоздает на ужин.

Повернувшись к Гуидероне, Марсия Фредерикс с мольбой заглянула ему в лицо.

– Джулиан, ну когда я смогу уйти от всего этого? У меня нет никакой жизни! Я обречена на вечные мучения в аду!

– Ты же знаешь правила – никогда… Сделаю небольшую поправку: уж точно не сейчас.

– Но я не знаю никаких правил! О существовании каких-то правил мне известно только со слов Леонарда, но я не знаю, что это за правила и зачем они нужны.

– Несомненно, ты понимаешь, что они определенным образом связаны с теми огромными деньгами, которые приносит домой твой муж…

– Да мне от них ни тепло, ни холодно! – прервала его жена предателя. – И я понятия не имею, как он их зарабатывает!

Гуидероне спокойно выдержал взгляд Марсии.

– Дорогая, – тихо промолвил он. – Продержись еще совсем чуть-чуть. Нередко случается, что положение изменяется само собой. Ты сделаешь то, о чем я прошу?

– Гостиница «Инн ов зе Парк». Паравачини.

На лондонский пригород опускался вечер. В жилых кварталах только что зажглись фонари. В сумерках вырисовывались огнями, зажигающимися в окнах, ровные ряды аккуратных, ухоженных особняков, принадлежащих представителям среднего класса. Солнце быстро скрылось за горизонтом, и район тотчас же погрузился в темноту, поскольку стоящие бок о бок здания не позволяли угасающим лучам света проникать на улицы.

В переулке напротив особняка Леонарда Фредерикса у тротуара стоял неприметный серый седан. За рулем курил сигарету Джулиан Гуидероне, небрежно положив левую руку на соседнее сиденье. Его взгляд не отрывался от зеркала заднего вида. Ну вот, наконец. Лучи фар медленно движущегося автомобиля метнулись вправо. Машина направлялась к дому Леонарда Фредерикса.

Исходя из неоднократно проверенного на практике предположения, что человек, застигнутый врасплох, на какое-то мгновение совершенно теряется, Джулиан Гуидероне включил зажигание и, точно рассчитав движения, выкрутил рулевое колесо и резко поставил серый седан прямо на пути приближающейся машины. Визжа покрышками, Гуидероне остановился в считаных дюймах перед бампером машины Фредерикса и стал невозмутимо ждать развития событий. Оно последовало незамедлительно. Леонард Фредерикс выскочил из машины, выкрикивая ругательства.

– Черт бы тебя побрал, что ты делаешь? – взревел он.

– Леонард, по-моему, этот же самый вопрос должен задать тебе я, – спокойно ответил Джулиан, выходя из серой машины и глядя в лицо человеку Матарезе в Лондоне. – Черт бы тебя побрал, что ты делаешь?

– Мистер Гуидероне?.. Джулиан?.. Во имя всего святого, что вы здесь делаете?

– Повторяю, Леонард, что делал ты там, где пропадал? Тебя не могли найти, ты не отвечал на звонки по закрытой связи и шифрованные сообщения. Как метко выразился Орел, ты словно «сквозь землю провалился». Все это не могло не вызвать крайнее беспокойство.

– Боже милосердный, но уж вам-то это не нужно объяснять!

– Объяснять что?

– Именно поэтому я устроил себе небольшие каникулы… до тех пор, пока все не утрясется.

– Леонард, что мне не нужно объяснять? – резко повторил Гуидероне.

– Ну как же! С Амстердамом все кончено! Джордан передал мне это сообщение – от вас!

– От меня?..

– Ну разумеется. Джордан так и заявил, что вы цените мою проницательность. Он только что прямо не сказал, что является вашим посланником.

– Вот как?

– Конечно. Ему известно все. К-грахт, «Атлантик краун», «Суонсон и Шварц», даже тот болтливый юрист Стюарт Николс, а также Вальберг и Джемисон Фаулер. Ему известно все!

– Успокойся, Леонард… Итак, этот Джордан…

– Он американский банкир, мистер Гуидероне, – прервал его близкий к панике Фредерикс. – Эндрю Джордан. Естественно, я проверил его «легенду»; она оказалась безупречной, хотя, как вам известно, жалоба, с которой он обратился в наше министерство, была надуманной. Одним словом, я в точности выполнил ваше поручение, полученное через Джордана: посоветовал американцам держаться от Амстердама подальше.

– На какие источники ты сослался?

– На анонимные, как вы и приказали.

– Этот Эндрю Джордан – Леонард, ты можешь мне его описать?

– Описать его вам? – переспросил ошеломленный Фредерикс, давая волю панике.

– Не беспокойся, – заверил его Гуидероне. – Я просто хочу убедиться в том, как он выполнил мое распоряжение изменить свою внешность. В конце концов, я направил его во вражеский лагерь.

– Ну, он постарше меня, полагаю, приблизительно одного возраста с вами. Ах да, было в его облике кое-что странное. Для влиятельного банкира одежда его была чересчур простой – надеюсь, вы меня понимаете. Но, с другой стороны, как вы сами сказали, он находился во вражеском лагере…

– Треклятый боров! – с ненавистью прошептал сын Пастушонка. Худшие подозрения подтвердились, и его охватила безудержная ярость.

– Прошу прощения?

– Не обращай внимания… Итак, вернемся к тому заданию, которое поручил тебе Амстердам – до того, как с ним «было все кончено», – а именно, к устранению того американца, Брэндона Скофилда. Есть у тебя какие-нибудь успехи?

– Скудные, – ответил Леонард Фредерикс. – Я никак не могу на него выйти. По слухам, он со своей женой находится в одной из лучших гостиниц, из тех, которые сотрудничают с МИ-5, где их круглосуточно охраняют.

– Ты никак не можешь на него выйти? – ледяным тоном повторил Гуидероне. – Кретин, да ты целый час разговаривал с ним лицом к лицу! Кем, по-твоему, был на самом деле этот Эндрю Джордан?

– Мистер Гуидероне, но это же невозможно! Этому человеку известно о пожарах, о пожарах на Средиземном море!

– Он это знал или же это ты обо всем ему рассказал?

– Ну, насколько я понял…

– Леонард, садись ко мне в машину. Нам нужно обсудить еще кое-что.

– Мистер Гуидероне, право, я не могу. К нам должны прийти гости. Марсия приготовила ужин…

– Ужин подождет. А наше дело ждать не может.

Леонард Фредерикс так и не вернулся домой к ужину. Убедившись, что ждать больше не имеет смысла, Марсия пригласила гостей к столу и подала им чудесный ростбиф. Но еще больше ее обрадовал телефонный звонок. Выйдя с аппаратом в коридор, она услышала следующие слова:

– Боюсь, дорогая, неотложные дела задержали твоего супруга на неопределенный срок. Поскольку полученное им задание, судя по всему, носит конфиденциальный характер, определить, куда он направился и как долго пробудет там, не представляется возможным. Ну а пока ты получаешь доступ ко всем счетам Фредерикса. Инструкции прибудут в самое ближайшее время… Ты свободна, Марсия.

– Я никогда тебя не забуду!

– А вот это напрасно, дорогая. Ты должна меня забыть. Начисто стереть из памяти.

От резкого звонка телефона Камерон Прайс соскочил с кровати. Протянув руку, он сорвал трубку со стоящего на ночном столике аппарата. Разбуженная Лесли Монтроз уселась в кровати.

– Времени два часа ночи, – зевая, пробормотала она. – Если нас разбудили по пустякам…

– Сейчас узнаю… Алло?

– Камерон, сожалею, что вынужден вас беспокоить, но я хочу, чтобы вы были в курсе, – сказал Джеффри Уэйтерс.

– Валяйте, что там у вас стряслось? – встревоженно спросил Прайс.

– Как вам известно, мы взяли под наблюдение этого типа Фредерикса…

– Леонарда Фредерикса, – прервал его Камерон, – связного Матарезе.

– Совершенно верно. Наши ребята проследили за ним в Париже, где он предавался занятиям, место которым в «Камасутре».

– И вы звоните среди ночи, для того чтобы сообщить мне это?

– Не совсем. Вчера вечером из Парижа позвонили и сказали, что Фредерикс вылетел рейсом в «Хитроу». Наш парень встретил его в аэропорту, проводил до машины, после чего потерял в сумасшедшем транспортном потоке. Покрутив по площади и проверив все выезды, парень наконец поехал к дому Фредерикса. Машина его уже была там, но самого Фредерикса дома не оказалось.

– Ваш человек в этом убедился?

– А то как же. Начнем с того, что миссис Фредерикс искренне удивилась при виде машины мужа. Она пригласила нашего человека в дом. Там тот застал коллегу Фредерикса из Министерства иностранных дел с женой, и те подтвердили, что Фредерикс дома не появлялся. О том же свидетельствовал четвертый комплект посуды на столе, которым никто не пользовался.

– А что, если этот коллега из МИДа не тот, за кого себя выдает, и все это было подстроено, чтобы направить нас по ложному следу?

– Маловероятно. Мы его проверили. Молодой и честолюбивый парень, такой не станет впутываться в сомнительные игры, особенно с нашим участием. Как нам удалось установить, жена у него не прочь погулять на стороне, но в наши дни это уже не считается преступлением.

– Никогда не считалось… Что ж, Джеффри, можете поставить на связном крест. Еще один Джеральд Хеншоу. У Фредерикса были слишком опасные увлечения, а Матарезе привыкли действовать жестко.

– Я сам пришел приблизительно к такому же заключению. Я уже отдал распоряжение опечатать кабинет Фредерикса; мы перевернем в нем все вверх дном.

– Желаю вам удачи. Держите меня в курсе.

– Как поживает Лесли?

– Ну что я могу про нее сказать? Она настоящее животное.

– О, заткнись, – пробормотала Лесли, падая назад на подушку.

В двадцать минут девятого вечера Джулиан Гуидероне свернул со Стрэнда на Савой-корт. Широкая улица была запружена машинами и пешеходами; сама площадь была заставлена такси и лимузинами, среди которых красовались несколько «Ягуаров» и два «Роллс-Ройса». В театре «Савой» была премьера; судя по немногим опоздавшим, спешившим ко входу, занавес должен был вот-вот подняться. Заядлые театралы выбивали трубки о каблуки, гасили сигареты и входили в массивные двери с бронзовыми ручками. Это был обычный вечер в центре Лондона.

Джулиан успел пообщаться со своими помощниками, в основном своими прежними знакомыми, пожилыми людьми, которые теперь кое-как сводили концы с концами и были рады за небольшую плату оказать любую услугу. Сын Пастушонка называл их своей «маленькой армией личных наблюдателей»; никто из них понятия не имел, чем именно занимается, но все с готовностью ухватились за возможность выполнить очередное странное задание. Гуидероне славился своими щедрыми подачками, и, самое главное, он нередко раздавал старикам новую одежду взамен истрепанной. Для этих людей внешний вид играл очень большую роль, напоминая о минувших временах, когда у них была хорошая работа и связанное с ней чувство собственного достоинства.

Сын Пастушонка внимательно изучил список всех высококлассных гостиниц, которые сотрудничали с британскими властями; исключать нельзя было ни одну из них. Поэтому он направил свою маленькую армию наблюдать за ними, обращая особое внимание на тех, кто приходит и уходит в определенное время, но при этом не относится к постояльцам или обслуживающему персоналу. Стремясь порадовать своего таинственного благодетеля, наблюдатели доложили о многих подобных странностях, из которых одна привлекла особое внимание Гуидероне.

Одна женщина в годах, которую видели в «Савое» одетой в форму горничной, каждый вечер покидала гостиницу между без четверти семь и восемью часами, что едва ли можно было назвать строгим рабочим графиком. Кроме того, из гостиницы она выходила в хорошей, дорогой одежде и садилась на Стрэнде не в автобус и не в дешевую машину заехавшего за ней супруга, а в такси. Совсем не в духе низкоквалифицированной работницы, но зато очень похоже на внедренного агента МИ-5.

Джулиану предстояла нудная и кропотливая работа; однако это не имело значения, поскольку он охотился на борова, своего главного врага. Он обходил гостиницу этаж за этажом, высматривая все необычное. То, что он искал, должно было как-то себя проявить. Обязательно.

Заветную аномалию он нашел в крыле, выходящем на Темзу, на третьем этаже. В то время как одни стюарды сновали по коридорам, доставляя в номера подносы и раздаточные столики, другие просто прохаживались перед дверью одного конкретного номера, полностью сосредоточив на ней все свое внимание. Гуидероне все понял.

Возбуждение заметно усилило его хромоту. Сын Пастушонка быстро собрался с мыслями, вырабатывая стратегию действий. Ему необходимо получить беспрепятственный доступ к этой двери и изолировать тех, кто находится внутри. В прошлом ему не раз приходилось останавливаться в «Савое», и он помнил распорядок работы прислуги. Все этажи были связаны служебными лифтами с большой общей кухней внизу, но помимо этого на каждом имелся свой небольшой буфет, где можно было быстро приготовить кофе, чай и простые закуски. Изображая праздно прогуливающегося постояльца, Джулиан Гуидероне, взбешенный своей теперь уже отчетливой хромотой, проследовал за стюардом, возвращавшимся с пустым подносом, и установил местонахождение буфета на третьем этаже крыла, выходящего на Темзу. Затем, делая вид, что заблудился, он прошел по широкому коридору, застеленному коврами, считая настоящих и ненастоящих стюардов.

Их оказалось поровну: трое и трое, трое тех, кто разносил ужин в номера, и трое тех, кто просто прогуливался – точнее, патрулировал. У Гуидероне оформился четкий план, первый шаг которого должен был быть сделан в буфете. Вернувшись к небольшому подсобному помещению, он дождался, когда оттуда выйдет стюард с подносом, и проскользнул внутрь. Буфет третьего этажа был пуст, однако долго так не продлится. Гуидероне проверил двери, ведущие в кладовки со свежими и консервированными продуктами, и остановил свой выбор на маленькой уборной. Запершись внутри, он включил свет и достал из нагрудного кармана пиджака пистолет 32-го калибра, а из брюк – глушитель. Навернув длинный металлический цилиндр на дуло, сын Пастушонка дождался, когда открылась и закрылась входная дверь. После этого он вышел из туалета. Стюард от неожиданности уронил серебряный поднос на стол. Гуидероне беззвучно выстрелил, сразив его наповал одной пулей. Затем быстро оттащил труп в туалет и плотно закрыл дверь.

Через пару минут появился второй стюард, рослый молодой парень. Увидев в руке Джулиана пистолет, он бросился на него, швырнув ему в голову ведерко со льдом. Но было уже слишком поздно. Два приглушенных хлопка отправили две пули стюарду в грудь и в горло, после чего сын Пастушонка перетащил в туалет и вторую жертву.

Третий стюард, к счастью для себя, так и не понял, что произошло. Элегантный мужчина в годах, пятясь, вошел в буфет, катя за собой сервировочный столик. Джулиан выстрелил; стюард упал на столик, мертвый. Вскоре все три трупа лежали в туалете на полу, заливая белые кафельные плитки блестящей алой кровью. Гуидероне приготовился к следующей стадии операции, к последним трем шагам, которые отделяли его от человека, разбившего мечты и превратившего жизнь в сплошной кошмар.

Хромая, он вышел в коридор, завернул за угол и увидел первого из охранников МИ-5, стоящего перед лифтом напротив двери в номер борова. Изобразив недоумение и растерянность, сын Пастушонка приблизился к нему и, нажав кнопку вызова, заговорил с мольбой в голосе:

– Кажется, я окончательно заблудился. Я никак не могу найти номер восемьсот семь.

– На этом этаже и не найдете, сэр. Это третий этаж.

– Неужели? Возраст притупляет взор, как и все остальное. Я готов поклясться, что нажимал «восьмерку».

– Ничего страшного, сэр, такое случается со всеми.

Двери лифта открылись.

– Молодой человек, вас не затруднит нажать кнопку «8»?

– Что вы, сэр.

Шагнув в кабину, охранник нажал кнопку. В тот же самый момент Гуидероне поднял пистолет с глушителем и нажал на спусковой крючок. Двери закрылись, и кабина отправилась на восьмой этаж.

В этот момент из-за угла появился второй охранник. Было очевидно, что он кого-то ищет и встревожен тем, что не может этого человека найти. Джулиан торопливо захромал ему навстречу.

– Прошу прощения, молодой человек, но я не знаю, как мне быть. Тут только что произошла какая-то потасовка. Я стоял перед дверями лифта и разговаривал с человеком, одетым как вы, одних с вами лет, и вдруг двери открылись, оттуда выскочили двое, схватили этого человека и затолкали обратно в кабину. Он кричал и вырывался, но тщетно – это были прямо настоящие дикари! Они увезли его вниз…

– Рейф! – взревел второй охранник МИ-5, обращаясь к третьему так называемому «стюарду», который появился из-за стеклянной перегородки, разделяющей коридор. – Свяжись с Дауни, код опасности «красный». Насильственный захват! Оставайся здесь, а я сбегаю за Джозефом. Я воспользуюсь лестницей, а ты вызывай подкрепление. И пусть гостиницу немедленно оцепят!

Третий сотрудник МИ-5 потянулся к поясу за рацией. Он не успел. Гуидероне ринулся вперед, выхватывая из-за пазухи спрятанный пистолет. Наскочив с разбегу на опешившего охранника, он выстрелил в упор. Выстрел прозвучал совсем бесшумно, еще больше приглушенный плотью. Охранник упал. Сын Пастушонка тотчас же склонился над трупом и обшарил карманы, зная, что в них должно быть. Ключ от номера, в котором затаился боров!

Не обращая внимания на мучительно ноющую ногу, Гуидероне оттащил пятую жертву на лестничную клетку – лестницами в «Савое» пользуюся крайне редко – и столкнул труп вниз по ступеням. Затем он вернулся к номеру борова, чувствуя, как у него в груди все пылает. Прошло двадцать пять лет, четверть века, и вот наконец настал час отмщения! Еще несколько минут – и все будет кончено, кошмарам придет конец. Он мог бы стать президентом Соединенных Штатов Америки! Но у него на пути встал один-единственный человек. Не успеют часы пробить десять, как боров будет мертв. До десяти оставалось еще три минуты. Сын Пастушонка бесшумно вставил ключ в замочную скважину.

Далее последовала битва двух древних гигантов, никак не меньше. Скофилд сидел в кресле с видом на Темзу, Антония устроилась напротив, читая лондонскую «Таймс». Брэндон, как это было у него в привычке, держал на коленях блокнот и делал в нем записи. Вдруг со стороны двери донесся легкий металлический скрежет! Едва слышный, и Антония ничего не заметила. Но в своей прошлой жизни Беовульф Агата постоянно имел дело как раз с такими неопределенными звуками, приглушенными, неуловимыми, едва различимыми. И очень часто они означали разницу между тем, что его обнаружат, и тем, что ему удастся остаться незамеченным, – между жизнью и смертью. Скофилд обернулся: дверная ручка медленно, бесшумно поворачивалась.

– Тони! – прошептал он. – Иди в ванную и запри за собой дверь!

– В чем дело, Брэй?..

– Быстро!

Сбитая с толку Антония выполнила то, что ей сказали. Скофилд схватил за ножку массивный торшер. Выдернув вилку из розетки, он поднялся с кресла и, сжимая ножку посредине, быстро прошел к входной двери и встал слева от нее. Открывшись, дверь заслонит его собой.

Дверь открылась, и в комнату быстрой хромающей походкой прошел человек с пистолетом в руке. Брэндон со всей силой обрушил на голову незваному гостю тяжелое основание торшера. Пистолет дважды бесшумно выстрелил в пол; неудавшийся убийца развернулся и отпрянул назад, стараясь удержаться на ногах. Увидев лицо, залитое струящейся из раны на голове кровью, пораженный Скофилд на мгновение застыл. Джулиан Гуидероне! Он действительно жив! Здорово постарел, кожа покрылась пятнами. Лицо было искажено в безудержной злобе, глаза горят маниакальным огнем. Сын Пастушонка.

Брэндон опомнился за мгновение до того, как Гуидероне пришел в себя и снова поднял свой пистолет. Он ткнул основанием торшера Матарезе в грудь, отбрасывая его к окну. Однако удар лишь еще больше разъярил Гуидероне. Его окровавленное лицо скривилось в гримасе ярости. Он ринулся вперед, но Брэндон перехватил за запястье руку с пистолетом, выкручивая ее по часовой стрелке. Но тщетно. Перейдя грань рассудка, сын Пастушонка обрел силу человека вдвое моложе себя.

– Проклятий боров! – завопил он, брызжа слюной. – Проклятый боров!

– Благодарю вас, сенатор Эпплтон, – задыхаясь, ответил Скофилд, стараясь сдержать бешеный приступ Матарезе, насколько это было в его силах. – Ублюдок, ты хотел получить Белый дом, а я разрушил твои планы!

– А-а-а! – воскликнул Гуидероне, наваливаясь на Брэндона всем своим весом.

Скофилд потерял равновесие, и они повалились на пол. Сцепившись в смертельный клубок, противники катались на полу, с грохотом налетая на мебель. Наконец им удалось снова подняться на ноги – двум престарелым зверям, которые сошлись в поединке не на жизнь, а на смерть. На пол полетели сорванные со стен офорты под стеклом, веером осколков брызнула хрустальная ваза. Удар, ответный удар – то были заключительные мгновения эпической битвы. Наконец Брэндону удалось схватить Гуидероне за грудки, при этом не выпуская руки с пистолетом. Развернув своего противника, он с силой, о существовании которой не догадывался и сам, швырнул его в окно. Толстое стекло треснуло, разделяясь на несколько крупных осколков, один из которых вонзился Гуидероне в шею, протыкая ее насквозь.

Обессиленный Беовульф Агата рухнул на колени, жадно ловя ртом воздух.

Глава 30

– Мы должны действовать! – крикнул Скофилд. – Джефф, нельзя медлить ни минуты!

– Согласен, – добавил Камерон Прайс.

Впятером, включая Антонию и Лесли Монтроз, они собрались в разгромленном номере гостиницы «Савой». Сотрудники военной разведки убрали окровавленный труп Гуидероне, унесли сломанную мебель и осколки стекла.

– Ребята, да я вовсе не спорю с вами, – сказал глава МИ-5 Джеффри Уэйтерс. – Я просто хочу убедиться в том, что мы все просчитали.

– Я просчитал все, – настаивал Беовульф Агата. – Я знаю Матарезе, знаю их повадки. Каждая ячейка является полностью независимой, и в то же время все они объединены друг с другом. Каждая обладает определенной самостоятельностью, но при этом все находятся под одним общим зонтом. Удар нужно наносить тогда, когда зонт наиболее уязвим, когда ткань лопнула, а, поверьте мне, сейчас она как раз порвана в клочки!

– «Независимые и в то же время объединенные друг с другом», – вмешался сэр Джеффри. – Давайте-ка разберемся с этим.

– А с чем тут разбираться? – спросил Прайс. – Возьмем «Проктер энд Гэмбл» и «Тайд», «Ариэль» и… да все, что угодно. Торговые марки разные, а компания одна.

– Кам, какой нам толк от стиральных порошков? – спросила Лесли, усаживаясь за единственный стол, уцелевший во время погрома.

– А ты мысли категориями не стиральных порошков, а змей – если тебе больше нравится, клубков змей. Как я уже говорил, нам нужно отсекать головы змеям, независимым и объединенным друг с другом. Гуидероне был одной из двух ключевых фигур Матарезе…

– Сциллой и Харибдой, – вставил Скофилд.

– Очень хорошо, Брэй, – подтвердил Прайс. – После его устранения осталась вторая ключевая фигура, этот ван дер Меер из Амстердама. Предлагаю наведаться к нему в гости и перевернуть в доме все вверх ногами, как это сделал в правлении «Атлантик краун» Брэндон. Быть может, нам удастся что-нибудь узнать.

– А тем временем независимые и объединенные друг с другом не получают никаких инструкций, – добавил Скофилд. – Кто-то может запаниковать, вплоть до того, что направить посланцев на Кайзерсграхт. И если такое случится, мы узнаем еще больше.

– Ладно, – сдался Уэйтерс. – Какой у нас самый эффективный сценарий?

– Начнем с того, – ответил Камерон, – что голландские разведслужбы привлекать не надо. Ребята там толковые и дело свое знают, но мы не имеем права рисковать, поскольку среди них может оказаться агент Матарезе. Мы должны хранить полное молчание.

– Итого, отряд коммандос, переодетых в штатское, – подытожил сэр Джеффри. – Наши люди, МИ-6, наши зарубежные отделения.

– Возглавлю отряд я, – сказал Прайс. – Где Лютер Консидайн? Нашему главному летчику предстоит снова поработать. Да, Джеффри, свяжитесь с Вашингтоном, с Фрэнком Шилдсом. Возможно, ему придется поторопиться, чтобы расправиться со своим квартетом змей, отправив каждую в отдельную камеру.

Ночное нападение на дом 310 по Кайзерсграхт явилось образцом скрытных операций. Чувствительные электронные микрофоны подтвердили, что Ян ван дер Меер Матарейзен находится у себя дома, и вместе с ним лишь двое мужчин, предположительно телохранителей, один – на первом, второй на третьем этаже. Сославшись на необходимость их показа потенциальному покупателю, сотрудник МИ-6, владеющий голландским, разыскал в архивах строительные чертежи начала века. Тот же оперативник подошел к входной двери, ведущей на улицу, в то время как двое его коллег вместе с Прайсом заняли место у входа со стороны канала – стальной двери под аркой из потемневшего кирпича.

Сотрудник МИ-6 позвонил в дверь; ему ответили меньше чем через десять секунд. В дверях стоял широкоплечий верзила.

– Да, в чем дело? – спросил он по-голландски.

– Я получил указание связаться с Яном ван дер Меером сегодня ночью, в этот час.

– Кто вас послал?

– Четыре человека из Нью-Йорка. Господа Уайтхэд, Вальберг, Фаулер и Николс. Дело не терпит отлагательств. Будьте добры, немедленно известите господина ван дер Меера.

– Уже очень поздно. Он удалился на покой.

– Я настоятельно советую вам сообщить ему о моем приходе, в противном случае на покой отправитесь вы.

– Я не люблю, когда мне угрожают…

– Я вам не угрожаю, уважаемый, а просто ставлю перед фактом.

– Подождите здесь. Я должен закрыть дверь.

Пользуясь темнотой, опустившейся на канал, сотрудники МИ-6 закрепили на окнах по обеим сторонам от стальной двери пластмассовые диски с отходящими проводами. Это были сверхчувствительные микрофоны. Между тем Прайс, достав шарик диаметром пять дюймов похожего на пластилин вещества, прилепил его на дверь в районе замка и ручки. Воспламенившись, это вещество прожжет насквозь стальной лист толщиной в дюйм.

– Телохранитель убежал наверх, – шепотом доложил тот оперативник, что стоял у правого окна.

– Подтверждаю, – согласился его товарищ у левого окна. – Поджигайте, коллега.

– У кого из вас устройство отключения сигнализации? – спросил Камерон.

– У меня, – ответил первый оперативник. – Согласно уборщикам, у каждого входа справа от двери есть панель с клавиатурой. Это будет раз плюнуть, старина. Я прикреплю к клавиатуре вот эту коробочку, и все остальное уже сделает она.

Прайс воткнул в пластичную массу электрический взрыватель. Тотчас же масса стала краснеть, нагреваясь, затем вспыхнула ослепительно-белым огнем, пожирая сталь. Как только шипение прекратилось, Камерон достал из кармана баллончик с аэрозолем и обильно побрызгал на раскаленный металл; тот сразу же потемнел, остывая. Вставив в отверстие плоскогубцы, Прайс вытащил кусок зазубренной стали и бросил его на асфальт.

– Пошли! – сказал он.

Трое разом навалились на массивную дверь, распахивая ее. Первый оперативник метнулся вправо, закрепляя на блоке управления сигнализацией устройство отключения. После нескольких быстрых щелчков на маленькой коробочке вспыхнула красная лампочка.

– Наш маленький нетерпеливый друг сделал свое дело, – прошептал оперативник. – Сигнализация отключена. А здесь темновато, вы не находите? Ни одной лампочки во всей прихожей – если это прихожая.

Шаги. На лестнице. Телохранитель, поднявшийся наверх, теперь сбежал вниз, сжимая в правой руке крупнокалиберный пистолет. Прайс и двое его товарищей приготовились к атаке.

Камерон тронул за плечо одного из притаившихся рядом оперативников. Это был условный знак. Все трое разом встали из-за рояля и бесшумно двинулись вперед. Прайс, словно выполняя балетное па, приблизился сзади к телохранителю, пересекавшему гостиную, и, стиснув удушающим захватом ему горло, вырвал из руки пистолет. Верзила захрипел, теряя сознание. Один из оперативников подхватил бесчувственное тело, прежде чем оно успело упасть на пол, и оттащил его в угол, доставая из кармана проволоку и моток липкой ленты.

– На втором этаже никого нет, – тихо объяснил остальным двоим Камерон. – И нам нельзя терять ни секунды. Матарейзен ждет, несомненно, предупредив второго телохранителя. Поднимаемся на третий этаж спиной к спине. Вы навернули глушители?

– А мы их никогда не откручиваем.

Вернулся третий оперативник.

– Тот тип отключился? – спросил Прайс.

– Надолго, а потом еще на какое-то время. Я вколол ему в шею «сок».

– Кримини, ну ты и садист…

– Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

– Заткнитесь. Пошли!

Поднявшись на площадку второго этажа, маленький отряд образовал круг, спиной к спине, и бесшумно двинулся дальше по лестнице. Внезапно тот из оперативников, который отключал сигнализацию, выстрелил. Из погруженного в темноту угла площадки третьего этажа повалился вперед человек. Бесшумная пуля нашла цель: попав в голову, она не позволила убитому перед смертью издать ни звука.

– Вот дверь, и, готов поспорить, за ней нас ждет хозяин.

– Почему? – спросил Кримини, оперативник, сделавший укол.

– Телохранитель затаился напротив.

– Согласен, – прошептал Камерон. – Заходим все вместе?

– Мы с вами, сэр.

– Никаких «сэров», пожалуйста. Тут все равны. К тому же в таких вещах вы разбираетесь гораздо лучше меня.

– Знаете, старина, вы тоже свое дело знаете. Удушающий захват был выполнен просто блестяще.

Сомкнув плечи, все четверо живым тараном ринулись вперед. С оглушительным грохотом массивная деревянная дверь, буквально сорванная с петель под воздействием совместного усилия чуть ли не в тонну, рухнула на пол. Посреди комнаты стоял ошеломленный Ян ван дер Меер Матарейзен, в голубом бархатном смокинге, надетом поверх свободной шелковой пижамы.

– Боже милосердный! – воскликнул он по-голландски.

А затем совершил самое невероятное в данных обстоятельствах действие. Прежде чем Прайс и трое бойцов успели достать оружие, Матарейзен сам перешел в нападение. Не обладая внушительными мышцами, он превратился в танцующего дервиша, стремительно выбрасывая руки и ноги, вращаясь на месте подобно винту с целой дюжиной лопастей. В считаные мгновения Матарейзен расправился с двумя застигнутыми врасплох оперативниками, уложив их на пол, где они валялись, корчась от боли, стараясь стряхнуть онемение спины и конечностей. Третий сидел на корточках в углу, зажимая горло.

Ван дер Меер устремил пылающий взор на Камерона.

– Тебе повезло, американец! – воскликнул он. – Оружие мне не нужно, иначе ты бы уже был распростерт мертвый на полу!

– Должен признать, у тебя неплохо получается.

– Смею заверить, мистер Прайс, такое тебе не снилось в самых жутких кошмарах!

– Ты знаешь, кто я такой?

– Мы следили за тобой с тех пор, как ты появился на… как это называется? Остров 26 Внешней гряды?

– Шхуна, вооруженная пушкой. Истребитель «Харриер». Ты погубил множество молодых ребят, которые просто выполняли свою работу.

– Жаль, что ты пережил бомбу с «Харриера». Но этого ты не переживешь!

Не успели отголоски этих слов, выкрикнутых пронзительным голосом, отразиться от стен, как Матарейзен снова превратился в танцующего дервиша. Стремительно вращающиеся лопасти двинулись на Камерона. Тот потянулся к кобуре на ремне, но пистолет, не успев оказаться в руке, отлетел в сторону, выбитый точным, свирепым ударом. Придя в себя, Прайс отступил назад и, перенеся весь вес своего тела на левую ногу, сосредоточил внимание на правой ноге ван дер Меера. Последовал молниеносный удар; Камерон ухватился за шелк, вонзая пальцы в плоть под ним и резко выкручивая мускулистую конечность против часовой стрелки. Тело Матарейзена, потеряв равновесие, повернулось в воздухе, и Прайс бросился вперед, отшвыривая голландца. Матарейзен с глухим стуком налетел на стену. Основной удар достался затылку, и голландец, потеряв сознание, повалился на пол, сжавшись в комок. Мастер рукопашного боя снова превратился в невзрачного, щуплого мужчину.

Один за другим бойцы МИ-6 приходили в себя, покрытые синяками и ссадинами, но в остальном невредимые.

– Черт побери, что это было? – с трудом поднявшись на ноги, воскликнул тот оперативник, который вошел в дом с улицы.

– Если хочешь знать мое мнение, целое полчище ниндзя, – ответил специалист по системам сигнализаций.

– Кровожадный маньяк в клоунском наряде, – добавил мастер делать уколы. – Полагаю, мне следует вкатить ему хорошую дозу «сока».

– А это безопасно, а? – обеспокоенно спросил Прайс. – Вдруг чрезмерная доза вашего «сока» скажется на его голове, а нам она нужна в целости и сохранности.

– Вы сами только что сделали с его головой то, что не сделают и десять инъекций моего «подсластителя».

– Ну хорошо, колите.

Сунув руку в карман, Камерон достал свернутые в трубку чертежи, изъятые из архивов начала двадцатого столетия. На них был изображен во всех подробностях особняк на Кайзерсграхт. Пока один сотрудник МИ-6 делал Матарейзену укол, Прайс в сопровождении двух других вышел на лестницу.

– Согласно вот этим чертежам, – сказал он, – в этом здании есть еще один этаж, однако лестница обрывается здесь.

– Это было видно и снаружи, – подтвердил специалист по системам сигнализаций. – Сверху идет еще один ряд окон.

– И как туда попасть? – спросил третий оперативник.

– Вероятно, на лифте, который, несомненно, запрограммирован, – сказал Камерон, подходя к запертой бронзовой решетке, закрывающей шахту. – Кабина определенно может подниматься и дальше. Потолок фальшивый. Видите щели? Это открывающийся люк.

– А почему бы нам не воспользоваться этим лифтом?

– Действительно, почему бы и нет? – согласился Прайс. – Войдем в кабину и попробуем из нее проникнуть в шахту.

– Это будет проще, чем карабкаться с самого низу. В катере, который остался на канале, у нас есть инструменты. Принести?

– Будьте добры.

Через час напряженного труда Прайсу и сотрудникам МИ-6 удалось с помощью дрели и циркулярной пилы, работающих от аккумуляторов, вскрыть фальшпотолок. Затем, цепляясь руками и ногами за выступы на вертикальных стенах шахты, они поднялись наверх до стальной двери, ведущей на последний этаж. И снова пришлось воспользоваться похожей на пластилин массой. Проделав отверстие в районе запора, они отодвинули дверь и наконец оказались на заветном четвертом этаже. То, что они там увидели, поразило их.

– Черт побери, да это самый настоящий центр связи! – воскликнул специалист по системам сигнализаций.

– Точнее, ставка верховного главнокомандующего на случай ядерной войны, – поправил ошеломленный мастер инъекций.

– Просто жуть берет! – подхватил третий оперативник. – Взгляните, карта мира размером во всю стену!

– Добро пожаловать в святая святых Матарезе, – тихо промолвил Камерон, пытаясь отдышаться.

– Кого?

– Не берите в голову. Это то самое, ради чего мы сюда пришли. – Достав мощную рацию армейского образца, Прайс вызвал Лютера Консидайна и Лесли Монтроз, сидевших в кабине старенького «Бристоля», который стоял в аэропорту «Скипхол».

– Лютер?

– Ну, шпион, что там у тебя?

– Получил все, да еще и с процентами.

– Рад это слышать. Теперь мне можно возвращаться домой?

– Извини, мы только начали. Сейчас нам нужна Лесли. Пусть наши друзья англичане отвезут ее к нашей цели. Дом номер триста десять по Кайзерсграхт, вход со стороны улицы.

– А она спит.

– Так разбуди.

Подполковник Лесли Монтроз, если такое только возможно, была изумлена еще больше Прайса и оперативников МИ-6, поскольку она сразу же поняла истинные масштабы того, что было обнаружено на четвертом этаже особняка Матарейзена. Молодая женщина прошла между рядами компьютеров к возвышению посредине, на котором была установлена консоль администратора.

– Тут оборудование не просто первоклассное, а сверхпервоклассное. Прямая спутниковая связь, магистральные шифраторы, мгновенное переключение на альтернативные каналы – боже милосердный, тут все на уровне Командования стратегических сил или Лэнгли. Эта техника сто́ит многие миллионы, а если учесть, что все это разрабатывалось под определенные цели, то, вероятно, счет идет на миллиарды.

– То есть перед нами целая гора проблем.

– Пожалуй, не одна гора, Кам, а целый горный хребет.

– Для того чтобы разобраться в этом оборудовании, тебе ведь понадобится помощь, я прав?

– Любая, какую только можно будет найти, и немедленно.

– Есть какие-нибудь предложения?

– Ну, есть одно – два… Аарон Гринвальд из Силиконовой долины[99]. Блестящая голова, в настоящее время он работает консультантом в нескольких ведущих компаниях. Есть еще Пьер Кампион из Парижа. Его имя мало кому известно, но он настоящий компьютерный чародей, опередивший свое время.

– Ты с ними знакома?

– Они входили в группу преподавателей, приглашенных Джи-2. Возможно, они меня вспомнят, но гарантировать это я не могу.

– Можешь считать, они тебя уже вспомнили. Кто-нибудь еще?

– Свяжись с армией, там тоже есть толковые ребята.

– Естественно.

В Вашингтоне работой занялся Фрэнк Шилдс, а Джеффри Уэйтерс связался с руководством французского Второго бюро. Прошло сорок восемь часов, на протяжении которых подполковник Монтроз безуспешно пыталась раскрыть секрет компьютеров центра связи Матарезе. К утру третьих суток семь лучших умов в компьютерных технологиях собрались в Лондоне, откуда их переправил в Амстердам по воздуху Лютер Консидайн. Особняк на Кайзерсграхт был полностью изолирован; его круглосуточно охраняли сотрудники британской МИ-6 в штатском, сменившие оперативников, участвовавших в захвате здания, которые возвратились в Великобританию. Обитель ван дер Меера занимали Камерон, Лесли, семь компьютерных гениев и прислуга из четырех человек, англичан, но свободно владеющих голландским.

Когда позвонил один из техников, обслуживавших компьютеры Матарезе, желающий поговорить с господином ван дер Меером, ему ответили, что хозяин дома покинул по делам пределы Нидерландов. У этого человека, бывшего в курсе текущих событий, возникли подозрения. Подъехав к особняку на Кайзерсграхт, он понял, что беспокоился не напрасно. Техник обзвонил всех своих коллег.

– Держитесь от Кайзерсграхт подальше. Там что-то произошло!

С первого же общего собрания, которое состоялось в гостиной на втором этаже, стало очевидно, что группу компьютерных специалистов возглавит Аарон Гринвальд из Калифорнии. Это был худой, даже тощий мужчина лет сорока с приятным лицом и мягким, чарующим голосом. Если что-то в его облике и намекало на блестящий ум, так это глаза. Его взгляд, лучась добротой, при этом был проницательным, полностью сосредоточенным на том человеке, с которым он разговаривал. Казалось, компьютерный гений слой за слоем приподнимает пласты, находя в своем собеседнике то, что упускали другие. Группа состояла из пяти мужчин двух женщин, в том числе Лесли Монтроз. Как только все расселились по комнатам и разобрали свои вещи, был составлен предварительный график работ. Все собрались в гостиной внизу, и слово взял Гринвальд.

– Мы последовательно изучим каждый компьютер от альфы до омеги, используя все имеющиеся в нашем распоряжении средства и тщательно фиксируя каждый задействованный метод. Я составил перечень предложений, однако именно так и нужно к ним относиться – как к предложениям. Пожалуйста, не чувствуйте себя стесненными их рамками; не обращайте на меня внимания, каждый из вас должен дать полную волю своему творческому потенциалу. Да, кстати, мы вскрыли код управления лифтом и отключили блокировку последнего этажа. Но только помните, за раз в кабине поднимаются не больше трех человек. И, наконец, для максимальной производительности работы будут вестись круглосуточно. Расписание дневных и ночных смен вывешено в обеденном зале наверху.

Началась работа, напряженная, кропотливая. Опустошительная, изматывающая, монотонная, она продолжалась круглые сутки, ибо каждый стремился внести максимальный вклад в общее дело. На расписание смен с самого начала никто не обращал внимания: сон приходил тогда, когда без него уже нельзя было обойтись; ради еды прерывались тогда, когда позывы голода начинали мешать работе мысли. Время от времени кто-то отрывался от своего компьютера и подходил к соседу, подсказывая, советуя, внося свежую струю. По мере того как обрабатывалась каждая крупица информации, открывающая новые возможности, нарастало общее возбуждение. Однако нераскрытого, неразгаданного, неуловимого все еще оставалось во много раз больше.

– Должно быть что-то общее, – твердил Гринвальд, занявший место за операторской консолью на возвышении. – По крайней мере, какая-то часть, единый предварительный код доступа, открытый всем.

– Это все равно как код города, да, Аарон? – спросила Лесли Монтроз, сидевшая слева от калифорнийского ученого.

– Да, идентификационная последовательность символов, предшествующая коду на каждое конкретное оборудование. Это необходимо для повышения эффективности, а также служит своего рода логотипом, заставкой.

– Определенно, подобное предположение полностью соответствует общей концепции, – согласился Прайс. Стоя за спиной Гринвальда, он с восхищением наблюдал за тем, как его пальцы танцуют по клавиатуре. – За всем этим стоит неукротимое честолюбие.

– Имя которому, разумеется, Матарейзен, – с отвращением промолвил Аарон. – Ну как, у сэра Джеффри есть какой-нибудь прогресс?

– Нет, отчего он на стену лезет. Этот тип неприступен, будто Гибралтарская скала. Ему вводили все известные «сыворотки правды» от пентотала до старого доброго скополамина – безрезультатно. У него склад ума бездушного робота. Матарейзен повержен, но, по словам Уэйтерса, ведет он себя так, словно одержал победу. Его держат в залитой светом камере, ему не позволяют спать, еды и питья дают столько, чтобы только поддерживать жизненные силы… но ему все нипочем. У него бычье здоровье.

– Он или загонит себя в могилу, или сломается, – заметил Гринвальд. – Будем надеяться, случится второе, и не слишком поздно.

– Почему вы так говорите?

– Я снова и снова думаю о временны́х рамках. Матарейзен запустил какой-то неудержимый процесс, который теперь уже идет без его участия. Все четко спланировано; щупальца заговора протянулись по всему земному шару.

– И мы до сих пор понятия не имеем, о чем идет речь. Единственный наш прорыв – это то, что узнал Скофилд о каких-то «пожарах на Средиземноморье».

– Значит, возвращаемся назад к альфе и омеге, к основным темам и их вариациям.

Прорыв!

Он наступил в 3:51 ночи на четвертые сутки. Специалист из Парижа Пьер Кампион ворвался в спальню к Гринвальду, куда полностью истощенный глава группы удалился меньше получаса назад.

– Аарон, Аарон, проснитесь, mon ami! – воскликнул француз. – Кажется, получилось!

– Что… что? – Усевшись в кровати, Гринвальд быстро сбросил ноги на пол. Он был в мятой одежде, его большие близорукие глаза были красными от недосыпания. – Когда? Как?

– Всего несколько минут назад. Это оказалась алгебраическая комбинация тех величин, о которых вы уже говорили, – уравнения, Аарон! Идемте, Камерон и Лесли уже там. Мы не хотели – мы не посмели продолжать без вас.

– Дайте я плесну в лицо холодной воды, чтобы хоть чуть прийти в себя. Где мои очки?

– У вас на носу.

Наверху в огромном центре связи пятеро специалистов обступили плотным кольцом Камерона Прайса, который занял место Гринвальда за консолью на возвышении.

– Символы «М» и «Б» разложены в последовательности и приведены к общему знаменателю, – задумчиво произнес Аарон.

– Барон Матарезе, – объяснил Камерон. – Гигант, источник всего того, что у них есть. Он не выходил из головы Матарейзена, и тот уступил навязчивой мысли.

– Что ж, пойдем дальше – но только очень осторожно, – сказал Гринвальд. – Остановимся на том, что у нас есть, и будем проверять различные уравнения. Подозреваю, речь скорее всего идет о многочленах.

– Вот как? – удивился Прайс. – Почему?

– Потому что кубы, четвертые и пятые степени противоречили бы логике. А ключ к кодам Матарезе лежит в нелогичной логике.

– Аарон, ваши рассуждения выходят за границы моего понимания, – признался Прайс.

– Если честно, Камерон, они выходят за границы моего собственного понимания. По сути дела, мне приходится гадать.

Через двадцать шесть минут, в течение которых пальцы Гринвальда, все ускоряясь, бегали по клавиатуре, внезапно ожила разноцветная карта мира во всю стену. Повсюду замигали десятки красных лампочек. Казалось, огромная карта зажила своей жизнью, требуя внимания к себе, отказываясь оставаться забытой. Это пугающее зрелище гипнотически приковало взоры.

– Боже милосердный, – прошептала Лесли, не отрывая взгляда от карты.

Камерон и остальные шагнули к переливающейся всеми красками стене, словно не в силах поверить своим глазам.

– Что это такое, Аарон? – спросил Прайс.

– Полагаю, то, что должно произойти, произойдет как раз в этих пульсирующих центрах… Мы приближаемся к разгадке. Ответы кроются в этих компьютерах.

– Умоляю, продолжайте!

– Заработал принтер! – вдруг воскликнул Кампион, вернувшийся к своему компьютеру. Это неожиданное заявление пронзило всех электрическим током. – Mon Dieu[100], вывод на печать начался сам собой, я ничего не сделал!

– Все понятно, Пьер, – сказал Гринвальд. – Ты достиг порога входной информации, тем самым подав команду принтеру. Во имя всего святого, что там печатается?

– «Сектор двадцать шесть», – сбивчивым голосом начал читать французский специалист, склонившись над выползающей из принтера бумажной лентой. – «Начинается фаза один. Оценка количества закрывшихся, обанкротившихся, прекративших деятельность компаний: сорок одна тысяча в течение тридцати рабочих дней».

– Есть какие-нибудь указания на то, где находится этот сектор двадцать шесть?

– Полагаю, это можно определить по карте, – ответила подполковник Монтроз, указывая на мерцающую разноцветными огоньками стену. – По-моему, речь идет о синей лампочке, которая мигает на Западном побережье Соединенных Штатов.

– Она права, – подтвердил Камерон. – Это район Лос-Анджелеса.

– Пьер, есть какие-нибудь намеки на дату?

– Не намеки, а точное указание. Ровно через две недели и пять дней, если считать от сегодняшнего числа.

– Будите остальных! – распорядился Гринвальд, обращаясь к двум специалистам. – Лесли, а вы с Пьером введите в каждую машину коды, которые ему удалось вскрыть. Как только закончите, я осуществлю перекрестную передачу.

– Что? – спросил Прайс.

– Под этим выражением подразумевается избирательное подключение оборудования. На самом деле ничего сложного тут нет, хотя и прибегают к этому нечасто. С помощью главного кабеля через модемы оборудование подсоединяется к центральной станции.

Далее Аарон объяснил, что поскольку теперь у них имеются частичные коды, можно сберечь время за счет подключения дополнительных компьютеров.

Всеобщее возбуждение стремительно нарастало. Каждый работал на пределе сил. Через какое-то время заработали два новых принтера, потом еще один, и, наконец, затрещали все, выплевывая рулоны бумаги. Бежали часы, и усталость сменялась эйфорией. Неужели в конце концов удалось вскрыть секреты Матарезе?

В десять минут первого дня Аарон Гринвальд, сидевший за консолью на возвышении, встал и заговорил:

– Прошу всеобщего внимания – пожалуйста, молчите и слушайте. К настоящему моменту мы собрали материала больше, чем можем усвоить, но нам уже пора начать его усваивать. Предлагаю взять то, что мы имеем, рассортировать по источникам, затем оторвать наши затекшие, усталые тела от этих жутких кресел и… и начать читать все сначала!

К половине четвертого дня, почти через двенадцать часов после прорыва, были изучены горы распечаток, и специалисты собрались в гостиной на первом этаже, для того чтобы всем вместе осмыслить обилие информации.

– Нам удалось узнать очень много, однако до полноты картины еще страшно далеко, – начал Пьер Кампион. – По промышленно развитым странам прокатится волна финансовых катастроф. Десятки тысяч компаний и корпораций обанкротятся и прекратят деятельность, что приведет к закрытию многих миллионов рабочих мест.

– В сравнении с этим Великая депрессия конца двадцатых – начала тридцатых покажется мелкой рябью, – заметил один из американских специалистов.

– Дамы и господа, но мы можем догадаться, о чем именно идет речь, – заявил Гринвальд. – Подсказки кроются в словах! Подумайте сами: «масс-медиа» – это газеты, телевидение и радио; «консолидированные платежи» – это энергетика и коммунальные услуги; «стр. таблицы» – очевидно, речь идет о страховых таблицах, страховых компаниях и их дочерних фирмах, работающих в сфере здравоохранения. Есть и другие ключевые слова: «переводы», «пересылки». Под «переводами», девочки и мальчики, понимаются… банки. Такие масштабные операции потребуют перемещения огромных капиталов, подобного которому нет в анналах мировой экономики.

– Нам известны некоторые из банков, осуществивших слияние или объединение, – заметил Прайс. – Все они транснациональные.

– Мы читали и о медицинских организациях, поглощающих друг друга, – подхватила Лесли. – Для них главное – прибыль, а здоровье больных отступает куда-то на десятое место.

– Естественно, нам известно о многих подобных событиях, – добавил Кампион, – но вся беда в том, что в море информации, с которым мы ознакомились, нет никаких конкретных определений.

– Надо также помнить, – сказал другой американец, – что Матарезе не дураки. Да, это алчные извращенцы мирового масштаба, но дураками их назвать никак нельзя. Они уже давно ведут свою игру, и нам необходимо исходить из предположения, что внешне все остается в пределах законного.

– Разумеется, – согласился Гринфильд. – На поверхности тишь да гладь. Следовательно, мы не можем начинать действия против Матарезе, потому что, как верно заметил Пьер, у нас нет ничего определенного…

– Не совсем так, – раздраженно прервал его Камерон, – у нас есть кое-что другое, и этого достаточно, чтобы начать действовать немедленно! Нам достоверно известно, что те четверо кабальеро, за которыми установил наблюдение Фрэнк Шилдс, принадлежат Матарезе с потрохами. Мы начнем с них, я лично начну с них!

– Один, без посторонней помощи? – подавшись вперед, Лесли Монтроз устремила на Прайса пылающий взор.

– Мне уже приходилось этим заниматься. Проникать во вражескую среду и натравливать противника друг на друга. Из всех тупых игр в нашем глупом ремесле в этой максимальная вероятность успеха. Кроме того, ни на что другое времени у нас все равно нет. Господи, вы же слышали, что сказал Кампион. Две недели и пять дней!

– Но вы собираетесь действовать в одиночку? – возразил Гринвальд.

– Ну, тут я несколько преувеличил, – признался Камерон. – Я уговорю Шилдса обеспечить меня всей мудрой поддержкой, какая у нас только имеется, а также придать мне пару человек.

– То есть вы возвращаетесь в Штаты…

– Без промедления, Аарон. Туда меня переправит Уэйтерс, и я хочу захватить с собой Лютера Консидайна на тот случай, если нам понадобится слетать куда-нибудь быстро и без шума – пожалуйста, никаких официальных запросов, никаких каналов утечки через излишне болтливых сотрудников.

– Прайс, я отправляюсь с тобой, – решительно произнесла Лесли Монтроз.

– Я не сомневался, что услышу эти слова.

– Ну а мы продолжим работу здесь, – сказал Гринвальд. – Будьте добры, позаботьтесь о том, чтобы как можно скорее установить между нами прямую связь. В этом случае мы сможем оперативно переправлять всю новую информацию.

– Можете считать, это уже сделано. – Прайс достал из кармана пиджака рацию. – Лютер, готовь «птичку» к вылету. Мы будем у тебя через двадцать минут.

Сверхзвуковой реактивный самолет Королевских ВВС приземлился в международном аэропорту имени Даллеса в 19.05 по Восточному поясному времени. Служебная машина ЦРУ отвезла Прайса, Монтроз и Консидайна в Лэнгли, где их ждал в своем кабинете Фрэнк Шилдс. После обмена приветствиями Прайс представил заместителю директора военно-морского летчика. Затем Шилдс в общих чертах обрисовал свой план.

– Коммандер Консидайн…

– Вы повысили меня в звании, сэр. К тому же Лютер будет лучше всего.

– Спасибо. Итак, Лютер, мы раздобыли реактивный «Рокуэлл»; самолет находится на частном аэродроме в Вирджинии, расположенном меньше чем в сорока минутах от Вашингтона. Вы ничего не имеете против?

– Абсолютно ничего. Это отличная машина; правда, все зависит от того, как далеко предстоит лететь.

– В настоящий момент с этим никаких проблем быть не должно. Джемисон Фаулер разъезжает между Бостоном, Мерилендом и Флоридой; Стюарт Николс и Альберт Уайтхэд находятся в Нью-Йорке, а Бенджамин Вальберг остается в Филадельфии. Максимальное время в полете три с половиной часа – это во Флориду.

– В таком случае, никаких проблем быть не должно. Можно мне утром осмотреть самолет и проверить все системы?

– Мы осмотрим его все вместе, Лютер, – вмешался Камерон. – Я хочу слетать в Нью-Йорк.

– Шпион, ты узнал что-то новенькое?

– Я знаю только то, что мне нужно в Нью-Йорк.

– В таком случае, выслушай меня внимательно перед тем, как срываться с места впопыхах, – твердо промолвил Шилдс. – Насколько я понял со слов Джеффри Уэйтерса, ты намереваешься припирать Уайтхэда и остальных к стенке, один на один, так?

– Да. Один на один, одного за другим.

– Мы установили, что Уайтхэд каждый вечер уходит с работы между без четверти шесть и шестью. За ним заезжает лимузин; по дороге домой на Пятую авеню Уайтхэд делает одну остановку. Речь идет о баре «Темплерс» в Рокфеллеровском центре. Там для него каждый вечер зарезервирован отдельный кабинет. Уайтхэд выпивает два мартини с водкой – не больше и не меньше – и возвращается в лимузин.

– Премного благодарен за эту информацию.

– Это еще не все. Мы очень вежливо обратились в агентство проката лимузинов, и в тот день, который ты укажешь, за рулем будет сидеть наш человек. Ты подойдешь к Уайтхэду в баре, сделаешь то, что нужно, после чего проводишь его назад к лимузину. Сможешь?

– Без проблем.

– Я хочу отправиться вместе с Камероном, – вмешалась Монтроз. – Мы имеем дело с убийцами, а, как вам хорошо известно, я знаю толк в оружии.

– Лесли, тебе незачем…

– Нет, я поеду с тобой! Дорогой, ты не оставил мне выбора.

– Я лучше промолчу, – усмехнулся заместитель директора. – Хорошо, мы разместим вас в соседнем кабинете.

– Ну а что делать мне? – спросил Консидайн. – По-моему, кто-то должен присматривать за флангами, как это принято у нас в авиации.

– Лютер, угомонись! По-моему, за мной и так будут присматривать, к тому же водителем лимузина будет наш человек.

– Как скажешь, шпион, но я вырос на улице, не забыл? Мало ли что может случиться.

– Вообще-то я склонен согласиться с Камероном, – заговорил Шилдс, – но если вам так будет лучше, мы усадим вас в противоположном конце зала, хорошо?

– Мне так будет лучше, – ответил военный летчик.

– Итак, Кам, как только вы окажетесь в машине, ты сможешь говорить сколько душе угодно. Если нужно будет потянуть время, прикажи водителю, пусть попетляет по городу. Наш брокер здорово всполошится, увидев, что все козыри у тебя на руках.

– Значит, с Уайтхэдом разобрались. Что насчет Николса?

– Им займешься на следующее утро. Он заезжает в свой клуб для получасовой разминки. Это на Двадцать второй улице, и Николс приезжает туда около четверти восьмого. Мы устроили так, что ты окажешься в парилке как раз в тот момент, когда туда после занятий зайдет Николс…

– Очень мило, – вмешался Прайс. – А кто может поручиться, что мы окажемся в парилке вдвоем?

– Об этом позаботится тренер. Рано утром это не составит особого труда. Ты зайдешь в парилку первым, а после того, как туда пройдет Николс, тренер встанет у дверей и будет говорить всем, что парилка не работает.

– И как вы ему все это объясните? – встревоженно спросила Лесли.

– Никак, подполковник Монтроз. Это наш человек… Ну а теперь, если учесть смену часовых поясов, вам троим неплохо будет отдохнуть, предпочтительно хорошенько выспаться. Вас разместят в мотеле недалеко отсюда – в ближайшем к аэродрому. Утром за вами заедет наша машина – скажем, в восемь часов?

– А почему бы не в семь? – спросил Прайс.

– Как скажешь.

– Я так понял, в Нью-Йорке мы остановимся в собственной гостинице Управления. Брэй говорил, она называется «Марбл»-как-то-там.

– Когда у нас есть возможность сберечь деньги налогоплательщиков, мы идем на всё, – скромно промолвил Шилдс.

– По словам Скофилда, обслуживание там просто потрясающее.

– Кому, как не ему, это знать. Он оторвался по полной программе.

Глава 31

Перелет в Нью-Йорк прошел без происшествий, зато движение на улицах Манхэттена оказалось ужасным. В аэропорту «Ла-Гуардия» прибывших встретил оперативник ЦРУ, который отвез их в гостиницу «Марблторп». Войдя через служебный вход, они разместились в том самом номере, который занимали Скофилд и Антония, когда Брэндон вызывал к себе предполагаемых сообщников Матарезе. Лютер Консидайн устроился в гостевой спальне, а Камерон и Лесли – в главной. Вещи были разобраны быстро, и сразу же после этого прибыл сотрудник ЦРУ. Его звали Скотт Уокер, и внешне он напоминал скорее поджарого, подтянутого армейского офицера, чем сотрудника Центрального разведывательного управления. Уокер вкратце объяснил свои задачи.

– Мне сообщили самый минимум; заместитель директора Шилдс дал ясно понять, что чем меньше я знаю, тем лучше. Здесь я только для того, чтобы оказывать содействие. Активное мое участие предусмотрено лишь в случае крайней необходимости.

– Достаточно справедливо, – согласился Прайс. – Вас ввели в курс дела?

– Бар «Темплерс» в Рокфеллеровском центре, сегодня в шесть часов вечера. Все вы заходите по отдельности и занимаете указанные места. Все ваши места окажутся занятыми, но как только вы произнесете фразу: «Ой, по-моему, я резервировал этот столик», наши люди извинятся и уйдут.

– Я захожу последним? – спросил Камерон.

– Нет, сэр, вы заходите первым. Как только все окажутся в зале, я буду дежурить на улице у входа. – Здесь Уокер сунул руку во внутренний карман. – Да, кстати, Шилдс передал мне для вас вот эти две фотографии. На первой человек, с которым вы встречаетесь сегодня вечером; на второй – тот, с кем встречаетесь завтра утром. К сожалению, оставить фотографии вам я не могу; они ни в коем случае не должны находиться при вас. Так что всмотритесь в эти лица и запомните их.

– Сколько мне уже приходилось слышать эти слова…

– Не сомневаюсь в этом, сэр. Заместитель директора дал понять, что вы специалист высшего класса.

– Будем считать, вы мне ничего не говорили… Так, вернемся к этим двоим. Вы последуете за мной, когда я выведу нашего достопочтенного господина…

– Никаких фамилий, сэр!

– Прошу прощения. Когда я выведу объект на улицу и усажу его в лимузин?

– В этом не будет необходимости. За рулем будет сидеть наш коллега; он знает, что делать, если возникнут какие-нибудь проблемы.

– Это хоть как-то успокаивает, – заметила Монтроз. – По крайней мере, меня.

Остаток дня Лесли отдыхала, приходя в себя после смены часовых поясов, Камерон набрасывал в блокноте план предстоящей встречи с Альбертом Уайтхэдом, а Лютер, монополизировав телефон, говорил с военно-морской базой в Пенсаколе, где служила его знакомая, коммандер медицинской службы. В четыре часа поужинали, так как никто не мог сказать, когда ему удастся поесть в следующий раз. В четверть шестого позвонил Скотт Уокер и доложил, что машина ЦРУ ждет у служебного входа. Настала пора отправляться в бар «Темплерс» в Рокфеллеровском центре.

Заняв места в зале, Прайс, Лютер и Лесли обменялись друг с другом едва заметными кивками. В двенадцать минут шестого в двери бара вошел Альберт Уайтхэд и направился прямиком к кабинке с табличкой «Кабинка заказана». Лютер многозначительно посмотрел на Камерона; тот встал и пошел следом за брокером. Он вошел в маленькую кабинку. Уайтхэд от неожиданности вздрогнул.

– Прошу прощения, – раздраженным тоном произнес финансовый делец, состоящий на службе у Матарезе, – разве вы не видите, что эта кабинка занята?

– Не думаю, что вы будете возражать против моего присутствия, – тихо промолвил Камерон. – Я из Амстердама, прибыл по приказу сына Пастушонка.

– Что?

– Ради бога, только без сердечных приступов, у нас и без этого проблем достаточно. Вы плаваете в окружении акул.

– Кто вы такой?

– Я же только что вам сказал, что я прибыл из Амстердама. Если хотите, я курьер. Допивайте как ни в чем не бывало свой коктейль – водка с мартини, я не ошибся? Так мне сказал господин Г.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите, – пробормотал испуганный Уайтхэд.

– Вы понятия не имеете о том, что произошло. И с кем вы имеете дело. Вас ждет машина?

– Разумеется.

– Говорить в ней безопасно?

– Абсолютно. Я закроюсь от водителя перегородкой, и нас никто не услышит… Почему я с вами разговариваю? Кто вы такой, черт побери?

– Давайте не будем снова повторять все это, – устало промолвил Прайс. – Я здесь потому, что нужен вам, а не потому, что хочу этого сам.

– Почему вы мне нужны? – задыхаясь, прошептал брокер. – Что вы имели в виду, сказав, что я «плаваю в окружении акул»?

– Кое-кто подготовил запасные позиции на случай непредвиденных осложнений – не сомневаюсь, вы в курсе этого.

– Нет, я ничего не знаю. Мы обязательно одержим верх!

– Мы должны одержать верх. И тем не менее…

– Никаких «тем не менее». Выкладывайте, что там у вас!

– На тот случай, если что-нибудь пойдет наперекосяк, ваш поверенный Стюарт Николс подстелил соломки. Говорят, он составил официальное заявление о том, что его держали в неведении относительно перекачки финансов, и поместил его на хранение в суде.

– Я вам не верю!

– В распоряжении господина Гуидероне имеются надежные источники. То, о чем я вам только что рассказал, истинная правда. Господин Гуидероне хочет, чтобы вы держались подальше от Николса. Когда вы получите распоряжения, а произойдет это в самое ближайшее время, не посвящайте в них своего адвоката.

– Я не могу вам поверить…

– А вы поверьте, – остановил его Камерон. – Но не будем больше; мне неуютно разговаривать здесь. Давайте сядем в вашу машину. Мне попросить, чтобы принесли счет?

– Нет… не надо, – пробормотал Уайтхэд. – Все это просто запишут на меня.

Когда они оказались на улице, Прайс подошел прямо к лимузину и открыл перед брокером дверь.

– Вам известно, на какой машине я приехал, – пробормотал Уайтхэд, изумленно уставившись на него.

– Да, известно. – Камерон следом за финансистом устроился на заднем сиденье и обратился к сидящему за рулем сотруднику ЦРУ: – Покатайте нас вокруг Центрального парка; я скажу, когда сворачивать на Пятую авеню. И, будьте добры, поднимите перегородку.

– Водитель… – широко раскрытые глаза Альберта Уайтхэда стали стеклянными. – Я его не знаю, это не мой водитель!

– Сын Пастушонка не только досконален в мелочах, он просчитывает все на много ходов вперед.

Когда брокер доехал до своей квартиры на Пятой авеню, он был уже окончательно сломлен. У него кружилась голова, его тошнило; аналитический ум, привыкший иметь дело в первую очередь с числами и финансовыми заковырками, не выдержал стремительного натиска обилия незнакомой информации. Речь шла о захвате власти в Амстердаме, о предательстве в высших слоях руководства, о возможной измене конфликтующих ячеек – но на первое место выходил страх. Чистый животный страх. В этом безумном водовороте абстрактного негативизма не было места четкой логике математических законов. Стюарт Николс, его поверенный, ближайший друг на протяжении многих лет, предал его?

И он ли один? Сколько ячеек Матарезе получали в обход закона от него деньги? Не отвернутся ли они? И много ли окажется таких? И прежде кое-кто намекал, что он присваивал часть причитающихся им средств… ну, финансовые переводы действительно сопровождались определенными расходами. Неужели эти неблагодарные в случае возникновения «непредвиденных трудностей» выдадут его?

Альберт Уайтхэд чувствовал себя сраженным смертельной болезнью. Много лет назад он, переполненный радостью, окунулся в море богатства и роскоши. И вот теперь ему было страшно, не тонет ли он в нем.

Закутанный в махровое полотенце, Прайс сидел в углу парилки. Раздалось одинокое постукивание в стеклянную дверь; это был условный знак. В парилку вошел Стюарт Николс, первый вице-президент брокерской фирмы «Суонсон и Шварц», но в первую очередь видный деятель Матарезе. Также закутанный в полотенце, Николс уселся на деревянную скамью напротив Камерона. Плотное облако пара не позволяло им отчетливо видеть друг друга, и Прайсу это было на руку. Так его слова прозвучат более выразительно. Выждав минуту, Камерон заговорил:

– Здравствуйте, господин адвокат.

– В чем дело? Кто вы такой?

– Имя мое не имеет никакого значения. Главное – то, что я вам скажу. Мы с вами находимся наедине.

– Я не имею привычки разговаривать с незнакомыми людьми в парилке своего клуба.

– Когда-нибудь все приходится делать впервые, разве не так?

– В данном случае я не собираюсь отступать от своих правил. – Николс поднялся со скамьи, собираясь направиться к выходу.

– Я прибыл из Амстердама, – тихо, но отчетливо произнес Камерон.

– Что?

– Сядьте, господин адвокат. Это будет ради вашего же блага, и если моего слова вам недостаточно, послушайтесь совета Джулиана Гуидероне.

– Гуидероне?.. – Сквозь густые клубы пара Прайс увидел, что адвокат плюхнулся назад на скамью.

– Эта фамилия служит своеобразным паролем, вы не находите? Фамилия человека, которого уже многие годы считают умершим. Очень примечательно. Я имею в виду тот факт, что ею пользуются.

– Вы завладели моим вниманием, но только в определенной степени. Мне нужно больше. Что произошло в Амстердаме? Почему с ним потеряна связь?

– По-моему, вы сами прекрасно все знаете. Кстати, а вы сами пытались связаться с Кайзерсграхт?

– С Кайзерсграхт?.. Вы производите на меня все большее впечатление. Почему мне должно быть все известно?

– Потому что вас ввел в курс дела Леонард Фредерикс, наш человек в британском МИДе. В борьбе за власть ван дер Меер переусердствовал. Он попытался принизить значение Джулиана Гуидероне…

– Но это же было просто нелепо. Речь идет о сыне…

– О сыне Пастушонка, – опередил его Прайс. – Если бы вы попытались связаться с ван дер Меером, вам бы ответили, что он по делам покинул пределы Нидерландов.

– Что это значит?

– Матарейзен производит перегруппировку своих сил. Он может быть где угодно.

– Боже милосердный! Это же просто ужасно! Подобный путь может привести к катастрофе!

– Полностью с вами согласен. Так что лично я делаю ставку на Гуидероне – и ставлю я не только все свои деньги, но и саму жизнь. Именно у него настоящая власть. Именно его знают все наши люди – повсюду. От Средиземного до Северного моря, от Парижа и Лондона до Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Ван дер Меер в своем особняке на Кайзерсграхт строит планы, разрабатывает схемы, однако в жизнь претворяет все это Гуидероне. Ему верят; а ван дер Меер остается неизвестной величиной, денежным деревом, а не человеком. Он не может осуществлять свою деятельность без сына Пастушонка.

– Правильно ли я вас понимаю? Налицо серьезнейший кризис.

– К счастью, пока что до этого дело не дошло. Все идет строго по графику – под руководством Гуидероне.

– В таком случае, – с нескрываемым облегчением вздохнул адвокат, – я не совсем понимаю, зачем вам понадобилось связываться со мной.

– Гуидероне хочет убедиться в вашей преданности.

– В данных обстоятельствах он может ни о чем не беспокоиться. Чем были вызваны его сомнения?

– Тем, что Альберт Уайтхэд, ваш босс и близкий друг, решил бежать с корабля. Он принял сторону ван дер Меера, остался с денежным деревом.

– Что?

– Он не догадывается, как быстро денежное дерево может зачахнуть.

– Мне Уайтхэд ни словом ни о чем не обмолвился, – пробормотал ошеломленный Николс. – Я не могу в это поверить!

– И вы не должны говорить ему о нашей встрече. Этого разговора не было.

– Вы ничего не понимаете. Между нами никогда не было профессиональных секретов. И уж определенно не в этой области. Это просто уму непостижимо!

– Увы, все это осталось в прошлом… Господин Гуидероне щедро вознаградит вас, если вы будете держать глаза и уши открытыми. Я оставлю вам свой номер голосовой почты, и если вам что-нибудь станет известно или если Уайтхэд будет вести себя странно, позвоните и оставьте сообщение, что… просто что звонил «поверенный». Я сразу же с вами свяжусь, и мы обязательно встретимся.

– Я употребил выражение «уму непостижимо», и оно полностью соответствует истине. Уму непостижимо, что мне предстоит шпионить за Альбертом.

– Вы еще скажете мне спасибо, а сын Пастушонка вас не забудет. Вы превосходный юрист; возможно, когда мы придем к власти, вы возглавите наш международный юридический отдел. А сейчас я должен уйти. Протяните руку, и я дам вам записанный номер ящика голосовой почты.

Прайс вышел из парилки, выпустив за собой в открытую на мгновение дверь клубы пара. Оглушенный, объятый ужасом Стюарт Николс остался сидеть на скамье, уставившись на сырые стены, – человек, раздираемый внутренними муками.

«Тренер» из ЦРУ проводил Камерона в пустую раздевалку, где тот быстро переоделся. Выйдя на улицу, кипящую бурным оживлением утра рабочего дня, Прайс проанализировал свой разговор с приспешником Матарезе. Как и в случае с Альбертом Уайтхэдом, все прошло гладко. Посеяны семена взаимной вражды, и к этому прибавлено требование хранить молчание: сочетание убийственное. Ортодоксальность объединится с реформаторством. Оба видных деятеля Матарезе будут под влиянием такого стресса, что неизбежно последуют вопиющие ошибки, которые быстро распространятся по всему заговору. И останется только наблюдать за всем со стороны. Странно, каких результатов можно добиться, умело приправляя истину вымыслом. Но фундаментом всегда должна быть только истина – это правило является незыблемым.

– Я с вами прощаюсь, – сказал Скотт Уокер, оперативник ЦРУ, – но скорее всего мы снова встретимся в Филадельфии, где находится четвертый объект.

Дело происходило в номере-люкс гостиницы «Марблторп».

– Надеюсь, Скотт, – улыбнулась Лесли. – Вы нам очень помогли.

– Да что вы, подполковник Монтроз, я ничего такого и не сделал, а если и сделал, то сам о том не догадываясь. Я только обеспечивал содействие. А сейчас я передал старшему лейтенанту Консидайну запечатанный конверт с приказом. В нем расписан ваш перелет во Флориду, где находится третий объект. Там вас встретит мой коллега Дейл Барклай. В сути происходящего он разбирается не больше меня, но свое дело знает…

– Приятно это слышать.

– Сэр, вам в подмогу выделяют лучших из лучших. Барклай получил четкие инструкции от заместителя директора Шилдса.

– Ребята, а вас никогда не одолевает любопытство? – спросила Лесли.

– Никогда, господин подполковник, если мы получаем соответствующий приказ.

– Замечательный ответ, – сказал Прайс.

Джемисон Фаулер, магнат в сфере коммунальных услуг и один из наиболее могущественных Матарезе в Соединенных Штатах, осуществлял свою деятельность из гостиницы «Брейкерс» в Палм-Бич. Оттуда он постоянно связывался по телефону с Талахасси, административным центром штата Флорида, используя свой личный шифратор – вскрыть который для ЦРУ не составило никакого труда. Фаулер выходил на высокопоставленных чиновников штата, настойчиво требуя содействия в продвижении интересов своей корпорации. В случае успеха он обещал щедрые премии – читай, взятки. И многие с готовностью шли на сотрудничество с ним. С финансовой точки зрения занятие политикой на уровне штата не слишком прибыльно: убогий кабинет, полное забвение и, если речь не идет о юристе, которого осаждают потенциальные подрядчики, небольшие деньги. Фаулер знал, какие рычаги нажимать как в телефонных разговорах, так и при личном общении в номере-люкс гостиницы «Брейкерс» со своими гостями, которых доставляли в Палм-Бич на его собственном самолете.

Подобно Стюарту Николсу, Джемисон Фаулер каждое утро отводил час своему здоровью, что было следствием проблем с сердцем, начавшихся несколько лет назад. Однако занимался он не в тренажерном зале, а в бассейне, куда приходил ровно в восемь часов, чтобы проплыть двадцать дорожек. В такой ранний час большинство постояльцев гостиницы, как правило, еще спит. Ну а «администратор бассейна», человек Фрэнка Шилдса из ЦРУ, позаботился о том, чтобы никто не помешал Прайсу. Как только в три минуты девятого специальный агент прошел в бассейн, он запер за ним дверь и повесил на ней табличку «Смена воды. Бассейн откроется через тридцать минут».

В роскошном бассейне Джемисон Фаулер и Камерон Прайс оказались вдвоем. Каждый проплыл по несколько дорожек. Камерон, прекрасный пловец, подгадал так, чтобы после четвертого этапа достичь бортика одновременно с Фаулером.

– Здесь очень мило, – начал Прайс.

– Да, согласен, – ответил Фаулер.

– Вы здесь плаваете каждый день?

– Как штык. Ровно в восемь часов утра. Это позволяет держать тело в форме.

– Да, наверное, особенно после проблем с сердцем.

– Что вы сказали? – Фаулер поднес палец к уху, словно убеждаясь, что не ослышался.

– Я прибыл из Амстердама, для того чтобы поговорить с вами. И вы не сможете уйти отсюда до тех пор, пока меня не выслушаете. Дверь заперта. Сын Пастушонка нередко останавливался в этой гостинице, и у него здесь много друзей.

– Твою мать, что все это значит? Кто вы такой?

– Господин Гуидероне утверждает, что ругательства являются свидетельством убогости словарного запаса.

– Ко мне это не относится! Только так я могу выразить свои мысли… Я не желаю оставаться здесь ни минуты!

– На вашем месте я бы даже не стал пробовать уйти отсюда.

– Что?

– Как я уже сказал, дверь заперта. Так что вам лучше остаться и выслушать.

– Что?

– То, что я вам сейчас скажу. Предположим, я буду говорить гипотетически.

– Мне не нравится слово «гипотетически». Я предпочитаю называть вещи своими именами!

– Ну хорошо, как вам будет угодно. В Амстердаме, точнее, на Кайзерсграхт узнали о том, что вы очень близки с Бенджамином Вальбергом…

– Мы с ним знакомы, но и только. Вообще-то я не слишком люблю евреев, но он – еще куда ни шло.

– Вы очень великодушны по отношению к нему. Однако я должен вас предупредить, что на Кайзерсграхт уверены, и на то есть веские доказательства, что Вальберг связался с Федеральным комитетом по торговле. В случае провала он рассчитывает за счет вас слезть с крючка – однако никаких провалов не будет. Все идет строго по плану, и нас ничто не остановит.

– Господи, это нельзя допустить! У меня в наше дело вложены миллиарды!

– Держитесь от Вальберга подальше. Он враг… А сейчас я должен уйти. Я передал вам все, теперь дело за вами.

С этими словами Прайс ухватился за выложенный плиткой край и, подтянувшись, вылез из бассейна. Подойдя к двери, он постучал условным стуком, и послышался щелчок открывшегося замка. На пороге Камерон оглянулся на Джемисона Фаулера. Магнат коммунальных услуг, погрузившись в воду так, что торчала одна голова, смотрел ему вслед широко раскрытыми, выпученными от страха глазами.

Бенджамин Вальберг был человеком противоречивым. В молодости он был стойким социалистом, в чем-то даже близким к коммунистической идеологии. Капитализм, своими порочными экономическими циклами угнетающий бедняков и рабочий класс, вызывал у него лютую ненависть. Так продолжалось до тех пор, пока молодой Вальберг не познакомился с одним человеком, профессором социологии университета штата Мичиган, также в прошлом социалистом. Впоследствии философские взгляды этого человека повернулись на сто восемьдесят градусов. Вся беда не в капитализме как таковом, а в самих капиталистах. У них нет сознания социальной ответственности, ни личного, ни классового. И решение заключается в том, чтобы заставить богатых изменить свои взгляды.

Прекрасный знаток Талмуда, Вальберг обнаружил определенное сходство между этой концепцией и нормами иудейской морали, требующими от состоятельных делиться со своими менее благополучными соплеменниками. Идея дала корни; мечущийся, неопределившийся социалист принял решение. Он станет идеальным капиталистом. Обладая блестящими финансовыми способностями, Вальберг устроился работать в один из филадельфийских банков средней руки, убеждая себя в том, что на самом деле он лишь хочет посмотреть, в каком направлении в жуткие пятидесятые движутся кредитные организации. Через два года он уже был вице-президентом этого банка; через четыре – президентом и членом правления.

Блефуя, раздувая активы своего банка, Вальберг скупил все основные банки Пенсильвании, а затем начал действовать и в соседних штатах. Опираясь на средства, существовавшие только на бумаге, он приобретал все новые банки, продвигаясь на запад сначала до Огайо и Юты, вскоре после этого до Невады, и наконец достиг Калифорнии. Его прогнозы оказались верными, момент времени был выбран самый подходящий: банки столкнулись с проблемами. Покупать дешево и продавать дорого, идя в ногу с развивающимся рынком. К тридцати пяти годам Бенджамин Вальберг, в прошлом социалист-радикал, превратился в одного из столпов американской банковской системы.

К этому времени он созрел, чтобы упасть в корзину Матарезе. Ему пришлись по душе призывы установить единый всемирный экономический режим, направленный на защиту низших слоев населения. Да, Вальберг понимал, что без насилия, возможно, не обойтись, но Ветхий Завет был насквозь пронизан огнем, кровью и возмездием. Как это ни печально, но только так и может развиваться мир. И чего же тут нового?

Бенджамин Вальберг был страшным лицемером.

Однако он постоянно твердил себе, что конечной целью является лучший, более справедливый мир. Поэтому он закрывал глаза на неприятное настоящее, сознавая в душе, что это неизбежное зло, и устремлял взор в светлое будущее.

В Филадельфии в жизнь Прайса и Монтроз вернулся Скотт Уокер, такой же дотошный и пунктуальный, как и прежде. Он встретил их на частном аэродроме в пригороде Честнат-Хилл, вручил Камерону запечатанный конверт с инструкциями Шилдса, после чего отвез прилетевших в небольшую гостиницу в городке Бала-Синвид, в двадцати пяти минутах от Филадельфии. И снова все зарегистрировались под вымышленными именами. К этому моменту к ним присоединился Лютер Консидайн, готовый слушать, как Камерон будет читать распоряжения Фрэнка Шилдса.

Бенджамин Вальберг был филантропом, особенно в том, что имело отношение к искусству. Через свои банки он выделял средства симфоническим оркестрам, оперным труппам и некоммерческим театрам. Немногие наиболее щедрые меценаты в качестве благодарности удостаивались права присутствовать на генеральной репетиции, предшествующей официальной премьере. На завтрашний вечер у Вальберга было запланировано посещение репетиции Филадельфийского симфонического оркестра, на которой он произнесет речь со словами благодарности своим собратьям-меценатам. В театр Вальберг отправится один, поскольку супруга его умерла четыре года назад, и с тех пор он так больше и не женился.

Шилдс устроил так, что главный капельдинер, сотрудник ЦРУ, посадит Вальберга в партере, в шестнадцатом ряду у прохода. Соседнее место займет Камерон Прайс. И снова Прайс и объект окажутся наедине.

Наступил вечер следующего дня. Лесли и Лютер устроились в последнем ряду партера, и Вальберг, зачитав обращение, вернулся на свое место рядом с Камероном. Оркестр начал четвертую часть девятой симфонии Бетховена, «Оду радости».

– Ваша речь была просто прекрасной, мистер Вальберг, – шепотом обратился к соседу Камерон.

– Шш, тише, великий Бетховен гораздо прекраснее.

– Боюсь, нам с вами нужно поговорить.

– Здесь не говорят, здесь слушают.

– Из надежных источников мне известно, что вы были готовы лететь в Малую Азию на встречу с Джулианом Гуидероне – если бы вам только удалось установить его местонахождение. Почему бы вам не выслушать слова сына Пастушонка? Я являюсь его посланником.

– Что? – Бенджамин Вальберг резко повернулся к Прайсу, его лицо исказили складки беспокойства и страха. – Откуда вам все это известно?

– В распоряжении господина Гуидероне имеются такие средства, о которых нам с вами не приходится и мечтать.

– Боже всемогущий!

– Быть может, нам лучше перебраться на последний ряд?

– Вы прибыли от Гуидероне?

– Ну так как? – Камерон кивнул на проход слева от Вальберга.

– Да-да, конечно.

В глубине партера, под торжественные аккорды «Оды радости» Бетховена Бенджамин Вальберг выслушал слова, которым было суждено изменить его жизнь и его мир, после которых он задумался, сто́ит ли ему жить дальше и спасать этот мир.

– В Амстердаме серьезный кризис, – начал Прайс.

– Мы так и поняли, что произошли какие-то крутые перемены, – прервал его банкир. – Нам был передан приказ не выходить на связь с Кайзерсграхт!

– Даже если бы вы попытались, у вас ничего бы не получилось. Ван дер Меер исчез. Гуидероне старается как может спасти положение.

– Но это же безумие! Куда мог уехать ван дер Меер? Зачем ему это могло понадобиться?

– Нам остается только гадать. Быть может, он узнал о том, что мы раскрыли себя, что против нас принимаются решительные меры? Известно лишь то, что он как сквозь землю провалился.

– О господи… – У Вальберга затряслись руки. Он прижал ладони к вискам. Его лицо стало пепельно-серым. А тем временем оркестр со сцены наполнял просторный концертный зал чарующими звуками девятой симфонии. – Столько лет трудов! И вот наконец… Где мы оступились?

– Если Гуидероне удастся сохранить контроль, все пройдет так, как было запланировано.

– Все рухнуло! Кайзерсграхт была нашим рулем; теперь мы обречены.

– Джулиан Гуидероне взял ответственность на себя, – властно и твердо произнес Камерон. – Все дальнейшие распоряжения будут поступать от него через меня. Наш план остается в силе.

– Но мы ничего не знаем! Амстердам не считал нужным ставить нас в известность.

– Вы все узнаете, – продолжал Прайс, стараясь восстановить в памяти отрывочную информацию, выведенную на печать в центре связи Матарезе, а также краткое изложение беседы с Леонардом Фредериксом, которое сделал Скофилд. – Средиземное море, пожары. Все начнется на Ближнем Востоке, и вместе с солнцем хаос будет распространяться на запад. Сначала медленно, постепенно набирая скорость, и через считаные недели или месяцы наступит экономический паралич. Повсюду.

– В этом наша отправная точка. Повсюду. Уайтхэд, Фаулер, Николс и я это понимаем, но у нас нет конкретных деталей! Ван дер Меер говорил, что все наши ходы будут просчитаны. Он должен был сообщить нам, с кем связываться в Сенате, в Палате представителей, даже в Белом доме. Теперь ничего этого у нас нет!

– Нет у вас и Джемисона Фаулера.

– Что?

– Он пошел на попятную – кажется, это так называется? Не предупредив вас, Фаулер дал распоряжение своим подчиненным подготовить альтернативный план…

– Я вам не верю! – прервал его Вальберг.

– Увы, это правда.

– Какой еще альтернативный план?

– Насколько нам удалось установить, речь идет о тактике выжидания.

– Это же чушь какая-то! Все энергетические компании Восточного побережья готовы объединиться друг с другом, доказывая экономические преимущества укрупнения.

– Что будет сопровождаться закрытием десятков тысяч рабочих мест, – заметил Камерон. – К чему мы и стремимся.

– Это будет лишь временным явлением, и вскоре все встанет на свое место.

– Если Фаулер будет умышленно тянуть время, этого вообще не случится. Для максимальной эффективности все наши шаги должны быть тщательно скоординированы.

– Но с чего Фаулеру тянуть время?

– А это уж вам лучше знать, однако сейчас дело обстоит именно так. Быть может, он перетрусил, хочет убедиться, что остальные пойдут до конца и ему не придется отдуваться одному… Помните, существующих законов пока что никто не отменял; возможно, Фаулер боится, что его на долгие годы упекут за решетку.

– Вы ошибаетесь! Джемисон Фаулер предан нашему делу, так же как и я, хотя, должен признать, нами движут абсолютно разные мотивы. Фаулер не отступит!

– Мы всей душой надеемся на то, что вы окажетесь правы. Однако до тех пор, пока господин Гуидероне не получит новые доказательства от своих источников, постарайтесь избегать Фаулера. Если он сам выйдет на вас, мы с вами никогда не встречались. Если он будет вести себя странно, если у вас возникнут какие-то подозрения, позвоните вот по этому номеру. – Прайс достал из кармана клочок бумаги. – Это ящик голосовой почты. Оставите сообщение, что мой счет иссяк и мне нужно связаться со своим банком.

Развернувшись, Камерон вышел из зала в тот самый момент, когда оркестр и хор достигли драматического апофеоза Девятой симфонии. Бенджамин Вальберг остался сидеть в оцепенении, ничего не видя и ничего не слыша, уставившись на темно-красный бархат кресел.

Он чувствовал себя сломленным, переполненным великим горем, и не вызывало сомнений, в чем причина. Он послушал зов сирены, лживой сирены, которая пыталась найти оправдание нечестивому, богопротивному. Да, она взывала к Господу, говорила правильные слова! Остается ли все это в силе? Бенджамин Вальберг решил отправиться в синангогу в надежде найти там утешение, а может быть, и указание, куда идти дальше.

Глава 32

Вернувшись в гостиницу в Бала-Синвиде, Камерон, Лесли и Лютер Консидайн собрались в номере-люкс, в котором поселились Прайс и Монтроз.

– Вот это да! – выдохнул Лютер. – Этот тип вел себя как кошка на жестяной крыше, раскаленной на солнце! Он просто тупо смотрел перед собой, словно из него выкачали весь воздух.

– По-моему, наш предводитель сделал с ним как раз что-то в таком духе, – сказала Монтроз. – Я права, Оби-Ван Кеноби?[101]

– Кто?

– Ах да, я и забыла, что ты не ходишь в кино.

– Да, я прошелся по нему катком, но он оказался не таким, как остальные. Черт побери, этот Вальберг был напуган до смерти, но если я не ошибаюсь, там было кое-что еще. Раскаяние, искреннее раскаяние. Когда я сказал, что магнат коммунальных служб Фаулер, возможно, выжидает, не решаясь идти дальше…

– Отличная тактика, – прервала его подполковник Монтроз. – Разделяй, затем жди паники.

– По-моему, я сам говорил то же самое на Кайзерсграхт. Вероятность успеха значительно выше, чем при всех прочих подходах.

– Так что насчет раскаяния? – спросил летчик. – Почему ты так решил?

– По тем немногим словам, которые Вальберг сказал, но в основном по тому тону, каким он их произнес. Услышав об исчезновении ван дер Меера, он прошептал: «Столько лет трудов! И вот наконец… Где мы оступились?» Вальберг произнес это так, будто Матарезе сделали что-то некошерное. А затем, говоря про Фаулера, он сказал: «Джемисон Фаулер предан нашему делу, так же как и я, хотя, должен признать, нами и движут абсолютно разные мотивы». Как вам это нравится? «Совершенно разные мотивы»!

– Может быть, он имел в виду разные пути достижения цели? – предположила Лесли.

– Не думаю. Быть может, речь шла как раз о самих целях. Не знаю. Но одно могу сказать точно: в отличие от всех остальных, Вальберг не пытался себя выгородить.

– Что ты собираешься делать?

– Привлечь дополнительные силы, как выразилась бы ты. Поскольку операцией занимаюсь я, я позвоню Фрэнку Шилдсу и отдам ему приказ. Мне нужно самое подробное досье на Бенджамина Вальберга, причем оно должно быть готово к завтрашнему утру.

На следующий день в пятнадцать минут восьмого утра Скотт Уокер принес запечатанный пакет.

– Это доставили нам самолетом в пять утра. Должен сказать, сэр, что в Лэнгли вам совсем не рады.

– Скотти, этой новостью ты разбил мне сердце, но мне придется уж как-нибудь это пережить.

– На вас и так смотреть страшно. По-моему, у вас не осталось больше сил.

– Ты совершенно прав, Уокер. У меня не осталось больше сил.

– Мне дождаться ответа? Летчик все еще здесь.

– Нет, ответа не будет. Здесь все, что мне нужно.

– В случае чего, сэр, вы знаете, где меня найти. Я смогу прибыть через двадцать минут.

Прайс, как был в одних трусах, вскрыл пакет и углубился в чтение. Лесли все еще спала; его ничто не отвлекало. Когда она через тридцать шесть минут вышла зевая из спальни, Камерон торжествующим тоном объявил:

– Подполковник Монтроз, возможно, нам удалось найти в этой цепочке слабое звено.

– Что?.. – Она подсела к нему на диван.

– Я получил досье на Вальберга. Это просто прелесть. Наш всесильный банкир на самом деле является перебежчиком с крайнего левого крыла. В начале пятидесятых его фамилия значилась в составленном ФБР списке лиц, занимающихся антиамериканской деятельностью. Вальберг даже не пытался скрывать свои левацкие, прокоммунистические убеждения. Затем он на несколько лет исчез, после чего вынырнул уже ярым сторонником капиталистической системы, защитником всего того, что прежде гневно обличал.

– Он прозрел?

– Может быть, а может быть, нашел другой путь, более реалистический способ претворить в жизнь те перемены, о которых мечтал в молодости.

– Матарезе? – предположила пораженная Лесли. – Но как такое может быть? Это же монополисты, фашисты, которые стремятся установить полный контроль над всем миром!

– В этом и заключается главный прокол социализма, – прервал ее Камерон. – Равные возможности для богатых и бедных, что на самом деле является полной ерундой, поскольку такое в принципе невозможно. Кеннеди был прав, сказав, что мы живем в несправедливом мире. Это действительно так, но Матарезе стремятся сделать его гораздо хуже. Быть может, Вальберг начал это осознавать.

– Что ты собираешься предпринять?

– Я дам ему сутки, чтобы он со мной связался. Если этого не произойдет, я сам выйду на него.

Скофилд и Антония прогуливались по лондонским улицам, наслаждаясь новообретенной свободой. Ну, свобода была не полной, поскольку Джеффри Уэйтерс настоял на том, чтобы прикрепить к ним двух телохранителей. И вот сейчас один из них шел впереди, а второй держался сзади. Дело было ранним утром; Брэндон и Антония не спеша спускались по Моллу к парку Сент-Джеймс, как вдруг у тротуара, визжа тормозами, остановился спортивный автомобиль. Тотчас же оба сотрудника МИ-5, выхватив оружие, бросились вперед, заслоняя собой Скофилдов. И сразу же убрали пистолеты, узнав своего товарища, сидевшего за рулем.

– Ребята, у нас чрезвычайная ситуация! Давайте ваших подопечных в машину.

Все быстро уселись в автомобиль. Первый телохранитель устроился на заднем сиденье с Брэндоном и Тони, второй занял место спереди рядом с водителем.

– Черт возьми, в чем дело? – воскликнул разъяренный Скофилд. – Откуда появилась эта колымага?

– Я ни на минуту не выпускал вас из виду, сэр, – ответил водитель. – Приказ сэра Джеффри.

– По-моему, он немного переусердствовал, вы не находите? Двое вооруженных верзил, да еще и машина.

– Машина бронированная, сэр.

– Я рад просто до смерти. Но разве кто-то собирается в меня стрелять?

– Наш начальник Уэйтерс привык действовать досконально. Он учитывает все.

– Куда мы сейчас едем?

– В центральное управление МИ-5.

– Зачем?

– Понятия не имею, сэр.

– Матерь божья, какая прелесть!

– Брэй, успокойся, – не выдержала Антония.

Таким расстроенным Джеффри Уэйтерса никто не видел за всю его долгую работу в разведке. Точнее было бы сказать, глава Службы внутренней безопасности находился на грани апоплексического удара. Скофилд и Антония прошли к нему в кабинет, плотно закрыв за собой дверь. Уэйтерс продолжал возбужденно расхаживать по кабинету.

– Что тебя гложет? – спросил Брэндон.

– Это самая последняя новость, мой старый друг, которую ты хотел бы услышать. Предлагаю всем сесть; надеюсь, так будет легче.

Все сели; Скофилды устроились напротив стола.

– В чем дело, Джефф? – спросила Тони.

– Произошло то, во что невозможно поверить и с чем нельзя смириться. Матарейзену удалось бежать.

– Что? – взревел Брэндон, вскакивая на ноги. – Если это шутка, то она очень неудачная!

– Увы, это не шутка. Эх, если бы…

– Черт побери, как такое могло произойти? Ты же по сути дела держал его в стеклянной клетке, под круглосуточной охраной!

– Он вышел из клетки, Брэй.

– Господи Иисусе, ты что, отпустил его на вечер в город?

– Брэндон, дай Джеффу все объяснить.

– Спасибо, дорогая, хотя сделать это мне будет непросто. Сегодня ночью в три часа сорок пять минут мне позвонил охранник, дежуривший при Матарейзене. Наш голландский друг кашлял кровью; по словам врача, она буквально текла изо рта рекой. Матарейзен был без сознания. Опасаясь за его жизнь, я распорядился отвезти его в больницу в сопровождении охраны. Где-то на полдороге отсюда до приемного покоя Матарейзен пришел в себя и, чему я до сих пор не перестаю поражаться, расправился с двумя здоровенными охранниками, убив одного из них. Затем он переоделся в одежду убитого, забрал деньги и документы, ибо в машине не осталось ничего, и, открыв заднюю дверь, выскочил прямо на дорогу.

– Кого ты приставил к Матарейзену, Ребекку с фермы «Солнечный ручей» и Полианну?[102]

– Знаешь что, Брэй, всему есть свои пределы! – сердито остановила мужа Антония. – Один из этих ребят был убит!

– Извини, но… это же какой-то бред!

– Если хочешь, Камерон Прайс расскажет тебе о том, как блестяще Матарейзен владеет восточными единоборствами, – ничего подобного ему еще не приходилось видеть. Естественно, мы прочесываем город. К нам подключилась лондонская полиция, причем мы не дали никаких объяснений.

– Вы его не найдете, – угрюмо заметил Скофилд. – У него есть связи. Он спрячется, а затем покинет пределы Великобритании.

– Мы сами пришли к такому же выводу, однако в первую очередь меня беспокоит не это. Я тревожусь за вас с Антонией. Вам предстоит перебраться из «Савоя» в «Риц».

– Зачем? – возразил Брэндон. – Ван дер Меер не задержится в Лондоне ни минуты, а Гуидероне нет в живых. Мне больше нечего опасаться за свою жизнь.

– С полной уверенностью об этом говорить рано, – настаивал глава МИ-5. – Мы не знаем, поддерживал ли Гуидероне связь с Матарейзеном, а если поддерживал, что он ему сообщил. Возможно, перед тем как отправиться убивать своего главного врага, Гуидероне подстраховался, поставив в известность ван дер Меера.

– Крайне маловероятно, если не сказать больше, – упрямо стоял на своем Скофилд. – Если я довел свое дело до конца, как это бывает всегда, Гуидероне оказался оторван от Кайзерсграхт.

– При всем своем уважении к тебе, старина, должен сказать, что мы не можем утверждать наверняка, как поведут себя в чрезвычайной ситуации другие люди. Это область непредсказуемого.

– Ну хорошо, мы переберемся в «Риц».

– Спасибо, Брэй, – сказала Антония.

На столе у Уэйтерса зазвонил телефон.

– Да? – быстро снял трубку глава МИ-5. Молча выслушав своего собеседника, он положил трубку и посмотрел на Скофилдов. – Кажется, одна из патрульных машин только что засекла Матарейзена. Полицейские подъехали к нему, а он, заметив их, нырнул в метро. Сейчас полным ходом идет погоня.

– Почему полицейские уверены, что это был Матарейзен?

– Во-первых, одежда, явно с чужого плеча. Затем общее описание внешности и снимки, которые мы сделали, привезя Матарейзена из Амстердама. Мы раздали их всем постам.

– Кстати, об Амстердаме. В тех компьютерах ничего нет на Лондон? Каких-нибудь ссылок на связи, конспиративные квартиры?

– Ничего, – ответил сэр Джеффри. – Я уже разговаривал с Гринвальдом, который продолжает работать на Кайзерсграхт. Ему удалось обнаружить лишь туманные ссылки на ориентиры и памятники, да и то многомесячной давности. Места давно состоявшихся встреч. – Снова зазвонил телефон, и он моментально сорвал трубку. – Да? – Уставившись на стеклянное пресс-папье, Уэйтерс выслушал звонившего, затем на мгновение закрыл глаза и, не сказав ни слова, положил трубку. – Они потеряли Матарейзена, – сказал он, тяжело опускаясь в кресло.

– Предупредите все частные аэродромы! – воскликнул Брэндон. – Матарейзен попытается покинуть страну через один из них.

– Но куда он направится? – задумчиво промолвила Антония. – Амстердам выведен из игры. У Матарейзена имеется в Голландии другая недвижимость?

– Если и имеется, обнаружить ее невозможно. Всю свою деятельность он осуществлял через всевозможные холдинговые компании и подставные фирмы, вроде агентства проката лимузинов и группы «Аргус». Учитывая то, какими ресурсами располагает Матарейзен, можно не сомневаться, что у него припасено множество укромных местечек, но для того, чтобы их найти, нам требуются бумаги, которых у нас нет.

– Ну а поверенный-то у него есть? – снова заговорила Тони. – Должен же он прибегать к услугам какой-нибудь юридической фирмы?

– Да, поверенные у него есть, несколько десятков, в самых разных странах. Группу «Аргус» мы проследили до Марселя. Офис состоит из двух комнатенок, туалета и одинокой секретарши, чья единственная задача заключается в том, чтобы переправлять почту и телеграммы в Барселону, откуда они пересылаются в абонентский почтовый ящик в Милане. Ну как, ребята, получили картинку?

– В трех измерениях, – подтвердил Скофилд. – Запутать следы, напустить туману, сбить с толку. Удивляет меня только Милан. Это позволяет предположить, что кто-то взял на себя ячейку Паравачини, и речь идет о крупном игроке.

– Я сам подумал о том же самом, – согласился Уэйтерс. – Если это действительно так, Матарезе отреагировали очень быстро.

– Слишком быстро, – прервал его Брэндон. – Из чего следует, что тот, кто принял на себя власть, уже находился на месте. – Скофилд повернулся к Антонии: – Любовь моя, как ты смотришь на небольшой отдых на берегу озера Комо? Хватайся за это предложение, потому что платить будет наш сэр Жирный Хряк. Я позволить себе такое не смогу.

– По-моему, за Комо мы уже заплатили, – заметил Уэйтерс.

– В это включены услуги несравненного дона Сильвио Тогацци, которому в настоящий момент принадлежит уже половина Милана, и уж точно все почтовые службы. Ни один видный мафиози не должен обходить связь стороной; тайна переписки имеет слишком большое значение.

– Ты имеешь в виду абонентский почтовый ящик?

– Вот именно. Не сомневаюсь, передача происходит поэтапно; какой-нибудь бедолага за несколько тысяч лир относит пакет другому такому же, тот – третьему, пока наконец отправление не достигает главного игрока. Когда это произойдет, мы окажемся на месте. Не думаю, Пончик, что тебе захочется слушать, какие методы мы используем. Боюсь, это заденет твои чувства. Но можешь не сомневаться, трофей мы добудем.

– В таком случае задеть мои чувства не сможет ничто. Только не приносите мне труп. Трупы не могут говорить.

Ян ван дер Меер Матарейзен согнулся пополам в телефонной будке у людной площади Пикадилли. Рот у него был забит комками ваты. Он изнутри искусал до крови губы, создавая иллюзию внутреннего кровотечения. Пока Матарейзен вынимал изо рта вату, на противоположном берегу Ла-Манша, в Брюсселе, звонил телефон.

– Алло, – наконец ответил голос в Бельгии.

– Это я. Вы получили информацию, а если получили, как быстро вы сможете сделать необходимые приготовления?

– Информацию я получил и готов действовать по первому вашему слову.

– Сначала информация.

– Частное поле для игры в гольф в местечке под названием Флитвуд. Это в двадцати двух милях к северо-западу от Лондона, туда можно добраться по шоссе…

– Эти места я знаю и приеду туда на такси. Все готово?

– Маленькая турбовинтовая «Сессна» приземлится на площадке между одиннадцатой лункой и двенадцатой меткой – там самая длинная ровная полоса, и это далеко от здания клуба. Летчик совершит посадку где-то без четверти пять вечера, когда еще будет достаточно светло, но уже слишком темно для гольфа, хотя в это время года игроков здесь вообще практически не бывает. Вы перелетите на аэродром в Шотландии, где вас будет ждать ваш реактивный самолет. Полетный план заполнен на одну из ваших корпораций, дата вылета открытая, все разрешения получены. Все готово, можно начинать действовать?

– Без промедления.

Оставшееся время Ян ван дер Меер Матарейзен убил, заглянув в кинотеатр. В три часа Матарейзен поймал такси и в общих словах объяснил водителю, как ехать в сторону гольф-клуба во Флитвуде. Улицы оказались запружены машинами, и на место они прибыли в десять минут пятого. Ван дер Меер приказал водителю ехать вокруг поля для гольфа. Через четырнадцать минут голландец заметил флажок над двенадцатой лункой; остановив такси, он расплатился с водителем и, как только машина скрылась за поворотом, пешком направился назад.

В половине пятого ван дер Меер уже лежал в траве в заросшей кустарником канаве между одиннадцатой лункой и двенадцатой меткой. Опускались сумерки, но было еще достаточно светло. В 16.39 вдалеке послышался приглушенный рокот двигателя. Матарейзен ползком приблизился к опушке зарослей и затаился на корточках за густым кустом. Раздвинув ветви, он смотрел на поле. Наконец в небе показался самолет, который начал описывать круги, опускаясь все ниже и ниже.

Внезапно произошло непредвиденное, нежелательное. Повсюду над землей поднялись фонтанчики воды из системы полива. Показался на электрокаре служитель с фонариком в руке, проверяющий состояние газона в эту необычно жаркую и сухую осень. Кар, петляя по лужайке из стороны в сторону, оказался как раз на пути самолета, который уже начал заход на посадку! Вскочив на ноги, ван дер Меер побежал, крича во все горло:

– Эй, сюда! Сюда же, скорее! Я упал, сильно ударился и потерял сознание!

Развернув кар, служитель помчался навстречу Матарейзену. Они встретились как раз посреди ровной полоски газона – посреди взлетно-посадочной полосы! Ван дер Меер схватил служащего за волосы и с силой ударил головой о передний брус, затем вырвал у него из руки фонарик и принялся неистово крутить им над головой. В самое последнее мгновение приближающийся самолет заложил резкий вираж влево, заходя на следующий разворот. Вытащив служащего с окровавленной головой из кара, Матарейзен вскочил за руль и погнал к канаве. Выключив двигатель и зашвырнув ключ в траву, он бегом вернулся на полосу стриженого газона и снова принялся размахивать фонариком, теперь уже вверх-вниз, разрешая посадку. Летчик увидел сигнал, маленький самолет коснулся земли и подкатил к Матарейзену.

– Вы захватили смену одежды, как я просил? – резким тоном спросил ван дер Меер, забираясь на тесное заднее сиденье.

– Да, сэр, но, умоляю, подождите немного. Я хочу взлететь до того, как трава промокнет, иначе колеса потеряют сцепление.

– Тогда взлетайте!

– И еще все поле заполнено разъезжающими карами. Мне бы не хотелось столкнуться с одним из них.

– Я сказал, взлетайте!

Когда самолет поднялся в воздух и направился в сторону границы с Шотландией, Матарейзен вернулся к тому вопросу, который терзал его с самого захвата в плен. У него ни на мгновение не возникало сомнений в том, что ему каким-либо образом удастся бежать – тут не было никаких вопросов. Главная проблема заключалась в том, где ему предстоит устроить новую штаб-квартиру Матарезе. Резиденций у него было много, с соответствующим оборудованием, хотя и не таким совершенным, как в особняке на Кайзерсграхт, но достаточным для обеспечения связи со всем миром. Однако времени оставалось в обрез! Всего через несколько дней должны вспыхнуть пожары на Средиземном море, первая катастрофа в череде множества, которые охватят весь земной шар и приведут к экономическому хаосу!

Внезапно Ян ван дер Меер Матарейзен ощутил прилив спокойствия. Он понял, куда ему надо лететь, куда он должен лететь.

В Филадельфии времени было уже 15.38, а Бенджамин Вальберг до сих пор не предпринял попытки связаться с Прайсом. Решив, что мяч на его половине поля, Камерон позвонил приспешнику Матарезе на работу.

– Прошу прощения, сэр, но мистер Вальберг сегодня не появлялся в офисе.

– У вас есть номер его домашнего телефона?

– Опять же прошу меня извинить, сэр, но мы не имеем права предоставлять такие сведения.

Помог Фрэнк Шилдс из Вашингтона. Он дал телефон и адрес Бенджамина Вальберга. На звонок домой тоже никто не ответил, и тогда Камерон вызвал Скотта Уокера. Вдвоем они подъехали к изящному особняку финансиста. Они долго звонили в дверь, но безрезультатно. Наконец Камерон сказал:

– Кажется, это называется незаконным проникновением в частное жилище, да еще со взломом, но, полагаю, в данных обстоятельствах нам не остается ничего другого, как пойти на это. Ты не согласен?

– Считайте, дело сделано, – ответил сотрудник ЦРУ. – У меня с собой есть ордер превентивных процедур, выданный Министерством внутренней безопасности.

– Это еще что такое?

– Да так, ничего особенного, но местные власти, как правило, относятся к нему с уважением. В экстренных случаях нам позволяется некоторая свобода действий, если только это не сопряжено с угрозой для жизни и мы берем на себя всю ответственность.

– Очень расплывчатая формулировка.

– В ней есть свои минусы, – согласился Уокер. – На самом деле я не знаю характера вашей операции, но если вы говорите, что речь идет о государственной безопасности, – что ж, вам и карты в руки, и никто не будет с вами спорить.

– Речь идет о государственной безопасности, причем все настолько серьезно, что, если бы ты узнал правду, тебя хватил бы сердечный приступ.

– Вне всякого сомнения, особняк находится под охраной. Так что давайте попробуем проникнуть через веранду или кухню, и я приму на себя огонь того, кто появится. Я знаю, что и как говорить.

– Тебе уже приходилось проделывать подобное…

– Приходилось, – тихо подтвердил сотрудник ЦРУ, ограничившись этим.

Двое оперативников молча обогнули особняк. Сзади имелась застекленная дверь, выходящая на теннисный корт.

– То, что надо, – продолжал Уокер, осмотрев дверь, закрытую жалюзи.

Взяв свой пистолет за ствол, он рукояткой раздвинул жалюзи, затем разбил стекло рядом с ручкой, просунул руку и открыл дверь.

Оба оперативника были поражены тишиной.

– Сигнализации нет, – пробормотал Прайс.

– Для такого особняка это что-то неслыханное.

– Пошли.

Камерон и Уокер прошли внутрь. Увиденное поразило их. Все помещения первого этажа были обставлены лучшей мебелью, на стенах, оклеенных самыми дорогими обоями, висели картины, знакомые по художественным альбомам. Сверкающего серебра хватило бы, чтобы оформить витрину ювелирного магазина «Тиффани».

Похоже, в доме никого не было.

Прайс несколько раз окликнул:

– Мы федеральные агенты, нам необходимо поговорить с Бенджамином Вальбергом.

Ответом ему была полная тишина.

– Фамилию я не расслышал, – сказал Скотт. – У меня что-то со слухом.

– Ах да, я забыл.

Они поднялись по широкой, величественной лестнице. Прайс еще несколько раз крикнул про «федеральных агентов», также безрезулььтатно. Оказавшись на втором этаже, они осмотрели все комнаты, нигде никого не было. Наконец они подошли к главной спальне; дверь оказалась заперта на ключ. Камерон постучал, затем стал колотить в дверь.

– Мистер Вальберг! – крикнул он. – Нам необходимо поговорить!

– Раз уж мы зашли так далеко, – предложил Уокер, – можно попробовать позвонить.

С этими словами он отступил назад, затем всем своим мускулистым телом навалился на дверь. Дерево затрещало, но устояло. Агент ЦРУ нанес несколько точных ударов ногой, и дверь рухнула. Прайс и Уокер вошли в спальню.

Там, распростертое на кровати, на промокшей от крови атласной простыне лежало тело Бенджамина Вальберга. Банкир пустил себе в рот пулю из револьвера 38-го калибра, который по-прежнему оставался зажат у него в руке.

– Скотт, ты ничего этого не видел, – сказал Прайс. – Больше того, тебя здесь вообще не было.

Глава 33

Гостиница «Вилла д’Эсте» выслала в миланский аэропорт лимузин для своих новых американских гостей, мистера и миссис Поль Ламберт. Брэндону Скофилду и Антонии паспорта на эту фамилию были любезно предоставлены Фрэнком Шилдсом, который также позаботился о перелете через Атлантику на военно-транспортном самолете. Самолет совершил посадку в десять часов утра по местному времени, и к полудню супружеская пара, измученная долгой дорогой, уже была у себя в номере. Мистер Ламберт сразу же принялся жаловаться на совещание в Лондоне, затянувшееся до самой ночи.

– Джеффри просто не умеет высказывать свои мысли за один раз; ему приходится повторять одно и тоже раз тридцать!

– Брэй, но ты же постоянно с ним спорил.

– Совершенно верно, черт побери, потому что он мне не нужен! У меня есть Тогацци.

– От чего Джефф, если ты помнишь, был не в восторге.

– Он настроен антиитальянски.

– Нет, просто ему как-то не по себе работать с человеком, которого все считают влиятельным мафиози.

– Это же чушь собачья! Итальянская секретная служба набирает своих лучших сотрудников именно в мафии. Кроме того, Сильвио вот уже много лет не имеет с мафией никаких дел. Он удалился на заслуженный покой.

– Как это мило с его стороны. – На старинном столике, обтянутом кожей, зазвонил телефон, и Антония сняла трубку. – Да?

– Должно быть, это блистательная Антония, жемчужина Средиземноморья, с которой я до сих пор не имел счастья познакомиться, однако все последнее время я только и думаю о том, что мне будет оказана величайшая честь сделать это.

– Английский ваш просто превосходный… если не ошибаюсь, синьор Тогацци?

– Совершенно верно, и бо́льшая часть этого английского была выучена у стоп великого мастера, вашего несравненного спутника.

– Да, я так и подумала. Ну а сейчас я передаю трубку… великому мастеру.

– Прекраснейшая из прекраснейших, я слышу в вашем голосе нежный плеск прибоя Лигурийского моря! – не унимался Тогацци.

– Очень мило, я уже столько лет пытаюсь от него избавиться.

Она протянула телефон Скофилду, хотя тот отчаянно тряс головой, с мольбой указывая на подушку. Но ему все-таки пришлось взять трубку.

– Привет, макаронник!

– Ты как всегда очень любезен, Брэндон. А как поживает подонок янки, кажется, я так должен тебя величать? Насколько я понимаю, вы уже приехали.

– Нет, я клон, которому до смерти необходимо поспать несколько часов.

– Только не сейчас, мой старинный друг, нас ждет работа. Из почтового отделения в Милане сообщили, что поступила еще одна посылка из Барселоны, на этот раз некоему синьору Дельмонте Четвертому. Дельмонте в Италии фамилия очень распространенная, так что указание «четвертый» совершенно неуместно; на самом деле это лишь код получателя. Следующая машина отправится развозить почту в три часа дня. Мой человек придержит посылку и скажет, что она прибыла со следующей партией. А нам нужно срочно отправляться в Милан.

– Да я только что оттуда! Что, среди твоих подручных не найдется никого, кто смог бы проследить за получателем этой проклятой посылки?

– Последнее сообщение из Барселоны было шесть дней назад. Когда будет следующее?

– О господи, ты прав! Лавочка на Кайзерсграхт прикрыта…

– Что? Che cosa?[103]

– Неделя выдалась очень бурная, я потом тебе все расскажу. Но ты прав, другого случая выйти на миланского связного у нас может и не быть. Как ты меня заберешь?

– Выходи из западного входа, словно собираясь прогуляться по саду. Затем сверни на дорожку, идущую в обход виллы, и направляйся в сторону Белладжио. Там я тебя встречу.

– У меня нет оружия – черт бы побрал эти металлоискатели! А мне бы хотелось вооружиться – у тебя есть что-нибудь?

– А в Лигурийском море есть вода?

– Так я и думал. Встречаемся через пятнадцать-двадцать минут. – Положив трубку, Скофилд повернулся к Антонии: – По-моему, ты все слышала.

– Ты не ошибся, и мне очень не понравилось упоминание про оружие.

– Вероятно, оно нам вовсе не понадобится, но я бы предпочел запастись какой-нибудь огневой мощью, поскольку нам предстоит находиться на вражеской территории. Ты ведь помнишь старые дни, да, девочка моя?

– Да, дорогой. Я также не забыла, что тогда ты был значительно моложе. А Тогацци еще старше тебя. Два старика берутся за роли, оставшиеся в далеком прошлом.

– Раз уж ты так считаешь, почему бы тебе не забальзамировать нас и не положить в мавзолей? Где мои ботинки на резиновой подошве?

– В шкафу.

– Отправляясь на работу, надо обязательно надевать ботинки на резиновой подошве.

– Вы ведь будете не одни, правда? Старикам не помешает помощь молодых.

– Не сомневаюсь, Сильвио захватит кого-нибудь с собой.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

– Знаю.

Дорога обратно в Милан заняла рекордно короткое время. Скофилд и Тогацци, тряхнув стариной, принялись вспоминать искусство наружного наблюдения. На переднем сиденье сидели двое телохранителей дона Сильвио, еще трое приехали во второй машине. Они остановились за квартал от главного почтового отделения Милана. Человек Тогацци предоставил подробный план этажа, на котором располагался отдел доставки; для предстоящей операции это был решающий момент. Телохранителям дона Сильвио, всем с рациями, с микрофонами в петлице, предстояло занять места на пути от столика выдачи корреспонденции до входных дверей. На улице оставался один водитель, дежуривший у машины Тогацци. Как только почтовый служащий возьмет посылку из Барселоны, человек дона Сильвио подаст условный знак ближайшему телохранителю; тот, в свою очередь, предупредит остальных и покажет объект.

Тогацци оставался в машине, вооруженный фотоаппаратом с мощным телеобъективом, а Скофилд стоял в нескольких шагах от него, наблюдая за дверью и слушая переговоры охраны. Наконец прозвучали долгожданные слова:

– Растрепанный мужчина в рваном пиджаке и мятых брюках.

– Есть, – ответил Брэндон, увидев, как курьер Матарезе, неопрятный коротышка, быстро выходит из дверей почтового отделения. – Сильвио, ты его видишь?

– Конечно. Он направляется к стоянке велосипедов. Ребята, кто-нибудь, быстро за ним! Возьмите мотороллер и следите за ним.

Один из телохранителей, опередив остальных, вытащил мотороллер из стойки, завел двигатель, вскочил в седло и поспешил вдогонку укатившему на велосипеде курьеру. Через несколько минут по радио послышался его взволнованный голос:

– Синьор Тогацци, бродяга въехал в один из самых дурных кварталов города! Мотороллер у меня новый и очень дорогой. Я опасаюсь за свою жизнь!

– Если ты потеряешь курьера, друг мой, жизни у тебя больше не будет, – заявил дон Сильвио Тогацци.

– Проклятие, он передал посылку другому оборванцу!

– Не упускай его из виду! – приказал дон Сильвио.

– Синьор, второй оборванец бежит по улице к старинной церкви. Навстречу ему на крыльцо вышел молодой священник! Оборванец передал ему пакет. Это церковь Святого причастия!

– Спрячь мотороллер и оставайся там. Если священник покинет церковь, следуй на ним, но на расстоянии, capisce?

– Всем сердцем и душой, дон Сильвио.

– Grazie. Ты получишь щедрое вознаграждение.

– Prego[104], мой господин… Священник уходит! Он спускается с крыльца, приближается к машине, это очень старая машина, побывавшая во многих авариях.

– В этом квартале – самая безопасная, – заметил Тогацци. – Какой марки?

– Не могу определить. Она вся помятая и поцарапанная. Маленькая, решетка радиатора оторвана. По-моему, это «Фиат».

– Номера?

– Номер мятый и тоже поцарапанный… Священник сел за руль и завел двигатель.

– Следи за ним покуда сможешь. Наши люди во второй машине, мы будем в этой. Сообщай нам, куда едешь, называй каждый поворот… Брэндон, живо садись сюда!

То, что произошло дальше, явилось большой неожиданностью, поскольку поместье Паравачини было по сути дела закрыто, и в нем оставался лишь минимальный обслуживающий персонал. Династическое знамя не трепетало на флагштоке, красноречиво свидетельствуя о том, что никого из членов семейства здесь в настоящий момент нет. Жуткая, кровавая смерть Карло Паравачини потрясла и напугала соседей. Одни молились за душу погибшего, другие проклинали его последними словами; между двумя этими крайностями почти никого не было. Однако маленькая убогая машина быстро проехала по шоссе до Белладжио и через тридцать миль к северу свернула на дорогу, ведущую в поместье Паравачини. Судя по всему, там все же был кто-то, член высшей иерархии Матарезе, кто-то достаточно могущественный, чтобы получить посылку из Барселоны.

– Возвращаемся как можно скорее ко мне домой! – распорядился Тогацци, обращаясь к Скофилду. – У меня на веранде установлены мощные подзорные трубы, возможно, нам удастся что-нибудь выяснить.

К счастью, это оказалось так. Телескопы, нацеленные на поместье Паравачини, показали внушительную яхту у причала, позади которой простиралась пустынная лужайка. Ни один из многочисленных фонтанов не работал. Поместье выглядело неестественно пустым, словно уютный парк требовал не холодные изваяния из белого мрамора, а живых людей в вечерних туалетах. И вдруг люди появились – двое мужчин, идущих вдоль особняка по вымощенной кирпичом тропинке. Один из них был пожилым, другой значительно моложе; оба были в темных брюках и свободных рубашках спортивного покроя.

– Кто это такие? – спросил Брэндон, отрываясь от подзорной трубы, чтобы уступить место дону Сильвио. – Ты их знаешь?

– Одного я знаю очень хорошо, и вот ответ, кто заправляет делами Матарезе в Италии. Второй мне незнаком; но я могу высказать свою догадку: мы уже видели этот затылок, хотя и на расстоянии.

– Так кто же это?

– Водитель той старой развалюхи, следом за которой мы и приехали сюда.

– Священник?

– Эти люди оба священники. Тот, что постарше, – это кардинал Рудольфо Паравачини, прелат, пользующийся значительным влиянием в Ватикане.

– Значит, это он возглавляет итальянское отделение Матарезе?

– Он родной дядя покойного Карло Паравачини, того самого, которого живьем сожрали птички.

– Но при чем тут Ватикан?

– Полагаю, родственные узы сильнее крови Христа. Определенно, в данном случае это так.

– Прайс и Лесли упоминали о нем. Но ничего конкретного у них не было.

– Зато теперь есть, Брэндон. Вот, смотри. Они поднялись на борт яхты, прошли под навес на корме. Говори, что видишь.

– Хорошо. – Скофилд прильнул к окуляру подзорной трубы. – Боже милосердный, старик вскрыл пакет из Барселоны. Ты был прав!

– Вопрос стоит в том, – задумчиво произнес Тогацци, – что нам делать дальше?

– Судя по виду, это поместье не слишком укреплено. Почему бы нам не наведаться в гости к твоему кардиналу, пока он не передал содержимое посылки дальше или не уничтожил его, что также весьма вероятно?

– Согласен.

Тогацци пригласил на веранду своих людей, и каждый по очереди посмотрел в подзорную трубу. Был быстро составлен и подправлен план действий. Скофилд и Тогацци, словно вернувшись назад на много лет, вспомнили те дни, когда вдвоем проникали в расположение врага. Двое телохранителей, получив четкие распоряжения, ушли; трое остались с доном Сильвио и Брэндоном.

– Ты остаешься здесь, – по-итальянски приказал Тогацци одному из них, кивая на будку у шлагбаума, закрывающего дорогу к затерявшемуся в лесу убежищу. – Держи с нами связь. Если пожалуют незваные гости, что маловероятно, ты знаешь, что делать.

– Si, мой господин. Сначала противопехотные мины по внешнему периметру.

– Мины? – Скофилд, подавшись вперед, едва не свалился с плетеного кресла. – То же самое, что было в горах под Портофино?

– Вижу, ты не забыл, – подтвердил дон Сильвио. – Тогда мы окружили наш лагерь минным полем, и те, кто нас искал, парализованные страхом, не осмелились идти дальше.

– А пока они отходили назад и искали другие пути, мы переносили свой лагерь в другое место, – усмехнувшись, закончил Брэндон. – Все обошлось без жертв, без международных скандалов. Взрывы были списаны на необнаруженные мины, оставшиеся со времени партизанских войн.

– Я добавил одно усовершенствование, – скромно объяснил дон Сильвио. – Теперь здесь есть и внутренний периметр мин, расположенных значительно ближе к дороге. Все они также приводятся в действие из будки охранника.

– Восхитительно, – рассмеялся Скофилд.

– А вы двое, – продолжал по-итальянски Тогацци, обращаясь к двум оставшимся телохранителям, – поедете с нами. Отвезете нас к поместью, высадите в паре сотен метров от ворот. Затем отгоните машину на стоянку и занимайте свои места.

– Будет исполнено.

Первая машина свернула с дороги в четверти мили от владений Паравачини. Телохранители успели переодеться. Вместо обычных неприметных костюмов, которые были на них в Милане, теперь они были одеты в то, что лучше всего описать как наряд, в котором бедные крестьяне ходят по воскресеньям в церковь: старый, мешковатый, но чистый. Оба несли корзины с местными сортами цветов – подношение влиятельному землевладельцу. Выйдя на пыльную дорогу, телохранители направились под жаркими лучами солнца к особняку Паравачини. Оба взмокли, рубашки у них потемнели от пота. Последние две сотни ярдов перед домом дорога покрылась асфальтом. В домике привратника с окошком, закрытым толстым стеклом, никого не было; шлагбаум был поднят, опять-таки указывая на то, что в поместье никого нет.

Лжекрестьяне, тяжело ступая, поднялись на величественное крыльцо и позвонили в дверь – по пустынным помещениям раскатились гулкие отголоски. Дверь открыл слуга, в расстегнутой рубашке, с многодневной щетиной на щеках и подбородке. Увидев крестьян, он грубо крикнул им по-итальянски:

– Что вам нужно? Дома никого нет!

– Piacere, signore, мы бедные крестьяне, живущие в горах под Белладжио, – заговорил тот, что справа. – Мы пришли, чтобы отдать дань памяти великого дона Карло, который по праздникам всегда щедро одаривал наши семейства.

– Он умер несколько недель назад. Что-то вы припоздали.

– Мы не смели прийти сюда, когда здесь было так много важных людей, – подхватил тот, что слева. – Синьор, можно нам внести корзины? Они довольно тяжелые.

– Оставьте их здесь! В доме и так уже слишком много цветов, замучаешься поливать все.

– Синьор, откройте свое сердце, – добавил тот, что справа, заглядывая за спину высокомерному слуге.

– Нет!

– Как тебе угодно.

Этот же телохранитель внезапно прыгнул вперед и, схватив слугу за плечи, с силой согнул его пополам, одновременно ударяя в лицо коленом правой ноги. Обливаясь кровью, слуга повалился на пол, теряя сознание. Люди Тогацци быстро оттащили тело в соседнюю комнату, закрыли дверь и начали быстрые, но тщательные поиски. В библиотеке они обнаружили горничную; в строгом платье с передником, она сидела, развалившись в кресле, листая энциклопедию и разглядывая в ней картинки.

– Scusi, signori![105] – поспешно воскликнула она, вскакивая с кресла. – Нам сказали, – продолжала она по-итальянски, – что, после того как мы закончим все дела, нам можно будет немного отдохнуть и расслабиться.

– Кто вам это сказал?

– Его высокопреосвященство господин кардинал, синьоры.

– Кто еще дома?

– Кардинал Паравачини, синьор Росси и…

– Синьор Росси? – прервал горничную тот телохранитель, который расправился со слугой при входе. – Он священник?

– Боже милосердный, синьор, нет! Синьор Росси по несколько раз на неделе приводит сюда женщин, и все время разных. Он просто кобель. Из уважения к кардиналу синьор Росси отсылает женщин домой рано, еще затемно.

– Кто еще есть в доме? – спросил второй телохранитель Тогацци. – Насколько я понял, есть еще кто-то.

– Да, Бруно Давино. Он отвечает за безопасность поместья.

– Где он сейчас?

– Почти все время синьор Давино проводит на крыше, сэр. Там есть навес, защищающий от солнца. Синьор Давино утверждает, оттуда видны озеро и все ведущие к нему дороги. Он называет это своей сторожевой вышкой.

– Пошли наверх, – сказал первый телохранитель.

– Che cosa? – вдруг послышался из дверей крик.

Обернувшись, телохранители увидели крупного, широкоплечего мужчину с лицом, искаженным в ярости.

– Я видел, как вы, два жалких червя, тащились сюда по дороге, но я не видел, как вы отсюда выходили! Почему вы до сих пор здесь?

– A spiacente, signore[106], – ответил второй телохранитель. Подняв руки ладонями вверх, он медленно направился к охраннику, продолжая жалобным голосом: – Мы принесли цветы, чтобы почтить память великого дона Карло…

Продвигаясь вперед, он оказался перед охранником, заслоняя собой своего товарища. Этот прием был отработан до совершенства. Первый телохранитель сунул руку в карман и быстро выхватил пистолет с глушителем. Как только его товарищ, продолжая двигаться, открыл застывшего в дверях охранника, он один за другим сделал два убийственно точных выстрела. Сраженный наповал, глава службы безопасности рухнул на пол.

Горничная попыталась было закричать; второй телохранитель Тогацци в два прыжка подскочил к ней и одной рукой с размаху зажал ей рот, а другой ударил в солнечное сплетение с такой силой, что весь воздух тотчас же вышел из легких, оборвав звук. Достав из кармана моток тонкой веревки и плотную изоленту, он связал горничную и заклеил ей рот.

– Она никуда не денется.

– Все чисто, – сказал первый телохранитель. – Здесь больше никого нет. Можно продвигаться на следующую позицию.

Вторая машина остановилась. Скофилд и Тогацци, выйдя из нее, направились через лес, так быстро, как только позволяли их старческие ноги. Машина с выключенным двигателем проехала дальше и, свернув с дороги, оказалась на лужайке слева от огромного особняка, невидимая тем, кто находился на борту яхты. Третий и четвертый телохранители, выйдя из машины, бесшумно прошли по траве к входным дверям. Прокравшись вдоль стены дома на юг, они остановились, достигнув открытого пространства. Каждого, кто шагнул бы на эту лужайку, тотчас же заметили бы с палубы яхты. Допустить это было нельзя, поскольку цели находились на яхте и требовалось отрезать все пути отхода. Вот почему машина первых двух телохранителей дона Сильвио осталась справа от особняка, в десяти шагах от вымощенной кирпичом дорожки. Нападающие взяли врага в клещи, перекрывая фланги.

Такая тактика применялась по двум причинам. Первым и главным соображением было то, что точная численность неприятеля оставалась неизвестна. Не было никаких способов установить, с каким количеством врагов придется иметь дело. Кроме того, нельзя было исключать вероятность того, что кардинал Паравачини, заметив людей Тогацци, немедленно уничтожит доставленные из Барселоны материалы, скорее всего предав их огню. Поэтому ключевым моментом было не дать никому ускользнуть; не менее важную роль играл и фактор внезапности.

Для того чтобы обеспечить второе, Скофилд и дон Сильвио, пройдя лесом к берегу озера, разделись. Под костюмами у них были плавки и пояса с небольшими водонепроницаемыми сумочками, куда они спрятали оружие. Учитывая свой возраст, оба захватили дыхательные трубки, позволяющие плыть под водой, не показываясь на поверхности. Целью их был правый борт яхты, откуда в воду спускался хромированный трап, готовый принять купальщиков, желающих подняться на палубу. Повторяя все то, чем им много лет назад приходилось заниматься в Италии, на Сицилии и на Черном море, двое бывших оперативников вошли в воды озера Комо.

Особое неудобство доставляли дыхательные трубки, но в остальном старики держались достаточно бодро. Брэндон и Тогацци добрались до трапа. Тут дона Сильвио охватил кашель, поэтому Скофилду пришлось погрузить его с головой под воду. Тогацци вынырнул, сверкая глазами, но Брэндон многозначительно поднес палец к губам, и дон Сильвио все понял. Сейчас было не время шуметь, в особенности если речь шла о шуме, произведенном человеком. Открыв сумочку, Скофилд достал пистолет; Тогацци последовал его примеру. Они переглянулись, и Брэндон начал взбираться по хромированному трапу. Когда он был уже на полпути к палубе, престарелый дон Сильвио больше не смог сдерживать кашель, следствие воды, которой он наглотался, дыша через трубку.

На палубе яхты послышались встревоженные голоса, говорившие по-итальянски.

– Что это было?

– На трапе кто-то есть! Сейчас я присмотрюсь получше…

– Нельзя терять ни минуты. Вот, возьмите это и бегите! Вернитесь в дом и кричите, призывая на помощь Бруно.

Рывком поднявшись по трапу, Скофилд перелез через леерное ограждение и направил пистолет на кардинала Паравачини.

– На вашем месте, священник, я бы стоял не шелохнувшись. Вдруг мне покажется, что вашей церкви без вас будет лучше? – Обернувшись, он крикнул: – Остановите его, он бежит по дорожке! Заберите пакет!

Показался Тогацци, с трудом перетаскивая через ограждение свое старое, иссохшее тело, сочно ругаясь по-итальянски на неумолимое действие времени. Перейдя на английский, он пожаловался:

– Что произошло с нашими телами? Прежде они обходились с нами гораздо добрее.

– Дон Сильвио! – воскликнул кардинал. – Вы заодно с этим американским боровом?

– О да, ваше высокопреосвященство, – ответил Тогацци, – вы совершенно правы. Мы с ним дружим уже много лет, еще с тех пор, когда вы оскверняли церковь, делая себе карьеру в Ватикане.

Вдалеке на лужайке, к которой яхта была обращена левым бортом, между статуями показались фигурки людей, охотников, преследующих священника или лжесвященника с посылкой из Барселоны. Внезапно прогремели выстрелы, запели рикошетом пули, отразившиеся от мраморных изваяний. Скофилд выбежал на нос яхты.

– Ради всего святого, только не убейте его! – взревел он.

Раздался пронзительный крик, и выстрелы прекратились. С лужайки донесся голос, кричащий по-итальянски:

– Слишком поздно, синьор! У мерзавца был пистолет, и он стрелял в нас, серьезно ранив Паоло в ногу. Нам пришлось открыть ответный огонь, и мы его застрелили.

– Тащите пакет сюда, а Паоло отвезите к врачу. Поторопитесь! – Брэндон вернулся к притихшему кардиналу, которого теперь держал под прицелом Тогацци. – Больше всего на свете мне бы хотелось лично отвести вас к папе римскому и рассказать про ваши злодеяния. К несчастью, у нас есть более неотложные дела.

– Эту честь возьму на себя я, мой старый друг, – предложил дон Сильвио. – Благословение его святейшества мне придется очень кстати.

По сходне на борт яхты взбежал один из телохранителей, держащий в руке посылку из Барселоны. Вручив пакет Скофилду, он вкратце объяснил, что должен спешить назад, чтобы отвезти раненого товарища к одному «частному врачу», с которым лично знаком дон Сильвио. Разорвав плотную коричневую бумагу, Брэндон достал пачку листов и, усевшись в кресло на палубе, погрузился в чтение, чувствуя на себе пристальный взгляд кардинала Паравачини.

Через несколько минут Скофилд положил документы на колени и поднял взгляд на священника.

– Вот как все переменилось, вы не находите?

– Понятия не имею, о чем это вы, – ответил Паравачини. – Я не читал то, что в этом пакете, поскольку он мне не принадлежит. Если вы обратили внимание, посылка адресована некоему Дельмонте; это не моя фамилия. Читать чужую почту – все равно что разглашать тайну исповеди.

– Вот как? В таком случае, почему пакет был доставлен вам?

– Это сделал мой молодой помощник, которого вы безжалостно убили. Я буду молиться за упокой его души, как и за души его убийц, подобно тому как Иисус молился за римских палачей, распявших его.

– Все это прекрасно. Но все-таки почему ваш молодой помощник доставил пакет именно вам?

– Об этом следовало бы спросить его самого; к несчастью, это невозможно. Полагаю, пакет по ошибке положили в мой почтовый ящик в Белладжио, которым я пользуюсь, приезжая сюда из Рима.

– «Дельмонте» даже отдаленно не похоже на «Паравачини».

– В спешке нетрудно и ошибиться, особенно если юноша стремится услужить своему пожилому наставнику.

– Значит, он был священником?

– Нет, не был. Этот многообещающий молодой человек, к сожалению, не уделял должного внимания вере, посвятив себя служению закону…

– Ваше высокопреосвященство, – бесцеремонно оборвал кардинала Тогацци, – вы напрасно тратите свое красноречие, и новая ложь лишь усугубит ваши грехи. Я сделал фотографии, на которых последовательно засняты трое ваших курьеров, от того момента, как первый из них забрал посылку в почтовом отделении Милана, до того, как последний привез ее вам в Белладжио, не заезжая на почту. На последнем снимке ваш «молодой помощник» в белом воротничке священника сворачивает на дорогу, ведущую к поместью Паравачини.

– Дон Сильвио, вы меня просто поразили. Я понятия не имею обо всем этом, и все ответы погибли вместе с моим молодым помощником, которого убил этот сумасшедший американец.

– И ты, мой старинный друг, не трать напрасно красноречие, – сказал Тогацци, обращаясь к Брэндону. – У нас есть методы борьбы с подобным вопиющим ipocriti[107]. О каких переменах говорил ты?

– Для нас новости плохие, – ответил Скофилд, поднимая лежащие на коленях бумаги. – Наши враги решили ускорить события – за этим стоит он, Матарейзен… Вот, послушай. «В самое ближайшее время я объявлю новую дату, возможно, из другого места. Я не могу связаться с нашим человеком в Лондоне, и это меня очень тревожит. Не попался ли он в сети МИ-5? Если так, не сломается ли он? Его жена клянется, что ей ничего не известно; с другой стороны, она действительно никогда ничего не знала. Все это весьма тревожно. На следующих страницах вы найдете закодированные сообщения, которые надо будет передать в коротковолновом диапазоне в указанные сектора, подавая сигнал к действию. Сектора обозначены лишь в самых общих чертах; все подробности вам должна будет подсказать ваша память. Для расшифровки воспользуйтесь компьютерным доступом. Если я приму решение перебраться на новое место, возможностей у меня достаточно. Все мои базы оборудованы надлежащим образом, и меня там никто не найдет. Оставайтесь на месте. Час пробил. Мир переменится». Это все. Разумеется, подписи нет, но это писал Матарейзен. По иронии судьбы, лондонского связного, того самого, которого он никак не может разыскать, убил Гуидероне, его собственный человек, если не сказать больше. Должен сказать, я проделал отличную работу с этим Леонардом Фредериксом, вбив клин между двумя долбаными козлами… Надеюсь, священник, моя речь не оскорбит ваш слух; вы сами в каком-то смысле так же в точности поносите свою церковь.

– Я не только оскорблен, – ледяным тоном произнес кардинал, сохранивший остатки мужской красоты. – Я вне себя от ярости. Мало того, что я являюсь князем Святой церкви, служению которой посвятил всю свою жизнь. Пытаться связать меня с каким-то безумным всемирным экономическим заговором – это полный бред, и его святейшество, вне всякого сомнения, увидит истину. Ваше вздорное обвинение – лишь еще одна нападка на католическую церковь, от которых нам приходится постоянно страдать.

– Ого, милейший мой кардинал, вот вы и выдали себя. Разве я хоть словом обмолвился о всемирном экономическом заговоре?

Широко раскрыв глаза, Паравачини резко повернулся к Брэндону. Он понял, что сам загнал себя в ловушку.

– Мне больше нечего вам сказать.

– В таком случае, мне придется уродовать ваше лицо до тех пор, пока вы не соизволите заговорить. – Положив бумаги и конверт на палубу, Скофилд поднялся с кресла и с угрожающим видом двинулся на князя церкви.

– Мой старый друг, тебе не нужно покрывать ссадинами свои хрупкие руки, – вмешался Тогацци, отходя от ограждения. – Я отдал фотоаппарат одному из своих людей. Для полноты картины. Не сомневаюсь, он сфотографирует труп на лужайке, и вместе с остальными снимками это позволит восстановить полную картину. Доказательства будут неопровержимыми. У меня есть друзья в римской курии. Этот изменник, предавший веру, станет позором церкви, изгоем в своем кругу.

Внезапно, без предупреждения, кардинал Паравачини вскочил с кресла и вырвал пистолет из старческой руки Тогацци. Не успел Скофилд опомниться, как священник приставил дуло себе к виску и выстрелил, разбив череп на тысячу осколков.

– Morte primo di dishonore, – заметил дон Сильвио, глядя на обезображенный труп. – Надеюсь, ты знаешь эту итальянскую пословицу, восходящую к шестнадцатому веку.

– «Смерть лучше бесчестья», – тихо промолвил Брэндон. – Убогие татуировки опошлили эти слова, но они не потеряли своего значения. У кардинала были власть, богатство и огромное влияние, как в церкви, так и за ее пределами. Лишенный всего этого, он стал бы ничем.

– Rispetto, – добавил Тогацци. – Он пользовался уважением, а без уважения он потерял бы свое достоинство. А в Италии мужчина, особенно священник, должен любой ценой беречь свое достоинство.

– На этом в истории итальянского отделения Матарезе можно поставить точку. Нам следует переправить эти материалы нашим компьютерным чародеям в Амстердам. Быть может, им удастся что-нибудь вытащить. Пока что это все, чем мы располагаем.

Вдруг на борту яхты зазвонил телефон, и оба старика вздрогнули от неожиданности. Пять звонков разорвали тишину, прежде чем Брэндон отыскал аппарат.

– Buon giorno[108], – сказал он, готовый передать трубку Тогацци, если звонящий будет говорить по-итальянски слишком быстро.

Однако женский голос отчетливо произнес по-английски, хотя и с акцентом:

– Вы пролили кровь Паравачини, достойнейшего человека. Вы за это дорого заплатите.

В особняке, в библиотеке у окна горничная повесила трубку и положила бинокль на столик. Затем собрала обрывки скотча и веревок, окинула взглядом библиотеку и, выходя, аккуратно прикрыла за собой дверь. По щекам женщины текли слезы; ее возлюбленного больше нет в живых, и ее жизнь никогда уже не будет такой, как прежде.

Глава 34

– Вам троим нужно возвращаться в Лондон, – сказал Фрэнк Шилдс Прайсу, который находился в Филадельфии. – Немедленно.

– Что насчет Вальберга?

– Мы обо всем позаботимся. Наши люди уже были у него дома. Они забрали труп и уничтожили все следы самоубийства. В средства массовой информации ничего не попадет; для всего мира Бенджамин Вальберг просто бесследно исчезнет.

– Он жил один?

– У него был дворецкий, или слуга, или как там его еще назвать, который жил на том же этаже. Этот человек имел диплом санитара. У Вальберга часто случались депрессии; его жена умерла несколько лет назад, а замужние дочери переехали к мужьям в Лос-Анджелес и Сан-Антонио. У нас развязаны руки. На автоответчике записано сообщение, что Вальберг по делам уехал из города.

– Как вы думаете, что будет дальше?

– Я очень надеюсь, что трое его дружков-Матарезе, Фаулер, Уайтхэд и Николс, сойдут с ума, не имея возможности с ним связаться. А если ты хорошо поработал в Нью-Йорке и Палм-Бич, они предположат худшее и начнут подыскивать себе нору, где можно будет спрятаться и переждать грозу. И тогда неизбежны ошибки.

– Можете не сомневаться, Фрэнк, я свое дело сделал. А теперь вернемся к Лондону. Что у нас там?

– Предлагаю всем сесть и приготовить успокоительное. Матарейзену удалось бежать из МИ-5.

– Это же невозможно! – взревел Прайс.

– Увы, это правда, – ответил Шилдс. – В детали я вдаваться не буду, но Матарейзен бежал и сейчас предположительно скрывается где-то в Европе.

– Боже милосердный!

– Это еще не все. Скофилд со своим другом Тогацци разыскали человека Матарезе в Милане. Это оказался тот самый кардинал Паравачини, о котором ты упоминал.

– В этом нет ничего удивительного, – вмешался Прайс. – Они с ним работают?

– Нет, Паравачини покончил с собой, пустил себе пулю в голову, поняв, что его связь с Матарезе раскрыта.

– Ему оставили оружие?

– Он выхватил пистолет у старика Тогацци. Но я веду к тому, что кардинал, перед тем как на него вышли наши ребята, получил пакет, переправленный через множество курьеров от Матарейзена. Внутри компьютерная белиберда, поэтому пакет отправили самолетом на Кайзерсграхт. Но одно можно сказать уже сейчас: Матарезе сдвигают свой график вперед…

– Вперед! – воскликнул Прайс. – И так у нас остались считаные дни!

– Вот почему Скофилд хочет, чтобы ты вернулся назад. Он отказывается что-либо объяснять мне или Джеффри Уэйтерсу. Повторяя, что это работа для вас двоих.

– Как же этот сукин сын любит напускать туману!

– Вам уже забронированы билеты на сверхзвуковой «Конкорд», вылетающий в девять сорок пять утра из аэропорта имени Кеннеди. Командир корабля – капитан Теренс Хендерсон, добрый друг МИ-5. Он встретит вас в зале ожидания и проводит на борт.

– Но у нас же остается совсем мало времени!

– Вертолет приземлится на поле к западу от автостоянки гостиницы. Он доставит вас в аэропорт. Все разрешения уже получены; вертолет прилетит приблизительно через пятьдесят минут.

– Но смена часовых поясов выбьет нас из колеи.

– Это только начало. В «Хитроу» вас будет ждать самолет. Лейтенант Консидайн перебросит вас прямо в Милан, к Брэндону и Тогацци.

– Кажется, я уже говорил, Косоглазый, что вы – сама любезность.

– А я и не пытаюсь притворяться, что это не так, Распределительный Вал. Начинайте собирать вещи.

Перелет до Лондона прошел без приключений. Капитан Хендерсон оказался истинным британским офицером – и неважно, что он не служил в армии. Его четкий голос был исполнен властности; перечить такому человеку не смел никто.

– Когда мы приземлимся, – сказал Хендерсон, – пожалуйста, оставайтесь на борту самолета до тех пор, пока все пассажиры не покинут салон. Затем я лично проведу вас через таможню.

– Ого, капитан, а вы тоже в этом деле, да? – спросил Лютер Консидайн, сидевший через проход от Прайса и Монтроз. – Вы тоже Джеймс Бонд, так?

– Понятия не имею, сэр, о чем вы говорите. – Хендерсон улыбнулся искренней улыбкой, приправленной весельем. Нагнувшись к Консидайну, он добавил: – И не надо больше об этом, а то я включу форсаж, и вас размажет по креслу.

– Послушайте, я тоже летчик…

– Знаю, коммандер…

– Почему-то все стремятся повысить меня в звании.

– Не желаете пройти в пилотскую кабину? Надеюсь, вам это понравится.

– Не откажусь – мне хочется понаблюдать за вашими действиями.

– В таком случае, старина, приглашаю вас в гости. Идемте.

Лютер встал с кресла и последовал за командиром корабля.

Лесли повернулась к Прайсу:

– Я хочу отправиться в Милан с тобой.

– Только не сейчас, – возразил тот. – Я связывался с Джеффри Уэйтерсом с борта «Конкорда», и он сказал, что Скофилд отсылает Антонию назад в Лондон.

– Но это же Антония, а не я, – решительно вмешалась подполковник Монтроз.

– Спокойнее, армия, я еще не закончил. Джеффри также сказал, что Скофилд заказал целый грузовик самого странного оборудования – «положительно безумного», говоря словами Уэйтерса. Все это должно быть переброшено по воздуху в то место, которое Брэндон назовет позднее.

– И Джеффри согласился?

– Он выразился очень забавно. Джеффри сказал, что когда Беовульф Агата ведет себя так, как правило, это говорит о том, что он идет по следу.

– В таком случае, на мой взгляд, ему нужно поделиться тем, что у него есть, черт побери.

– Я выразился приблизительно в том же духе: по крайней мере, Брэндон должен был предоставить хоть какое-то объяснение. Но Джеффри не согласился. Он хочет дать Скофилду день-два, чтобы тот подтвердил свои предположения.

– А разве не лучше было бы поступить наоборот – сначала получить подтверждения?

– Возможно, нет. Как я уже говорил, Матарезе передвинули свой график вперед, поэтому у нас остается всего неделя, а то и меньше. Судя по всему, Брэй на все сто уверен в собственной правоте, и если это действительно так, нам предстоит действовать очень быстро.

– И все же мне подобная стратегия кажется далеко не лучшей.

– Ты рассуждаешь с точки зрения человека военного, вот только поле боя у нас здесь совершенно иное.

– Я все-таки предпочла бы отправиться с тобой.

– Только после того, как я выясню, что у Скофилда на уме. Не забудь, у тебя есть ребенок, а у меня нет.

Следующие восемь часов прошли в непрерывном водовороте кипучей деятельности. Капитан Хендерсон побил личный рекорд, перелетев через Атлантический океан за два часа и пятьдесят одну минуту. В аэропорту «Хитроу» командир корабля проводил Камерона, Лесли и Консидайна через таможню, где уже ждал сэр Джеффри Уэйтерс с двумя чемоданами в руках, одним для Прайса, другим для Лютера.

– Поскольку от американского ВМФ мы получили мерки, по которым шили форму для лейтенанта Консидайна, а кое-какие вещи Камерона остались в гостинице, в которой он останавливался, мы заказали для вас новую одежду. Она в этих чемоданах.

– Зачем это могло понадобиться? – спросил Прайс.

– Просто дополнительная мера предосторожности, старина. На этой одежде нет бирок, в ней не используются ткани, которым отдают предпочтение те или иные производители: другими словами, проследить ее происхождение невозможно.

– Матерь божья! – воскликнул Лютер. – На что намекает этот кот?

– Успокойтесь, лейтенант, он ничего такого не говорил. Но я уже очень давно знаю этого человека, которого мы называем Беовульфом Агатой, – правда, надо признать, бо́льшую часть времени мы с ним дружим на расстоянии. Тем не менее мне прекрасно известны его, скажем так, outre[109] выходки. Следовательно, мы должны позаботиться о том, чтобы защитить честь секретной службы ее величества.

– А как насчет того, чтобы защитить нас? – спросил Консидайн.

– Дружище, если дело дойдет до вашей одежды, защищать вас будет уже слишком поздно.

– Огромное спасибо! Я летчик высшей квалификации. Не может ли НАСА отправить меня на Луну или на Марс?

– Лютер, вспомни про Пенсаколу, – заметил Прайс. – Там тебя ждет одна коммандер… Надеюсь, ты меня понял, коммандер Консидайн.

– Ничего хорошего из этого не получится, если дело дойдет до одежды.

– Лейтенант, у вас осталось еще два часа светлого времени, – напомнил Уэйтерс, – и ваш «Бристоль фрейтер» стоит на соседней взлетно-посадочной полосе. Второй пилот – один из наших людей, знающий только то, что ему предстоит сопровождать вас до Милана, – уже получил одобренный полетный план. Вам с Камероном лучше трогаться в путь.

– Почему я не могу лететь без напарника?

– По двум причинам. Во-первых, это не маленький провинциальный аэродром и не иностранный аэропорт, с которым можно было бы договориться, а «Хитроу», и порядки здесь весьма строгие. Пренебрегая ими, мы привлечем внимание к вашему полету, что нам совсем не нужно. Во-вторых, вы только что пересекли пять часовых поясов; это не могло не сказаться на вашем организме. Осторожность требует позаботиться о подстраховке.

– Расскажите это тем двум с лишним тысячам летчиков-истребителей, которым приходилось сражаться со времен Второй мировой войны до операции «Буря в пустыне».

– Ну, это было бы очень непросто.

– Хорошо, сэр, масса Уэйтерс.

В Милане они приземлились, когда уже стемнело. Камерона проводили в машину Тогацци, Лютера отвезли в гостиницу, а тем временем второй пилот, сотрудник МИ-5, договорился о подготовке самолета к вылету обратно в Лондон.

Оказавшись внутри знакомой машины, убогой снаружи и роскошной внутри, Прайс поймал себя на том, что его мысли разрываются между двумя вещами. Во-первых, он страшно скучал по Лесли; ему не хватало ее присутствия рядом, ее быстрого ума, проницательных суждений… и, разумеется, плотской страсти. Надо было взглянуть правде в глаза: он, Камерон Прайс, полностью отданный работе и не имеющий постоянных привязанностей и связанной с ними ответственности, влюбился по уши. После окончания колледжа он два-три раза был близок к этому, однако страсть к науке, а позднее одержимость работой в Управлении не позволили простому влечению развиться в нечто более глубокое. Теперь эти преграды были устранены; преданность работе оставалась, и Камерон сознавал, что каждая следующая операция будет давать ему что-то новое, однако теперь у него было достаточно свободного времени. И он нашел того, с кем ему хотелось делить это время до конца своих дней. Все было очень просто, и Прайс это понимал. Временные связи приносят минутное удовлетворение; настоящая любовь – это безумный, бурлящий мир вожделения, наслаждения и нетерпения.

Помимо этого, мысли Камерона крутились вокруг Скофилда. Какой секрет открыл Беовульф Агата и почему он ведет себя так скрытно? Сейчас было не время вставать в позу. Так что же вызвало странное поведение Брэндона? Впрочем, он выяснит все через час.

Наконец машина добралась до логова Тогацци, затерявшегося в лесах рядом с Белладжио, и Прайса проводили на знакомую веранду с рядом подзорных труб, направленных на озеро Комо. Приветствия были краткими, поскольку Скофилд горел нетерпением выложить то, что у него было. Он рассказал про странный телефонный звонок на борт яхты, про женщину, пригрозившую, что ему придется заплатить за смерть кардинала Паравачини.

– Звонить могли только из особняка, так что пока Тогацци избавлялся от трупа и наводил порядок на яхте, я бегом вернулся в дом и начал поиски. Там никого не было, по крайней мере, я не смог никого найти; но на столе в библиотеке я обнаружил бинокль рядом с телефоном. Из ближайшего окна как раз прекрасно просматривалась яхта. Так что неизвестная женщина звонила отсюда.

– Но ты ее так и не нашел?

– Нет, однако меня заинтересовала библиотека. Она нисколько не напоминала те библиотеки, которые мне довелось повидать. О, обязательных фолиантов в кожаных переплетах было предостаточно, из чего следовало, что их вряд ли когда-либо раскрывали. Обычных книг на полках стояли сотни, но было еще кое-что. Целая секция напоминала архив. Огромные альбомы с плотными, старыми, пожелтевшими страницами, сшитыми толстыми нитками. Взяв несколько, я погрузился в чтение. После чего позвал одного из телохранителей и попросил его сходить на яхту и предупредить Сильвио, что я здесь задержусь.

– И что ты нашел?

– Ни много ни мало как наглядную историю семейства Матарезе, начиная с конца прошлого века. Фотографии, дагерротипы, старые газетные вырезки, карты со специфическими отметками. Слов мало, и не текст как таковой, а только подписи на итальянском языке, одни короткие, другие длинные.

– Я их перевел, – вмешался Тогацци. – Брэндон немного говорит на нашем языке, но что касается чтения, его можно считать неграмотным.

– Зато я говорю по-французски лучше тебя!

– Язык, пораженный болезнью.

– И чего нового вы узнали? – нетерпеливо прервал перебранку стариков Прайс.

– Нового ничего, зато кое-что старое, очень старое, и тут я призадумался. Мы обратили свой взор не в ту сторону, пытаясь предупредить кризис, предугадать, где и когда он произойдет и что это будет такое.

– Но как мы можем этому помешать, если не будем знать, о чем идет речь?

– В том-то и дело, что мы ничего не найдем. Всю правду знает только один человек, тот, который отдает приказы, – Матарейзен. Он похоронил ее так глубоко, что, подозреваю, кроме него, помочь нам не сможет никто.

– Ну и?

– У меня есть одно предчувствие, такое сильное, что оно буквально проедает дыру у меня во внутренностях.

– Что ты имеешь в виду?

– Видишь ли, один из толстенных альбомов был полностью посвящен развалинам древнего замка Матарезе, родового гнезда барона. Там были десятки фотографий, снятых со всех ракурсов. По крайней мере тридцать больших страниц, и снимки не старые. Я хочу сказать, не зернистые и не пожелтевшие; казалось, их сделали только вчера. На последней странице была небольшая пометка от руки: «Негативы у Я. в-д М.».

– Негативы у Я в-д М., – повторил Камерон. – У Яна ван дер Меера Матарейзена, того самого, кто отдает приказы.

– Совершенно верно. А зачем Матарейзену понадобилось составлять фотографический портрет этих развалин – а это самые настоящие руины.

– Ответ очевиден, – снова вмешался Тогацци. – Для того чтобы восстановить замок.

– И я пришел к такому же выводу, – подтвердил Скофилд. – Возродить гнездо Матарезе, центр могущества. Я не слишком силен в мозговедческой белиберде, но нам известно, что Матарейзен фанатик до мозга костей, блестящий ум, но с причудами. Куда отправится такой человек в преддверии всемирной катастрофы, которую он подготовил собственными руками?

– Брэй, но ведь полной уверенности нет.

– Она будет завтра.

– Что?

– По личному телефону Сильвио я позвонил Джеффу в Лондон и узнал, в какой гостинице остановился Консидайн. Завтра с рассветом он вылетает из Милана на грунтовый аэродром рядом с Лаго-Маджоре, которого нет ни на одной карте, – Лютер утверждает, что знает его, потому что уже забирал оттуда вас с Лесли.

– Это правда.

– Он заправится горючим под завязку, и мы полетим на юго-западное побережье Корсики. По прямой это приблизительно двести сорок миль, туда и обратно четыреста восемьдесят; для такого самолета это не проблема. Мы пролетим мимо Соленцары в Порто-Веккио, это к северу от Бонифачо. Зная из карт Паравачини координаты развалин замка Матарезе, мы пролетим над ними.

– Разумно ли это? – спросил Прайс.

– На высоте двенадцать тысяч футов нам можно ничего не опасаться. Среди оборудования, заказанного мной, есть аппарат для аэрофотосъемки с мощным телеобъективом, способный делать фотографии сквозь облачный покров. За несколько проходов мы сможем определить, ведется ли среди развалин какая-либо деятельность. Если ведется, мы перейдем ко второму этапу.

– То есть?

– В Сенетозе, милях в двадцати от развалин древней крепости Матарезе, есть аэродром. Мы приземлимся, совершим небольшую прогулку и поглядим на месте, что к чему.

– Боже милосердный, но почему ты не хочешь вызывать подкрепление? К чему такая секретность, граничащая с полным молчанием?

– Потому что я никому не доверяю; предатели проникли повсюду. Если я прав, мы застанем Матарейзена на месте во всем его фальшивом величии. Но если у него появится хоть тень подозрения, что мы нацелились на Порто-Веккио, он либо смоется, либо созовет такие силы, что сможет остановить целую армию.

– Брэй, взгляни правде в глаза, – резко промолвил Камерон. – Предположим, ты ошибаешься и Матарейзена там нет.

– Ну, значит, я буду неправ. В Лондоне работают как проклятые, люди Косоглазого работают как проклятые, на Кайзерсграхт тоже работают как проклятые – все работают. Слава богу, мы не одиноки. Мы просто потеряем время.

– Предположим, Матарейзен там, и он уже созвал своих телохранителей, собрал силы. Что тогда?

– Эй, молодой человек, а уж к этому мне не привыкать. Я занимался такими вещами еще тогда, когда ты только сосал сиську.

– Это не ответ, Брэндон.

– Ну хорошо, ответ в том снаряжении, которое любезно предоставил Джефф. Телефон спутниковой связи, позволяющий выйти напрямую на Лондон. Если сбудутся твои мрачные пророчества, в аэропорту Марселя будет ждать сигнала отряд французских коммандос. На реактивном самолете он сможет долететь до Сенетозы за считаные минуты.

– Значит, меры секретности все-таки не являются абсолютными…

– Черта с два! Эти ребята понятия ни о чем не имеют – их лишь предупредили, что возможна прогулка на один из островов Средиземного моря. Как только я говорю Джеффу заветное слово, он связывается со Вторым бюро, и самолет с коммандос вылетает в направлении Сенетозы. Я встречаю их на дороге и отдаю необходимые распоряжения. Если только, конечно, мне придется их вызывать.

– Предполагается, ты произведешь разведку на местности.

– Предполагается, мы произведем разведку на местности. В оборудовании предусмотрено и это. Камуфляжная форма, бинокли, ножи, бесшумное оружие, ботинки, ножницы, чтобы перекусывать колючую проволоку, баллончики с газом – все как обычно.

– Как «обычно»?

Глава 35

До побережья Корсики самолет летел на высоте восьми тысяч футов; достигнув Соленцары, Лютер поднялся до двенадцати тысяч. Фотоаппарат с небывалой разрешающей способностью был закреплен на полу над открывающимся грузовым люком многоцелевого «Бристоля».

– До точки с заданными координатами две с небольшим минуты, – объявил по громкоговорящей связи Консидайн. – Все готовы?

– Все готовы, – ответил склонившийся над фотоаппаратом Скофилд.

На десятидюймовом экране мелькала увеличенная в тысячу раз поверхность; каждую секунду делался очередной снимок.

Через две минуты Лютер заговорил снова:

– Проверьте фокусировку и следите за ориентирами.

– Лейтенант, по-моему, тебе уже приходилось заниматься этим, – произнес в ларингофон Прайс.

– Твоя догадка верна, шпион. Мы летали над Ираком. Непыльная работенка, особенно когда эти идиоты то и дело пускают ракеты.

– Замечательно! – воскликнул Брэндон, прильнув к экрану. – Кам, ты только посмотри! Такое ощущение, будто до этих деревьев каких-нибудь пара сотен футов, а не две мили.

– Подходим к цели! – возбужденно объявил Консидайн. – Удачи тебе, бомбометатель!

– Вот они! – закричал Скофилд. – Точнее, не они. Это не развалины – мы с Тогацци были правы, весь замок восстановлен! Лютер, развернись и сделай еще один проход.

– Будет сделано, – ответил летчик, закладывая вираж влево.

Второй, третий и четвертый проход показали, что на территории поместья Матарезе находятся пятеро. Двое из них, судя по всему, были женщины; еще один мужчина, вероятно, выполнял работу садовника, поскольку он суетился посреди огромной клумбы. Последние двое мужчин садились в машину.

– Лично для меня этого достаточно, – сказал Беовульф Агата. – Переходим ко второму этапу. Лютер, приземляемся в Сенетозе! Ты сможешь ее найти?

– Я нашел ее еще до того, как мы поднялись в воздух, патриарх шпионов.

Как только старенький «Бристоль» совершил посадку на аэродроме Сенетозы, Скофилд и Прайс вскрыли ящики со снаряжением и разделили его на три части. Брэндон кинул Консидайну камуфляжный костюм, патронташ и пистолет с глушителем.

– А это еще за каким хреном? – удивился летчик. – Я уже получил новую одежду без бирок.

– Это если нам понадобится помощь, а произойдет это в самом крайнем случае.

– Знаете, не люблю я всякие крайние случаи, если только речь идет не о небе. Я привык воевать в воздухе.

– Сомневаюсь, что сейчас в этом возникнет необходимость. Однако есть вероятность, что сюда прибудет небольшой отряд французских коммандос…

– Французских коммандос! – взорвался Лютер. – Эй, вы, белые клоуны, вам не надоело издеваться над моей черной задницей?

– Нет-нет, лейтенант, ты не так понял. Отсюда в Порто-Веккио ведет только одна дорога, и если понадобится помощь наших французских друзей, я встречу их на полпути и отдам нужные распоряжения. Просто они будут чувствовать себя поспокойнее, если ты будешь в камуфляже.

– А вот я не буду чувствовать себя спокойнее.

– Пенсакола, Лютер, Пенсакола, – тихо напомнил Камерон.

– Не знаю, обещание это или угроза.

– Должен заметить, это очень сообразительный молодой человек, – сказал Скофилд. – Так, ребята, раздеваемся и облачаемся вот в это.

Как только все покинули самолет – Брэндон и Прайс в полном снаряжении для партизанской войны и Консидайн, смущенный своей камуфляжной формой и патронташем, – к ним подошел диспетчер крошечного аэродрома. Он заговорил на ломаном английском:

– Вам добро пожаловать в Сенетоза, синьоры, хотя я вас никогда не видеть. Вы выполнять ваша операция. Наша отряд закрывать ваша самолет маскировочные сети.

– В этом есть необходимость? – удивился Лютер.

– Приказы из Лондон. Делать что вам нужно, piacere, аэродром быть закрыт до тех пор, пока мы не получать новый приказы.

– Замечательно, – обрадовался Скофилд. – Лейтенант, не отходи от рации. Мы будем держать с тобой связь.

– Уж пожалуйста.

Брэндон и Камерон направились от аэродрома по дороге, идущей через горы. Они шли по самому краю неровного асфальта, готовые при виде людей или машин укрыться в придорожных зарослях. Такая необходимость возникла дважды: сначала вдалеке показался старенький серый «Рено». Выглянув из кустов, Скофилд и Прайс рассмотрели, что в машине едет супружеская пара. Обоим было лет под сорок, и они были поглощены жаркой перепалкой. Второй раз они услышали позади голоса и тотчас же метнулись с дороги. К счастью, это оказались четверо жизнерадостных подростков, скорее всего школьников, которые поддерживали спортивную форму утренней пробежкой.

Как только они скрылись из виду, Скофилд и Прайс вернулись на обочину проселочной дороги и ускорили шаг. Через несколько минут начался крутой спуск; на склоне противоположного холма открылся восстановленный величественный замок барона Матарезе.

– Отсюда действуем поодиночке, согласен? – тихо промолвил Беовульф Агата.

– На мой взгляд, так будет лучше, – ответил Камерон. – Я иду по левой стороне, ты – по правой.

– Продвигаемся в зарослях.

– Ну уж конечно, не по дороге.

– Пошли. Связь по радио каждые пять минут.

Они разделились. Прайс пересек дорогу и углубился в лес, растущий в окрестностях Порто-Веккио. Скофилд скрылся в зарослях слева от дороги. Обоим крутой, похожий на овраг склон показался сначала непроходимым. Путь преграждали деревья, увитые тропическими лианами. Мягкая почва размокла от осенних дождей. За трудным спуском последовал не менее трудный подъем на склон противоположного холма, начинающийся за небольшой долиной. Проверив рации, оба настроили их на прием.

– Кам, – услышал Прайс шепот Брэндона.

– Да?

– Будь готов. Если с твоей стороны то же самое, сейчас ты наткнешься на забор из колючей проволоки высотой футов восемь-девять.

– Кажется, я его уже вижу, – ответил Прайс. – Впереди что-то сверкает. Похоже, это солнечные лучи отражаются от металла.

– Так оно и есть. У меня то же самое.

– Если честно, когда ты упомянул про кусачки, я мысленно рассмеялся. У тебя что, дар предвидения?

– Нет, черт побери. Просто по картам Паравачини мы поняли, что замок окружен лесами. Это полностью исключает ограду под электрическим током и охранную сигнализацию по периметру; она будет срабатывать на птиц и мелких животных каждые две-три секунды. Следовательно, остаются только самые примитивные методы защиты, ergo[110], колючая проволока.

– Рад, что в Гарварде тебя обучили латыни.

– Неблагодарный! Помни, начинаем снизу и перекусываем кольца до тех пор, пока не удастся пролезть в образовавшуюся дыру.

– Благодарю вас, мать-наставница.

Оказавшись на территории замка Матарезе, оперативники решили снова разделиться и, двигаясь по отдельности и поддерживая связь по рации, встретиться на восточной опушке леса, с той стороны, где будет идти Камерон. Пробираясь сквозь заросли, Прайс добрался до самого края леса. Отсюда открывался вид на замок, от которого его отделяла теперь только ухоженная лужайка. Вскоре к нему присоединился Скофилд, приползший на четвереньках.

– Полуденное итальянское солнце припекает жарко, – прошептал Брэндон, – даже здесь.

– Молчи! – быстро приказал Камерон. – Смотри!

Сквозь сплетение ветвей они увидели, как из массивных входных дверей, отделанных бронзой, вышел человек в повседневной одежде. Сунув руку в карман, он достал пачку сигарет, а из другого зажигалку. Словно заядлый курильщик, которому долго не давали предаваться пагубной привычке, неизвестный закурил и сделал глубокую затяжку. Через пятнадцать минут к нему присоединилась вышедшая из замка горничная в платье с передником. Она тоже достала из кружевного кармана на талии сигареты; мужчина предложил ей зажигалку, затем левой рукой ухватил ее за грудь. Хихикнув, горничная сделала вид, будто пытается ударить его в промежность.

– Вот в какие игры играют у Матарезе, – прошептал Прайс.

– Что гораздо важнее, прислуге приходится выходить курить на улицу, – заметил Скофилд.

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

– Составляя портрет Матарейзена, Джефф выяснил, что тот просто патологически не переносит табачный дым. Ты сам был в особняке на Кайзерсграхт, там нет ни одной пепельницы. Трубки, сигары, сигареты находились под строжайшим запретом.

– Ну и что, Матарейзен привык все делать основательно.

– В данном случае, по крайней мере, у него есть на то веские причины. Несколько лет назад один амстердамский врач, специалист по болезням легких, лечил его от какого-то очень серьезного заболевания… Матарейзен здесь, Кам. Моя догадка оказалась верной.

– Все-таки лучше убедиться в этом наверняка, прежде чем звонить в Лондон, чтобы Джеффри связывался с Марселем.

– Если мы будем звонить куда бы то ни было.

– Брэй, здесь не место для геройских подвигов!

– Я не герой. Я терпеть не могу героев; из-за них погибают другие.

– Тогда что же ты хочешь сказать?

– Вспомни, зачем мы здесь, – вот что я хочу сказать, – ответил Скофилд, не отрывая взгляда от дорожки, ведущей к входной двери. – Мы здесь для того, чтобы выяснить замыслы Матарейзена и помешать ему их осуществить. Медлить нельзя.

– Но почему это исключает участие Джеффри и коммандос из Второго бюро? – настаивал Камерон.

– Чтобы ответить, мне нужно вернуться на тридцать лет назад, – задумчивым шепотом начал Брэндон, заново переживая воспоминания далекого прошлого. – Поместье Эпплтонов в пригороде Бостона. Это правда, что я устроил взрывы по всему его периметру; но когда разверзлась преисподняя и трупы посыпались на землю подобно светлячкам в проливной дождь, прогремели новые взрывы, от которых внутри особняка вспыхнул пожар. Предводители Матарезе заложили в своей святая святых зажигательные бомбы, обеспечив полное уничтожение всех архивов и документов. По-видимому, очищение огнем является фирменным знаком Матарезе.

– «Пожары на Средиземноморье», – приглушенным шепотом произнес Прайс. – Я все ломаю голову, что бы это могло значить.

В это время курящие слуги неспешной походкой направились к лесу, на опушке которого притаились Брэндон и Камерон.

– Шшш!

Слуги прошли в каких-нибудь восьми шагах от них, обжимаясь, словно парочка опьяненных гормонами подростков. Повернув на юг, под защиту деревьев, они начали буквально раздевать друг друга.

– Если бы сейчас на дворе была ночь, – прошептал Скофилд, – мы бы взяли обоих и выяснили, кто в доме.

– Сейчас не ночь, что будем делать?

– Вернемся на аэродром и будем ждать. Ночи, я хотел сказать. Уходим.

– О господи!

– Ты предпочитаешь дожидаться темноты здесь, в окружении насекомых и змей?

– Пошли, – согласился Прайс.

Возвратившись на аэродром в Сенетозе, они застали Лютера в примитивной одноэтажной диспетчерской «башне». Летчик дремал в кресле; из лежащих рядом наушников доносился негромкий треск статического электричества. В противоположном углу помещения сидел за пультом дежурный диспетчер, листающий журнал.

– Лютер, – тронул Консидайна за плечо Камерон.

– Ого! – Изумленный летчик открыл глаза. – Вы вернулись. Что стряслось?

– Расскажем на улице, – предложил Беовульф Агата. – Пойдем прогуляемся.

Расхаживая по газону вдоль взлетно-посадочной полосы, Скофилд и Прайс ввели Лютера в курс дела, объяснив, что они обнаружили в Порто-Веккио и что им до сих пор неизвестно.

– Похоже, вам нужна помощь, – заметил Консидайн. – Пришло время вызывать этих французских коммандос…

– Нет! – решительно остановил его Брэндон. – Потому что мы не знаем, какие меры предосторожности будут приняты с наступлением темноты. Переждем светлое время суток. Помощь мы звать не будем – пока не будем, а может быть, и вообще не будем.

– Почему?

– Потому, лейтенант, что при виде приземлившегося здесь огромного самолета, да еще такого, из которого выгружается отряд вооруженных до зубов коммандос, слухи промчатся с быстротой лесного пожара. Я знаю Матарезе; они платят местным жителям как раз за подобные услуги.

– Ты с самого начала не собирался никого звать, ведь так? – спросил Прайс, давая выход гневу.

– Ну, Уэйтерсу приятно думать, что коммандос наготове, и если здесь действительно станет жарко, всегда можно будет их вызвать. Ночью, после того как мы вернемся в замок.

– Просто замечательно! – взорвался Камерон. – После того, как увели лошадь, черт побери, запирайте конюшню, твою мать! Что ты задумал? Самоубийство? Рейд двух камикадзе?

– Успокойтесь, молодой человек, все не так уж плохо.

– Эй, вы, мошенники, вы снова сбили меня с толку, – спросил озадаченный Лютер. – Отряд опытных диверсантов готов выполнить любой ваш приказ, а вы не собираетесь прибегать к их помощи? Бога ради, почему?

– Вот этот человек боится, что в таком случае мы упустим главный приз.

– Какой еще главный приз?

– Ту информацию, которая нам жизненно необходима, и, возможно, он прав. Один неверный шаг – и Матарейзен отдает приказ действовать, после чего уничтожает все свои архивы. А мы до сих пор не знаем, что произойдет дальше, где, и кто за этим будет стоять.

– Я сам не смог бы выразиться лучше, – признал Скофилд. – Кстати, о трюизмах, – нам с Камом не помешало бы немного вздремнуть. Ночь предстоит бессонная, а ему и так выдалась пара бурных денечков.

– Согласен, – сказал Прайс. – Но где?

– У северной оконечности взлетно-посадочной полосы есть какая-то хибара, где отдыхают экипажи. Этот недоделанный диспетчер сказал, что мы можем ей воспользоваться.

– Я вымотан не меньше Кама, но я не собираюсь бросать самолет.

– Ты его уже бросил, когда дрых в диспетчерской, – возразил Прайс.

– Нет, не бросил. Я привязал к маскировочной сети десяток тяжелых гаечных ключей. Если бы кто-нибудь попытался ее снять, поднялся бы такой грохот, что проснулось бы семейство кротов на глубине восьми футов под землей. И я бы пулей выскочил на улицу, кстати, сам готовый стрелять.

– У этого юноши есть способности, – заметил Брэндон, направляясь к домику в конце взлетно-посадочной полосы.

– Проклятие, где ты пропадал? – проорал в трубку Джемисон Фаулер.

– Мне пришлось уехать из города, – осторожно ответил Стюарт Николс, юрист брокерской фирмы «Суонсон и Шварц».

– Знаешь, на такое объяснение я не куплюсь. Вдруг ни с того ни с сего я не могу дозвониться ни до Уайтхэда, ни до тебя, и автоответчик Вальберга твердит, что и он уехал из города! Что это такое за место «из города»? Какой-нибудь эксклюзивный центр отдыха?

– Успокойся, Джемисон. У каждого из нас есть своя личная жизнь.

– Да ты даже говоришь не своим голосом. Происходит что-то дрянное, и я хочу знать, что это такое, твою мать! И не пори мне эту чушь про то, что нецензурная брань является следствием недостаточного словарного запаса.

– В твоем случае от этого все равно не будет никакого толку, так что я промолчу.

– Ну да, это говорил не ты, а другой. Черт побери, где этот Вальберг? В Вашингтоне, мать его?

– Вальберг живет в Филадельфии, и тебе это прекрасно известно. Зачем ты приплел Вашингтон?

– Скажем так, – начал Фаулер, обливаясь по́том в прохладе гостиничного номера. – До меня дошли кое-какие слухи, вот почему я – мы должны найти этого еврея!.. Ты знаешь, у меня в Вашингтоне много друзей, весьма влиятельных, которые регулярно получают от меня щедрые подношения, и один из них сказал… сказал… сказал, что…

– Что он тебе сказал? – прервал Николс.

– Что нашего Бена видели в здании ФКТ.

– Федерального комитета по торговле? Ничего не понимаю.

– Предположим, наш еврейчик перетрусил и решил прикрыть себе задницу. Ты знаешь, как хитры иудеи. Причем он мог бы сделать это, не бросая тень подозрения на себя: что-нибудь вроде «до меня дошли слухи, будто…».

– Ты имеешь в виду наше… предприятие?

– Нет, «Диснейуорлд», козел!

– Не вижу, как он мог это осуществить. Следователи ФКТ обязательно начали бы копать, и для того, чтобы их убедить, Вальбергу пришлось бы дать показания против самого себя.

– Ты говоришь как профессиональный юрист. А эти жиды хитры как черти.

– Перестань оскорблять евреев. Моя дочь вышла замуж за замечательного адвоката, который тоже еврей…

– Да, знаю. Он называет себя Стоуном, но настоящая его фамилия – Штейн.

– Я одобрил этот брак из профессиональных соображений. Они живут в Бостоне.

– Ну, так кто оскорбляет евреев?.. Ладно, вернемся к Вальбергу. Какие у тебя есть мысли?

– Я же только что тебе сказал: в первую очередь необходимо проверить, насколько надежен твой источник. В любом случае, возможно, нам придется столкнуться с гораздо более серьезной проблемой, и речь идет о расколе в Амстердаме.

– Это еще что за хрень, твою мать? Выражайся прямо, без околичностей.

– Что?

– Говори то, что тебе известно, а не то, что ты думаешь.

– Боюсь, мой источник не вызывает сомнений. В Амстердаме произошел настоящий разрыв; Кайзерсграхт и Гуидероне разошлись. Разумеется, в конечном счете верх одержит сын Пастушонка, но я со страхом думаю, что Альберт мог поставить все на ван дер Меера.

– Проклятие, о чем ты говоришь?

– Согласно моему источнику, Уайтхэд, по-видимому, решил пойти следом за деньгами из Амстердама.

– Кто тебе это сказал?

– Я могу только повторить твои же слова: ходят слухи.

– Этого еще недостаточно.

– Это все, Джемисон, что ты от меня услышишь.

– Помилуй бог, все разваливается на части! Это же какое-то безумие! Ты сошел с ума, и я тоже сошел с ума. Черт побери, что происходит?

– Мне бы самому очень хотелось это знать, – сказал Стюарт Николс и положил трубку.

Было уже четверть шестого вечера, и контора «Суонсон и Шварц» была закрыта. Однако Альберт Уайтхэд, внешне любезно, но на самом деле настороженно попрощавшись со Стюартом Николсом, оставался у себя в кабинете. Раздался стук в дверь.

– Войдите, – откликнулся исполнительный директор.

– Хорошо, сэр. – В кабинет вошла привлекательная секретарша. – Я сделала все как вы сказали, мистер Уайтхэд. Я закрылась в женском туалете и дождалась ухода мистера Николса.

– Благодарю вас, Джоанна. Прошу вас, присаживайтесь. – Секретарша села, и Уайтхэд продолжал: – Как я уже вкратце упоминал, эта встреча является строго конфиденциальной – в профессиональном смысле слова. Возможно, в действительности речь идет о самых безобидных пустяках, и я молю всевышнего, чтобы так это и оказалось. Однако на свет всплыла кое-какая информация, которая может – подчеркиваю слово «может» – иметь отношение к вашему боссу. Я ясно выражаюсь?

– Конечно, сэр.

– Хорошо. Как давно вы работаете у мистера Николса?

– Уже почти два года, сэр.

– Мне известно, что он постоянно составляет различные документы, заметки, но вы не можете вспомнить, не было ли в последнее время каких-либо пространных заявлений, отданных под печатью на хранение в суд?

– Так, с ходу не могу вспомнить… Впрочем, подождите минутку. Месяцев шесть-семь назад был у нас один случай, «опекун ad litem»[111]: несовершеннолетний искал защиту в суде, стремясь сохранить в тайне размер наследства. Поскольку все налоги были уплачены вперед, суд согласился принять завещание на хранение под печатью.

– И больше ничего не было?

– Насколько мне известно, нет, сэр.

«Насколько мне известно». Эта фраза вызывала у Уайтхэда отвращение. Слишком часто она использовалась как прикрытие, поскольку между секретарем и начальником нередко устанавливаются особо доверительные отношения. Сколько секретарш переходит вслед за своим шефом на новое место? Столько, что и не сосчитать!

– Джоанна, дорогая, конечно же, я вам верю, но наши акционеры настояли на том, чтобы я провел тщательное расследование. У вас хранятся черновики документов, надиктованных мистером Николсом или, может быть, составленных им самим?

– Разумеется. У меня есть копии всех документов и всех писем, в том числе и внутренней переписки… А я и не знала, что у «Суонсон и Шварц» есть акционеры.

– Мы предпочитаем не распространяться об этом; речь идет о небольшой группе инвесторов, которые помогли мне выкупить фирму. Где эти копии?

– На компьютерных дискетах, распределенных по времени создания.

– Вас не затруднит показать их мне?

– Вовсе нет, сэр.

Встав, секретарша первой прошла к двери и направилась к кабинету в противоположном конце коридора. Зайдя внутрь, она провела Уайтхэда к огромному белому шкафу. Внутри были полки, заставленные дискетами; на полках имелись указания на месяц и год.

– Вот это да! – воскликнул Альберт Уайтхэд. – Ну и собрание!

– Мистер Николс начал собирать этот архив пять лет назад. Он решил, что так будет гораздо проще и доступнее, чем если хранить все в бумажном виде на складе.

– Он был абсолютно прав. Покажите мне, как со всем этим обращаться. Компьютеры у нас одинаковые, но я, пожалуй, немного заржавел и без вашей помощи провожусь долго. – Секретарша по имени Джоанна выбрала одну дискету, вставила ее в дисковод и ввела соответствующую команду. – Ах да, – обрадовался исполнительный директор, – теперь я все вспомнил. На самом деле ничего сложного тут нет, правда?

– Совершенно верно, мистер Уайтхэд. Мне остаться, чтобы помогать вам? Сейчас я позвоню мужу и предупрежу его…

– Нет-нет, дорогая, идите домой. Я и сам справлюсь, и помните, наша встреча должна остаться между нами, как и мой визит сюда.

– Понимаю, сэр.

– Благодарю вас от лица наших инвесторов и от себя лично. Завтра утром вас на столе будет ждать конверт.

– Право, сэр, в этом нет необходимости.

– И все же, надеюсь, вы примите этот маленький знак признательности.

– Что ж, спасибо, мистер Уайтхэд… Надеюсь, все будет хорошо. Я считаю мистера Николса просто замечательным человеком, он такой добрый и заботливый.

– Вы совершенно правы, и к тому же он преданный друг.

«Но в первую очередь – предатель Иуда, твою мать!»

– Всего хорошего, сэр.

– До свидания, Джоанна.

Когда Альберт Уайтхэд извлек из дисковода последнюю дискету, было уже около полуночи. Он устал, глаза налились кровью, дыхание стало порывистым. Вернувшись на три года назад, он просмотрел почти четыре тысячи документов. Ничего! Неужели Николс нашел машинистку на стороне, воспользовавшись услугами какого-нибудь скользкого бюро трудоустройства? Или же он нанял ее через объявление в третьеразрядной газетенке? Ну разумеется. Иначе быть не может. Не мог же он обвинить в преступлении главу «Суонсон и Шварц» в присутствии сотрудника фирмы – или мог? Секретарши – непредсказуемая порода людей; одни воруют у шефа мелочь, другие разбивают ему семью.

«Мне остаться, чтобы помогать вам? Сейчас я позвоню мужу и предупрежу его…»

Ну конечно, милая девочка, позвони мужу и скажи, что остаешься до полуночи вдвоем с владельцем компании! И что будет дальше? Изнасилование? Шантаж?

С трудом поднявшись с кресла, Уайтхэд убрал последнюю дискету в большой белый шкаф. Вернувшись в свой кабинет, он позвонил в агентство проката машин, вызывая лимузин.

– Madre di Dio! Il mare Mediterraneo! Mare nostra![112] – эти крики разорвали ночную тишину аэродрома в Сенетозе на Корсике.

– В чем дело, черт побери? – воскликнул Скофилд, вскакивая с койки. Они с Прайсом спали в домике у конца взлетно-посадочной полосы.

– Будь я проклят, если хоть что-нибудь понимаю, – сказал Камерон, усаживаясь на кушетке.

Дверь домика с грохотом распахнулась настежь, и внутрь вбежал Лютер Консидайн.

– Ради всего святого, переведите же, хоть кто-нибудь! Этот макаронник просто сошел с ума!

– Что случилось? – спросил Скофилд.

– Это я у вас хочу спросить, – ответил Консидайн. – Он бежит сюда.

В дверь ворвался диспетчер.

– La radio! Mare nostra. Fuoco, incendio![113]

– Lentemente, lentemente[114], – попросил Скофилд. – Piacere, говорите по-английски.

– По радио, – на ломаном английском заговорил диспетчер. – По всему il Mediterraneo – везде пожар! От Маската до Африка, Израиль, fuochi, inferno, maledetto! Il diavolo[115] овладел миром!

– «Повсюду пожары», – запинаясь, произнес Брэндон. – «Дьявол овладел миром». От Омана до Израиля и Северной Африки.

– Пожары на Средиземноморье! – воскликнул Камерон. – Матарейзен передал сигнал. Это условный знак!

– Пошли! – взревел Скофилд.

– Я иду с вами, – сказал Лютер Консидайн. – Мои предки – выходцы из Африки, и никто не смеет поджигать наше море!

Глава 36

Было уже несколько минут двенадцатого ночи. Светила яркая луна, оживляя небо. Скофилд, Прайс и Консидайн проползли под оградой из колючей проволоки и очутились на землях Матарезе.

– Лютер, ты будешь нашим арьергардом, – прошептал Брэндон. – Если на дороге кто-нибудь появится или ты увидишь свет фар, хватай рацию и сообщай нам.

– Понял, шпион-патриарх. А вам, ребята, приходится проделывать такое постоянно?

– Нет, – ответил Камерон. – Обычно мы предупреждаем о своем появлении по телефону.

– Очень смешно.

– Сейчас не до шуток.

Прайс последовал за Скофилдом по крутому заросшему склону. Они вышли на опушку; в особняке было темно, если не считать одинокого освещенного окна на последнем этаже. Внезапно за стеклом мелькнула тень.

– Ты хотел получить подтверждение? – спросил Брэндон.

– Уже получил. Это он, я сам, своими собственными глазами видел.

– «Сам, своими собственными глазами» – масло масляное.

– Всё, тема Гарварда закрыта. Назад! Он смотрит в нашу сторону.

– Так лежи тихо, опустив лицо! – Скофилд положил руку Прайсу на затылок, заставляя его пригнуться. – Он уходит.

– Предлагаю добежать к самой стене дома.

– Нет, он вернулся! Говорит по телефону.

Лицо Матарейзена в окне исказилось в ярости; судя по всему, он кричал. Отойдя от окна, он тотчас же вернулся, на этот раз держа в руках длинную компьютерную распечатку. У него на лице оставалась отвратительная гримаса. И снова разъяренный Матарейзен отошел от окна.

– Живо! – воскликнул Брэндон. Поднявшись с земли, он быстро перебежал через лужайку и оказался рядом со стеной. Камерон не отставал от него ни на шаг.

– Он чем-то взбешен, – продолжал Скофилд. – У нас есть пара минут.

– Что дальше?

– Я хочу оглядеться, изучить систему сигнализации, если удастся ее отыскать.

– Если ты тронешь сигнализацию, поднимется тревога!

– Может быть, поднимется, а может быть, и нет. Держи оружие наготове, как сказал бы Джефф, и проверь глушитель.

– Уже проверил.

– Держи под прицелом входную дверь. Если я все же задену сигнализацию, я вернусь как можно быстрее, но ты будь готов. Стреляй в каждого, кто выйдет из…

– Эй, шпионы! – зазвучал в рациях шепот Лютера. – К средневековым чугунным воротам направляется машина с включенными фарами.

– Спрячемся за домом, – предложил Скофилд.

– Нет, – решительно возразил Прайс. – Быть может, это будет нашим шансом войти в дом, спокойно, без шума, без сигналов тревоги.

– И с остановившимся сердцем!

– Ну же, Брэй, мы ведь с тобой знаем, что к чему, разве не так?

– Объясни, что ты придумал.

– Мы скроемся из виду, но не за домом. Ты обратил внимание на крыльцо?

– Три каменные ступеньки, массивная дверь, фонари слева и справа, – ответил наблюдательный Скофилд.

– И?

– Что и?.. Ну конечно, кусты, густые высокие кусты по обе стороны! Прибывшие отключат сигнализацию, и мы…

– Мы теряем время. Я прячусь с противоположной стороны, ты – с этой.

– Шпионы! – снова послышался голос Консидайна. – Ворота открыли, они въехали.

– Кто «они»?

– Я бы сказал, две гориллы.

– Выключай рацию, – приказал Камерон, обращаясь к Брэндону. – Живее. Беги в кусты и прячься!

– Легко тебе говорить.

Большой черный седан, сверкая фарами, проехал по дорожке и остановился перед широким крыльцом. Из него вышли двое: водитель, среднего роста, с длинными русыми волосами, и второй, рослый широкоплечий верзила с коротким «ежиком» на голове. Вместо того чтобы подниматься на крыльцо, они открыли задние двери и стали разгружать сумки с продуктами и картонные коробки, судя по этикеткам и наклейкам, купленные в портовом городе Бонифачо. Перенося все это на крыльцо, прибывшие переговаривались между собой на корсиканском наречии, странной смеси французского и итальянского.

– Клянусь богом, такие деликатесы! – заметил водитель. – Наверное, padrone собирается устроить торжественный ужин.

– Для кого? Для нас и троих слуг? Сомневаюсь.

– Определенно, шлюху он пригласит. Сам знаешь, он к ней неравнодушен.

– По-моему, никакая она не шлюха. Просто нимфоманка. А насчет того, что хозяин к ней неравнодушен, подожди, что будет, когда он узнает, что она переспала с нами со всеми! Это будет страшным ударом по его аристократическому самолюбию. Он смотрит на нас сверху вниз – надеюсь, ты это понимаешь.

– Понимаю, но мне насрать на то, что хозяин считает нас червями. Платит он хорошо – очень хорошо, гораздо лучше, чем сицилийцы.

– На самом деле, дружище, та же самая грязная работа. Сказать по правде, я больше не могу ходить на исповедь.

– Не беспокойся. Господь послал нас сюда делать то, что мы делаем. Все предопределено заранее.

– Позвони, пусть эти идиоты отключат сигнализацию и отопрут дверь.

Водитель нажал кнопку звонка. И тотчас же внизу зажглось окно, и из переговорного устройства послышался женский голос.

– Да, кто это? – на корсиканском диалекте спросила служанка.

– Двое твоих самых опытных любовников, Роза.

– Определенно, ты самый тяжелый.

– Открывай, – сказал водитель. – Нам нужна помощь. Быстрее!

– Дай сначала отключу сигнализацию, если только ты не хочешь, чтобы вас разорвало на мелкие кусочки.

Двое корсиканцев с отвращением переглянулись.

– Достаточно было бы громкой сирены, – пробормотал верзила. – Зачем нужна взрывчатка? Любой идиот в доме может разнести нас ко всем чертям, вместе с крыльцом.

– Padrone не хочет рисковать ни в чем. Здесь он в полной безопасности, а нам приходится соблюдать дополнительную осторожность.

Дверь открылась, и показалась сластолюбивая горничная, которую Прайс и Скофилд уже видели в обществе охранника. Ее откровенное нижнее белье подчеркивало изгибы щедрой груди и бедер.

– Матерь божья! – воскликнула она. – А это еще что такое?

– Судя по всему, хозяин собирается устроить праздничный ужин, – ответил водитель.

– А, ну тогда все понятно, – заметила полуодетая горничная.

– Что «все»?

– Да нам тут приходится носиться по всему дому, словно обезглавленным цыплятам! В комнатах не должно быть ни соринки, все белье выстирано и выглажено, серебро начищено до блеска, в обеденном зале приготовлен стол. Повар просто сходит с ума. Сегодня к нам приезжали мясник и бакалейщик, мяса и прочих съестных припасов они привезли столько, что хватит на целое семейство прожорливых сицилийцев!

– А что говорит хозяин?

– Сам он ничего не говорит. Он заперся на верхнем этаже и присылает нам записки по пневмопочте. Помимо того, о чем мы уже говорили, padrone еще сообщил, что гости приедут вскоре после восхода солнца. Вскоре после восхода солнца! Вы представляете?

– С нашим хозяином я ничему не удивляюсь, – заметил верзила, поднимая ящик с вином. – Я отнесу это на кухню.

– А я возьму вот эти две картонные коробки. Они слишком тяжелые для нашей изнеженной Розы.

– Изнеженной, мать твою за ногу!

– Я пошутил, Роза.

Двое корсиканцев скрылись в доме, а горничная склонилась над пакетами, разбирая покупки. Молниеносно выскочив из кустов, Прайс одним прыжком оказался на крыльце и, схватив девушку за шею, заломил ей голову назад, левой рукой зажимая рот.

– Давай свой газ! – шепнул он Скофилду.

Ветеран, не справившись с невысокой кирпичной стенкой, вынужден был подняться на крыльцо по ступеням. Сунув руку в карман камуфляжной куртки, он достал баллончик с хлороформом и дважды пустил струю горничной в лицо. Та мгновенно рухнула без чувств. Камерон стащил ее с крыльца и убрал в кусты, так, чтобы не было видно. После чего оба оперативника сами стремительно нырнули в заросли.

Возвратившиеся корсиканцы удивились, не обнаружив горничную.

– Роза, черт побери, где ты? – окликнул водитель, спускаясь по каменным ступеням.

Однако навстречу ему из густых кустов шагнул Скофилд. Свет фонаря над крыльцом упал на пистолет с глушителем у него в руке.

– Если ты крикнешь, молодой человек, ты лишишься голосовых связок. Я вышибу их пулей из горла.

– Это еще что такое? – взревел великан, бросаясь к своему товарищу.

Но его встретил Камерон с пистолетом в руке.

– Silenzio![116] – зловещим тоном произнес он, вспоминая зачатки итальянского. – Одно движение, и ты morto.[117]

– Синьор, я понимаю английский, и мне не хочется умереть. – Огромный корсиканец, пятясь, поднялся назад на крыльцо. – Мы здесь лишь слуги, у нас ничего нет.

– Нас не интересует то, что у вас есть, – сказал Прайс. – Нам нужна только информация. Нам известно, что хозяин этого особняка, как вы его называете, находится наверху. Как подняться на последний этаж?

– По лестнице, синьор, как же еще?

– По парадной или по черной?

– По обеим. Вы знакомы с планом дома?

– Пытаюсь познакомиться. Где черная лестница?

– На кухне. Ей пользуется прислуга.

– Сколько в доме этажей?

– Четыре, синьор.

– С черной лестницы есть выход на улицу?

– Прямого нет.

– Пожарные лестницы, сколько их и где они?

– Che?[118]

– Я знаю, как это будет по-итальянски, – вмешался Скофилд. – Scalda di sicurezza.

– А, si, – подтвердил корсиканец. – Их две, синьор. С западной и восточной стороны, первая для гостей, вторая для прислуги.

– Как на них попасть?

– На каждом этаже есть запертая дверь в конце коридора, выходящая на scala. Отпираются они или каждая с помощью потайной кнопки на стене, или все сразу общим включателем на кухне.

– Кто кроме вашего хозяина находится в доме и где они?

– Повар и вторая горничная – а где Роза?

– Она отдыхает.

– Вы ее убили?

– Я сказал – отдыхает, а не мертва. Итак, где повар и вторая горничная?

– У повара спальня на втором этаже прямо над кухней, а девчонка живет на третьем.

– Брэй, по-моему, это все, что нам нужно, ты как думаешь?

– Кратко, аккуратно и полно, – согласился Скофилд.

– Давай! – воскликнул Прайс.

Американцы разом воткнули дула пистолетов в животы корсиканцам, выхватывая баллончики с хлороформом. Задержав дыхание, они в упор прыснули снотворным в лица своих противников, и когда те упали, перетащили их в кусты. Корсиканцы придут в себя не раньше чем через час, но может быть, они пробудут без сознания и три часа.

– Бери рацию и вызывай сюда Лютера, – продолжал Камерон.

– Ты имеешь в виду вторую пожарную лестницу, я правильно понял, малыш? – Достав рацию, Скофилд произнес в нее несколько слов.

– Ты не ошибся. Как только Лютер придет сюда, вы возьмете на себя пожарные лестницы, а я займусь поваром и горничной.

– А вот и я, шпионы, – воскликнул Консидайн, выбегая из леса. – Что мне делать?

– Иди сюда, – сказал Прайс приблизившемуся летчику. – За углом на западной стороне есть пожарная лестница. Если кто-нибудь попробует по ней спуститься, стреляй, но только не в человека. Нам не нужны раненые и тем более убитые.

– Понял, братишка, – шепотом ответил Лютер.

– Я тоже понял, – сказал Брэндон, доставая пистолет. Развернувшись, он быстро направился к восточной стороне дома.

– Если нам ничто не помешает, встречаемся здесь через десять минут, – отдал последнее распоряжение Камерон, заходя в дом.

Оказавшись внутри, он повернул налево, в восточное крыло, куда корсиканцы носили продукты, купленные в Бонифачо. Кухня оказалась огромной, достойной первоклассного ресторана. Зато черная лестница была узкой и темной, какой, судя по всему, по мнению хозяина и должна была быть лестница для слуг. Прайс бесшумно поднялся на второй этаж, низко пригибаясь, в своей камуфляжной форме похожий на гигантскую ящерицу, подкрадывающуюся к добыче. Оказавшись в конце коридора, он прикинул, какая из дверей по правой стороне ведет в комнату прямо над кухней. Ответ был очевиден. Камерон шагнул к этой двери, сжимая в одной руке пистолет, а в другой баллончик с аэрозолем. Неуклюже зажав баллончик под мышкой левой руки, он осторожно попробовал повернуть ручку. Она не поддалась; дверь была заперта.

Изучив дверь, Прайс отошел назад, переложил баллончик в правую руку и всем своим весом бросился вперед. С оглушительным грохотом дверь повалилась внутрь, сорванная с петель, и Камерон ворвался в комнату. Задержав дыхание, он обильно опрыскал кровать хлороформом. Худой повар, застигнутый врасплох, в ужасе открыл глаза, начал было кричать, но тут же рухнул назад на подушку.

Вернувшись на черную лестницу, Прайс взглянул на часы; у него в запасе еще оставалось четыре минуты. Поднявшись на третий этаж, он прошел по узкому, темному коридору и завернул за угол. Первым, что бросилось ему в глаза, была полоска света под второй дверью справа. Засунув пистолет за пояс, Камерон взял баллончик в левую руку и взялся за ручку. Дверь открылась, и он быстро шагнул внутрь. В комнате никого не было, но на стене над кроватью имелась небольшая панель, на которой мигала красная лампочка под аккомпанемент негромкого, но настойчивого зуммера, похожего на сигнал будильника. Судя по всему, в этой спальне жила любвеобильная Роза. Похоже, сегодня ночью был ее черед следить за дверями и сигнализацией.

У Прайса оставалось чуть больше двух минут: нужно было поспешить; он не хотел, чтобы Скофилд и Консидайн, испугавшись каких-то проблем, совершили глупость и бросились на его поиски. Камерон вернулся в темный узкий коридор, смотря направо и налево. Всего в коридор выходили четыре двери; значит, оставалось еще три. Зачатки приличия требовали, чтобы жилые помещения прислуги распределялись по этажам по половому признаку, что не накладывало никаких ограничений на возможность ходить в гости.

Решив рискнуть, основываясь лишь на смутном представлении о том, что из двух служанок Роза более влиятельная, Прайс прошел к двери, ближайшей к лестничной клетке и пожарной лестнице. Как это ни странно – он не сразу разглядел это в полумраке – дверь была приоткрыта, не больше чем на дюйм, но определенно приоткрыта. Медленно распахнув ее, Камерон услышал слова, произнесенные из темноты:

– Padrone? Mi amore?[119]

Не требовалось быть лингвистом, для того чтобы понять их смысл.

– Si, – ответил Камерон, приближаясь к кровати.

На все остальное потребовалось меньше пятнадцати секунд, и Прайс вернулся к крыльцу, имея в запасе двадцать с лишним секунд.

– Насколько я понимаю, твой набег получился не только успешным, но и бесшумным, – тихо промолвил Беовульф Агата.

– Ты совершенно прав, – подтвердил Камерон. – Теперь наступает самая деликатная часть.

– Пришла пора вызывать галлов-коммандос, правильно, братва? – с надеждой в голосе спросил Лютер.

– Неправильно, – возразил Скофилд. – Сто́ит только реактивной махине приземлиться на этом убогом аэродромчике – как бы осторожно ни вел себя летчик, и слухи об этом мгновенно разнесутся по всей округе. Ну уж а о том, чтобы из этой махины высадился отряд коммандос, просто не может быть речи.

– Однако, – прервал его Консидайн, – о телефонных звонках можно не беспокоиться.

– Что ты хочешь сказать? – спросил Прайс.

– Ну, перед тем как мы покинули Сенетозу, я захватил из самолета пассатижи, сбегал к так называемой диспетчерской и перерезал телефонный провод, спускавшийся с крыши.

– А у этого парня определенно есть задатки, – заметил Брэндон. – Вам следовало бы взять его к себе.

– Нет, папаша шпион, покорнейше благодарю. Мне больше нравится в небе.

– Лютер, не преуменьшай свой вклад, – решительно заявил Прайс. – Возможно, ты подарил нам несколько дополнительных минут, которые могут очень понадобиться.

– Чем? Тем, что перерезал телефонный провод?

– Совершенно верно.

– Но если диспетчер собирался позвонить сюда, почему он не сделал это раньше?

– Хороший вопрос, – сказал Скофилд, – и я на него отвечу. Потому что французские власти предупредили Сенетозу, что мы собираем информацию о наркоторговцах, приплывающих в порт Соленцара. К Соленцаре Сенетоза – ближайший аэропорт, а во Франции ни один государственный чиновник не рискнет мешать операции по борьбе с наркотиками. За такое можно отправиться за решетку лет на двадцать, а то и на тридцать.

– Значит, никто не знает о том, что нас интересует именно этот замок?

– По крайней мере, так все планировалось, лейтенант.

– И что ты предлагаешь, Брэй? – спросил Камерон. – В отличие от нас, ты здесь уже был.

– Матарейзен полностью изолирован, у него не осталось ни телохранителей, ни слуг, верно?

– Верно.

– Полная неожиданность, шок. От пожарной лестницы на последнем этаже отходит короткая площадка, ведущая к окну справа. Один из нас поднимается по парадной лестнице и вышибает входную дверь, второй ждет у окна и разбивает стекло. Если точно подгадать время, Матарейзен окажется зажат в угол.

– Кам, забравшись тебе на плечи, – предложил Лютер, – я смогу дотянуться до нижней скобы пожарной лестницы.

– Оказавшись за окном, ты, возможно, попадешь в самое пекло.

– Тебя, большая белая горилла, я не подниму. Раз уж я назвался груздем, придется лезть в кузов.

– Напомни мне позвонить твоей подружке, коммандеру из Пенсаколы.

– Только не с известием о моей смерти, грязная собака.

– Надеюсь, до этого дело не дойдет, но я просто хочу, чтобы ты понимал, на что идешь.

– Все я понимаю. И довольно об этом.

– Ладно.

– Давайте сверим часы, как говорят во всех тупых шпионских боевиках, – предложил Скофилд. – Прайс, какие у тебя прикидки?

– Дай нам три минуты подсадить Лютера на пожарную лестницу, еще минуту, чтобы я вернулся к тебе, и тридцать секунд, чтобы ты вышел на улицу и прикрывал нашего отважного летчика. Если Матарейзен подойдет к окну, он заметит Лютера. Дальше, дай мне время разобраться, куда идти и как туда попасть, не произведя лишнего шума, – скажем, еще пять минут. Итого девять минут тридцать секунд. Сейчас семь минут после полуночи. Даю обратный отсчет… Лютер, пошли.

Взобравшись на первую скобу, летчик застыл неподвижно. К окну четвертого этажа он поднимется за последние тридцать секунд временно́го интервала. Скользнув вдоль стены дома, Камерон определил, с какого места Скофилду будет надежнее всего прикрывать Консидайна. Решив этот вопрос, он бегом вернулся к Беовульфу Агате.

– Брэй, встанешь на опушке леса.

– Почему так далеко?

– Оттуда открывается лучший вид на окно. В остальных точках ты или окажешься на открытом месте, или будешь стоять слишком близко к стене, чтобы стрелять вверх.

– Спасибо, малыш, я бы принял тебя на работу.

– Ну слава богу, отец-наставник, спасибо за доверие.

– У тебя осталось около пяти минут.

Взбежав на крыльцо, Прайс вошел в дом. Парадная лестница находилась в глубине просторного холла, выложенного розовым мрамором. Позолоченные перила блестели в тусклом свете одинокой люстры. Камерон приблизился к лестнице, высматривая, нет ли на ступенях сигнальных растяжек. Погладив пальцами нижнюю часть перил, изгибающихся к первой площадке, он ничего не нашел. Затем Камерон ощупал ковровую дорожку, ища едва заметные выпуклости, которые могли бы быть датчиками сигнализации; опять же, он ничего не обнаружил. Отыскав реостат управления люстрой, он включил ее на максимальную мощность.

Медленно поднимаясь по лестнице, Прайс достиг второго этажа, пытливо всматриваясь в каждый квадратный дюйм поверхности ступеней, ища малейшую аномалию, западню. Взглянув на часы, он увидел, что осторожность отнимает у него время. У него оставалось девяносто восемь секунд, за которые ему предстояло подняться еще на два этажа; он ускорил шаг.

Стоп! На одной из ступенек последнего пролета, ведущего на четвертый этаж, на ковровой дорожке выделялось небольшое пятнышко, вызванное тем, что под ним имелась крошечная выпуклость. Опустившись на колени, Прайс достал нож, быстро вспорол ковровое покрытие вокруг пятнышка и осторожно его приподнял. Под ним открылся плоский металлический диск с отходящими от него двумя проводами. Или датчик сигнализации, или противопехотная мина; и, учитывая чудовищную сущность Матарейзена, второе было более вероятно. Подумаешь, одним слугой больше, одним меньше.

Осталась шестьдесят одна секунда!

Камерон бежал вверх, перепрыгивая через ступеньку, с красными от напряжения глазами. Он сознавал, что каждый шаг может стоить ему жизни. Осталось тридцать девять секунд! А ему нужно будет полностью сосредоточиться, успокоить дыхание, взять оружие на изготовку. Прайсу не раз приходилось бывать в подобных ситуациях, когда спокойствие имело такое же жизненно важное значение, как и огневая мощь. Его отсутствие приводило к тому, что операции приходилось откладывать или же они оканчивались неудачей. Все, времени больше нет!

Стараясь дышать глубоко, Прайс остановился в пяти шагах от двери, вытянув руку и прицелившись в дерево рядом с дверной ручкой. Несколько выстрелов ослабят замок, остальное довершит плечо. Четыре секунды, три, две, одна – давай! Выпустив три пули, Камерон расщепил дерево, и тотчас же с улицы послышался громкий звон разбитого стекла. Бросившись вперед, Прайс всем своим весом навалился на дверь, выбивая ее, и тотчас же, рухнув на пол, откатился в сторону.

Потрясенный Ян ван дер Меер Матарейзен, придя в себя, метнулся к стопке компьютерных распечаток. Подхватив ворох бумаги, он устремился к измельчителю, установленному на большой чугунной жаровне. Красноватое свечение говорило о том, что на дне жаровни тлеют раскаленные угли.

– Не смей! – взревел Прайс, вскидывая пистолет.

– Ты не сможешь меня остановить! – взвизгнул Матарейзен. – Меня нельзя убивать! Мертвый я вам бесполезен!

– В этом ты прав, – согласился Камерон, делая два выстрела.

Однако целился он не в жизненно важные органы, а в ноги, точнее, в коленные чашечки. Комната наполнилась истошными воплями; потомок барона Матарезе повалился на пол. Бумага разлетелась повсюду, но только не в измельчитель.

– Лютер, выбивай стекло до конца и залезай сюда! – крикнул Прайс. Выхватив баллончик, он шагнул к корчащемуся от боли Матарейзену. – Ублюдок, я окажу тебе любезность, – сказал Камерон, склоняясь над раненым чудовищем и прыская ему в лицо аэрозолем. – Желаю тебе кошмарных сновидений, – добавил он.

Перескочив через подоконник, Консидайн поспешил к Прайсу.

– Все оказалось проще простого, шпион, – заметил летчик. – Знаешь, ваше ремесло начинает нравиться мне все больше и больше. Я хочу сказать, если вспомнить гаечные ключи в маскировочной сетке на самолете, телефон в Сенетозе и теперь вот это, получается у меня совсем неплохо.

– Лютер, да ты у нас просто герой, черт побери.

– Ну спасибо, Кам.

– Подожди, я еще не закончил. Я согласен со Скофилдом, героев я терпеть не могу. Из-за них гибнут другие.

– Слушай, это ты еще к чему?

– Очень справедливое замечание. Пошли, мы еще не закончили.

– Что еще я должен делать?

– Во-первых, спустись на кухню, она на первом этаже справа. Переверни там все вверх дном и постарайся найти аптечку первой помощи. Она обязательно должна там быть; на кухне много острых ножей, и порезы неизбежны. Нам нужно перебинтовать Матарейзену ноги.

– К чему такая заботливость?

– Мерзавец был прав. От мертвого от него нам никакого толку. Спускаясь по лестнице, не наступай на ковровую дорожку, она с фокусами.

– С чем?

– Неважно; главное, ступай только по мрамору. И поторопись, живо!

Перепрыгнув через выбитую дверь, Лютер выскочил в коридор. Камерон, собрав компьютерные распечатки, стал их листать, пробегая взглядом содержимое. На двух страницах, судя по всему, были колонки с ключами, однако ему недоставало знаний, чтобы в них разобраться. Остальные двадцать с лишним страниц также были зашифрованы, возможно, с использованием кодов, приведенных на первых двух страницах. Быстро подойдя к разбитому окну, Прайс крикнул:

– Брэй, ты меня слышишь?

Тишина. Тревожная тишина.

Внезапно по всему особняку раскатился раздирающий слух звон, настолько громкий и неожиданный, что мгновенно наступил общий паралич. Опомнившись, Камерон отложил распечатки и подбежал к выбитой двери. На лестнице застыл ошеломленный Скофилд; похоже, он наступил на датчик сигнализации. Сбежав вниз, Прайс отпихнул тщеславного Беовульфа Агату в сторону и выхватил нож. Опустившись на колени, он приподнял вырезанный кусок ковровой дорожки и одним резким движением отсек провода. Оглушительный звон оборвался.

– Тебе повезло, что это была не мина, – заметил Камерон.

– Черт побери, почему ты меня об этом не предупредил?

– Я полагал, ты по-прежнему на улице. Пошли, я хочу показать тебе, что у нас здесь есть.

Они вернулись в логово Матарейзена.

– Раны на ногах кровоточат, – заметил Скофилд, бросив взгляд на бесчувственное тело предводителя Матарезе.

– Точнее, на коленях. Лютер отправился искать бинты.

– Ну да, бинты, черта с два. Всади ему пулю в голову.

– Очень непродуктивно, – возразил Прайс, подбирая распечатки. – Матарейзен пытался уничтожить вот это.

– А что это такое?

– Если только я не ошибаюсь, это условные сигналы, которые он передавал. Они закодированы, а я в компьютерах мало что смыслю.

– Отошли их в Амстердам. Среди этой горы оборудования должен найтись обыкновенный факс.

– Он здесь есть, но я не знаю номер факса в особняке на Кайзерсграхт.

– Я знаю, – усмехнулся Беовульф Агата, сунув руку во внутренний карман. – Молокосос, тебе еще учиться и учиться.

Пока факсимильный аппарат в автоматическом режиме передавал страницы, Камерон позвонил в Амстердам и, вкратце рассказав Гринвальду про случившееся, объяснил, какие данные отсылает на Кайзерсграхт. Компьютерный гений заверил его, что все остальные работы будут временно приостановлены и маленькая группа сосредоточит свои усилия на информации с Корсики.

– По какому телефону вам перезвонить?

– Если у вас что-нибудь будет, звоните Уэйтерсу в Лондон и Фрэнку Шилдсу в Лэнгли. Здесь я все равно ничего не смогу сделать, к тому же мы будем страшно заняты. Я сам свяжусь с вами позже. – Положив трубку, Прайс повернулся к Скофилду: – Телефон выхода на спутник связи «Комсат» у тебя с собой?

– А то как же. Прямая защищенная линия с МИ-5.

– Звони Джеффри. Пусть связывается со Вторым бюро, чтобы те присылали сюда коммандос из Марселя.

– Сюда? Сейчас? Во имя всего святого, зачем?

– У нас будет званый завтрак.

Вскоре после того, как поднялось солнце, в поместье, затерявшееся в горах в окрестностях Порто-Веккио над водами Лигурийского моря, один за другим въехали шесть лимузинов. Седьмого не было, ибо отыскать последнего гостя, некоего кардинала Паравачини из Рима, так и не удалось. Двое пришедших в себя корсиканцев, запуганные обещанием самого сурового наказания, встречали машины и провожали гостей в обеденный зал. В дверях их ждали вооруженные Прайс и Консидайн; они крепко привязывали гостей к стульям и заклеивали им рот серебристой липкой лентой – веревки и скотч были обнаружены в домике садовника. Когда все собрались – пятеро мужчин в смокингах и одна женщина в роскошном вечернем платье, – Камерон и Лютер скрылись в двери слева, но тотчас же вернулись назад. Вдвоем они принесли стул, на котором сидел раненый Ян ван дер Меер Матарейзен. Его штанины топорщились на коленях, перетянутых бинтами. Как и все гости, глава Матарезе был крепко привязан к стулу; его рот был надежно перетянут двумя слоями скотча.

Внука барона Матарезе усадили во главу стола. В бессильной ярости вращая глазами, он оглядел остальных собравшихся. Вдруг отворилась дверь, и Скофилд, переодевшийся в штатское, вошел в зал и остановился за спиной у Матарейзена.

– Господа, – начал он, – и, разумеется, дама, я здесь потому, что мне известно о вашей организации больше, чем кому бы то ни было из живущих на земле. Назвать ее чудовищной и жуткой – значило бы выразиться слишком мягко. Однако есть и хороший момент: все кончено, с вами все кончено. Ваш блистательный пастух продулся в пух и прах. Мы захватили его как раз в тот момент, когда он держал в своих алчных ручонках все ключи. Очень мудро, правда? К счастью для нас, мы собрали команду из самых светлых голов и взломали его компьютерные коды… Сейчас, когда я стою перед вами, правоохранительные органы, полиция и военные в нескольких десятках городов всех промышленно развитых стран производят обыски и аресты. За решетку отправятся многие, в том числе и Орел из Лэнгли, который попался на том, что набирал слишком длинную последовательность цифр, звоня из обыкновенного телефона-автомата. Полностью защищенная связь, просто гениально! Кроме того, и это неслучайно, судебные и законодательные органы повсюду собрались на экстренные заседания, чтобы выработать меры противодействия потенциально разрушительному всемирному экономическому вирусу. Ну а что касается пожаров на Средиземном море, маэстро, сидящему на стуле во главе этого стола, удалось то, чем могут похвастаться немногие дипломаты и государственные деятели. Враждующие друг с другом страны и противоборствующие группировки объединились для борьбы с этими пожарами.

Кстати, о стульях: не сомневаюсь, вы обратили внимание, что приспособления для сидения у вас в точности такие же, как и у вашего наставника. И сделано это не только для того, чтобы уравнять вас с тем, кто вас погубил; речь идет о вашей же собственной безопасности. Видите ли, прибыли люди, которые проводят вас прочь с Корсики, прочь с земли Матарезе. И если у кого-нибудь из вас возникло бы желание попытаться бежать или выхватить оружие, вас пристрелили бы на месте. Так что мы решили избавить вас от этой неприятного и необратимого конца.

– «Необратимого»? – пробормотал Прайс, обращаясь к Консидайну. – Опять витиеватая речь выпускника Гарварда.

– Чушь собачья, – шепотом ответил Лютер.

– Господа, – громким голосом произнес Беовульф Агата, – теперь вы можете войти!

Двойные двери в северной стене распахнулись, и в зал быстро вошла колонна французских коммандос в форме. Они быстро окружили обеденный стол, встав за спинами связанных гостей. С горящими от ужаса глазами пленники извивались на стульях, мотая головами.

– Объявляю заседание закрытым, – утрированно официальным тоном произнес Скофилд. – Господа, развяжите пленников и проводите их на свой самолет. Если кто-нибудь из них предложит вам взятку, предлагаю хорошенько ему врезать!

Времени было десять часов утра; потемневшее небо грозило неминуемым дождем. Двоих слуг-корсиканцев, которым в обмен на содействие следствию было обещано снисхождение, забрала местная полиция. В замке Матарезе оставались трое американцев, две горничных и повар. Им предстояло выполнить странную задачу, поставленную Скофилдом. Все ценное имущество, а также упаковки с продуктами были перенесены в просторный домик садовника. На это ушло почти три часа, причем всем пришлось изрядно попотеть.

– Ну хорошо, Брэй, – задыхаясь, вымолвил Прайс. – А теперь объясни, за каким хреном все это делается?

– Лавочка закрывается, мой юный друг, только и всего, – ответил Скофилд. Подхватив пятигаллонную канистру, он побежал к особняку.

Через три минуты вспыхнул огонь, стремительно разбежавшийся во все стороны по гардинам и мебели. Пять минут спустя пламенем был уже объят весь дом. Зловещую картину усугубляло почерневшее небо. Камерон встревожился: где Скофилд? Он не выходил из дома!

– Брэй! – крикнул он.

Вместе с Лютером они бросились в полыхающее горнило. Внезапно прогремел взрыв. Прайс и Консидайн едва успели броситься на землю; крыльцо разлетелось по сторонам дождем битого мрамора, бетона и осколков стекла. Хлынул дождь, настоящий ливень, неумолимый, но пожар только разгорался, словно бросая вызов грозе: столкнулись две стихии, огонь и вода.

– Скофилд! – заорал Камерон, шатаясь, поднимаясь на ноги.

– Ну куда подевался этот сукин сын? – воскликнул Консидайн, тоже вставая. – Если этому придурку вздумалось принести себя в жертву, я ему шею сверну!

– Ребята, а вы что здесь делаете? – вдруг послышался крик Беовульфа Агаты, который со всех ног бежал из-за западного крыла особняка. – Болваны, вы стоите слишком близко!

– Что ты делаешь? – спросил Прайс, когда все трое быстрым шагом отошли от пылающего здания. – Что ты сделал?

– То, что должен был сделать тридцать лет назад в Бостоне: превратил оплот Матарезе в пепел.

– Но к чему это все? Здесь ведь не Бостон, здесь Порто-Веккио, Корсика!

– Сам точно не могу сказать. Наверное, это символ, воспоминание, свидетельство уничтожения, полного уничтожения. Проклятие, я не знаю! Просто я должен был так поступить – быть может, ради Талейникова. Так или иначе, я сначала переговорил с девушками – с горничными. Все им объяснил.

– Что, про пожар?

– Скажем так: они разнесут новости. Кто первый придет в домик садовника, тот первый и получит. При нынешних ценах этого барахла хватит, чтобы несколько семей здешних крестьян прожили безбедно многие годы. Зачем все это добро будет пылиться на складе в полиции в качестве вещественных доказательств? Все равно его растащили бы. – В кармане пиджака Скофилда зажужжал телефон спутниковой связи. Достав аппарат, он сказал: – Сэр Свиная Туша, если не ошибаюсь.

– Брэндон, я даже не могу злиться на тебя за твою вызывающую наглость. Отлично сработано, мой старый друг, выше всяческих похвал.

– Избавь меня от своих британских славословий, лучше просто пришли денег.

– Знаешь, я согласен возместить тебе кое-какие расходы, но, умоляю, не проявляй чрезмерную изобретательность.

– Мало ли что, может быть, я захочу прикупить себе еще один остров или маленькую страну.

– Антония хочет знать, когда ты возвращаешься в Лондон, – сказал Уэйтерс, пропуская мимо ушей ответ Скофилда.

– Где-нибудь через час. А потом я буду целую неделю отсыпаться.

– Мы свяжемся с «Хитроу» и договоримся об отдельной взлетно-посадочной полосе. Ваш самолет встретят. Лесли я тоже предупрежу. Да, кстати, звонил Фрэнк Шилдс. Ты должен будешь при первой же возможности представить в Вашингтон подробный отчет.

– Я должен «представить отчет»? – воскликнул разъяренный Беовульф Агата. – Кто такой этот Косоглазый, чтобы мне приказывать!

– Ну же, старина, мы тоже собираемся услышать от тебя рассказ о проделанной работе. Сам понимаешь, официальные бумаги.

– Это только для сотрудников, а я лишь консультант! Пусть всем этим занимается Прайс.

– Чем? – встрепенулся Камерон.

– Составлением отчетов, болван.

– Да это же обычное дело, Брэй. Чего кипятиться?

– Вот и занимайтесь этим со своим лейтенантом.

– Ваш «лейтенант» теперь коммандер, Брэндон, – послышался в трубке голос сэра Джеффри. – Пришли бумаги из Министерства военно-морского флота. А если бы мы с Фрэнком Шилдсом расхвалили вашего Лютера еще больше, его, наверное, произвели бы в контр-адмиралы.

– Лютер, поздравляю, ты у нас теперь коммандер, – сказал Скофилд, поворачиваясь к летчику. – А может быть, даже контр-адмирал.

– Пенсакола, я уже спешу к тебе!

– И последнее, мой старинный друг, – добавил сэр Джеффри. – Фрэнк сказал, что ваш президент хочет лично встретиться с тобой. Он просто в восторге; вероятно, тебя ждет высокая награда.

– За что? Я уже много лет не ходил на выборы. К тому же заслуга малыша Камерона в решении этой загадки не меньше моей. Пусть президент треплется с ним.

– Это невозможно, Брэндон. Специальный агент Прайс должен сохранить полное инкогнито. Ему нельзя появляться на людях.

– Черт побери, я хочу вернуться домой! Наверное, наш остров зарос всеми сорняками, какие только водятся на Карибском море.

– Насколько я понял, об этом позаботился отряд ваших саперов.

– Все равно, я должен на месте проверить их работу!

– Пошли туда Прайса. Определенно, им с Монтроз не помешает небольшой отпуск.

– Ты меня без ножа режешь!

Эпилог

Заход солнца, Карибское море, остров номер 26 Внешней гряды, в двадцати четырех морских милях к югу от Тортолы. Камерон и Лесли сидели на берегу лагуны, уютно развалившись в шезлонгах; Лесли разговаривала по портативному спутниковому телефону.

– Ну хорошо, дорогой, раз ты все хорошо обдумал, – говорила она. – Просто мне бы не хотелось, чтобы ты потерял место в своей школе в Коннектикуте.

– Мам, да не волнуйся, – пришел из Лондона через спутник ответ сына. – Наш директор знает ту школу, в которой учится Роджер, и он уже договорился о переводе. Я смогу приступить к учебе со следующего полугодия, то есть через месяц. Все те, с кем я говорил и здесь, и в Коннектикуте, единогласны: мне это пойдет на пользу.

– Только в том случае, Джеми, если ты выдержишь. Учиться в британских школах труднее, чем в наших.

– Роджер мне говорил. Но я буду учиться в том классе, который он сам только что окончил, поэтому, если возникнут какие-либо трудности, он мне поможет.

– Это не совсем то, на что я рассчитывала. Кстати, а как поживают Роджер и Анджела?

– Прекрасно! Мы очень подружились.

– Я очень рада за вас.

– Ну все, мам, мне пора бежать. Старина Коули увозит нас на очередную экскурсию. Он говорит, что раз я буду учиться в английской школе и поскольку языком я владею не слишком хорошо, мне нужно узнать о Великобритании как можно больше. Передавай Каму от меня привет. Он мне очень понравился.

– Теперь настал мой черед спросить: «Каму»? Ты имел в виду мистера Прайса?

– О, моя прекрасная дама, только не надо, я не настолько маленький.

– Ты полный придурок, как говорят англичане.

– Ты не поверишь, но у меня тоже есть гормоны!

– Джеми!

– Пока, мамочка. Я тебя люблю. – Сеанс связи с Лондоном завершился.

– Ах он, маленький мошенник, – пробормотала Лесли, нажимая кнопку и выключая телефон. – Он просил передать тебе привет и сказал, что ты ему нравишься.

– Джеми мне тоже нравится. Почему ты на него кричала?

– У него хватило наглости сказать мне, что у него есть гормоны.

– Сколько ему? Пятнадцать? Уверяю тебя, он сказал истинную правду и они носятся как сумасшедшие.

– Но я ведь его мать!

– И это лишает тебя возможности знать правду?

– Нет, однако к определенным моментам лучше подходить со вкусом.

– Насколько я понял, Джеми остается в Лондоне и будет учиться в английской школе.

– Да, но пока они живут на Бельграв-сквер, Коулмен перебрался в особняк.

– Неплохая мысль.

– Замечательная.

– А что насчет нас с тобой? – спросил Прайс. Усевшись прямо, он взял со столика высокий стакан с коктейлем. – Мы ведь еще не задумывались о будущем, да?

– А разве что-нибудь должно измениться? Мне хорошо, тебе тоже хорошо.

– Я хочу большего, Лесли, – если только такое возможно. Я всегда чувствовал, что в моей жизни зияет пустота. Я давно определил, в чем дело, и научился жить с этим, но, боюсь, дальше так продолжаться не сможет. Я больше не хочу жить один, я хочу жить с женщиной, которую очень люблю.

– Помилуй бог, специальный агент Прайс, неужели ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж?

– Совершенно верно, подполковник Монтроз.

– Я очень тронута, Кам, честное слово, – сказала Лесли, нежно прикасаясь к его руке. – Но, по-моему, ты забываешь, что я обременена тяжелым багажом. Я служу в армии, и меня в любой момент могут отправить к черту на рога. И я не готова отказываться от своей карьеры, я слишком долго и слишком усердно трудилась и училась, чтобы достичь этого положения. Далее, у меня есть сын; это ответственность, которую ты, возможно, не захочешь брать на себя.

– Но почему? На мой взгляд, Джеми – замечательный парень; черт побери, да что там мое мнение – он сам все доказал! Ты говоришь, я ему нравлюсь; он мне нравится, и для начала это совсем неплохо.

– А что насчет армии?

– Я сам работаю в разведке, и если Фрэнк Шилдс решит отправить меня во Внутреннюю Монголию, я вынужден буду подчиниться. Но только представь себе, какими горячими будут наши встречи… Послушай, Лесли, если вспомнить, какое у нас с тобой прошлое, вряд ли кому-нибудь придется по душе оседлая жизнь. Из Токио реактивный самолет летит через северный полюс в Нью-Йорк за тринадцать часов, из Пекина – за семнадцать. Разъезжать по всему свету по делам приходится и бизнесменам, и актерам, и фотомоделям. Просто все зависит от того, какая у тебя работа. Думаю, мы с этим справимся.

– Дорогой, ты говоришь очень убедительно.

– Ты зарабатываешь дополнительное очко, – с воодушевлением произнес Прайс. – Скофилд говорит, если женщина называет тебя «дорогой», не отпускай ее от себя.

– Как это любезно с его стороны… Но ты действительно говоришь убедительно, а я не проявила должную дальновидность.

– Я развиваю успех?

– Да, пожалуй.

Внезапно в небе послышался нарастающий рев несущего винта. Вертолет появился с наветренной стороны, чем объяснился резкий громоподобный звук. Лесли и Камерон подняли взгляд сквозь листву пальм; на узкую полоску песка рядом с солнечными элементами заходила на посадку крошечная винтокрылая машина. Взявшись за руки, они побежали к бухточке. Вертолет нежно, как только это было возможно при его весе и размерах, коснулся поплавками поверхности воды. Пальмы взметнули вверх свои листья, протестуя против незваного вторжения.

Открылся люк, и первым из вертолета показался Скофилд. Обернувшись, он помог Антонии спуститься в воду, доходящую до колена. Они побрели к берегу. Грохот двигателей умолк. Лесли и Тони, как принято у женщин, обнялись.

– Антония, это место – настоящий рай! – воскликнула Монтроз. – Неудивительно, что вы его просто обожаете.

– У него есть свои прелести, дорогая. Боже милосердный, военные саперы поработали на славу. Просто загляденье, как они подстригли пальмы.

– Они также модернизировали ваш генератор, – добавил Прайс.

– Кто просил их об этом? – капризно воскликнул Скофилд. – И наш старый работал неплохо.

– Насколько я понимаю, приказ пришел из Белого дома, – ответил Камерон. – Вырабатываемая мощность увеличена в три раза, и майор, командовавший саперами, просил передать, что это подарок от благодарного отечества.

– Президент мне ничего не сказал, а я провел с малышом больше часа.

– С «малышом»? – неодобрительно повторила Антония. – Знаешь что, Брэй…

– Я вовсе не говорил, что он мне не понравился. Наоборот, по-моему, это очень смышленый парень, очень ответственный. К тому же весьма щедрый. Я объяснил, что, поскольку моя репутация вынуждает меня жить инкогнито за пределами родины, пенсии едва хватает, чтобы сводить концы с концами. Поэтому он прямо в моем присутствии позвонил в Управление и приказал увеличить ее вдвое.

– Это уже второй президент, которого ты обвел вокруг пальца! – воскликнул Прайс. – Если помнишь, я ознакомился с твоим полным досье.

– Я ничего не помню, юноша. Это одно из благословенных преимуществ почтенного возраста… А теперь выражусь без обиняков: у пилотов этого вертолета есть четкий полетный план, и вы являетесь его частью. Мы бы хотели, чтобы вы немного погостили у нас, но, боюсь, это невозможно. Собирайте свои вещи и поднимайтесь на борт. У вас есть десять минут.

Скофилд и Антония сидели в шезлонгах на берегу лагуны.

– Ну, как ты себя чувствуешь, любовь моя?

– Наконец мы дома, дорогой. Больше мне нечего просить.

– Пожрать у нас есть что-нибудь?

– В нашем промышленном холодильнике столько продуктов, что хватит на целый год.

– Можно было обойтись и без этого.

– Нет, нельзя, мой… самый-самый дорогой. Ты был просто бесподобен.

– Слушай, а нас впереди ждет сумасшедшая ночь, ты ничего не имеешь против?

– В нашем-то возрасте… нет, не имею.

Вертолет военно-морской авиации со специальным агентом Прайсом и подполковником Монтроз на борту направлялся в Пуэрто-Рико, откуда им предстояло вылететь самолетом в Вашингтон. Первым нарушил молчание Камерон.

– Нас прервали, – сказал он. – Ты обдумала мое предложение?

– Ты хочешь сказать, предложение руки и сердца?

– Совершенно верно.

– Обдумала. Времени у меня было мало, но я хорошо подумала. Как ты думаешь, не станешь ли ты к старости похож на Брэндона Скофилда, известного также как Беовульф Агата?

– Полагаю, это вполне возможно. У нас с ним много общего.

– В частности, и в том, как он относится к Антонии?

– Ты моя Антония… моя Лесли.

– Тогда я согласна, дорогой. От такого приключения я не откажусь ни за что на свете.

Примечания

1

Мой адвокат (фр.).

2

Поверенный (нем.).

3

Мой адвокат (итал.).

4

Друг мой (фр.).

5

Хозяин (итал.).

6

Достопочтенный господин (итал.).

7

Естественно, хозяин! (итал.)

8

Кухню (итал.).

9

Понятно (итал.).

10

Американский политический деятель начала ХХ века, популист, в 1932—1935 годах – фактически единовластный правитель штата Луизиана. (Здесь и далее прим. пер.)

11

Диплом с отличием (лат.).

12

Главный герой романа Ф. Фитцджеральда «Великий Гэтсби», человек, поднявшийся из низов до вершин богатства.

13

Спасибо (исп.).

14

Снепп, Фрэнк Уоррен – американский журналист, выпустил книгу с разоблачением методов работы ЦРУ во время войны во Вьетнаме. Эйджи, Филип Бернет Франклин – бывший сотрудник ЦРУ, написал книгу, в которой подверг резкой критике деятельность ЦРУ в Латинской Америке. Джон Борстейн – генерал-майор американской армии, персонаж детективных романов Тома Клэнси.

15

Беовульф – герой одноименной эпической поэмы, созданной англосакскими бардами в конце VII века.

16

Английское слово camshaft – «распределительный вал» – созвучно имени Камерон.

17

Независимое федеральное ведомство, занимается оказанием прямой экономической и технической помощи развивающимся странам на основе двусторонних соглашений.

18

Знаменитый американский исследователь, журналист Г. М. Стэнли, отправившийся в Африку на поиски пропавшего там миссионера Д. Ливингстона, через три года обнаружил его на берегу озера Танганьика, единственного белого человека в тех краях, и обратился к нему со словами: «Полагаю, вы доктор Ливингстон». Фраза приобрела широкую известность как знак невозмутимости, хладнокровия и уверенности в себе.

19

Знаменитый американский миллиардер Дж. Рокфеллер прославился, в частности, тем, что в последние годы жизни гулял по улицам и раздавал всем встречным детям десятицентовые монетки.

20

Ильич Рамирес Санчес, он же Карлос, он же Шакал – знаменитый венесуэльский террорист, считался террористом номер один в мире.

21

Пальме, Улоф – премьер-министр Швеции, убит в 1986 г. Преступление до сих пор остается нераскрытым.

22

Фамилия Прайс созвучна английскому слову price – «цена».

23

На последнем этаже штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли размещаются кабинеты высшего руководства Управления.

24

Окефеноки – огромное непроходимое болото на границе штатов Джорджия и Флорида; объявлено национальным заповедником.

25

Форт-Нокс – военная база в штате Кентукки; с 1935 года здесь находится хранилище золотого запаса Министерства финансов США.

26

Эймс, Олдрич – сотрудник контрразведывательного отдела ЦРУ, в 1994 году осужден за шпионаж в пользу СССР и России.

27

Академия Филлипса в Андовере, штат Массачусетс – старейший частный пансион в США.

28

«Хагана» и «Лехи», известная также как «банда Стерна» (по фамилии своего первого руководителя) – подпольные сионистские организации, действовавшие на территории Британской Палестины в первой половине ХХ века. После образования государства Израиль влились в Силы самообороны Израиля.

29

В ночь с 3 на 4 июля 1976 года в аэропорту Энтеббе в Уганде израильские спецслужбы осуществили успешную операцию по освобождению заложников, находившихся на борту самолета, который выполнял рейс по маршруту Тель-Авив – Париж и был захвачен террористами.

30

Ассасины – сектантская организация неоисмаилитов в Иране в XI—XIII веках.

31

Черт возьми! (фр.)

32

Друг мой (фр.).

33

Утенок Даффи – старейший персонаж мультфильмов студии «Уорнерс бразерс», непрерывно плетет интриги против своих заклятых врагов, которые неизменно оканчиваются крахом. Отношение к нему выражается фразой: «жалкое, ничтожное создание».

34

В конце 1993 г. американским журналистам удалось достать расшифровку затрат на приобретение нового оборудования для армии, где, в частности, фигурировали сиденья для унитазов стоимостью по 800 долл. и гаечные ключи стоимостью по 400 долл. Это привело к крупному скандалу.

35

22 января 1944 года части американской и британской армий высадились на побережье оккупированной немецкими войсками Италии в районе курортного местечка Анцио.

36

Эниветок – атолл в архипелаге Маршалловых островов, на котором 1 ноября 1952 года впервые было произведено испытание водородной бомбы.

37

Дом номер 1600 по Пенсильвания-авеню – фактический и почтовый адрес Белого дома, синоним названия официальной резиденции президента США.

38

«Мозговой центр» – независимый научный центр, готовящий политико-стратегические разработки по заказам государственных учреждений и частных корпораций.

39

Савонарола, Джироламо – флорентийский религиозно-политический деятель XV в., выступал с критикой папской власти, осуждал светский характер гуманистической культуры, требовал глубокой реформы католической церкви в духе возвращения к апостольскому идеалу.

40

Совершенно верно (фр.).

41

Воистину (нем.).

42

Замечательно (фр.).

43

Да, синьор (итал.).

44

«Энигма» – дисковый шифратор, применявшийся в немецкой армии в годы Второй мировой войны. Алгоритм шифрования был вскрыт английскими криптографами, работавшими в городке Блетчли-Парк в окрестностях Лондона.

45

Gamble – шулер (англ.).

46

Вседозволенность (фр.).

47

В городе Арлингтон на севере штата Вирджиния находится здание Министерства обороны США – Пентагон.

48

14 ноября 1957 года полиция нагрянула на встречу самых влиятельных главарей американской мафии, которая была устроена в уединенном поместье в Аппалачских горах; были арестованы 63 лидера организованной преступности.

49

Wolf – волк (англ.).

50

Синьор, синьора! (итал.)

51

В чем дело? (итал.)

52

Вы понимаете по-итальянски, синьор? (итал.)

53

Быстро! (итал.)

54

Парень. Подожди! (итал.)

55

Что? (итал.)

56

Зачем? (итал.)

57

Здесь: что ты можешь добавить? (итал.)

58

Волк (итал.).

59

Да. Точно! (итал.)

60

Медленно, парень, сделай одолжение, медленно! (Итал.)

61

Проходите (итал.).

62

Сумасшествие! (итал.)

63

Кузену (итал.).

64

Университетских (итал.).

65

Мой бог (итал.).

66

Сицилиец (итал.).

67

Коммунистом (итал.).

68

Константина, вы говорите по-французски? (фр.)

69

Что вы сказали, синьор? (итал.)

70

Вы понимаете по-французски? (итал.)

71

Нет, синьор. Это вульгарный язык! (итал.)

72

Дэрроу, Кларенс Сьюард – известный американский юрист.

73

Неодобрительное прозвище, данное старшему поколению гангстеров, приехавших в США в начале ХХ века уже взрослыми людьми и сохранивших традиции и обычаи Старого света, в частности, ношение длинных усов, молодым поколением американцев итальянского происхождения, которые уже считали Америку своей родиной.

74

Грамота, подписанная английским королем Иоанном Безземельным в 1215 году.

75

Ищите женщину (фр.).

76

То есть в британской прессе (по названию улицы в Лондоне, на которой сосредоточены редакции крупнейших газет).

77

Мердок, Кит Руперт – владелец крупнейшей транснациональной корпорации «Ньюс», которая контролирует многие средства массовой информации.

78

Это название из детской книги «Ребекка с фермы „Солнечный ручей“ писательницы Кейт Дуглас Уиггин стало нарицательным. Обитатели фермы живут в идиллии совместного труда.

79

Ларошфуко, Франсуа де – французский писатель-моралист XVII века, считал главными движущими силами поведения человека себялюбие и эгоистический расчет.

80

Здесь: модным (фр.).

81

С ума сойти! (итал.)

82

Проницательный (итал.).

83

До свидания (итал.).

84

Добрый вечер, синьор (итал.).

85

Будьте любезны (итал.).

86

Ублюдок (итал.).

87

Пожалуйста! (итал.)

88

Вечно эта любовь (фр.).

89

Добрый день (фр.).

90

Консидайн – негр; до недавнего времени уделом чернокожих жителей США была низкооплачиваемая, неквалифицированная работа, в частности, коридорными в гостинице, отличительным знаком которых являлось красное кепи.

91

Намек на так называемое „бостонское чаепитие“, событие в ходе борьбы английских колоний в Северной Америке за независимость. В знак протеста против закона о беспошлинном ввозе английского чая в колонии в декабре 1773 года члены движения „Сыны Америки“, нарядившись индейцами, проникли на английские корабли в бостонском порту и выбросили в море партию чая – 342 сундука.

92

Перевод П. Козлова.

93

резкий эпитет

94

резкий эпитет

95

Нейшн, Кэрри Амелия Мур – деятельница Американского христианского общества трезвенников, прославилась своим нетерпимым отношением к пьянству.

96

В курс дела (фр.).

97

Хоффа, Джеймс Риддл – американский профсоюзный деятель, обвинялся в связях с преступным миром. В 1975 году бесследно исчез и считается убитым.

98

Молокай – остров в группе Гавайских островов, на котором был устроен первый в США лепрозорий.

99

Название района на северо-западе штата Калифорния к югу от Сан-Франциско, где сосредоточено производство высокотехнологичной электронной и компьютерной аппаратуры.

100

Бог мой (фр.).

101

Герой сериала „Звездные войны“, наставник Люка Скайуокера.

102

Героиня одноименной детской книги Элеоноры Портер, ее имя стало нарицательным для обозначения ничем не оправданного оптимизма.

103

Что ты сказал? (итал.)

104

Умоляю (итал.).

105

Прошу прощения, синьоры! (итал.)

106

Я очень сожалею, синьор (итал.).

107

Лицемерием (итал.).

108

Добрый день (итал.).

109

Здесь: экстравагантные (фр.).

110

Следовательно (лат.).

111

Опекун – представитель в судебном деле, назначается судом защищать интересы некомпетентной в судебном деле стороны.

112

Матерь божья! Средиземное море! Наше море! (итал.)

113

Радио! Наше море. Пламя, пожар! (итал.)

114

Помедленнее, помедленнее (итал.).

115

Пожары, ад, беда! Дьявол (итал.).

116

Молчать! (итал.)

117

Умрешь (итал.).

118

Что? (итал.)

119

Хозяин? Любовь моя? (итал.)

Content

Роберт Ладлэм
Возвращение Матарезе

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Эпилог

Примечания