Джон Берендт

Полночь в саду добра и зла

Моим родителям

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

ВЕЧЕР В МЕРСЕР-ХАУЗ

Моему собеседнику можно было дать на вид не более пятидесяти. Худощавое, красивое лицо его отличалось настолько правильными чертами, что казалось почти зловещим, усы аккуратно подстрижены, волосы серебрились на висках благородной сединой. Глаза были настолько черны, что напоминали тонированные стекла роскошного лимузина – изнутри видно все, но попробуйте заглянуть в салон… Мы удобно расположились в гостиной его старинного, выстроенного в викторианском стиле, дома. Об этом доме стоит рассказать особо: то было строение из настоящего красного кирпича, с пятнадцатифутовыми потолками и великолепно спланированными комнатами. Винтовая лестница соединяла центр гостиной с расположенным на втором этаже обширным бальным залом, увенчанным прозрачным куполом, громадным, как небосвод. То был Мерсер-хауз, один из последних домов подобного рода в Саванне, до сих пор остававшийся в частном владении. Вместе с садом и каретным сараем он занимал целый квартал. Если даже согласиться с тем, что Мерсер-хауз не самое большое здание в Саванне, то любому, тем не менее, пришлось бы признать, что обставлен этот дом с гораздо большим вкусом, нежели все другие. «Архитектурный дайджест» посвятил Мерсер-хауз целых шесть страниц, а это не так уж мало. В каталоге интерьеров богатейших особняков мира в одном ряду с этим домом стоит Сагамор-хилл, Билтмор и Чартвелл. Мерсер-хауз являлся предметом зависти всей Саванны, жители которой весьма склонны гордиться своими жилищами. Джим Уильямс жил в Мерсер-хауз один.

Сейчас Уильямс с наслаждением курил сигару «Король Эдуард».

– Что мне больше всего нравится, – говорил он, выпуская кольца ароматного дыма, – жить, как аристократ, но без необходимости на деле нести сей тяжкий крест. Голубую кровь ослабили родственные браки. Этим людям на протяжении многих поколений приходится выглядеть важными и величественными. Немудрено, что они потеряли всякие амбиции. Во всяком случае, я им не завидую. Единственное, что есть ценного у аристократов – это их старинная мебель, картины и серебро – короче говоря, все то, с чем им приходится расставаться, когда у них кончаются деньги, а этот товар у них кончается всегда. И тогда они остаются наедине со своими утонченными манерами.

Он произнес эту длинную тираду с тягучим, мягким – почти бархатным – южным акцентом. Стены дома были увешаны портретами кисти Гейнсборо, Хадсона, Рейнолдса и Уистлера. Из золоченых рам на нас глядели герцоги и герцогини, короли, королевы, цари, императоры и диктаторы.

– Лучше всего, – произнес Уильямс, – смотрятся портреты особ королевской крови.

Он затушил сигару в серебряной пепельнице. На колени ему вспрыгнул серый тигровый кот, которого Уильямс нежно погладил.

– Я отдаю себе отчет в том, что внушаю многим превратное мнение о себе, живя подобным образом, но я не пытаюсь никого ввести в заблуждение. Однажды, много лет назад, я показывал группе своих гостей дом и видел, как один из них, подняв кверху большой палец, обратился к своей жене: «О, это настоящие старые деньги!» Того человека звали Дэвид Говард, он ведущий мировой специалист по геральдическому китайскому фарфору. После показа я отвел его в сторонку и сказал: «Мистер Говард, я родился в Гордоне, штат Джорджия. Там недалеко протекает речушка Мэкон. Единственная достопримечательность Гордона – это меловая шахта. Мой отец был парикмахером, а мать работала секретаршей в шахтоуправлении. Моим деньгам – всем, сколько их есть – около одиннадцати лет». Надо было видеть выражение его лица! «Знаете, почему я подумал, что вы из старинного рода? – спросил он, придя в себя. – Дело не только в шедеврах живописи и древнем фарфоре. Я обратил внимание на чехлы старинных стульев – материя кое-где прохудилась, и новый богач наверняка заменил бы их новыми, а старый – нет». – «Я знаю это, – ответил я. – Кстати, мои лучшие покупатели – именно старые богачи».

За те полгода, что я прожил в Саванне, мне частенько приходилось слышать имя Джима Уильямса. Причиной столь большой популярности был не только дом. Джим с успехом занимался продажей антиквариата и восстановлением и реконструкцией старых зданий. Кроме того, он являлся президентом Телфэйрской академии – местного музея искусств. Уильямсу была предоставлена колонка в журнале «Антиквар», и главный редактор этого издания Уэнделл Гаррет отзывался о Джиме, как о гении. «У него необычайный нюх на подлинные вещи, – говорил Уэнделл. – Этот человек доверяет своему вкусу и не боится испытывать судьбу. Он может сорваться с места, сесть в самолет и отправиться на интересный аукцион – пусть даже тот проходит в Нью-Йорке, Лондоне или Женеве. Однако, в глубине души – он настоящий южный шовинист, истинный сын Юга. Не думаю, что он очень хорошо относится к янки».

Уильямс сыграл выдающуюся роль в восстановлении исторического центра Саванны, начав заниматься этим вопросом в середине пятидесятых. Джорджия Фосетт, фанатичная и давняя поборница сохранения исторических памятников, вспоминала, как трудно было увлечь людей идеей восстановления центральной части города. «Старый город превратился в настоящие руины, заваленные всяким хламом, – говорила она. – Красные линии[1] большинства улиц заняли банки, а великолепные старые дома постепенно ветшали и сносились, уступая место заправочным станциям и автостоянкам, при этом ни один банк не хотел давать деньги на спасение города от окончательного разрушения. По улицам разгуливали проститутки, а добропорядочные семейные пары с детьми боялись селиться в центре, считая этот район опасным». Миссис Фосетт, начиная с тридцатых годов, была членом маленькой группы благовоспитанных энтузиастов, стремившихся вытеснить из центра города бензоколонки и спасти старые дома. «Но кое-что нам все-таки удалось, – с гордостью добавляла миссис Фосетт. – Мы сумели заинтересовать холостяков».

Одним из таких холостяков и оказался Джим Уильямс. Он купил ряд кирпичных одноэтажных строений на Ист-Конгресс-стрит, отремонтировал их и продал. Вскоре он начал покупать, реставрировать и продавать дома в центре Саванны дюжинами. Газеты писали об этом, имя Уильямса стало широко известным, и его антикварные дела тоже пошли в гору. Джим начал раз в год выезжать в Европу, его принимали там хозяева самых фешенебельных салонов. Таким образом, взлет состояния Уильямса шел рука об руку с восстановлением исторической части Саванны. В начале семидесятых годов туда вернулись семейные пары с детьми – проститутки с позором бежали на Монтгомери-стрит.

Охваченный упоением от успехов, Джим купил остров Кэббидж – один из мелких островков, цепочкой протянувшихся вдоль побережья Джорджии. Приобретение такой недвижимости все посчитали причудой, если не откровенной глупостью. Площадь острова составляла восемнадцать акров, из которых во время прилива под водой оказывались тринадцать. В начале 1966 года Уильяме заплатил за Кэббидж пять тысяч долларов. Старые просоленные морские волки говорили Джиму, что его попросту облапошили – всего год назад за этот остров просили чуть больше двух тысяч. Что и говорить, пять тысяч долларов очень большие деньги за кучу мокрых камней, на которых невозможно построить даже маленькую хибарку. Однако несколько месяцев спустя на некоторых островах архипелага, включая и Кэббидж, были открыты месторождения фосфатов, и Уильяме продал свой остров оклахомской компании «Керр-Макги» за шестьсот шестьдесят тысяч долларов. Владельцы соседних островов высмеяли его за торопливость – они считали, что продать месторождения можно и по более высокой цене. Возможно, они были правы, но через пару недель правительство штата запретило буровые работы на островах возле побережья, и Джим оказался единственным человеком, который вовремя избавился от своего острова. После вычета всех налогов прибыль Уильямса составила полмиллиона долларов.

Аппетиты его росли – теперь он покупал куда более пышные дома, нежели кирпичные одноэтажные бараки. Одним из его первых приобретенных фешенебельных зданий оказался дом Армстронга, настоящее итальянское палаццо напротив Оглторпского клуба на Булл-стрит. По сравнению с домом Армстронга клуб выглядел подобно избушке на курьих ножках, и, как утверждала местная молва, дом был выстроен именно с целью унижения клуба. Говорили, что богатейший судовладелец Джордж Армстронг воздвиг это здание в 1919 году после того, как Оглторпские джентльмены отказались принять магната в свои ряды. Легенда не соответствует действительности, но дом от этого ни на йоту не потерял своего великолепия, царственно возвышаясь среди образчиков саваннского градостроительства. Он подавлял, нависал и вызывал трепет. К дому примыкала длинная колоннада, похожая на руки, угрожающе протянутые к стоявшему напротив Оглторпскому клубу.

Бьющее в глаза великолепие дома Армстронга не давало покоя Уильямсу, который нагулял аппетит и все больше и больше тяготел к пышности. Надо сказать, что Джим не был членом Оглторпского клуба – холостяков, промышлявших торговлей антиквариатом, редко приглашали туда – впрочем, Уильямса это нимало не беспокоило. Он перевел в дом Армстронга свой главный антикварный магазин ровно на год, а потом продал здание адвокатской фирме Бьюхена, Уильямса и Леви, продолжая при этом вести жизнь аристократа. Теперь Джим сосредоточил свое внимание на Европе, частенько наведываясь туда для приобретения старинных раритетов. Последние путешествия он совершил на «Королеве Елизавете» – надо было выдерживать стиль – и прислал из Британии несколько контейнеров, заполненных живописными полотнами и английской мебелью. Тогда же он купил первые шедевры Фаберже. К вящему раздражению местного высшего общества Джим вскоре стал заметной фигурой в Саванне. «Как вы себя чувствуете, зная, что вас называют nouveau riche?»[2] – спросили как-то Уильямса. Он ответил, что в этом словосочетании играет роль только слово riche. И тут же купил Мерсер-хауз.

Дом этот пустовал на протяжении более чем десяти лет. Находился Мерсер-хауз на западной стороне площади Монтрей, одной из самых элегантных, обрамленных тенистыми аллеями площадей Саванны. Здание было выстроено в итальянском стиле – его украшали высокие, узкие, сводчатые окна, изящество которых подчеркивали металлические кованые балкончики с затейливым узором. Дом не высовывался на красную линию, выбросив вперед, словно передник, зеленую лужайку, окруженную ажурной чугунной оградой. Здание не выглядывало на площадь, а скорее, господствовало над ней, хотя здесь, видимо, больше бы подошло слово «царствовало». Последние владельцы дома – Шрайнеры – превратили особняк в модный клуб, посетители которого въезжали в великолепный двор на ревущих мотоциклах. На воротах в то время светилась неоновая вывеска, выполненная в форме турецкого ятагана. Уильямс отреставрировал дом так, что он превзошел по изяществу тот замысел, с которым его строили первоначально. Когда в 1970 году реконструкция была закончена, Джим устроил на Рождество официальный прием, на который были приглашены сливки саваннского общества. В тот вечер каждое окно Мерсер-хауз освещалось мягким светом свечей, во всех залах источали массу света величественные канделябры. Люди толпились возле дома, с любопытством разглядывая подъезжающих к воротам знаменитостей, удивляясь тому, что столь прекрасный дом столько лет простоял в полной темноте, всеми забытый и заброшенный. На первом этаже, у подножия лестницы, пианист играл попурри, а на втором, в бальном зале, звучали органные пьесы бессмертных мастеров. Лакеи в белых ливреях неслышно скользили между гостями, предлагая шампанское и прохладительное с серебряных подносов. Дамы в длинных платьях поднимались вверх и спускались вниз по спиральной лестнице, шурша реками шелка и бархата, струившихся с их полуобнаженных плеч. Старая Саванна была явно озадачена.

Подобный вечерний прием вскоре стал традиционным и органично вписался в календарь светской жизни Саванны. Уильямс всегда устраивал его в разгар зимнего сезона – в ночь накануне бала дебютанток. Эта пятница стала вскоре известна, как Рождественский прием у Джима Уильямса. То был Прием Года, и стоил он Уильямсу немалых усилий. «Вы должны понять, – громогласно заявил как-то представитель шестого поколения саваннских аристократов, – что Саванна очень серьезно относится к балам и приемам. Это город, где у каждого джентльмена есть белый галстук и фрак. Нам не приходится брать их напрокат. Так что надо отдать должное Уильямсу – он сумел завоевать выдающееся место на нашей социальной сцене, при этом не являясь коренным саваннцем и будучи холостяком».

Еду для Рождественских приемов поставляла известная всей Саванне Люсиль Райт. Эта довольно светлокожая негритянка пользовалась настолько прочной репутацией среди саваннских дам, что они предпочитали перенести дату какого-либо праздника, если миссис Райт была в этот день занята в другом месте. Еда этой достойной дамы настолько отличалась по качеству, что ее узнавали сразу, с первого взгляда. Гости посасывали сырную соломку, ели маринованные креветки, пробовали крошечные сандвичи с помидорами и понимающе улыбались. «Люсиль!…» – говорили они при этом и к сказанному, право, нечего было больше добавить. (Томатные сандвичи Люсиль Райт никогда не бывали мокрыми, потому что она промокала каждый ломтик помидора бумажной салфеткой, и это был только один из ее многочисленных кулинарных секретов.) Клиенты ценили ее чрезвычайно высоко. «Она настоящая леди!» – часто говаривали саваннские джентльмены, и в их устах это слово, отнесенное к чернокожей женщине, звучало, как высшая похвала. В свою очередь Люсиль не скрывала восхищения своими патронами, хотя вынуждена была признать, что саваннские хозяйки, даже очень богатые, имели обыкновение, приезжая к ней, говорить: «Знаешь, Люсиль, я собираюсь устроить милую вечеринку, но не хочу при этом тратить много денег». Джим Уильямс был не таков. «Он любит во всем очень пышный стиль, – говорила о нем Люсиль, – и он очень вольно обращается со своими деньгами. Очень, очень вольно. Бывает, приходит и говорит: «Люсиль, у меня будет двести человек, я намерен накормить их грубой, но вкусной пищей. Значит, ее должно быть много, мне не хочется, чтобы в разгар праздника еда кончилась. Поэтому покупай все, что считаешь нужным, сколько на это пойдет денег, меня не волнует».

Рождественские приемы Джима Уильямса стали тем событием, ради которого, по словам «Джорджия газетт», жило все светское общество Саванны. Ради которого или без которого, поскольку Джим частенько менял списки приглашенных. Он писал имена на картонных карточках и складывал их в две стопки – стопку приглашенных и стопку неприглашенных. При этом Уильямс не делал из своей причуды никакой тайны. Если какой-то человек умудрялся чем-либо насолить Джиму в течение года, его карточка автоматически переносилась во вторую стопку – это было наказание, которое обрушивалось на голову ничего не подозревающей жертвы в самый канун Рождества. «Список неприглашенных, – поведал как-то Джим корреспонденту «Газетт», – имеет в толщину целый дюйм».

На город опустились сумерки, подернув зыбким туманом очертания площади Монтрей и превратив ее в слегка затемненную сцену, обрамленную розовыми азалиями, которые окружали стволы дубов с изъеденными кронами и оттеняли густую, почти черную зелень испанского мха. Светлый мраморный постамент памятника Пуласки смутно белел в глубине площади. На кофейном столике Уильямса лежала книга «В домах Саванны – великие интерьеры». Такие книги я видел на нескольких кофейных столиках в гостиных Саванны, но именно здесь она вызывала какое-то сюрреалистическое чувство – на обложке была изображена та самая гостиная, где мы в настоящий момент пребывали.

До этого Уильямс битый час водил меня по Мерсер-хауз и по антикварному магазину, который располагался в каретном сарае. В бальном зале он сыграл мне сначала что-то из Баха, а потом «Я поймал ритм». Под конец, чтобы продемонстрировать мне оглушающую мощь своего органа, он предложил моему вниманию «Героическую пьесу» Сезара Франка. «Когда мои соседи позволяют своим собакам выть всю ночь напролет, они взамен получают именно эти звуки», – сказал мне Уильямс. В столовой он показал мне королевские сокровища – серебро императрицы Александры, фарфор герцогини Ричмондской и серебряный сервиз на шестьдесят персон, принадлежавший некогда русскому Великому князю. Герб, снятый с дверцы коронационной кареты Наполеона, красовался на стене кабинета Джима Уильямса. Тут и там можно было увидеть маленькие шедевры Фаберже – портсигары, украшения, шкатулки для драгоценностей – побрякушки аристократов, признаки благородства и королевского достоинства. Как только мы заходили в очередную комнату, в углу ее вспыхивал крохотный красный огонек – за нами зорко следили электронные стражи.

На Джиме были надеты серые брюки и голубая хлопчатобумажная рубашка с закатанными рукавами. Тяжелые черные башмаки на толстой каучуковой подошве смотрелись диссонансом в элегантной гостиной Мерсер-хауз, хотя это было практично – Джим Уильямс несколько часов в день проводил на ногах, собственноручно занимаясь реставрацией антикварной мебели в мастерской, расположенной в подвале дома. Руки его, дочиста отмытые от грязи и смазки, были, тем не менее, грубы и покрыты жесткими мозолями.

– Самой характерной чертой саваннцев, – говорил между тем Уильямс, – является их любовь к деньгам и совершенное нежелание их тратить.

– Тогда кто же покупает весь тот дорогостоящий антиквариат, который вы показывали мне в своем магазине? – поинтересовался я.

– Об этом-то я и говорю, – ответил он. – Я продаю все эти вещички жителям других городов. Атланта, Новый Орлеан, Нью-Йорк – вот где я веду свои дела. Когда мне удается отыскать какой-нибудь необыкновенный мебельный гарнитур, я посылаю его фотографию своему нью-йоркскому дилеру, не теряя времени на то, чтобы пытаться продать его здесь, в Саванне. Не то, чтобы здешние жители бедны и у них не хватает денег, нет, они просто скупы. Приведу вам один пример. В этом городе живет одна grande dame, великосветская львица и по-настоящему богатая женщина – она одна из самых богатых людей на Юго-востоке, не говоря уж о Саванне. Эта дама – владелица медной шахты. Она построила себе дом в престижной части города – точную копию плантаторской усадьбы в Луизиане с огромными белыми колоннами и винтовыми лестницами. Этот дом хорошо виден с моря, все, кто проезжает мимо, качают головами и причмокивают языками: «Ооо, вы только посмотрите на это чудо!» Я просто обожаю эту женщину, она когда-то заменила мне мать. Но это самая скупая женщина из всех, кто когда-либо жил на нашей грешной земле! Несколько лет назад она заказала для своего дома кованые ворота. Их сделали специально для нее по особому заказу, с особой тщательностью. Но, когда ворота привезли к ее дому, она словно сорвалась с катушек, заявив, что ворота ужасны, что они никуда не годятся и что вообще это не работа, а халтура. Тут же она порвала договор, а цена ворот была тысяча четыреста долларов, цена для того времени очень даже не малая. «Увозите их отсюда! – кричала она. – Я не желаю их больше видеть!» Кузнецы забрали работу, но не знали, что с ней теперь делать. В конце концов, где могли они найти покупателя на украшенные затейливым узором ворота, сработанные для конкретного дома по определенному размеру? Единственное, что они могли – это спустить их по цене металлолома, что они и сделали, снизив цену с тысячи четырехсот долларов до ста девяноста. Естественно, на следующий день наша дама посылает к ним человека, который покупает ворота и их привозят туда, где они и должны были находиться с самого начала. Саванна чистой воды! И именно это я подразумеваю, говоря о скупости. Не стоит обольщаться лунным светом и цветущими магнолиями. Дела здесь могут твориться довольно мрачные. – Уильямс погладил кота и стряхнул пепел с сигары в пепельницу. – В тридцатые годы в нашем городе был судья, член одной из самых знаменитых семей. Он жил через одну площадь отсюда, в большом доме с высокими белыми колоннами. Его старший сын закрутил роман с какой-то подружкой местного гангстера. Бандиты предупредили его, чтобы он отстал от девчонки, но парень и ухом не повел. Однажды вечером раздался звонок в дверь и, когда судья открыл, то увидел на ступеньках своего сына, истекающего кровью, с отрезанными интимными частями, которые находились тут же, заткнутые за лацкан пиджака. Врачи попытались пришить гениталии назад, но они не прижились, и мальчик умер. На следующий день в местной газете появилась статья под заголовком: «ПАДЕНИЕ С КРЫЛЬЦА ОКАЗАЛОСЬ СМЕРТЕЛЬНЫМ» Члены этой семьи до сих пор отрицают факт убийства, но сестра жертвы рассказала мне правду.

Но на этом не кончаются злоключения судейской семьи. У того же джентльмена был еще один сын, тот жил в доме на Уитакер-стрит и постоянно дрался со своей женой. Да-да, это были настоящие драки, они били друг друга, швырялись тяжелыми предметами и все такое в том же духе. Во время одной из драк в гостиной, где разворачивались события, появилась их трехлетняя дочка, которую горячие супруги не увидели в пылу борьбы. Муженек как раз в этот момент собирался ткнуть супругу носом в мраморный стол, что он и сделал. Стол опрокинулся и задавил девочку, чего они даже не заметили и обнаружили тельце дочки только несколько часов спустя, когда уничтожали следы поединка. Поскольку в этом деле была замешана честь семьи, факт трагедии до сих пор отрицают – ничего не случилось в этом благородном семействе!

Джим взял графин с мадерой и наполнил наши стаканы.

– Видите ли, для саваннцев питье мадеры – это настоящий ритуал, – продолжал Уильямс. – Хотя, если подумать, то это празднование самой что ни на есть неудачи. В восемнадцатом веке британцы привозили сюда виноградную лозу с Мадейры, надеясь разводить здесь этот сорт – дело в том, что Джорджия и Мадейра находятся на одной географической широте. Англичане надеялись превратить Джорджию в винодельческую колонию. Но мечтам этим не суждено было сбыться, виноделие в этих краях умерло, не родившись, но саваннцы так и не потеряли вкуса к мадере. Как, кстати говоря, и к любому другому алкоголю. Сухой закон не смог подавить эту страсть. У всех и каждого был свой способ раздобыть спиртное, особенно же отличались на этом поприще сухонькие старые леди, особенно старые. Они нанимали кубинских перекупщиков, и те возили с Кубы настоящий ром, снуя между Джорджией и своим островом, как челноки.

Уильямс отхлебнул глоток мадеры.

– Одна из этих старух умерла всего несколько месяцев назад. Ее звали миссис Мортон. О, то была достойнейшая женщина, которая всю жизнь прожила в свое удовольствие, благослови ее Бог. Когда однажды на рождественские каникулы к ней приехал ее сын с приятелем, уважаемая дама влюбилась в молодого человека. В результате юноша перебрался в супружескую спальню, а папочка отправился в комнату для гостей. Сын не попрощавшись уехал, и с тех пор в Саванне его не видели, а наша троица спокойно продолжала сосуществовать под одной крышей до самой смерти старика. Приличия были соблюдены – молодой любовник служил у леди шофером. Он привозил ее на званые вечера и отвозил домой, а другие женщины следили за ними сквозь опущенные жалюзи. Но никто и никогда не показывал виду, что происходит что-то из ряда вон выходящее. Никто, слышите, никто, ни разу не произнес в ее присутствии его имени.

Уильямс замолчал, несомненно думая в этот момент о недавно усопшей миссис Мортон. На площади Монтрей было тихо. Через открытое окно слышалось только приглушенное пение сверчков и шум неторопливо проезжавших по мостовой машин.

– Как вы думаете, – нарушил я затянувшееся молчание, – что бы произошло, если бы гиды, ведущие автобусные экскурсии, рассказывали своим слушателям все эти сплетни?

– Это решительно невозможно, – ответил Уильямс. – Приличия должны быть безусловно соблюдены.

Тогда я и поведал Джиму о том, что мне довелось узнать сегодня утром, когда я, решив прогуляться, случайно услышал рассказ одной женщины-гида о том доме, В котором мы сейчас находились.

– Боже, сохрани эти докучливые создания, – произнес Уильямс. – И что же говорил им гид?

– Женщина рассказала им, что в этом доме родился знаменитый автор многих известных песен Джонни Мерсер, который написал «Лунную реку», «Хочу быть с тобой», «Чудо не выразишь словом» и много другого в таком же роде.

– Это неправда, впрочем, не лишенная оснований, – заметил Уильямс. – Что еще?

– Еще она сказала, что в прошлом году Жаклин Онассис хотела купить этот дом и предлагала за него два миллиона долларов.

– Гиду троечку с минусом, а вам я сейчас расскажу то, что происходило на самом деле. Строительство дома начал в тысяча восемьсот шестидесятом году генерал армии конфедератов Хью Мерсер, прадед Джонни Мерсера. К началу Гражданской войны дом не был закончен, а после нее генерал Мерсер угодил в тюрьму – его судили за расстрел двух дезертиров. Потом оправдали, в немалой степени благодаря ручательству его сына, и выпустили на свободу. Правда, вышел генерал Мерсер из тюрьмы желчным и озлобленным на весь белый свет человеком. Дом был продан, и его достраивал уже новый владелец. Так что никто из Мерсеров здесь не жил, в том числе и Джонни. Позже он наведывался сюда, бывая в городе, и даже записал во дворе шоу Майка Дугласа. Однажды он предложил мне продать ему дом, но я ответил: «Джонни, он тебе совершенно не нужен, ты же закончишь свои дни рабом этого дома, как и я». Пожалуй, в тот момент он был ближе всего к тому, чтобы поселиться здесь.

Уильямс откинулся на спинку кресла и выпустил к потолку тонкую струю сигарного дыма.

– Чуть попозже я расскажу вам и о Жаклин Онассис, – проговорил Джим, – но сначала вы услышите еще одну историю, связанную с домом, которую вы никогда не узнаете от гидов. Этот, происшедший пару лет назад, инцидент, я называю Днем флага.

Он встал и подошел к окну.

– Площадь Монтрей замечательно красива, – заговорил он. – Мне думается, что это самая красивая площадь Саванны. Архитектура домов, деревья, памятник – все это изумительно и очень гармонично сочетается друг с другом. Киношники просто обожают это место. За прошедшие шесть лет в Саванне отсняли без малого двадцать художественных фильмов, и в каждом из них есть вид площади Монтрей. Каждый раз, когда начинаются очередные съемки, город сходит с ума. Всякий хочет либо попасть в массовку, либо познакомиться со звездами, либо просто поглазеть на происходящее с тротуара. Мэр и члены городского совета полагают, что продюсеры оставят в Саванне массу денег, что Саванна станет знаменитой, а это очень выгодно для туризма.

Но на самом деле ничего хорошего для города в этих бесконечных съемках нет. Участникам массовки платят совершенно мизерные деньги, и никакой всеамериканской известности у Саванны не будет, потому что публика, которая смотрит фильмы, не имеет ни малейшего представления о том, где именно делали картину. В действительности выходит, что затраты никогда не окунаются – мы тратим больше, чем получаем, если учесть дополнительные расходы на здравоохранение, полицию и необходимость изменять порядок уличного движения. А какие грубияны эти киношники. Они оставляют после себя горы мусора. Уничтожают кустарники. Вытаптывают газоны. Один из режиссеров даже срубил дерево, которое росло на площади, потому что оно не соответствовало его художественному замыслу.

Но самые большие негодяи приехали сюда пару лет назад снимать по заказу Си-би-эс телевизионный фильм об убийстве Авраама Линкольна. Они выбрали площадь Монтрей для какой-то очень важной уличной сцены, но, конечно, забыли предупредить об этом нас. Вечером накануне съемки полицейские обошли все дома, выходящие на площадь, и в ультимативной форме приказали нам отогнать с площади машины и не выходить и не входить в дома с десяти часов утра до пяти вечера следующего дня. Съемочная группа пригнала на место восемь грузовиков с землей, которую ровным слоем рассыпали по улице, чтобы та выглядела такой же немощеной, какими были все улицы в тысяча восемьсот шестьдесят пятом году. На следующее утро мы проснулись и увидели, что вся улица полна повозок, лошадей и дам в юбках с кринолинами. На всем вокруг лежал толстый слой пыли. Это было невыносимо. В центре площади стояли камеры, нацеленные как раз на мой дом.

Ко мне, как к председателю жилищного фонда и бывшему президенту Ассоциации жителей центра Саванны, обратились обитатели окрестных домов с просьбой предпринять хоть что-нибудь. Я вышел и попросил продюсера сделать тысячедолларовый вклад в фонд общества защиты прав человека, чтобы показать свои добрые намерения. Продюсер обещал подумать и дать ответ к полудню. Полдень наступил и прошел, а продюсера я так и не дождался. Вместо этого застрекотали камеры. Я решил сорвать съемку, и вот что я для этого сделал.

Уильямс подошел к стенному шкафу слева от окна и достал оттуда свернутый в рулон кусок красной материи. Подняв его над головой, он ловким движением рук развернул восьмифутовое полотнище нацистского знамени.

– Я вывесил этот флаг с балкона именно этого окна, – продолжал Джим. Он еще выше поднял флаг и показал его мне, чтобы я смог рассмотреть черную свастику в белом круге на ярко-красном поле.

– Держу пари, что они остановили съемку, – улыбнулся я.

– Да, но только временно, – произнес он. – Операторы принялись снимать противоположную сторону дома. Мне пришлось перенести флаг туда, вывесив его из окна кабинета. Они, конечно, отсняли то, что хотели, но я сделал все, что было в моих силах.

Уильямс аккуратно свернул полотнище и положил его обратно в шкаф.

– Это событие произвело такой фурор, какого я никак не мог ожидать. «Саванна морнинг ньюс» выплеснула на первую полосу подробный репортаж, снабдив его красноречивыми фотографиями. Меня разнесли в пух и прах в редакционной статье и опубликовали в следующих номерах гневные письма читателей. Обо мне сообщили все телеграфные агентства Штатов, и я попал в вечерние телевизионные новости.

Мне пришлось что-то сказать в свое оправдание, и я объяснил, что я не нацист, просто надо было испортить несколько кадров этим несносным киношникам, которые, насколько я понимал, не были евреями. Но, как оказалось, я не учел одного очень важного обстоятельства. Я совершенно забыл, что прямо напротив моего дома находится синагога «Храм Микве Израэль». Раввин написал мне письмо, в котором спрашивал, каким образом в моем доме оказался нацистский флаг. Я ответил на письмо, сообщив раввину, что это знамя привез в качестве трофея с мировой войны мой дядя Джесси. Я прибавил к этому, что вообще собираю всяческие исторические реликвии, оставшиеся от рухнувших империй, и что этот флаг и несколько других сувениров Второй мировой войны входят в ту же коллекцию.

– Значит, я не ошибся, – заговорил я. – На столе в задней гостиной я видел нацистский кинжал.

– У меня их несколько, – спокойно произнес Уильямс, – плюс несколько палашей и эмблема с капота немецкой штабной машины. Вот, пожалуй, и все. Атрибутика гитлеровского режима у нас не в чести, но все же и в ней есть какая-то историческая ценность. Люди, в большинстве своем, прекрасно это понимают, как понимают и то, что в моем протесте не было ничего политического. Буря утихла через пару недель, хотя и позже некоторые люди при случайной встрече спешили перейти на другую сторону улицы, сверля меня горящим взглядом.

– Но вас, насколько я понимаю, не подвергли остракизму?

– Вовсе нет. Более того, спустя полгода ко мне в гости пожаловала Жаклин Онассис. – Уильямс пересек комнату и приподнял наклонную крышку секретера. – Дважды в год, – заговорил он, – торговый дом Кристи устраивает в Женеве аукционы по продаже вещиц Фаберже. В прошлом году гвоздем аукциона должна была стать жадеитовая шкатулка исключительно тонкой работы. Вещь широко разрекламировали, и вокруг нее поднялся подлинный ажиотаж. В этот раз за торги отвечал Геза фон Габсбург. Он был бы эрцгерцогом Австро-Венгрии, если бы она еще существовала. Кстати говоря, мы с Гезой приятельствуем. Аукционы Кристи я посещаю регулярно, решил слетать и на этот. Я сказал: «Геза, я приехал сюда только за тем, чтобы купить вот эту коробочку». Геза рассмеялся в ответ. «Джим, таких, как ты, здесь наберется порядочная толпа». Я, конечно, понимал, что мне придется состязаться с Малкольмом Форбсом и ему подобными, но не мог отказать себе в удовольствии взвинтить цену. Поэтому я сказал: «Ладно, Геза, давай поступим таким образом: если кто-нибудь переплюнет меня и коробочка достанется ему, то пусть он, ради всего святого, знает, что купил настоящую вещь!» Торги начались с астрономических сумм, и, в конце концов, шкатулку все-таки купил я за семьдесят тысяч долларов. Потом я летел в «Конкорде» через Атлантику, пил коктейль с шампанским, а на подносе, покрытом льняной салфеткой, красовалось мое приобретение.

На следующее утро, ошалевший от смены часовых поясов, небритый, я колдовал в подвале, реставрируя старую мебель. В это время раздался звонок в дверь, и я послал одного своего помощника по имени Барри Томас узнать, в чем дело. Парень вернулся через минуту – он кубарем скатился вниз по лестнице и, едва переведя дыхание, сообщил мне, что в дверях стоит какая-то гидесса и утверждает, что в машине ее ждет Жаклин Онассис, которая очень хочет осмотреть мой дом. «Знаем мы эти подначки», – подумал я, но все же решил подняться наверх и все выяснить. Действительно, в вестибюле находилась девушка-гид, и действительно в машине ждала моего ответа миссис Онассис.

Я попросил девушку сделать несколько кругов вокруг квартала, чтобы я успел побриться и привести дом в порядок. Я кликнул своих ребят, и мы сделали то, что у нас называется «навести лоск», то есть за неполные десять минут мы вкрутили все лампочки, открыли шторы, вытряхнули пепельницы и выбросили старые газеты. Не успели мы закончить, как в дверь снова позвонили. На этот раз на пороге стояли миссис Онассис и ее друг Морис Темплсмен. «Мне страшно неловко, и я прошу у вас прощения, что не принял вас сразу, но, видите ли, я только вчера ночью прилетел из Женевы». – «Так кто же купил знаменитую шкатулку Фаберже?» – живо поинтересовался Темплсмен. «Вы не хотите войти и сами посмотреть эту вещицу?» – ответил я вопросом на вопрос. Услышав это, Морис взял миссис Онассис под руку и тихо произнес: «Ну, что я говорил? Нам надо было ее купить».

Уильямс протянул мне шкатулку. Красоту этого произведения трудно описать – ящичек размером около четырех дюймов чудесного, насыщенного зеленого цвета с крышкой, украшенной ажурными бриллиантовыми кружевами, причем каждый алмаз инкрустирован крошечным рубином. Поверх всего этого великолепия красовался белый эмалевый медальон с бриллиантовым, украшенным золотом, вензелем Николая Второго.

– Они пробыли в доме около часа, – продолжал между тем рассказывать Уильямс. – Осмотрели все. Мы поднялись наверх, и я играл им на органе. Они само очарование. Темплсмен был при миссис Онассис, так сказать, специалистом по покраске. Такой специалист берет человека, переворачивает его вверх тормашками и окунает в краску для волос, да так ловко, что не пачкает ему ушей. Во всяком случае он был очень интересен и хорошо разбирался в антиквариате, впрочем, не лучше, чем Жаклин Онассис. В этом отношении они стоили друг друга. Эта пара путешествовала вдоль побережья на яхте мистера Темплсмена. Сама миссис Онассис вполне земная женщина. Во всяком случае, она даже не вытерла пыль с садового кресла, когда садилась на него, хотя на ней был надет белый льняной костюм. Она пригласила меня в Нью-Йорк посетить ее, как она выразилась, «хижину».

– А как насчет предложения купить дом за два миллиона? – спросил я.

– Она не допустила такой бестактности, но Морису сказала в присутствии девушки-гида, которая, конечно, все выболтала первому попавшемуся репортеру, что была бы не против иметь этот дом со всем, что в нем находится. «Кроме Джима Уильямса, – добавила она – это мне не по карману».

Я провел рукой по шкатулке Фаберже. Крышка беззвучно закрылась, приглушенно щелкнул золотой замок. Я до того увлекся потрясающей воображение вещицей, ЧТО не обратил внимания на скрежет ключа в замочной скважине входной двери Мерсер-хауз и раздавшиеся вслед за тем уверенные шаги в холле. Внезапно дом огласился бешеным криком.

– Черт! Проклятая сука!

В дверях стоял светловолосый парень лет девятнадцати-двадцати, одетый в джинсы и черную футболку, на груди которой красовалась белая надпись: «ТВОЮ МАТЬ!» Мальчишку буквально трясло от еле сдерживаемой ярости, синие, как сапфиры, глаза горели неистовым гневом.

– У тебя неприятности, Дэнни? – с потрясающим спокойствием поинтересовался Уильямс, не потрудившись встать с кресла.

– Бонни! Проклятая сучка! Она меня наколола. Болтается по всем барам в округе. Будь она неладна! Пошла она в задницу!

Парень сграбастал со стола бутылку водки, налил до краев хрустальный стакан и одним глотком осушил его. Руки его были украшены татуировкой – на одной руке флаг Конфедерации, на другой – цветок марихуаны.

– Возьми себя в руки, Дэнни, и успокойся, – рассудительно произнес Уильямс. – Расскажи мне, что произошло.

– Подумаешь, опоздал на пару минут! Я же понятия не имею о времени, и что?! Дерьмо собачье! Ее подружка заявила мне, что Бонни не стала ждать, потому что Я не был там, где обещал быть. Подумайте, какие! – Он вперил пылающий взор в Уильямса. – Дай мне двадцать долларов! Мне нужны деньги, я все профукал!

– Зачем тебе деньги?

– Это тебя не касается! Мне надо сегодня потрахаться, если уж это тебя так интересует. Вот зачем!

– Мне кажется, что на сегодня с тебя хватит, охотник.

– Нет, я еще не натрахался досыта!

– Слушай, Дэнни, не надо делать это и садиться за руль. Если ты сядешь в машину, тебя, как пить дать, арестуют. Ты и так уже попал в полицейский участок и против тебя выдвинули обвинение, когда ты в прошлый раз, как ты выразился, решил потрахаться. На этот раз тебе так просто не выкрутиться.

– Плевать я хотел на эту Бонни, на тебя и на полицию!

Выпалив эти слова, парень резко повернулся и выскочил из комнаты. С треском закрылась входная дверь. Потом хлопнула дверца машины, в вечерней тишине противно и протяжно взвизгнули покрышки. Колеса снова взвизгнули, когда машина огибала площадь, потом еще раз, когда Дэнни выбрался на Булл-стрит. Наступила тишина.

– Прошу прощения, – негромко произнес Уильямс. Он встал и налил себе выпить, правда, на этот раз не мадеры, а настоящей водки, тихо, почти неслышно вздохнул и расслабился. Плечи его опустились.

Я заметил, что до сих пор держу в руке шкатулку Фаберже. От волнения я так сжал ее, что испугался, не отскочили ли с крышки бриллианты. Но нет, кажется все было на месте. Я отдал вещичку Уильямсу.

– Это Дэнни Хэнсфорд, – пояснил он. – Служит у меня в мастерской, восстанавливает мебель, впрочем, он работает не полный день. – Джим внимательно посмотрел на кончик дымящейся сигары. Выглядел он совершенно спокойным. – С ним такое происходит не в первый раз, – проговорил он. – Я даже знаю, чем все это сегодня кончится. Ночью, приблизительно в половине четвертого, раздастся телефонный звонок. Это, конечно, Дэнни. Он будет само очарование и покорность – этакая детская непосредственность. Он скажет: «Хэлло, Джим! Это я, Дэнни. Я очень извиняюсь, что пришлось тебя разбудить. Но я сегодня так славно потрахался! Парень, это было что-то! Каких только глупостей я сегодня не понаделал!» В ответ я спрошу: «Ладно, Дэнни, рассказывай, что случилось сегодня?» И он начнет рассказывать: «Я звоню из кутузки. Да, да, они меня снова сюда упрятали. Но я ничего такого не сделал! Клянусь. Я поехал Аберкорн-стрит, посмотреть, нет ли там Бонни, и немного спалил резину, ну, и неправильно повернул направо – подумаешь, делов! Но коп был тут как тут – мигалки, фигалки, сирены! Слушай, у меня неприятности. Эй, Джим, ты меня слышишь? Как думаешь, может Тебе стоит приехать и вытащить меня отсюда?» На это я Отвечу ему: «Дэнни, уже поздно, а я очень устал. Почему бы тебе не успокоиться и не расслабиться до утра? Только в тюрьме».

Дэнни не понравится такой ответ, но он не потеряет надежды и присутствия духа. Во всяком случае, в такой ситуации. Он сохранит полное спокойствие. Он скажет: «Я знаю, что ты имеешь в виду, и ты прав. Я должен остаться здесь до конца моих дней. Кому нужна моя дурацкая жизнь?» Теперь он начнет бить на мою жалость. «Хорошо, Джим, – скажет он. – Оставь меня здесь. Не беспокойся о каком-то забулдыге. Черт, да мне и самому наплевать, что со мной будет. Надеюсь, я не очень тебя расстроил? Надеюсь, что ты сможешь опять спокойно уснуть. Пока, Джим».

Внутри Дэнни будет кипеть, как паровой котел, но виду не подаст, потому что знает, что единственный, кто реально может ему помочь, – это я. Он знает, что я позвоню в полицейский участок и его выпустят, но я не стану делать этого до утра – пусть из парня выветрятся наркотики.

Уильямс, казалось, был совсем не взволнован тем, что по его дому только что пронесся смерч.

– В Дэнни уживаются две совершенно разные личности, и переключиться с одной на другую для него так же легко, как мне перевернуть страницу книги, – Уильямс говорил о Дэнни со спокойной отчужденностью, как совсем недавно он рассказывал о хрустальных уотерфордских канделябрах в своей столовой, о портрете Джереми Тьюза в гостиной или о сыне судьи и героине гангстерского фильма. Но в его словах не содержалось ничего, напоминающего ответ на резонный вопрос: что Дэнни вообще делает в Мерсер-хауз и почему он чувствует себя здесь хозяином? Несуразность такого положения озадачивала. Очевидно, Уильямс уловил недоумение в моих глазах и счел нужным объяснить эту странность. – У меня гипогликемия, и в последнее время я частенько отключаюсь. Иногда, когда мне бывает нехорошо, Дэнни служит мне сиделкой.

Не знаю, что толкнуло меня на откровенность – мадера или атмосфера искренности, которую Уильямс сумел создать своими историями, – но я позволил себе усомниться, что потери сознания послужили достаточным основанием для того, чтобы этот бродяга так вольготно чувствовал себя в доме. Уильямс непринужденно рассмеялся.

– Если честно, то я думаю, что Дэнни имеет шанс немного исправиться.

– Исправиться? С чего бы это?

– Две недели назад у нас была подобная сцена, которая, правда, закончилась более драматично. В тот раз Дэнни был очень возбужден, потому что его друг пренебрежительно отозвался о его машине, а подружка отказалась выйти за него замуж. Он ворвался в дом, как ураган, И прежде чем я понял, что происходит, успел перевернуть столик, грохнул об стенку бронзовую лампу и с такой силой разбил об пол стеклянный кувшин, что на фигурном паркете навечно остались следы его подвига. Но на этом парень не успокоился. Он схватил один из моих германских «люгеров» и выстрелил в пол на втором этаже, но и этого ему показалось мало – он выскочил на улицу и открыл огонь по светофору на площади.

Естественно, я вызвал полицию. Но Дэнни, едва заслышав вой полицейских сирен, немедленно швырнул оружие в кусты, бросился в дом, взлетел вверх по лестнице и, как был, в одежде, бросился в кровать. Копы были здесь через минуту и настигли его в спальне. Но к тому времени, когда они ввалились в спальню, Дэнни притворился спящим. Когда его «разбудили», он изображал полное непонимание, отрицая, что бил какие-то вещи или стрелял из какого-то там пистолета. Однако, полицейские заметили на его руках маленькие капли крови – парень поранился осколками стекла, когда разбивал кувшин. Они забрали Дэнни В участок. Я прикинул, что чем дольше он пробудет в полиции, тем больше будет сходить с ума, поэтому на следующий день отозвал свою жалобу и его выпустили на свободу.

Я не стал задавать вполне очевидный вопрос: что у вас общего с этим беспутным парнем? Вместо этого я поинтересовался более интригующей загадкой.

– Вы сказали, что Дэнни стрелял из одного из ваших «люгеров». Так сколько же их у вас?

– Немного, – ответил Уильямс, – они нужны мне для безопасности. Я часто остаюсь один в этом большом доме, и пару раз меня пытались ограбить, причем, в последний раз сюда проник грабитель с автоматом. Тогда я установил сигнализацию. Она прекрасно работает, но все дело в том, что ее можно включать только тогда, когда меня нет дома или если я наверху. Стоит мне спуститься вниз, как она реагирует на меня, как на постороннего, посылая сигнал в полицию. Поэтому мне пришлось положить пистолеты в, так сказать, стратегически важных местах: один «люгер» лежит во внутренней библиотеке, другой в ящике стола в моем кабинете, третий – в гладильной, а в гостиной я держу «смит-вессон». Наверху у меня стоят дробовик и три винтовки, которые заряжены.

– Итого, у вас в доме четыре заряженных ствола, – уточнил я.

– Я понимаю, это рискованно, но… я игрок и был им всю жизнь. Да и как иначе? Нельзя не быть азартным игроком, торгуя антиквариатом, реставрируя дома и занимая под это дело огромные деньги – а именно это мое основное занятие. Но, играя, я всегда продумываю свои действия и стараюсь исправлять ситуацию. Пойдемте, я сейчас вам кое-что покажу.

Уильямс повел меня к столику, на котором лежала доска для игры в триктрак. Сняв эту доску, он положил на стол другую, окантованную зеленым фетром.

– Я верю в способность человека силой сознания воздействовать на обстоятельства, – сказал он. – Мне думается, что концентрацией воли и ума можно влиять на происходящее. Вот, смотрите, я изобрел игру – она называется «Психологические кости». Правила ее очень просты. Берете четыре кости и называете вслух четыре произвольных числа от одного до шести – например, четыре, три и две шестерки. Вы бросаете кость, и если выпадает одна из названных вами цифр, то вы оставляете кость на доске! Играющий продолжает бросать кости до тех пор, пока все они не выпадут теми числами, которые вы назвали. Игрок выбывает, если после первых трех попыток не выпадает ни одно из задуманных им чисел. Цель игры – получить набор из четырех нужных чисел за наименьшее количество бросков.

Уильямс, кажется, действительно верил в то, что с помощью абсолютной концентрации внимания и мышления можно изменять в свою пользу любые обстоятельства.

– У кубика шесть граней, – говорил между тем Джим, – поэтому ваш шанс угадать число составляет одну шестую, но если вы сконцентрируетесь, то сможете посрамить теорию вероятности, и это действительно так. Кстати, имеются, экспериментальные доказательства – они были получены еще в тридцатые годы в университете Дьюка. Ученые поставили там машину, которая умела бросать кости. Сначала она делала это в отсутствие наблюдателей, и результат полностью соответствовал теории вероятности. Потом в соседнем помещении сажали человека, который должен был, сконцентрировавшись, стараться заставить машину выбрасывать на костях нужные ему числа, и представьте себе – этот фокус удался. После этого человека поместили в той же комнате – на этот раз результаты получились еще более впечатляющими. Когда же кости стал бросать человек, используя для этого непрозрачный стаканчик, итоги были еще более однозначными. Но лучшие результаты были достигнуты тогда, когда человек бросал кости голыми руками.

Мы сыграли несколько партий, но я не мог бы утверждать, что принцип Уильямса оказался истинным – концентрация воли вряд ли имела какое бы то ни было влияние на исход бросков. Однако сам Уильямс был непоколебимо уверен в своей правоте и искал ей подтверждения в каждом результате. Когда я назвал пять, а кость выпала двойкой, Джим громко воскликнул:

– Ага, а вы между прочим, знаете, какое число находится напротив двойки? Нет? Пять!

Такого я не смог ему спустить.

– Но ведь если бы мы с вами играли всерьез, то я считался проигравшим, не правда ли?

– Да, но вы подошли очень близко к выигрышу. Видите ли, концентрация, которая помогает выигрывать в «Психологические кости», может помочь во многих других ситуациях. Например, я никогда в жизни не болел, если не считать нескольких легких простуд. Я не могу себе этого позволить, у меня нет времени на болезни, для меня это непозволительная роскошь. Поэтому я концентрирую свою волю на здоровье. Дэнни сегодня не смог ничего сделать, кроме как выпустить пар только потому, что это я сумел успокоить его силой своей концентрированной воли.

У меня имелись возражения на его замечание, но было уже слишком поздно – я поднялся, собираясь уходить.

– Вы допускаете такую возможность, что другие люди попробуют на вас силу своей умственной энергии?

– Они постоянно только этим и занимаются, – с кривой усмешкой ответил Уильямс. – Мне говорили, что очень многие ночи напролет молят Бога о том, чтобы я пригласил их на свой Рождественский прием.

– Могу себе представить, – согласился я. – Насколько я слышал, это один из лучших приемов в Саванне.

– Я приглашу вас на следующий, и вы сами сможете судить о нем. – Уильямс вперил в меня свой непроницаемый взор. – Кстати, вы знаете, что я даю два приёма на Рождество. На эти вечера мужчины приглашаются во фраках, а дамы в вечерних туалетах. На первом добираются сливки городского общества, и в газетах наутро можно прочитать подробнейший отчет о вечере. Нo на следующий день я даю прием, на который приглашаются только джентльмены – вот об этом вечере вы прочтете ни одного слова в газетах. На какой прием вы хотели бы быть приглашенным?

– На тот, – ответил я, – где обходится без стрельбы.

Глава II

ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ НЕИЗВЕСТЕН

Было бы некоторым преувеличением сказать, что я покинул Нью-Йорк и отправился в Саванну только потому, что съел в ресторане порцию тушеной телятины в винном соусе, завернутую в подсушенную ботву редьки. Однако связь между этими событиями несомненна.

Я прожил в Нью-Йорке двадцать лет, зарабатывая на жизнь журнальными статьями – писал сам и редактировал чужие творения. Томас Карлейль как-то заметил, что журнальный писака не стоит и дворника, но в Нью-Йорке середины двадцатого века журналисты почитались вполне уважаемыми людьми. Итак, я писал статьи в «Эсквайр» и работал редактором в «Нью-Йорке», когда в начале восьмидесятых годов в нашем городе разразилась эпидемия обжорства – новое веяние, называемое nouvelle cuisine.[3] Каждую неделю то тут, то там, под гром литавр и пение фанфар, открывались два или три новых элегантных ресторана. Декор – лощеный постмодерн, еда – превосходна, цены – запредельные. Обед в ресторане стал модным времяпрепровождением, заменив собой дискотеки, театры и концерты. Темой светских бесед являлось обсуждение последних кулинарно-ресторанных новостей. Однажды вечером, сидя в одном из таких заведений и слушая, как официант вдохновенно читает мне поэму о достоинствах ресторана, я просматривал цены в меню – 19, 29, 39, 49 долларов – и мне показалось, что где-то я уже видел колонку точно таких же цифр. Но где именно? И вдруг меня осенило. Просматривая газетные объявления, я утром того же дня видел рекламу сверхдешевых билетов на авиарейсы во все концы Америки. Я сразу вспомнил, что цена билета в Луисвилл и шесть других равноудаленных от Нью-Йорка городов равнялась стоимости вышеупомянутой телятины с редькой. Денег, уплаченных за ужин, включая выпивку, десерт, кофе и чаевые, вполне хватило бы на то, чтобы провести уик-энд в другом городе.

Неделю спустя я пожертвовал телятиной и слетал на выходные в Новый Орлеан.

После этого, каждые пять или шесть недель, пользуясь невероятной дешевизной, я летал в другие города в маленькой, но теплой компании нескольких друзей, которые тоже были рады сменить обстановку. Во время одной из таких увеселительных прогулок нас занесло в Чарлстон, в Южную Каролину. Мы носились по окрестностям городка во взятой напрокат машине, положив на переднее сиденье карту. В самом ее низу, в сотне миль к югу от Чарлстона я и узрел название Саванна.

Я никогда не бывал в этом городе, но представлял его себе в виде живой и яркой картины. Правда, если точнее, то этих картин было несколько. Самая запоминающаяся, появившаяся еще в детстве, связана с «Островом Сокровищ», который я прочитал в возрасте десяти лет. В этой книге написано, что именно в Саванне капитан Джон Флинт, кровавый пират с синим лицом, умирает от рома до начала истории. Там, в этом городке, лежа на смертном одре, Флинт отдает свой последний приказ: «Грузи ром на корму, Дарби!» и вручает Билли Бонсу карту Острова Сокровищ. «Он дал мне ее в Саванне, – говорит Боне, – когда лежал при смерти». В книге была и сама карта, на которой крестиком помечено место, где старый пират спрятал свои сокровища. Читая книгу, я много раз рассматривал карту, и каждый раз она напоминала мне о Саванне, потому что внизу карты была собственноручная надпись Билли Бонса: «Отдана вышеупомянутым Дж. Ф. господину У. Бонсу. Саванна, июля двадцатого числа, 1754 год». В следующий раз я встретился с Саванной в романе «Унесенные ветром», где этот город описывается сто лет спустя. В 1860 году Саванна уже не была тем пиратским гнездом, которое я столь живо себе представлял. Говоря словами Маргарет Митчелл, «то был город у моря, полный благородных традиций». Так же, как и в «Острове Сокровищ», в «Унесенных ветром» непосредственно в Саванне описываемые события не происходили. Город стоял на берегу моря – полный достоинства, спокойствия и чистоты, – свысока глядя на Атланту, двадцатилетнего сопляка – пограничный городок в трехстах милях от побережья. С точки зрения жителя Атланты, а в особенности юной Скарлетт О'Хара, Саванна и Чарлстон «были престарелыми бабушками, мирно греющимися на солнышке».

Третье впечатление о Саванне стало, пожалуй, самым причудливым. Однажды я купил старинный деревянный комод, который поставил в изножье кровати. Изнутри он был застлан пожелтевшей газетой, которую я сохранил. Газета называлась «Саванна морнинг ньюс» и была датирована вторым апреля 1914 года. Каждый раз, открывая крышку комода, я натыкался на следующую короткую заметку:

ЖЮРИ ПОСТАНОВИЛО, ЧТО ТАНГО НЕ ЕСТЬ ПРИЗНАК БЕЗУМИЯ.

РЕШЕНО СЧИТАТЬ, ЧТО СЭДИ ДЖЕФФЕРСОН НАХОДИТСЯ В ЗДРАВОМ УМЕ.

В исполнении танго нет никаких признаков, указывающих на умопомешательство. Это было установлено вчера в ходе заседания комиссии, которая решала вопрос о вменяемости Сэди Джефферсон, признанной здоровой. Было решено, что женщина, арестованная недавно в Саванне, имела полное право танцевать танго по дороге в полицейский участок, и это является вполне допустимым.

Вся история умещалась в вышеприведенных строчках. В заметке не говорилось ни слова о том, кто такая Сэди Джефферсон, равно как и о том, за что ее арестовали. Мне представлялось, что она несколько перебрала рома, который остался на ее долю после смерти Флинта. Как бы то ни было, Сэди Джефферсон казалась мне персонажем того же сорта, что и героиня довольно известной песни «Жестокосердная Ханна, вампир Саванны». Эти две женщины добавили немного экзотики к тому образу Саванны, который сформировался в моем сознании.

В середине семидесятых умер Джон Мерсер, и в некрологе я прочел, что он родился и провел детство в Саванне. Мерсер был лирическим поэтом, к тому же написавшим музыку к десяткам своих песен, полных нежного, сладкого лиризма и знакомых мне с детства: «Примечай лучшее», «Ночной блюз», «Песенка для моего сына», «Добрая, хорошая», «Нашествие дураков», «Старая черная магия», «Мечта», «Лаура», «Тряпичная кукла», «Вечерняя прохлада» и «Об Атчисоне, Топике и Санта-Фе».

Если верить некрологу, Мерсер никогда не порывал связей с родным городом. Саванна, говорил он, «чудесное, прекрасное место, рай для мальчишек». Даже уехав из Саванны, он сохранил за собой дом на окраине города, чтобы приезжать на родину в любое время. Заднее крыльцо дома выходило на маленькую речушку, которая во время приливов затапливала окрестные болота. В честь знаменитого земляка саваннцы переименовали этот ручей в Лунную реку, по названию одной из четырех песен, завоевавших приз Академии искусств.

Таково было мое представление о Саванне: хлещущие ром пираты, сильные духом женщины, куртуазные манеры, эксцентричность поведения, нежные слова и прекрасная музыка. К этому следовало бы присовокупить и красивое, необычное название: Саванна.

Итак, в одно прекрасное воскресенье мои попутчики вернулись в Нью-Йорк, а я остался в Чарлстоне, решив проехаться на следующий день в Саванну, а потом первым же самолетом вылететь домой.

Прямое сообщение между Саванной и Чарлстоном отсутствовало – таково было мое первое открытие. Пришлось добираться кружным путем по затопленным приливом низинам Южной Каролины. По мере приближения к Саванне шоссе сузилось до двух полос – представьте себе высоко приподнятую над землей черную ленту в тени растущих по обочинам высоких деревьев. Изредка по дороге попадались рекламные щиты да утонувшие в листве коттеджи, но не было видно ничего, хотя бы отдаленно напоминающего урбанистический пейзаж. Милый радиоголос оповестил меня о том, что я въезжаю на территорию Прибрежной Империи. «Прогноз погоды для Прибрежной Империи: – послышалось из динамика моего автомобильного приемника, – на возвышенных местах около семидесяти пяти градусов,[4] небольшое волнение на море, на внутренних водоемах – рябь».

Внезапно деревья кончились, и моим глазам открылась панорама болотистой равнины, покрытой травой цвета спелой пшеницы. Впереди возвышался мост, с которого был виден ряд старинных домов из красного Кирпича, стоявших на узкой площадке на противоположной стороне реки Саванны. За этим рядом простиралось сплошное зеленое море, оживлявшееся, словно островками, шпилями, карнизами, черепичными крышами и куполами. Спустившись с моста, я оказался в роскошном зеленом саду.

С обеих сторон дороги высились стены пышной растительности; кроны смыкались над головой, рассеивая свет и создавая приятную тень. Здесь только что прошел дождь, воздух был напоен зноем и влагой. Мне показалось, что я очутился в субтропическом заповеднике, отделенном от остального мира тысячами миль.

Вдоль улицы с обеих сторон стояли оштукатуренные кирпичные дома, красивые старинные здания с высокими террасами и закрытыми жалюзи окнами. Я въехал на площадь, обрамленную цветущим кустарником, со статуей в центре. Через несколько кварталов мне встретилась еще одна площадь. Потом показалась третья, оглянувшись, я заметил сзади четвертую. Справа и слева имелось еще две площади – они были во всех направлениях. Сначала я насчитал восемь, потом десять, двенадцать, четырнадцать… Или все-таки двенадцать?

– В нашем городе ровно двадцать одна площадь, – сообщила мне позже пожилая женщина по имени Мэри Харти. С ней меня свели знакомые в Чарлстоне, она ждала меня. У Мэри были абсолютно седые волосы и высоко приподнятые брови, что придавало ее лицу выражение постоянного удивления. Свои слова она произнесла, стоя на кухне и смешивая мартини в серебряном шейкере. Закончив, она положила шейкер в плетеную корзинку. Добрая женщина вознамерилась повести меня на экскурсию, как она выразилась. Слишком хороший день, чтобы оставаться в четырех стенах, да и не так уж много времени я собирался провести в Саванне.

Мисс Харти была твердо убеждена, что площади – подлинные жемчужины Саванны. Ни в одном другом городе нет ничего даже отдаленно похожего на эти площади. На Булл-стрит пять площадей, на Барнард-стрит тоже, четыре на Аберкорн и так далее. Человеком, которого Саванне следует благодарить за такое фантастическое количество площадей, является основатель Джорджии Джеймс Оглторп. Он решил, что Саванна будет изначально заложена с площадями, и ее планировка станет напоминать планировку римского военного лагеря. Оглторп задумал это еще до того, как приплыл из Англии в Америку в феврале 1733 года; решение созрело до того, как он определил, где именно будет основан город. Оглторп заложил город на вершине сорокафутового холма на южном берегу реки Саванны в восемнадцати милях от Атлантического побережья. План был заготовлен заранее. Улицы образовывали правильную решетку, пересекаясь под прямыми углами. Как и в римском лагере, площади должны были располагаться через равные интервалы. По замыслу автора город должен был стать гигантским садом. Оглторп лично заложил четыре площади.

– Больше всего мне нравится в площадях то, – сказала мисс Харти, – что машины не могут проезжать через их середину, а вынуждены объезжать их по краю, поэтому движение здесь очень медленное. Площади – это оазисы нашего спокойствия.

Она говорила, а я узнавал в ее интонациях прибрежный акцент, с таким блеском описанный в «Унесенных ветром» – мягкий и немного смазанный, тянущий гласные и внимательный по отношению к согласным.

– Но в действительности, – говорила меж тем мисс Харти, – вся Саванна – один большой оазис. Мы находимся в изоляции, и это очень славная изоляция! Мы – маленький анклав на побережье – предоставлены самим себе, окруженные на много миль только болотами И сосновыми лесами. До нас не так-то легко добраться, как вы уже, должно быть, заметили. Если вы летите самолетом, то делаете по меньшей мере одну пересадку. С поездами дела обстоят не намного лучше. В середине пятидесятых годов была написана книга, где все это очень здорово подмечено. Книга называлась «Взгляд из Помпейз-Хед», и написал ее, кажется, Гамильтон Бассо. Вы случайно ее не читали? История начинается с того, как некий молодой человек покупает железнодорожный билет из Нью-Йорка до Помпейз-Хед и, чтобы не пропустить станцию, вынужден встать в безбожную рань – в пять часов утра. Так вот, под Помпейз-Хед подразумевается Саванна, и я не собираюсь это отрицать. До нас ужасно неудобно добираться! – мисс Харти рассмеялась – ее смех был легким, как звон бубенчика. – Раньше один поезд ходил отсюда в Атланту. Он назывался «Ненси Хэнкс», но двадцать лет назад он перестал ездить, и мы об этом нисколько не тужим.

– Вы не чувствуете себя отрезанными? – спросил я.

– Отрезанными от чего? – ответила она вопросом на вопрос. – Нет, нисколько, больше того, я могу сказать, что мы просто наслаждаемся своей изоляцией. Не знаю, право, хорошо это или плохо. Промышленники говорят, что они очень любят испытывать качество своей продукции – зубные пасты, стиральные порошки И все подобное в Саванне, потому что Саванна очень трудно поддается влиянию извне. Но это совсем не значит, что на нас не пытались воздействовать! Боже мой, такие любители находились раньше и находятся сейчас, недостатка в них не было никогда! Люди приезжают сюда со всех концов света и сразу влюбляются в наш город. Они переезжают к нам и очень скоро начинают говорить, каким преуспевающим городом могла бы быть Саванна, если бы мы только знали, что имеем и умело этим воспользовались. Я называю этих людей мешочниками от Гуччи. И знаете, порой они проявляют большую настойчивость и даже грубость. Мы в ответ приветливо улыбаемся, вежливо киваем, но не сдаем своих позиций ни на один дюйм! Города, расположенные вокруг, пережили настоящий урбанистический бум и стали большими центрами: Чарлстон, Атланта, Джексон-вилл… но только не Саванна. Помнится, в пятидесятые годы у нас пыталась основать свою штаб-квартиру компания «Разумное страхование». Это создало бы здесь тысячи рабочих мест и сделало Саванну центром великолепной, прибыльной и экологически чистой индустрии. Но мы сказали им: «Нет». Слишком уж велика была бы ноша. Вместо Саванны они расположили свое руководство в Джексонвилле. В семидесятые годы Джан Карло Менотти решил сделать Саванну постоянной столицей своего всеамериканского фестиваля «Сполето», и снова мы не проявили к новому делу никакого интереса. Лакомый кусочек достался Чарлстону. Знаете, дело здесь не в том, что мы обожаем создавать трудности кому бы то ни было, нет, просто нам нравится, когда все идет так, как оно шло в течение десятилетий. Мы не любим перемен, а хотим оставаться такими, какие мы есть!

Мисс Харти открыла буфет и достала оттуда два серебряных бокала, завернула их по отдельности в льняные салфетки и положила в корзинку вместе с мартини.

– Возможно, мы не слишком приветливы, – продолжала говорить мисс Харти, – но нас нельзя упрекнуть во враждебности. В действительности мы сказочно гостеприимны, даже по южным меркам. Саванну называют «хозяйкой Юга», да будет вам это известно. Мы всегда слыли городом вечеринок и приемов и очень любим компании, как, впрочем, любили всегда. Думаю, что все это оттого, что мы портовый город и привыкли оказывать гостеприимство людям со всего света. Жизнь в Саванне всегда была легче жизни на плантациях, вдали от моря; мы превратились в город богатых торговцев хлопком, которые жили в удаленных друг от друга элегантных особняках, и поэтому вечера стали непременной формой общения в Саванне, что и определило неповторимый облик города. Мы не похожи на всю остальную Джорджию. Знаете, у нас говорят: когда человек приезжает в Атланту, его первым делом спрашивают: чем ты занимаешься? В Мейконе вас спросят: в какую церковь вы ходите? В Огасте поинтересуются девичьей фамилией вашей бабушки, но у нас в Саванне вас первым делом спросят: что вы хотите выпить?

Она похлопала рукой по корзинке с мартини, и мне послышалось эхо последнего приказа капитана Флинта.

– Саванна всегда была «мокрой», даже тогда, когда во всей Джорджии свято соблюдали сухой закон. В те времена на заправочных станциях из бензиновых шлангов желающим наливали виски! О, в Саванне всегда можно было достать спиртное! Впрочем, из этого никто и не делал тайны. Я помню, хотя была тогда ребенком, как на Саванну совершил крестовый поход преподобный Билли Сандей со своими проповедями – решил возродить добродетель в Саванне. Он расположился в Форсайт-парке, куда каждый мог прийти и послушать его. Какое возбуждение царило тогда в городе! Мистер Сандей поднимался на возвышение и громким голосом объявлял, что Саванна – самый испорченный и грешный город на Земле. По всеобщему мнению горожан, это было просто замечательно!

С такими словами пожилая леди вручила мне корзинку и повела на улицу к моей машине. Поставив корзинку на переднее сиденье между нами, мисс Харти показывала мне, куда ехать.

– Я хочу, чтобы первым делом мы нанесли визит мертвым, – сказала она.

Мы как раз свернули на Виктори-драйв, длинный бульвар, полностью скрытый под кронами дубов, поросших густым испанским мхом. Среднюю линию на дороге обрамляла двухрядная колоннада пальм, словно архитектурная поддержка свода из листвы дубов и мха.

Я искоса посмотрел на мисс Харти, решив, что ослышался.

– Наши мертвые почти всегда с нами, – проговорила она. – Куда ни кинешь взгляд, везде найдешь напоминание о людях, которые жили здесь раньше. Мы очень хорошо знаем наше прошлое. Вот, например, эти пальмы. Они посажены в память о солдатах из Джорджии, которые погибли во время Первой мировой войны.

Проехав три или четыре мили, мы свернули с Виктори-драйв на извилистую дорогу, которая привела нас к воротам кладбища «Бонавентура». Перед нами открылся вид на первозданный дубовый лес. Остановив машину прямо в воротах кладбища, мы продолжили наш путь пешком и сразу вышли к большому беломраморному мавзолею.

– Если вы вдруг умрете, приехав в Саванну, – произнесла мисс Харти с лучезарной улыбкой, – то вас похоронят здесь. Это наша Могила приезжих. Ее основали здесь в честь одного человека, которого звали Уильям Гастон. Этот гостеприимный хозяин и устроитель самых блестящих вечеров в Саванне умер еще в девятнадцатом веке. Могила – памятник его гостеприимству. Внутри есть свободный склеп и туда помещают останки тех, кто умер во время визита в Саванну. Эти люди покоятся на самом красивом кладбище и вкушают здесь мир до тех пор, пока их родственники не перевезут их прах к месту постоянного захоронения.

Я выразил искреннюю надежду, что мне не придется до такой степени испытывать на прочность саваннское гостеприимство, и мы двинулись дальше по аллее, обсаженной величественными дубами. По обе ее стороны в изобилии теснились покрытые мхом статуи, напоминающие руины заброшенного храма.

– В колониальные времена здесь простиралась обширная плантация, – продолжала свой рассказ мисс Харти. – В центре ее стоял большой дом, выстроенный из камня, привезенного из Англии. На крутом берегу реки террасами росли сады. Имение было построено полковником Джоном Малрайном. Когда дочь Малрайна вышла замуж за Джозайю Татнелла, отец невесты решил увековечить этот счастливый союз аллеями, которые в плане выглядели, как две переплетенные буквы: М и Т. Мне говорили, что большинство тех деревьев еще живы, и если знать, в чем дело, то монограмму можно увидеть до сих пор.

Мисс Харти остановилась, когда мы проходили мимо невысокого, поросшего диким виноградом холма.

– Это все, что осталось от плантаторского дома – часть фундамента. Дом сгорел в самом конце восемнадцатого века. То был впечатляющий пожар. В разгаре званого ужина, в обеденный зал вошел дворецкий и доложил, что дом горит, огонь охватил крышу и уже ничего нельзя сделать. Хозяин дома спокойно встал, постучал ножом о стенку бокала, требуя тишины, и предложил гостям взять с собой тарелки и выйти в сад. Лакеи вынесли стулья и стол, и обед продолжался, освещенный бушующим пламенем. Хозяин вел себя поистине героически. Он все время развлекал гостей забавными историями, пока огонь пожирал его жилище. Гости в ответ поднимали бокалы за хозяина, его дом и великолепную кухню. Когда все тосты были произнесены, джентльмен разбил свой хрустальный бокал о ствол старого дуба. Его примеру последовали и гости. Говорят, что если тихой ночью прислушаться, то здесь можно услышать мелодичный звон бокалов и веселый смех. Мне нравится думать о том, что это место – место Вечного Празднества. Нет лучшего места в Саванне для вечного упокоения – вечный сон в сопровождении непрекращающегося бала.

Мы пошли дальше и через несколько минут оказались возле маленького семейного склепа в тени большого дуба. В небольшом гроте располагались пять могил и две маленькие финиковые пальмы. Одна из могил была покрыта длинной, в рост человека, мраморной плитой, засыпанной листьями и песком. Мэри Харти смела мусор, и я увидел надпись: ДЖОН ХЕРНДОН МЕРСЕР (ДЖОННИ).

– Вы его знали? – спросил я.

– Мы все его знали, – ответила она, – и любили. В каждой песне Джонни мы узнавали какую-то частицу его души. В его песнях плавность и свежесть, и таким был он сам. Создавалось впечатление, что он никогда не покидал Саванну.

Мисс Харти смела с плиты остаток листьев и взору открылась эпитафия: «И ВОСПОЮТ АНГЕЛЫ».

– Для меня, – продолжала мисс Харти, – Джонни был, в буквальном смысле этого слова, соседским мальчиком. Я жила в доме двести двадцать два по Ист-Гвиннет-стрит, а он в доме двести двадцать шесть. Прадед Джонни построил большой особняк на Монтрей-сквер, но Джонни там никогда не жил. Человек, который занимает его сейчас, превосходно отреставрировал здание и превратил его в некий экспонат, выставленный напоказ. Этого человека зовут Джим Уильямс. Мои друзья просто без ума от него. Я – нет.

Мисс Харти расправила плечи и не сказала больше НИ слова ни о Джиме Уильямсе, ни о Мерсер-хаузе. Мы пошли дальше и вскоре в просвете деревьев показалась река.

– А сейчас я вам покажу еще одну вещь, – пообещана мисс Харти.

Мы вышли на невысокий крутой обрыв, с которого открывался вид на широкую, величаво текущую реку. Без сомнения, это было лучшее место для вечного сна. Все вокруг дышало спокойствием. Мэри Харти ввела меня в ограду, окружавшую могилу и каменную скамью. Мисс Харти села на нее и жестом предложила мне разместиться рядом.

– Вот теперь нам пора доставать мартини. – Она открыла корзинку и разлила напиток по серебряным бокалам. – Если вы присмотритесь к плите, то увидите, что она несколько необычна.

Я присмотрелся. Могила оказалась двойной. На камне были начертаны имена доктора Уильяма Ф. Эйкена и его жены Анны.

– Это родители Конрада Эйкена, поэта. Обратите внимание на дату.

Доктор Эйкен и его жена умерли в один день – 27 февраля 1901 года.

– Вот как это произошло, – рассказала мисс Харти. – Эйкены жили на Оглторп-авеню в большом каменном доме. На первом этаже находился кабинет доктора, а семья размещалась на остальных двух этажах. Конраду было в то время одиннадцать лет. Он проснулся от громких голосов – в своей спальне ссорились родители. Потом он услышал, как отец считает: «Один, два, три». Раздался сдавленный вскрик, за которым последовал выстрел. Потом отец снова досчитал до трех и выстрелил еще раз. На этот раз послышался звук падения тела. Конрад босиком добежал до полицейского участка, находившегося напротив их дома, и сказал полицейским: «Папа только что убил маму и застрелился сам». Он привел полицейских в спальню на третьем этаже. – Мисс Харти подняла бокал, словно салютуя чете Эйкенов, потом вылила несколько капель мартини на землю. – Хотите верьте, хотите нет, но одной из причин убийства стали вечеринки. Конрад Эйкен упоминает об этом в одном из своих немногочисленных рассказов – в «Странном свете Луны». В этом рассказе отец упрекает жену в том, что она совершенно забросила семью. Он говорит: «Каждую неделю по два вечера, а иногда три или даже четыре, это уже слишком». Произведение, конечно, автобиографическое. Семья жила тогда явно не по средствам. Анна Эйкен ходила на вечера практически через день, а шесть раз в месяц устраивала их сама. Это было незадолго до того, как муж убил ее.

После трагедии мальчика забрала к себе родня, жившая где-то на севере. Конрад поступил в Гарвардский университет и сделал блестящую карьеру. Он получил Пулитцеровскую премию и был назначен главой Комитета по поэзии библиотеки Конгресса. После ухода на пенсию он вернулся в Саванну. Он всегда знал, что вернется. Он даже написал роман «Большой круг», там говорится о том, что человек всегда заканчивает свой путь там, где он его начал, возвращаясь к истокам. Так получилось и у самого Эйкена. Он прожил в Саванне первые и последние одиннадцать лет своей жизни. В последние одиннадцать лет он жил в доме, расположенном по соседству с тем, где прошли его детские годы. От детской трагедии его отделяла лишь кирпичная стена.

Можете себе представить, как была польщена поэтическая общественность Саванны, когда узнала о приезде великого поэта. Но Эйкен остался верен себе, отклоняя почти все приглашения. Он говорил, что ему нужно уединение для работы. Однако, они с женой довольно часто приходили сюда и проводили на могиле около часа. Они приносили с собой мартини и серебряные бокалы, беседовали с ушедшими родителями и совершали жертвенные возлияния.

Мисс Харти подняла бокал и чокнулась со мной. Где-то в кронах деревьев перекликались пересмешники. Мимо нас медленно проследовал небольшой катер.

– Эйкен любил приходить сюда и смотреть на проплывающие корабли, – сказала мисс Харти. – Однажды он увидел судно под названием «Космический бродяга». Название просто восхитило его. Вы же знаете, что он часто писал о космосе в своих стихах. В тот вечер он прочел в газете о виденном им судне. Его название было напечатано мелким шрифтом в списке других судов, прибывших в порт. «Космический бродяга», пункт назначения не известен». Это добавление привело Эйкена в восторг.

– А где он похоронен? – спросил я.

В ограде была только одна могила.

– О, он здесь, – ответила мисс Харти. – На самом деле, мы сейчас его самые дорогие гости. Последней Волей Эйкена было, чтобы люди приходили сюда, пили мартини и смотрели на проплывающие мимо по реке корабли, как это делал он сам. Он оставил очень милое приглашение. Его надгробие выполнено в виде скамьи.

Неведомая сила против моей воли сорвала меня с места – я резво вскочил на ноги. Мисс Харти рассмеялась и тоже встала. На скамье было начертано имя Эйкена и надгробная эпитафия:

КОСМИЧЕСКИЙ БРОДЯГА;

ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ НЕ ИЗВЕСТЕН.

Я был очарован Саванной. На следующее утро, рассчитываясь за пребывание в отеле, я спросил у портье, как можно забронировать за собой номер на месяц: не сейчас, но, возможно, очень скоро.

– Наберите по телефону «bedroom»,[5] – ответил портье. B-E-D-R-O-O-M. Это номер справочной службы по гостиницам. Они вас зарегистрируют.

Мне показалось, что в Саванне я столкнулся с последними живыми остатками старого Юга. В некоторых отношениях Саванна была так же далека от моего привычного мира, как остров Питкерн, скалистый клочок суши, на котором в полной изоляции жили, скрещиваясь между собой, потомки команды корабля его величества «Баунти», потерпевшего бедствие в восемнадцатом веке. Приблизительно такой же отрезок времени семь поколений саваннцев прожили в такой же изоляции в тиши и уединении своего городка на побережье Джорджии.

– Мы все двоюродные братья и сестры, – сказала мне по этому поводу Мэри Харти. – Здесь все очень просто – все приходятся друг другу родственниками.

Идея приняла в моей голове форму некоей разновидности воскресных путешествий в разные города. Я сделаю Саванну своим вторым домом. Я буду время от времени проводить здесь по месяцу – этого достаточно, чтобы перестать чувствовать себя заезжим туристом, а быть почти полноправным жителем. Я буду разузнавать, наводить справки, наблюдать, совать свой нос во вcё, куда приведет меня мое любопытство и куда меня пригласят. Я не буду поддаваться предубеждениям, а стану бесстрастным хронографом.

В течение восьми лет я придерживался этого плана, правда, периоды моего пребывания в Саванне становились все длиннее, а пребывания в Нью-Йорке – все короче. Я оказался вовлеченным в события, населенные необычными персонажами и оживленные странными происшествиями, вплоть до убийства. Но сначала главное – подошел к телефону и набрал «bedroom».

Глава III

СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Голос, ответивший из «спальни», указал мне дорогу в мое новое жилище в Саванне – второй этаж каретного сарая на Ист-Чарлтон-лейн. В моем распоряжении оказались две крохотные комнатки с видом на сад и двор жилого дома. Весь сад состоял из ароматных магнолий и маленького бананового куста.

Среди прочей обстановки в квартирке оказался старый капитанский глобус на подставке. В первый же вечер на новом месте я ткнул пальцем в Саванну – тридцать второй градус северной широты – и крутанул глобус. Под моим пальцем промелькнули Марракеш, Тель-Авив и Нанкин. Саванна располагалась на крайнем западе Восточного побережья, точно к югу от Кливленда. Саванна находится на девять градусов южнее Нью-Йорка, следовательно, луна видна отсюда под другим углом, решил я. Полумесяц будет слегка повернут по часовой стрелке, а это значит, что наш спутник станет напоминать больше букву U, нежели С, которую я только вчера видел в Нью-Йорке. Однако, может быть, я ошибаюсь? Я выглянул в окно, но луна как раз в это мгновение скрылась за облаком.

Я все еще занимался установлением своего точного местоположения во Вселенной, когда понял, что все время слышу какие-то звуки. Я напряг слух. Из-за ограды сада доносились веселые голоса, смех и звуки пианино. Под эту музыку приятный баритон пел «Сладкую загорелую Джорджию». Следующая песня была «Как это вышло, что мне нравится то, что ты творишь?» В квартале от моего пристанища вовсю шла веселая вечеринка, и я счел это добрым предзнаменованием. Музыка создавала приятный звуковой фон, может быть, несколько резковатый, и пианист был очень хорош. И неутомим. Последней песней, которую я слышал, засыпая, была «Лентяи». Вероятно, ее написал Джонни Мерсер.

Как только занялся рассвет, музыка зазвучала с новой силой. Первой утренней мелодией стала, если я правильно угадал, «Пиано-блюз», за которым последовали «Дарктаунские забияки». Музыка звенела, то возникая, то затихая на короткое время, весь день до позднего вечера. То же самое повторилось на следующий день и через день. Звуки пианино стали частью местной атмосферы, точно так же, как и нескончаемая вечеринка, если, конечно, это можно назвать вечеринкой.

Через пару дней я нашел место, откуда доносилась музыка – Ист-Джонс-стрит, 16. То было желтое оштукатуренное здание, как две капли воды похожее на другие дома квартала. От них он отличался только нескончаемым потоком посетителей, которые группами и поодиночке валом валили туда и днем и ночью. Нельзя было определить, кто именно преобладал в этом потоке – там можно было встретить и молодых и старых, и белых и черных. Я заметил, что никто из них не нажимал звонок – люди просто толкали дверь и входили в дом. Незапертая дверь – необычно… даже для Саванны. Я решил, что со временем эта странность объяснится сама собой, а пока надо поближе ознакомиться с моим новым окружением.

Утопавшая в садах часть города с расположенными в строгом геометрическом порядке площадями кольцом охватывала историческое его ядро. Этот участок площадью в три квадратных мили был застроен еще до Гражданской войны. Позже, когда Саванна стала разрастаться к югу, отцы города махнули рукой на строительство новых площадей. Южнее исторического центра располагалась череда пышных викторианских зданий. После них начинался Ардсли-парк – анклав домов, выстроенных в начале двадцатого века и отличавшихся горделивыми фасадами, коринфскими колоннами, фронтонами портиками и террасами. К югу от Ардсли-парка начинались дома поменьше. Там можно было увидеть бунгало сооруженные в тридцатые и сороковые годы ранчо – наследие пятидесятых и шестидесятых, и почти сельские районы южной части, которые невозможно было бы отличить от любого другого американского города если бы не попадавшиеся кое-где напоминания о временах Дикси[6] – такие, как магазин «Двенадцать дубов» или кинотеатр «Тара».

Кое-что мне любезно разъяснила предупредительная женщина-библиотекарь Общества истории Джорджии Оказалось, что в городе никогда не жила жестокосердная Ханна – такой дамы просто не существовало в природе. По-видимому, ее придумал какой-нибудь поэт-песенник, которому надо было что-то подобрать для рифмы. Библиотекарь со вздохом добавила, что неплохо было бы вообще переселить эту Ханну в Монтану, а у Саванны есть своя история и ей незачем гнаться за фальшивыми почестями. Знаю ли я например, что Эли Уитни изобрел хлопкоочистительную машину на плантации Малберри в Саванне? Знаю ли я что герлскаутское движение Америки было основано Джульеттой Гордон Лоу в каретном сарае на Дрэйтон-стрит?

Вслед за этим библиотекарь вдохновенно перечислила мне список великих исторических событий, которые действительно имели место в Саванне: первая воскресная школа Америки была основана в Саванне в 1736 Году; первый сиротский приют – в 1740; первая конгрегация чернокожих баптистов – в 1788; первая школа гольфа – в 1796 году. Джон Уэсли, основатель методизма, был в 1736 году священником церкви Иисуса Христа в Саванне. Именно во время его священства написана книга гимнов, которые с тех пор поют в англиканских церквах. Один саваннский торговец финансировал строительство и первое плавание через Атлантику первого океанского парохода «Саванна». Это плавание из Саванны в Ливерпуль состоялось в 1819 году.

Такое внушительное перечисление достижений позволяло предположить, что сонный городишко со стопятидесятитысячным населением когда-то играл на исторической арене гораздо более важную роль, чем теперь. Финансировать в 1819 году первое плавание парохода через Атлантику – это то же самое, что в наши дни финансировать запуск космического корабля «Шаттл». По случаю того памятного трансатлантического вояжа Саванну в те дни посетил президент Джеймс Монро, настолько важным явилось это событие.

Я рылся в книгах, газетах и картах, сидя в читальне Общества истории – просторном зале с высокими потолками и стеллажами вдоль стен. В помещении явственно витал призрак Гражданской войны, а роль, которую сыграла в ней Саванна, может многое рассказать о самом городе.

Когда раздались первые залпы той войны, Саванна была ведущим хлопковым портом мира. Генерал Уильям Текумсе Шерман выбрал его конечной точкой своего триумфального марша к морю, поведя на город семьдесят тысяч солдат против десяти тысяч, защищавших Саванну. В отличие от своих коллег в Атланте и Чарлстоне местные гражданские лидеры оказались практичными бизнесменами – их страстное стремление к отделению подверглось слишком сильному испытанию перспективой грядущих разрушений. Когда Шерман приблизился к городу, ему навстречу была послана делегация, предложившая без единого выстрела сдать город в обмен на обещание не сжигать его. Шерман принял условия сделки и послал президенту Линкольну знаменитую телеграмму: «ПОЗВОЛЬТЕ ПРЕПОДНЕСТИ ВАМ В КАЧЕСТВЕ РОЖДЕСТВЕНСКОГО ПОДАРКА ГОРОД САВАННУ ВМЕСТЕ СО СТА ПЯТЬЮДЕСЯТЬЮ ПУШКАМИ, ГОРОЙ АМУНИЦИИ И ДВАДЦАТЬЮ ПЯТЬЮ ТЫСЯЧАМИ ТЮКОВ ХЛОПКА». Шерман стоял в городе месяц, а потом двинулся в Южную Каролину, в Колумбию, и спалил ее дотла.

Из войны Саванна вышла обнищавшей, но за несколько лет сумела поправить свои дела, и вскоре это был опять процветающий город на побережье. Однако, процветание оказалось временным, та финансовая опора, на которой всегда зиждилось благосостояние города, постепенно подтачивалась. Рабочие с хлопковых плантаций уезжали на промышленно развитый Север; годы монокультурного выращивания хлопка истощили почву, и центр его производства переместился на Запад. К тому же во время финансовой паники 1892 года цена хлопка упала с одного доллара до девяти центов за фунт. К двадцатому году нашего столетия плантации вокруг Саванны окончательно захирели, добитые нашествием долгоносика. С того времени и начался упадок Саванны. Некогда пышные дома постепенно ветшали без ремонта, и леди Астор, бывшая в Саванне проездом в 1946 году, заметила, что город похож на «красавицу с вымазанным грязью лицом». Задетая за живое такой критикой, группа озабоченных местных патриотов принялась начиная с пятидесятых годов восстанавливать центр Саванны. Именно их усилиям город обязан сохранением своего исторического ядра.

Прежде чем покинуть гостеприимный читальный зал, и вздумал найти в адресной книге за 1914 год ту самую Сэди Джефферсон, которая танцевала танго по дороге и полицейский участок. Я ее не нашел, более того, в справочнике вообще не было ни одного Джефферсона. Библиотекарь посмотрела на старую газетную вырезку, которую я принес собой, и сказала, что я, вероятно, посмотрел не в ту часть справочника.

– Из того, как написана заметка, можно предположить, что Сэди Джефферсон была черной, – наставительно произнесла она. – В тексте отсутствуют положенные по этикету «миссис» или «мисс». Такая уж была практика в те времена. К тому же черных помещали в отдельной части адресных книг, поэтому, наверное, вы не смогли найти Сэди Джефферсон.

В самом деле, я отыскал имя Сэди Джефферсон в той части справочника, которая была озаглавлена: «Цветные». Дама оказалась женой Джеймса Ю. Джефферсона, парикмахера, и умерла в семидесятых годах.

История черных в Саванне, конечно же, весьма и весьма отличается от истории белых. Рабство было запрещено в Джорджии в 1735 году (Оглторп называл его «ужасающим преступлением»), но в 1749 году, под давлением поселенцев, его вновь легализовали. Несмотря на долгую историю притеснений и угнетения черных, движение за гражданские права в шестидесятые годы в Саванне было практически не окрашено насилием. Лидеры движения ходили в закусочные, устраивая там ленчи, купались на пляжах и молились в церквах «Только для белых», организовав, кроме того, пятнадцатимесячный бойкот сегрегированных магазинов. Напряжение росло, однако, стремление к миру восторжествовало, благодаря не в последнюю очередь прогрессивно мыслящему мэру Малкольму Маклину и ненасильственной стратегии борьбы, принятой на вооружение местным лидером черного движения У. У. Лоу. В 1964 году Мартин Лютер Кинг объявил Саванну «самым десегрегированным городом Юга». По статистике в 1980 году половину населения города составляли белые, половину – черные.

В анналах Общества истории имелось достаточное количество доказательств того, что в эпоху своего расцвета Саванна, была пристанищем космополитов, а ее граждане – весьма светскими людьми. Мэр Саванны Ричард Арнольд, человек, мило общавшийся с генералом Шерманом в городе и вне его стен во время Гражданской войны, был типичным представителем этой славной породы. Врач, ученый, эпикуреец, тонкий знаток дорогих вин и джентльмен до мозга костей, весьма щепетильно и серьезно относившийся к этому званию. В одном из писем он отмечал: «Вчера я очень мило провел время с достопочтенным Хауэллом Коббом на дружеском обеде. Мы сели за стол в три часа пополудни, а встали только в половине десятого». Более чем шестичасовой обед мэра Арнольда лишь добавил вес всему, что я слышал о повальном увлечении саваннцев обедами и зваными вечерами и напомнил о веселых посиделках, которые круглые сутки, словно непрерывный киносеанс, шли в доме 16 на Ист-Джонс-стрит.

Мое не слишком систематическое наблюдение за этим домом было вознаграждено в один прекрасный день совершенно неожиданным образом. У тротуара, пронзительно взвизгнув тормозами, остановилась машина, за рулем которой сидела опрятно одетая пожилая леди. Седые волосы, уложенные в ровную прическу, сверкали на солнце, словно снежный наст. Дама не сделала даже попытки припарковать машину к бордюру, вместо этого она загнала ее на тротуар, как будто подвела лошадь к привязи. Женщина вышла из автомобиля и решительно направилась к двери дома. Достав из сумочки молоток, она методично расколотила все окна, обрамлявшие дверь, невозмутимо сунула молоток обратно в сумочку и вернулась в машину. Люди, находившиеся в этот момент в доме, не обратили на происшествие ни малейшего внимания – пианино продолжало играть, смех не умолк ни на минуту. Стекла в окнах заменили только через несколько дней.

Как я и ожидал, все выяснилось довольно скоро. Как-то раз я поужинал довольно поздно и уже собирался лечь спать, как раздался стук дамских шпилек по ступенькам лестницы, ведущей к моему подъезду. Шаги стихли, и кто-то нерешительно постучал в дверь. Открыв ее, я увидел красивую женщину, освещенную лунным сиянием. Первое, что бросилось мне в глаза, – платиновое облако, окутывавшее ее голову. На женщине было надето розовое платье с низким вырезом, соблазнительно открывавшим полную налитую грудь. Женщина хихикнула.

– Вы что, не знаете? Они ушли и снова вырубили у Джо электричество.

– Кто это – они? – спросил я. – И кто такой Джо?

Женщина даже растерялась от такого вопиющего невежества.

– Как, вы не знаете Джо? Я-то думала, что его знают все. Между прочим, он ваш сосед. Я хочу сказать, почти сосед, Джо Одом. – Она махнула рукой в западном направлении. – Он живет в паре домов отсюда.

– Это не в том ли доме, где круглые сутки играют на пианино?

Мое невинное замечание вызвало у женщины взрыв неподдельного смеха.

– Угу. Вы попали в самую точку.

– И это Джо Одом играет на пианино?

– Это действительно он, – ответила женщина. – А я – Мэнди. Мэнди Николс. Я не хотела вас тревожить, но увидела, что у вас в окне горит свет, а у нас, как назло, кончился лед. Я очень надеялась, что у вас найдется немного льда.

Я пригласил ее войти. Проскользнув мимо, Мэнди обдала меня густым ароматом гардении. Теперь я узнал ее – она одна из многих посетительниц странного дома. Забыть такую даму или перепутать ее с кем-то решительно невозможно. Она была красива красотой статуи, в ее нежном теле не было ни одного острого угла – сплошные округлости. Ярко-синие глаза обрамляла обильная косметика. Я достал из морозилки четыре контейнера со льдом, высыпал его в ведерко и сообщил Мэнди, что всегда живо интересовался, кто живет в том доме.

– Официально там живет Джо, – заговорила женщина, – но иногда трудно бывает сказать, кто там живет, потому что некоторые гости проводят там ночь или неделю, а, если нужно, то и несколько месяцев. Например, я живу в Уэйкроссе, но шесть раз в неделю приезжаю в Саванну петь в клубе. Если я сильно устаю и у меня нет сил возвращаться домой, то ночую у Джо.

Мэнди поведала мне, что когда-то училась в университете Теннесси, но это так, чтобы повертеться среди умных людей. Рассказала она и о том, что ее недавно короновали в Лас-Вегасе как Мисс БКЖ.

– Мисс БКЖ?

– Это означает Мисс Большая Красивая Женщина, – растолковала мне Мэнди незнакомую аббревиатуру. – Прекрасный конкурс для крупных женщин. Дают приз – журнал и штуку материи – целых девять ярдов. Правда, я не собиралась выступать, это подруги послали за меня заявку.

Я протянул ей ведерко со льдом.

– Эй, – вдруг опомнилась она, – а почему бы вам не присоединиться к нам и не выпить немного?

Я и без того был готов предложить ей то же самое, поэтому с готовностью согласился и последовал за Мэнди к подъездной дорожке. Женщина шла очень осторожно – мелкие камешки гравия, звонко щелкая, постоянно выскальзывали из-под ее высоких шпилек.

– И далеко ехать от Уэйкросса до Саванны? – спросил я.

– Полтора часа, – ответила Мэнди. – В один конец.

– Но это же так утомительно и скучно – ездить в такую даль изо дня в день, не правда ли?

– На самом деле не очень. За это время я успеваю справиться со своими ногтями.

– С ногтями?

– Да, а что в этом такого?

– Не знаю, просто для меня это сложновато, – ответил я. – Вы ухаживаете за своими ногтями и одновременно ведете машину?

– Это очень легко, особенно когда привыкаешь, – проговорила Мэнди. – Я кручу руль коленями.

– Коленями?

– Угу. Вообще-то ногти я приберегаю напоследок, а доя начала накладываю косметику и причесываюсь.

Я присмотрелся к блистательной палитре цветов на лице Мэнди. То были не просто губная помада и тушь для ресниц, нет, то была сложная композиция с использованием чистых и смешанных тонов и оттенков – розовых, голубых, коричневых. Все это великолепие, весь этот праздник цвета венчала взбитая копна платиновых волос.

– Обычно я делаю начес, – пояснила Мэнди, словно читая мои мысли.

– С такими занятиями во время поездок вы наверняка привлекаете к себе всеобщее внимание, – предположил я.

– Бывает иногда, – согласилась Мэнди. – Вот, например, вчера я остановилась у бензоколонки, а следом подъехал грузовик, который прилипал ко мне всю дорогу. Водитель выходит и говорит: «Мэм, я еду за вами уже сорок пять минут и все время наблюдаю. Сначала вы красились. Потом причесывались. Потом чистили ногти. Ну я и решил посмотреть на вас поближе.» С этими словами он подмигнул мне и заметил, что я очень хорошенькая, но потом стал серьезным и одним духом выпалил: «Можно вас кое о чем спросить? Вы каждые две минуты смотрите куда-то вбок, вроде как на место рядом с собой, и каждый раз чему-то потешаетесь. Что там было?» – «Там стоит мой телевизор, – ответила я. – Мне не хочется пропускать мыльные оперы».

В это время мы свернули с дороги в сад Джо Одома. В окнах погруженного во мрак дома мерцали огоньки свечей. У забора стояли, склонившись к земле, двое мужчин. Один держал фонарь, а второй, в больших резиновых перчатках, опустившись на колени, колдовал возле электрического счетчика громадными пассатижами, явно стараясь соединить два кабеля.

– Осторожнее, Джо, – предостерег мужчина с фонарем.

Над кабелем взлетел сноп искр, и в соседнем доме на мгновение погас свет. Потом он вспыхнул снова, и в доме Джо тоже осветились все окна. Из здания раздались ликующие крики. Джо поднялся.

– Ну что ж, на этот раз меня, кажется, не стукнуло, – констатировал он, – подождем следующего.

Он молча поклонился в сторону соседнего дома.

Джо Одом оказался седеющим усатым блондином. На Нем была надета легкая синяя рубашка с открытым воротом, индейские штаны и ковбойские сапожки – коричневые с белым. На вид Джо было не более тридцати пяти, и выглядел он на удивление безмятежным, особенно для человека, который только что с риском для жизни совершил акт высоковольтного электрического воровства.

– Лед доставлен, – доложила Мэнди.

– И ледяной человек, кажется, тоже. – Лицо Джо осветилось смущенной улыбкой. – Обычно я не слоняюсь в саду по ночам, – добавил он, – но, видите ли, тут у нас возникли кое-какие проблемы и пришлось немного повозиться. – Он стянул с рук резиновые перчатки. – Можно считать, что в этом деле я стал хорошим спецом. А еще я умею включать воду и газ. Запомните это – когда-нибудь вам может понадобиться моя помощь. Вот с телефоном дело обстоит хуже. Я могу подсоединить отрезанный телефон, но он после этого только принимает звонки. Позвонить самому по нему невозможно. Как я ни бился с ним, ничего не вышло.

Где-то под ступеньками щелкнул воздушный кондиционер.

– Какой приятный звук! – объявил Джо. – Почему бы нам теперь не пойти в дом и не выпить за это – за свет, посудомоечную машину, микроволновую печь, холодильник и за электрическую компанию города Саванны. Ну и за… – Он поднял воображаемый бокал и повел рукой в сторону соседнего дома. – За всех на свете.

Жилище Джо Одома было обставлено в такой манере, какой я не ожидал увидеть в столь ветхом доме. На первом этаже я заметил буфет старинной английской работы, на стенах висели писанные маслом портреты восемнадцатого века. Увидел я и антикварные канделябры. Украшал гостиную великолепный рояль «Стейнвей». Полы устилала пара-тройка восточных ковров. Установить точное их количество было невозможно, потому что во всех комнатах находились люди. Мне показалось, что это не званый вечер, а обыкновенная ночлежка.

– Я юрист, специалист по налогам, – говорил между тем Джо, – брокер по недвижимости и пианист. Когда-то работал в одной юридической конторе, но пару лет назад уволился и перенес сюда свой офис, чтобы сочетать бизнес и удовольствие в тех пропорциях, которые нравятся мне, а не хозяину. В то время от меня ушла третья жена. – Кивком головы Джо показал на молодого человека, прикорнувшего на кушетке в гостиной. – Это Клинт. Если вам понадобится съездить в Атланту, Клинт будет счастлив взять вас с собой. Он гоняет туда трейлеры и очень любит компанию. Однако, должен вас предупредить, что он проделывает путь до Атланты меньше, чем за три часа. Никто не отваживается с ним ездить больше одного раза.

На кухне сидела какая-то рыжая девица с конским хвостом и оживленно разговаривала по телефону. Джо сказал, что она – диск-жокей одной из Саваннских радиостанций. Потом добавил, что человек, с которым она встречается, недавно арестован за торговлю кокаином и за угрозы в адрес полиции. В столовой блондин в белой рубашке и белых брюках стриг какую-то даму.

– Это Джерри Спенс, – поведал мне Джо. – Он стрижет всех нас, а в настоящий момент стрижет Энн, мою первую и вторую жену. Мы с Энн были влюблены друг в друга еще в детстве. Первый раз мы поженились, когда я учился в юридическом колледже, а второй раз – в годовщину нашего первого развода. Вы уже, конечно, познакомились с Мэнди, так вот – она моя четвертая жена-в-ожидании.

– И чего же она ждет? – спросил я.

– Ждет окончательного прохождения всех формальностей с разводом, – ответил Джо. – Никто не может сказать, когда это произойдет, потому что ее адвокат – законченный лодырь и не в состоянии собрать все нужные бумаги. Но мне кажется, что нам грех на это жаловаться, потому что адвокат Мэнди – это я.

Центром общения в доме являлась кухня, окна которой выходили в сад. Там стояло пианино, и именно отсюда по всей округе разносились музыка, пение, веселые голоса и смех.

– Я заметил, что вы не запираете свою парадную дверь, – сказал я.

– Это верно, я ее не запираю, – подтвердил Джо. – Очень уж хлопотно каждый раз спускаться в прихожую и спрашивать, кто пришел. То было сущее наказание для моей третьей жены, – рассмеялся Одом.

– Для меня это тоже становится сущим наказанием, – капризно проговорила Мэнди. – Особенно с тех пор, как нас на прошлой неделе обворовали. Джо говорит, что ничего не было, но я знаю, что нас действительно обокрали. В четыре часа утра, когда мы оба уже спали, я проснулась от какого-то шума внизу и стала расталкивать Джо. «Джо, к нам забрался вор,» – сказала я, но он и ухом не повел. «Это может быть кто угодно,» – отмахнулся он от меня. Но я была уверена, что это воры. Внизу открывали шкафы, выдвигали ящики столов и вообще творили Бог знает что. Я снова разбудила его и попросила: «Джо, спустись вниз и посмотри, кто там». И что вы думаете – этот мистер Кул[7] с трудом оторвал ухо от подушки и заорал на весь дом: «Энгус! Это ты, Энгус?!» Никто не отозвался, и вообще внизу наступила мертвая тишина. Тогда Джо сказал мне: «Ну что ж, если это вор, то его зовут не Энгус». С этими словами он опять уснул. Но это точно были воры и счастье еще, что нас не убили.

В середине этой тирады Джо заиграл на пианино.

– Утром, – сообщил он, – мы подсчитали убытки – три бутылки виски и полдюжины стаканов. Для меня это не воровство, а вечеринка. Жаль только, что нас на нее не пригласили. Это единственное, что раздражает меня в этой истории. – Улыбка Джо ясно говорила, что вопрос закрыт, во всяком случае, для него. – Я ведь уже говорил, что стал оставлять дверь незапертой ради удобства, но потом я понял, что, если звонок все-таки раздается, значит пришел тот, кого я не знаю. Звонок стал сигналом, что за дверью незнакомец. Я приучился не отвечать сам на подобные звонки, потому что скорее всего за дверью окажется шериф с какими-нибудь гнусными бумагами, и для него мне нет никакой нужды быть дома.

– Как и для старушек с молотками в руках, – ввернул я.

– С молотками? – изумился Джо. – Не убежден, что знаю хотя бы одну старушку, которая таскает с собой молоток.

– У той, которая разбила ваши окна, он точно был.

– Так это сделала старушка? – Джо выглядел совершенно озадаченным. – Мне, правда, и самому было Интересно, кто это сделал. Мы думали, что кто-то просто слишком сильно хлопнул дверью. Так вы хотите сказать, что видели эту старушку собственными глазами?

– Да.

– Ну, здесь, в Саванне, хватает маленьких старушек, – сказал Джо, – и, видно, одной из них я не принес счастья.

Было очевидно, что известие нисколько не опечалило Одома.

– Ну что ж, вы кое-что о нас уже знаете, а теперь расскажите нам о себе.

Я назвал себя, представившись писателем из Нью-Йорка.

– А, так стало быть, вы тот самый новый янки, о котором я уже порядком наслышан. Видите, ничто не ускользает от нашего внимания. Саванна – по-настоящему маленький городок, здесь все знают друг о друге все, и подчас это воспринимается весьма болезненно. Но, с другой стороны, все знают наших переодетых копов, а это несомненный плюс. Что же касается лично вас, то должен отметить, что вы возбудили в городе большое любопытство. Люди думают, что вы пишете очерк о Саванне и относятся к вам настороженно, однако, не пугайтесь, втайне все они хотят попасть в вашу будущую книгу. – Джо рассмеялся и озорно подмигнул мне. – Саванна очень своеобразное место, но если вы будете слушаться Братца Джо, то все будет в полном порядке. Но все же вам не повредит знать основные местные правила поведения.

Правило номер один: Всегда напрашивайся на следующую выпивку. Так делаются все дела. Именно там вы узнаете то, что хотели узнать.

– Думается, это правило мне подойдет, – заметил я.

– Правило номер два: Никогда не ходи южнее Гастон-стрит. Все настоящие саваннцы – КСОГи. КСОГ значит «к северу от Гастона». Мы предпочитаем сидеть в старой части города, не устраиваем здесь ярмарок и не выезжаем на юг, кроме тех случаев, когда принимаем приглашения богатых людей на пикники, которые устраиваются в Лендинге. Но для нас вообще все, что к югу от Гастон-стрит – это уже северный Джексонвилл, и мы, как правило, туда не ходим, пусть живут, как знают.

Правило номер три: Соблюдай большие праздники – день святого Патрика и день футбольного матча Флорида – Джорджия. Кстати говоря, в Саванне в день святого Патрика проводится третий по грандиозности парад в Америке. Сюда съезжаются гости со всего Юга. Все учреждения закрываются, кроме ресторанов и баров. Выпивку начинают продавать в шесть часов утра. Во время футбольного матча тоже пьют, но все сходство двух праздников на этом и кончается. Игра – это настоящая война между джентльменами Джорджии и флоридскими варварами. Мы запираемся в домах за неделю до матча, а после него требуется не меньше недели, а то и десяти дней, чтобы улеглись страсти. Мужчины Джорджии с молоком матери впитывают всю серьезность этой игры.

– Женщины тоже, – добавила Мэнди. – Можете спросить любую девчонку из южной Джорджии. Она скажет вам: «Надевать колготки можно только после матча Флорида – Джорджия».

Я почувствовал, что стремительно становлюсь другом Джо и Мэнди.

– Значит, так, – заговорил Джо. – Теперь, когда вы попали в наши ласковые руки, мы будем вас всячески опекать и очень расстроимся, если вам что-то будет нужно, а вы не попросите нас об этом, или если у вас будут неприятности, а вы не позовете нас на помощь.

Мэнди забралась на колени к Джо и пощекотала носом его ухо.

– Вы только поместите нас в свою книгу, – попросил он. – Вы, конечно, понимаете, что мы захотим сыграть самих себя в киноверсии,[8] правда, Мэнди?

– Мммм, – прозвучало в ответ.

От избытка чувств Джо сыграл несколько тактов из «Ура Голливуду» (еще один мотив Джонни Мерсера).

– В этой вашей книге, если хотите, можете вывести меня под моим настоящим именем или назовите меня «Сентиментальным джентльменом из Джорджии», потому что это – истинная правда.

Я лишь сентиментальный джентльмен

Из Джорджии, из Джорджии,

Мне нравится смотреть на дам, стоящих в лоджиях.

Уж коль доходит до любви – тут я профессор,

Да, сэр!

Я – Мейсон – Диксонский любовник,

Смотри, какие персики вокруг,

Я их поклонник.

Здесь крошка каждая такому вас научит…

Лови момент и не рассчитывай на случай.

Я лишь сентиментальный джентльмен

Из Джорджии, из Джорджии,

Мне нравится смотреть на дам, стоящих в лоджиях.

Джо пел с таким победоносным шармом, что у меня вылетела из головы всякая мысль о том, что этот человек на моих глазах воровал у соседей электроэнергию и, по его же признанию, водил за нос служителей закона, увеличивая тем самым судебные издержки до Бог знает каких сумм. Его заискивающие манеры превращали все, что он делал, в добродушную забаву. Позже, провожая меня к выходу, он шутил и балагурил с таким легким изяществом, что только придя домой, я понял: прощаясь, Джо ухитрился занять у меня двадцать долларов.

Глава IV

ОБУСТРОЙСТВО

Начав таким образом многообещающую, хотя и несколько необычную светскую жизнь, я решил обставить свое жилище, чтобы в нем можно было комфортно жить и работать. Как можно догадаться, для покупки столь необходимых вещей, как книжные полки, секретер и настольная лампа, я посетил лавку всяческого старья, расположенную на окраине города. Лавка представляла собой захламленное, напоминающее хлев, складское помещение, несколько комнат которого были забиты столовыми минигарнитурами «Формика», диванами, офисной мебелью и всевозможной бытовой техникой, начиная от сушилки для белья и кончая овощерезками. Владелец восседал, словно Будда, за конторкой, время от времени выкрикивая «хэлло» посетителям и краткие распоряжения – последние относились исключительно к продавцу.

Продавцу можно было на вид дать около сорока лет, и отличался он на редкость неподвижным и маловыразительным лицом. Светло-шатеновые волосы были разделены прямым пробором, а руки, словно плети, свисали вдоль туловища. Одет он был чисто, но в сильно поношенные вещи, под стать тем костюмам и рубашкам, которые в изобилии висели на вешалке в углу одного из торговых залов. Меня сразу поразило, насколько здорово этот человек ориентировался в необозримом ассортименте своего магазина. На вопросы он отвечал примерно так:

– У нас есть семь вещичек такого типа, что вам надо – одна как новенькая, четыре – в приличном состоянии, одна сломана, но ее можно починить, а седьмую надо смело выбрасывать.

В дополнение к тому, что в его голове умещался подробный каталог товаров, продавец оказался истинным виртуозом в знании сильных и слабых сторон всех без исключения приспособлений, продававшихся в магазине, даже тех, которые уже давно якобы перестали существовать.

– Этот велосипед был очень хорош в пятидесятые годы, – говорил он. – У машины целых пять скоростей и, если постараться, можно найти к нему запчасти, и довольно быстро.

Такое отношение к делу настолько впечатлило меня, что я не сразу заметил одну деталь, которая поразила меня окончательно. Левое веко продавца пылало, словно закат накануне ветреного дня – на этот глаз была искусно нанесена тень для век отчаянно пурпурного цвета.

Эта подробность его макияжа настолько меня потрясла, что я какое-то время не слышал, что именно он говорил. Мне стало страшно любопытно, не происходит ли с этим человеком некая ночная метаморфоза – мне сразу представилась диадема, открытое платье, обнажающее плечи, и трепещущий в руке, затянутой в длинную белую перчатку, веер из страусовых перьев. Но, может быть, я ошибся? Может быть, это боевой раскрас панка? Кто знает, возможно, этот тихий человек с милыми мягкими манерами после работы надевает грубые башмаки на толстой подошве, рваную футболку и взбивает волосы в гребень.

Первое потрясение прошло, и я расслышал, наконец, что именно говорит продавец. В результате я, не торгуясь, купил то, что он мне показывал. Через неделю мне снова случилось заехать в этот магазин, и на этот раз я изо всех сил старался не слишком пристально разглядывать пурпурное веко продавца.

Пока он занимался мною, хозяин несколько раз окликал его, спрашивая что-то о том или ином товаре. Каждый раз продавец слегка поворачивал голову и, не глядя прямо на собеседника, давал ему подробную справку. После одной из таких реплик продавец произнес вполголоса:

– То, чего босс не знает, ни за что его не обидит.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил я.

– Ему это не понравилось, – ответил продавец, Показав на свой разукрашенный глаз. – Нет, не думайте, я не наркоман и не какой-нибудь чокнутый. Я просто люблю красить глаза. Я их всю жизнь крашу, но босс велел мне прекратить это дело, и я решил, что уйду из этого магазина и никогда больше сюда не вернусь. Но потом я подумал: «Ну-ка постой. Он никогда не встает со своего стула, а мой стол стоит слева от него, так что если я не стану поворачиваться к нему левым глазом, то он вообще ничего не заметит». Это было два года назад, и с тех пор он не сказал мне ни слова о моем глазе.

Когда я в следующий раз завернул в лавку, продавца не оказалось на месте, но вскоре он должен был вернуться. В ожидании я беседовал с хозяином.

– Джек – очень хороший человек, – говорил он, имея в виду продавца. – Он самый лучший из всех, кого я когда-нибудь знал. Правда, он имеет свои странности. Во-первых, он одинок. В нашем магазине и во всем, что здесь находится – вся его жизнь. За глаза я называю его «Джек – одноглазый пират». Нет, нет, не за его лицо, вовсе нет. Дело совсем в другом. Вы знаете, он накладывал тени на веки. Боже, это выглядело ужасно, и я сказал ему: «Я не могу терпеть такое в своем магазине! Никакой косметики, или я вас уволю!» И как вы думаете, что он сделал? Ни за что не угадаете! На следующий день он как ни в чем не бывало явился на работу и никакой косметики на нем не было, насколько я мог заметить. Правда, он стал как-то странно ходить по магазину, держась поближе к стенам, а иногда, как рак, пятился задом. Но как-то раз он прошел мимо зеркального шкафа и я четко увидел, что один глаз у него все-таки накрашен.

Я уже был готов выставить его за дверь пинком под зад, но передумал. Он очень хорош в своем деле и своим видом нисколько не шокирует покупателей. Поэтому я промолчал. Но с того дня Джек все время отворачивается от меня накрашенным глазом, он вообще не поворачивается ко мне левым боком. Он, наверное, думает, что я или слепой, или полный идиот, но меня это совершенно не волнует. Он притворяется, что не пользуется макияжем, а я притворяюсь, что ничего не вижу и не знаю, как он наплевал на мои пожелания. А он тем временем воротит от меня нос, разговаривает со мной, повернувшись вполоборота и цедя слова уголком рта, и надеется, что я никогда ничего не замечу. А я подыгрываю ему, делая вид, что и в самом деле ничего не замечаю. Не знаю, право, кто из нас больше сумасшедший – я или «Джек-одноглазый пират», но, как видите, мы с ним прекрасно уживаемся в магазине.

Прошло не так уж много времени, а у меня уже установился новый распорядок дня, ставший стереотипным: утренняя пробежка вокруг Форсайт-парка, завтрак в аптеке Клэри и вечерняя прогулка по Булл-стрит. Довольно скоро я заметил, что мои ежедневные ритуалы совпадают по времени с ежедневными ритуалами других людей. Наши дела разводили нас по разным местам в другие часы дня, но мы регулярно пересекались в одно и то же время суток, занимаясь одинаковым делом. Одним из таких людей оказался черный мужчина, который одновременно со мной бегал по Форсайт-парку. Это был высокий, чуть больше шести футов, худощавый человек с очень темной кожей. Когда я впервые бежал немного позади него, то заметил, что вокруг его ладони был намотан короткий синий кожаный ремешок. Делая очередной шаг, мужчина бил себя по бедру свободным концом этого ремешка, производя при этом резкий свистящий звук. Ритмичные удары ставили меня перед выбором – либо бежать в том же темпе, либо обогнать человека. Я побежал в том же темпе – это было гораздо легче. Когда в тот раз, во время первой встречи, он добежал до угла и свернул к югу, он оглянулся и посмотрел в мою сторону, но не на меня, а куда-то мимо. Делая вслед за мужчиной поворот, я оглянулся через плечо и ярдах в пятидесяти позади себя увидел светловолосую женщину, которая бежала по дорожке. Маленький терьер послушно трусил рядом с ней. Когда я в следующий раз начал пробежку, женщина бежала впереди меня, едва поспевая за своей собакой. Пес свернул в лес, потом выскочил оттуда и вернулся к хозяйке. Я сократил расстояние между нами, и в этот момент женщина обернулась. Я проследил за ее взглядом, она смотрела в направлении Дрэйтон-стрит, где бежал тот самый черный мужчина с тем же синим ремешком. Мужчина глядел на блондинку.

С тех пор я понял, что они все время бегают по парку вместе, все время поглядывая друг на друга, причем, мужчина всегда держал синий ремешок, а женщина всегда была с собакой. Иногда впереди бежал он, иногда – она, и их всегда разделяло не меньше сотни ярдов.

Однажды я встретил мужчину в супермаркете – он толкал перед собой тележку с покупками, а в другой раз, будучи на Райт-сквер, я видел, как он садился в зеленый «линкольн» последней модели. Правда, ни в супермаркете, ни в «линкольне» при нем не было ни синего ремешка, ни блондинки. Несколько дней спустя увидел я и даму – она выходила из банка. С ней не было никого, кроме верного терьера, которого она вела на синем поводке.

– У нас в Саванне не бывает черно-белых романов, – заявил мне Джо Одом, когда я в разговоре упомянул о виденной мною парочке. – Особенно между черным мужчиной и белой женщиной. За последние двадцать лет в Саванне многое изменилось, но не это. Единственная женщина, о которой говорили, что у нее черный любовник – это Бэднесс, но она порвала с ним. Эта дама была женой одного влиятельного саваннского бизнесмена и большую часть своей с ним совместной жизни имела любовников, что вполне приемлемо. Саванна спокойно терпит выставляемую напоказ супружескую неверность, какой бы вопиющей она ни являлась. Саванна обожает такие вещи, она жить без них не может. И сколько бы ни случилось здесь измен, городу всегда будет мало. Но даже Бэднесс хватило ума понять, что можно, а чего нельзя, и, когда ей стало невтерпеж завести роман с черным, она уехала с ним в Атланту.

Все это мне было понятно и без Джо, но я не мог разобраться в некоторых мелких деталях, касающихся моих компаньонов по бегу. Почему, например, мужчина постоянно носил с собой синий поводок? Когда и где женщина передавала его ему? В конце концов я понял, что именно этих мелочей я никогда и ни за что не узнаю.

Когда мне случалось прогуливаться по Булл-стрит ближе к вечеру, я непременно встречал по дороге очень старого и исполненного неподдельного достоинства черного джентльмена. На нем неизменно был строгий костюм, накрахмаленная белая сорочка и мягкая фетровая шляпа. Галстуки приглушенных тонов в строгую полоску, костюмы отличного покроя, правда, сшитые на несколько более крупного человека.

Каждый день, в одно и то же время, старик проходил через кованые железные ворота грандиозного дома Армстронга и гулял по северной стороне Форсайт-парка, затем он поворачивал налево и шел по Булл-стрит к Сити-холл, откуда возвращался тем же путем. Это был настоящий джентльмен. Встречаясь со знакомыми, он кивал головой и в знак приветствия приподнимал шляпу. Однако, мне удалось заметить, что и он сам и те, кого он приветствовал, играют в какую-то весьма странную игру. Большей частью это были хорошо одетые деловые люди, которые задавали старику такой вопрос: «Все еще прогуливаете собаку?» Было совершенно очевидно, что никакой собаки рядом нет, однако джентльмен с достоинством отвечал: «Да, все еще прогуливаю собаку». Потом он оглядывался через плечо, говоря в пространство: «Пошли, Патрик!», и преспокойно дефилировал дальше.

Однажды, проходя по Медисон-сквер, я увидел старика. Он стоял возле монумента, повернувшись лицом к толпе туристов, и пел. Слов я не разобрал, был слышен только пронзительно высокий тенор. Когда старик закончил песню, туристы зааплодировали, а девушка-гид, подойдя к нему, сунула что-то ему в руку. Певец с достоинством поклонился и пошел своей дорогой. К перекрестку мы подошли одновременно.

– Это было прекрасно, – сказал я.

– Что вы, сердечное вам спасибо, – со свойственной ему вежливостью ответил старик. – Меня зовут Уильям Саймон Гловер.

Я тоже представился и сообщил мистеру Гловеру, что мы с ним часто гуляем по одной улице. Я не стал упоминать о собаке, надеясь, что эта тема всплывет в беседе сама собой.

– О, да, – проговорил он. – Я бываю в центре каждый день в семь часов утра. Мне восемьдесят шесть лет, и я давно на пенсии, но стараюсь не залеживаться. Работаю швейцаром в юридической конторе «Бьюхен, Уильямс и Леви».

В голосе мистера Гловера проскользнули самодовольные нотки. Он произнес название конторы так, словно после каждой фамилии стоял восклицательный знак.

– Сейчас я швейцар, но все знают, что на самом деле я – певец, – продолжил он, когда мы двинулись на зеленый свет. – Я начал учиться пению в церкви, когда мне было двенадцать лет. Я качал тогда за четвертак в день мехи органа, одна леди играла на нем, а другая пела. Я тогда не знал ни немецкого, ни французского, ни итальянского, но так часто слышал то, что пела та леди, что научился петь сам, не понимая ни одного слова. Как-то раз, в воскресенье, во время утренней службы леди не смогла петь, и я исполнил вместо нее «Аллилуйя» и не как-нибудь, а по-итальянски.

– И получилось? – поинтересовался я.

Мистер Гловер остановился и внимательно посмотрел на меня. Потом он широко открыл рот и набрал в легкие побольше воздуха. Откуда-то из глубин его необъятной глотки раздался высокий, дребезжащий звук: «Ааааа ли луууу йаа, ааа ли луу йаа, ааа ли луу йаа!» Я слышал сейчас не тенор, а самый настоящий вибрирующий фальцет. Видимо, в памяти старика намертво запечатлелось сопрано, которым много лет назад пела в церкви этот гимн «та леди».

– Ааа ли луу йаа, ааа ли луу йаа, ааа ли луу йаа, ааа ли луу йаа, ааа ли луу йаа, ааа ли луу йаа! – Мистер Гловер на секунду остановился, чтобы набрать в легкие еще одну порцию воздуха. – А заканчивала леди всегда так: ААААААААааа ли луууууууу йаа!

– Таким, значит, был ваш дебют, – заметил я.

– Сущая правда! Так я начинал. Потом та леди научила меня петь по-немецки, по-французски и по-итальянски! О, да! В шестнадцатом году я стал музыкальным директором первой африканской баптистской церкви. Я дирижировал хором в пятьсот человек восемнадцатого ноября тысяча девятьсот тридцать третьего года, когда в Саванну приехал президент Франклин Рузвельт. Я так хорошо помню дату только потому, что в этот день родилась моя дочь. Я назвал ее Элеонор Рузвельт Гловер. Я даже помню, что мы исполняли в тот день – это была песня «Приезжай к нам». Я пел вместе с хором, а доктор в это время говорил моим друзьям: «Передайте Гловеру, что он может надрываться сколько ему угодно, но я только полчаса назад был у него дома и оставил ему на память маленькую девчонку. Так что пусть он теперь придет ко мне и не забудет принести пятнадцать долларов».

Мы расстались на углу Оглторп-авеню, и только тут я вспомнил, что ничего не узнал о воображаемой собаке, о Патрике. Приблизительно неделю спустя я снова встретил мистера Гловера и на этот раз решил непременно прояснить интересовавший меня вопрос. Однако, старик был склонен поговорить на совершенно другие темы.

– Вы конечно, наслышаны о психологии, – начал он. – Вы учили ее в школе, а вот я на вокзале учил хитрологию. Во время войны я служил вокзальным носильщиком, и надо было как следует ублажить клиента, чтобы он расщедрился и дал тебе пятьдесят центов, а то и целый доллар. Бывало, говоришь: «Подождите секунду, сэр! Вы поедете на клубной машине, а у вас галстук сидит криво». Его галстук прям, как стрела, но это не важно. Ты сам делаешь его кривым и тут же поправляешь. Клиенту это обычно нравится. Такая вот наука – хитрология!

Всегда держи в кармане одежную щетку и старайся при каждом удобном случае почистить одежду клиента, даже если ему это не нужно. Почисти и поправь ему воротник. Если надо, сверни воротник набок, а потом поправь. Пусть барышне не нужна коробка для шляпки – неважно, но ты будь добр, возьми и положи ее шляпку в коробку! Если будешь сидеть и ничего не делать, то ничего и не получишь!

Усвоил я и еще кое-что. Никогда не спрашивай у человека: «Как поживает миссис Браун?» Нет, надо спрашивать: «Как поживает мисс Джулия? Скажите ей, что я интересовался ею». Я, к примеру, никогда не спрашивал мистера Бьюхена о миссис Бьюхен. Я спрашивал: «Как поживает мисс Хелен? Передайте ей, что я спрашивал о ней». Это очень нравилось мистеру Бьюхену, и он дарил мне свои старые костюмы и ботинки, а мисс Хелен дарила мне пластинки из своей коллекции, какие хочешь пластинки. Там были такие, которых у меня самого никогда бы не появилось. Я и не слыхал о таких. Я получил от нее даже запись этого великого оперного певца Генри Карузо!

– Я все время занят, – продолжал мистер Гловер, – а не сижу сложа руки. Я получаю пятьсот долларов страховки и уплатил за нее все, до последнего цента. Я семьдесят лет платил по двадцать пять центов в неделю, а теперь получаю их назад! На прошлой неделе страховая компания «Метрополитен» прислала мне чек на тысячу долларов! – Глаза мистера Гловера горделиво засверкали. – Нет, сэр, я не сижу сложа руки.

– Гловер! – раздался сзади громкий оклик. Нас догонял высокий седовласый мужчина в сером костюме. – Все еще прогуливаешь собаку?

– Да, сэр, конечно. – Мистер Гловер слегка поклонился, притронулся пальцами к полям шляпы и сделал жест в сторону несуществующего пса. – Я до сих пор прогуливаю Патрика.

– Рад это слышать, Гловер. Так держать! Ты уж заботься о нем. – С этими словами мужчина поспешил дальше.

– Как долго вы выгуливали Патрика? – спросил я. Мистер Гловер приосанился.

– О, очень долго. Патрик был собакой мистера Бьюхена. Он приучил своего пса пить виски, а я выгуливал его и был при нем барменом. Мистер Бьюхен распорядился, чтобы после его смерти мне выплачивали по десять долларов в неделю за прогулки с Патриком. Мистер Бьюхен включил этот пункт в свое завещание. Пришлось мне выгуливать Патрика и покупать ему виски. Потом Патрик сдох, и я пошел к судье Лоуренсу, душеприказчику мистера Бьюхена. Я сказал: «Судья, вы можете больше не платить мне десять долларов, потому что пес сдох». Тогда судья Лоуренс спросил: «Что ты такое говоришь, Гловер? Что значит сдох? Я же вижу пса – вот он на ковре». Я оглянулся, но собаки, конечно, не было. Но я подумал минуту и сказал: «О, мне кажется, что я тоже вижу его, судья». Тогда судья сказал: «Вот и хорошо. Ты будешь и дальше с ним гулять, а мы будем и дальше тебе платить». Собаки нет уже двадцать лет, а я все еще выгуливаю ее. Я гуляю по Булл-стрит, временами поглядываю через плечо и покрикиваю: «Пошли, Патрик!»

Должен сказать, что я никогда больше не видел той пожилой леди, которая молотком выбила стекла в окнах Джо Одома. Но я понял, что в Саванне немалое число людей с удовольствием сделали бы то же самое после того, как связались с Джо для ведения своих дел. Думается мне, что достойная старушка входила как раз в их число.

За примерами не надо далеко ходить – совсем недавно из-за упражнений Джо на ниве торговли недвижимостью нажили себе головную боль полдюжины почтенных граждан. Речь идет о деловом здании на улице Лафайет, которое Джо пообещал превратить в роскошный жилой дом. Заканчивая реконструкцию, он устроил в особняке обед с танцами и развлечениями, чтобы показать перспективным покупателям товар лицом. Шестнадцать гостей подписались на квартиры, а шестеро прямо на месте бросили на бочку наличные. Новые хозяева уже паковали вещи, собираясь переезжать, когда дело приняло вовсе неожиданный оборот. Ипотечная компания аннулировала сделку и вновь вступила во владение домом. Как такое могло произойти?! Люди заплатили за жилье сполна! Ответ не заставил себя долго ждать. Оказалось, что Джо уклонился от выплаты по кредитам, взятым на реконструкцию, и не стал затруднять себя переводом долга на имя новых владельцев. На момент лишения права выкупа апартаменты были все еще записаны на Джо, а все остальные рассматривались как косвенные участники дела. Короче, законным владельцам квартир пришлось идти в суд и доказывать свое право на жилье.

Пока длилось это прискорбное дело, Джо не терял присутствия духа и находился в прекрасном настроении. Невозмутимый мастер всяческих церемоний, он бодро заверил своих клиентов, что все как-нибудь утрясется само собой. Поверили ему или нет – неважно; главное, что большинство потерпевших простили его. Одна дама посоветовалась с Господом, и он не велел ей возбуждать дело против Джо. Другая просто отказалась верить, что такой приятный во всех отношениях молодой человек мог подложить людям подобную свинью. «Мне следовало бы ненавидеть его, – сказал один остеопат, потерявший кучу денег в предыдущем финансовом предприятии Джо, – но он такой симпатяга, будь он проклят».

Одно время ходили слухи, что Джо попросту раскатил взятые в кредит деньги, купив чартерный рейс Нью-Йорка, и свозил туда дюжину приятелей якобы для подбора канделябров в гостиную, а на самом деле для игры в кегельбане, где и была спущена вся сумма. Однако после лишения права на выкуп стало ясно, что фиаско с домом нисколько не обогатило Джо – скорее наоборот: в результате аферы он потерял машину, катер, дворецкого, жену и право на собственный дом.

Пришлось Джо подрабатывать игрой на фортепьяно на званых вечеринках. Чтобы еще слегка пополнить отощавший бюджет, ему пришлось открыть свой дом для автобусных экскурсий – людям показывали старинный городской особняк, сохранивший историческую обстановку. Несколько раз в неделю, в одиннадцать сорок пять, к Джо являлись поставщики продовольствия с подносами, блюдами и супницами; в полдень подъезжал автобус с экскурсантами, которые проходили по дому, а потом ели ленч и в 12. 45 садились в автобус. После этого поставщики продуктов паковали свои вещи и тоже отбывали восвояси.

Как и прежде, в доме номер шестнадцать по Ист-Джонс-стрит круглые сутки звучала музыка. Правда, Джо теперь был заурядным съемщиком. В этом доме ему больше ничего не принадлежало: ни портреты, ни ковры, ни серебро. Одом лишился даже маленьких окошек, на стеклах которых таинственная пожилая леди выместила свою ярость.

Глава V

ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

У меня за спиной раздался тихий голос, похожий на легкий вздох:

– Не делайте так, – произнес голос. – Что угодно, но только не так.

Это происходило однажды утром, когда я стоял у прилавка аптекарского магазина Клэри, беседуя с продавщицей. Обернувшись, я увидел мужчину, точнее сказать, пародию на мужчину, сильно смахивающую на воронье пугало. На длинной шее вызывающе торчал кадык. Прямые мягкие волосы спадали человеку на лоб. Лицо мужчины раскраснелось, словно кто-то подслушал его разговор с самим собой. Однако меня поразило, что если кто-то из нас двоих и был смущен, то точно я, потому что за секунду до этого я попросил у продавщицы совета: что делать с темным кольцом грязи, которую и никак не мог смыть со своего унитаза. Девушка посоветовала мне воспользоваться проволочной губкой.

Услышав это, мужчина самодовольно ухмыльнулся.

– Стальная проволока оставляет на фаянсе царапины, – пояснил он. – У вас на унитазе отложения кальция. Вода здесь очень жесткая. Вам надо потереть грязные места толченым красным кирпичом – он тверже кальция, но мягче фаянса и не оставляет царапин.

Я видел этого человека несколько раз и всегда именно в магазине Клэри. Он, так же как и я, регулярно завтракал в кафетерии. Мы ни разу с ним не разговаривали, хотя я знал, кто он. Этот человек был главной достопримечательностью аптекарской лавки Клэри – кладезь информации и бурдюк со сплетнями.

Невзирая на застоявшийся запах подгоревшего свиного жира и постоянную опасность, что Рут и Лилли перепутают заказы, кафетерий аптекарского магазина Клэри имел своих верных и постоянных клиентов, являвшихся сюда завтракать и обедать. Люди заходили не спеша, робко или спотыкаясь, но состояние каждого из них очень верно подмечалось зоркими глазами, смотревшими поверх развернутых газет. Постоянные посетители громко приветствовали друг друга, не стесняясь переговаривались через весь зал, и каждое их слово регистрировалось чуткими ушами остальных присутствующих. Объектом мог стать кто угодно – домохозяйка, брокер по недвижимости, адвокат, студентка или даже парочка плотников, работающих в соседнем доме. Кто-то случайно мог услышать, как один плотник говорит другому: «Сегодня нам надо еще заделать проход между его и ее спальней». Дело сделано. Теперь все будут знать, что в супружеских отношениях хозяев злополучного дома наступил ледниковый период, и тема эта станет главным предметом обсуждения до самого вечера. Подслушивание случайно оброненных слов было такой же принадлежностью магазина Клэри, как пудра Гуди.

Человек, посоветовавший мне чистить унитаз кирпичом, каждое утро совершал в кафетерии свой особый ритуал. На завтрак он всегда заказывал одно и то же: яйца, бекон, байеровский аспирин, склянку нашатырного спирта и кока-колу. Но ел и пил он далеко не всегда. Иногда он просто смотрел на еду. Он клал обе руки на стол, словно для того, чтобы тверже фиксировать взгляд, и сидел некоторое время, уставившись на свой заказ. Потом он либо начинал есть, либо, не говоря ни слова, вставал и выходил на улицу. На следующий день Рут ставила ему на стол тот же набор блюд и молча уходила наI свое место возле фонтанчика содовой, затягивалась сигаретой и смотрела, что он будет делать дальше. Я тоже стал наблюдать.

Когда человек уходил, не притронувшись к тарелке, Рут, ни к кому не обращаясь, произносила: «Лютер опять ничего не ест», после чего она убирала со стола нетронутый завтрак, а выписанный счет клала возле кассового аппарата. Из замечаний, которые сопровождали каждый его уход, я понял, что этого человека зовут Лютер Дриггерс и что несколько лет назад он прослыл саваннской знаменитостью. Дриггерс сделал замечательное открытие – он ввел в практику какой-то замечательный препарат, способный проникать сквозь пластик, что привело к изобретению противоблошиных ошейников и противопаразитных покрытий.

Надо сказать, что кое в чем Лютера Дриггерса можно считать современным эквивалентом другого саваннского изобретателя – Эли Уитни. Ни тот, ни другой не получили ни дайма[9] за свои открытия. Эли Уитни свято хранил секрет своей хлопкоочистительной машины, пока добивался патента, но допустил тактическую ошибку, показывая женщинам свое изобретение. Он решил, что представительницы слабого пола все равно не поймут, на что смотрят. В один прекрасный день некий предприниматель, естественно, мужчина, переоделся в женское платье и проник в дом Уитни вместе с группой посетительниц. Вскоре этот человек стал изготовлять такие машины, которые незамедлительно запатентовал. Случай Дриггерса был осложнен тем обстоятельством, что на момент совершения открытия он был государственным служащим, а они не могут требовать денежного вознаграждения за изобретения. Единственный испытанный способ, которым Дриггерс мог заработать на своем открытии, состоял в тайной продаже его какому-нибудь не слишком щепетильному производителю. Однако, пока несчастный Лютер Дриггерс в смятении взвешивал моральные «за» и «против», один из его коллег перебежал ему дорогу.

На лице Лютера Дриггерса навсегда застыла скорбная мина, однако ее причиной являлась не одна только неудачная попытка заработать на противоблошиных ошейниках. Вся жизнь этого человека была отмечена чередой неудачных предприятий. Его ранний брак со школьной подругой продлился чуть больше года. Отец невесты владел супермаркетом, и дочка получила в приданое дом и кучу продуктовых магазинчиков. Когда брак пришел к своему логическому концу, Дриггерс лишился и дома и магазинов. Лютер переехал в бывший морг на углу Булл– и Джонс-стрит, где первым делом переоборудовал обложенную белым кафелем прозекторскую в душ. Позже он продал кое-что из наследства и купил в городе старый дом. Дом он стал сдавать внаем, а сам решил жить в каретном сарае. В процессе реконструкции он уделил самое пристальное внимание одной маленькой детали лестницы – нестандартной ступеньке. Эта ступенька была выше остальных на дюйм, и тот, кто не знал конструкцию лестницы, обязательно спотыкался при подъеме. То была примитивная сигнализация, призванная уберечь от воровства. Такое приспособление использовалось в старые времена очень широко и сохранилось во многих городских домах, но для Дриггерса оно представляло немалую опасность, поскольку он частенько возвращался домой в таком состоянии, что для него могла стать ловушкой даже обычная лестница, не говоря уже о всяких хитрых ступеньках. Но на этом злоключения бедного Лютера не закончились. Когда лестница была наконец возведена, он понял, что упустил из виду очень важную вещь, а именно – в каком месте следовало строить лестницу. Верхний ее конец уперся в ту стену, где должны были быть окна, выходящие в сад. В результате недосмотра окна гостиной смотрели теперь на узкую темную улицу и безобразную помойку.

В один прекрасный день, хромая после падения с коварной ступеньки, Лютер отправился на Райт-сквер взвесить в расположенном там почтовом отделении упаковку марихуаны, которую он хотел купить. Вес ее он решил проверить, чтобы не быть обманутым. Каково же было удивление Дриггерса, когда в дверях почты его остановили, пакет конфисковали, а его самого препроводили в полицейский участок. В «Саванна ивнинг пресс» появилась статья, где было написано, что за несколько минут до прихода Лютера какой-то неизвестный позвонил и пригрозил взорвать почту. Далее там же говорилось, что в пакете оказалось чуть меньше фунта марихуаны. Как и опасался Дриггерс, продавцы его надули.

Злоключения Лютера очень болезненно переживали его друзья, в особенности упрямица Сирена Доуз. Надо сказать, что Сирена и Лютер представляли собой довольно своеобразную пару. Сирена была много старше Дриггерса и проводила почти все свое свободное время в роскошной кровати с четырьмя колоннами, возлежа на многочисленных подушках и подушечках. Помня о своих золотых днях, она лестью заставила Лютера подавать ей напитки, следить за ее чулками, отвечать на звонки в дверь, готовить лед, взбивать подушки и массировать ей лодыжки. Время от времени она без всякого намека на иронию побуждала Лютера постоять за свои права. «Всякая леди, – говорила она в таких случаях с неподражаемо-тягучим южным акцентом, – ждет, что джентльмен сам возьмет то, что ему принадлежит!» Сирена начинала говорить эти слова, когда вспоминала о пропавших доходах от противоблошиных ошейников, высчитывая, сколько безделушек можно было купить на эти деньги.

В свое время Сирена Вон Доуз слыла замечательной красавицей. Она была настолько блистательна, что знаменитый Сесил Битон будто говаривал, что ему «не приходилось еще фотографировать столь совершенную естественную красоту». Перед Второй мировой войной, будучи на каникулах в Ньюпорте, Сирена, дочь преуспевающего адвоката из Атланты, познакомилась с юным Саймоном Т. Доузом, внуком питтсбургского стального магната. Красота Сирены сразила Саймона наповал. Хроникеры светских сплетен, затаив дыхание, следили за их бурным романом, регулярно печатая материалы о нем на страницах своих бульварных листков. Все было хорошо до тех пор, пока известие о помолвке скандальной парочки не появилось на страницах респектабельной нью-йоркской «Дейли ньюс». Узнав о помолвке, мать Саймона – страшная и ужасная Теодора Кэбот Доуз – послала сыну высокомерную телеграмму, состоявшую всего из одного слова. Это слово попало на страницы газет: МОЙ СЫН ЖЕНИТСЯ? «АБСУРД!» – УТВЕРЖДАЕТ МИССИС ДОУЗ. Ответом на неприятие матерью помолвки стал бунт Саймона и Сирены. После медового месяца, проведенного в саваннском отеле «Де Сото», молодожены поселились в Питтсбурге.

Став миссис Саймон Т. Доуз, Сирена превратилась в образец шикарной дамы тридцатых и сороковых годов. Ее фотографии украшали рекламу сигарет на разворотах журнала «Лайф». Эти картинки убеждали всех, что миссис Саймон Т. Доуз из Питтсбурга – дама, отличающаяся рафинированным вкусом, что она путешествует только первым классом и останавливается только в президентских апартаментах. На рекламных плакатах Сирена восседала обычно в обстановке спокойной неброской роскоши, с откинутой Несколько вбок головой. Тонкая струйка дыма поднималась от сигареты, которую красавица держала в своей изящной ручке.

Под этой безмятежностью, однако, пылал неугасимый огонь, что свекровь Сирены прекрасно понимала. Старшая миссис Доуз решила подчинить Сирену своей воле. Она настойчиво посоветовала Сирене пожертвовать проценты от векселей на благотворительные цели, и младшая миссис Доуз последовала этому совету. Однако, когда Сирена узнала, что ее свекровь отнюдь не спешит делать то же самое, а нагло обманывает невестку, она влепила свекрови пощечину, обозвав ее «поганой сучкой». Женщины возненавидели друг друга.

Когда Саймон Доуз случайно прострелил себе голову и умер, его мать, наконец, взяла реванш. Семейные дела были устроены так, что все наследство и состояние Саймона, минуя Сирену, досталось их детям. Но не такова была Сирена, чтобы остаться в дураках. Она объявила о намерении продать свой дом в Питтсбурге черной семье. Соседи попросили ее не делать этого и предложили сами купить его. Сирена продала дом за баснословную сумму и переехала в Саванну.

Именно в Саванне Сирена стремительно вступила в средний возраст. Она набрала вес и начала делать себе бесконечные поблажки, потакая себе во всем. Она целыми днями лежала в постели, принимала гостей, пила мартини и розовые ликеры и играла с карликовым белым пуделем по кличке Лулу.

Насколько Сирена ненавидела семью своего покойного мужа, настолько же упивалась она рассказами о своей близости с ней. Она без устали повторяла всем знакомым, что кровать, на которой она лежит, принадлежала когда-то стальному королю и миллионеру Алджернону Доузу. Фотографии Доузов и Кэботов несли бессменную вахту на ее ночном столике. Написанный в полный рост портрет ненавистной свекрови украшал столовую, а ее собственные фотографии, выполненные Сесилом Битоном, во множестве висели на стенах спальни. Сама хозяйка цвела и благоухала в музее своего былого великолепия. Ее гардероб был буквально набит коротенькими ночными рубашками и пеньюарами. Она выставляла напоказ свои все еще красивые ноги и старательно закрывала верх облаком из перьев и шифона. Она красила волосы в огненно-рыжий, а ногти на руках и ногах в темно-зеленый цвет. Она задиралась и льстила, ругалась и ласково мурлыкала. Она вальяжно растягивала слова и сквернословила и фривольничала. Когда ей надо было предать себе уверенности, она расшвыривала по комнате все, что попадалось ей под руку – подушки, бутылки и даже пуделя Лулу. Бывало, что она с проклятиями и грохотом сбрасывала на пол фотографии Доузов и Кэботов.

Сирена не стремилась проникнуть в высший свет Саванны; впрочем, ее туда и не приглашали. Однако сливки местного общества не уставали говорить о ней. «К ней никогда не ходят супружеские пары, – говорила одна женщина, жившая через два дома от Сирены, – только молодые люди. Вы никогда не увидите, чтобы в ее дом зашла леди. Насколько я знаю, она даже не состоит ни в одном садовом клубе. Да, она очень плохая соседка». Но за всем этим скандальным фасадом скрывалась странная истина: Сирена любила Лютера, а Лютер любил Сирену.

У скромного, застенчивого и незадачливого Лютера Дриггерса имелась своя теневая сторона. Он был одержим несколькими демонами, которые доставляли ему массу неприятностей. Одним из таких демонов стала хроническая бессонница. Однажды Лютер не спал девять ночей кряду. Но сон, даже когда он приходил, редко бывал мирным. Лютер обычно спал, крепко стиснув зубы и сжав кулаки. Утром он просыпался с болью в челюстях и с глубокими царапинами на ладонях. Люди весьма опасались демонов Лютера, однако их нисколько не беспокоили нетронутые завтраки, плохой сон и кровоточащие ладони Дриггерса. Люди опасались чего-то более серьезного.

По городу ходил упорный слух, что у Лютера Дриггерса хранится дома бутыль с таким сильным ядом, что если его вылить в водопроводную сеть города, то умрут все мужчины, женщины и дети в Саванне. Несколько лет назад группа особенно нервных граждан заявила об этом в полицию, и стражи порядка сделали обыск в его доме и ничего там не нашли. Такой поворот дела никого не успокоил, и слухи продолжали обрастать все новыми и новыми подробностями.

Определенно, Лютер знал все о ядах и о том, как ими пользоваться, поскольку работал техником на государственном инсектарии, расположенном на окраине Саванны. В его обязанности входило просеивать образцы почвы, взятой со скотных дворов и полей, выискивать там личинки, а потом выращивать из них всяких жучков, чтобы на них можно было испытывать инсектициды. Самой трудной частью работы являлось впрыскивание яда в грудную полость насекомого. Эта работа требовала почти ювелирных навыков и напоминала труд часового мастера. Делать это на трезвую голову было почти невозможно – мутилось в глазах и сильно дрожали руки. «Боже, какая скучная работа» – не раз говорил Лютер.

Иногда, чтобы развлечься, Дриггерс усыплял обыкновенных домашних мух и приклеивал к их спинкам длинные нити. Мухи просыпались и, взлетая, тянули за собой нитки. «Так их легче ловить» – приговаривал Лютер.

При случае он ходил по центру Саванны, держа на разноцветных нитках по дюжине мух. Некоторые люди выгуливают собак – Лютер выгуливал мух. Бывало, что он приходил в гости к друзьям со своими мухами и выпускал их прямо в гостиных.

Были у него и другие развлечения: иногда он приклеивал крылья ос к крыльям мух, чтобы улучшить их аэродинамические свойства. Иногда он укорачивал одно из крыльев, и такая муха начинала летать кругами всю оставшуюся жизнь.

Именно эта сторона натуры Лютера Дриггерса, его странные увлечения и причуды, внушали наибольшие опасения людям, которые никак не могли отделаться от неприятного ощущения, что настанет день и странный человек выплеснет содержимое своей страшной бутыли в саваннский водопровод. Особенно сильное волнение граждане Саванны начинали испытывать, когда Лютером овладевал I какой-нибудь из его демонов. Если Лютер покидал кафетерий, не притронувшись к завтраку – а в последнее время это случалось довольно часто – значит, его демоны начинали просыпаться.

Такая мысль не давала покоя и мне, когда Лютер учил меня чистить унитаз. Закончив с этим вопросом, он рассказал массу интересного о саваннском водопроводе. Оказалось, что вода поступает в Саванну из артезианских скважин, что водоносный пласт расположен в известняке, богатом бикарбонатом кальция, который теряет одну молекулу и, превращаясь в карбонат кальция, при высыхании раствора образует на сантехнике темный налет. «Послушайте, – меня так и подмывало задать ему этот вопрос, – какое отношение вы имеете к смертельному яду, о котором здесь говорят все?» Однако, я сдержался и просто поблагодарил его за совет.

На следующее утро, когда он сел за столик рядом со мной, я наклонился к Лютеру и поделился с ним своей новостью.

– Кирпич помог, – сообщил я. – Большое вам спасибо.

– Вот и хорошо, – обрадовался он. – Можно было еще воспользоваться пемзой, она, пожалуй, не хуже кирпича.

Рут поставила перед Лютером его завтрак, и он, как всегда, внимательно уставился на него ничего не выражающим взглядом. Я вдруг заметил, что к петлице лацкана его пиджака привязана зеленая нитка, конец которой свободно свисал почти до пола. Пока Лютер смотрел на яйца, нитка внезапно натянулась, потом повернулась против часовой стрелки и ее конец переместился на левое плечо Дриггерса. Задержавшись там на мгновение, нитка, словно подхваченная сильным сквозняком, взмыла вверх. Повисев наверху, кончик нити с приклеенной к нему мухой резко опустился на грудь Лютера. Он же, казалось, совершенно не замечал ни движения нити, ни кульбитов мухи.

Наконец он увидел, что я внимательно смотрю на него.

– Не знаю, – промямлил он со вздохом, – что это, но иногда я не могу даже смотреть на завтрак.

– Это я уже замечал, – сказал я.

Лютер залился краской, поняв, что его привычки в еде являются предметом пристального внимания окружающих, и принялся за свой завтрак.

– У меня не хватает кислоты в желудочном соке, – признался Дриггерс. – Но это не слишком серьезно. Называется такое состояние ахлоргидрией. Мне говорили, что у Распутина была точно такая же болезнь, а я этого не знал. Я знал только, что от стресса у меня просто перестает выделяться желудочный сок и я не могу переваривать пищу. Потом это проходит.

– Кстати, о желудочном соке, – проговорил я. – Вы, значит, в последнее время находитесь в каком-то напряжении?

– Да, пожалуй, – ответил Лютер. – Я сейчас работаю над одной новой штукой, на которой смогу заработать кучу денег, если, конечно, все получится. Проблема заключается в том, что пока я не могу заставить ее работать.

Он помолчал, словно соображая, стоит ли оказывать мне высокое доверие.

– Вы знаете, что такое темновое свечение? – спросил он. – Это пурпурное свечение, которое испускают в темноте многие предметы. Во многих барах так светятся аквариумы с рыбками. На площади Джонсона стоит пурпурное дерево, которое тоже светится в темноте. Как-то раз я подумал: «Какой срам, что золотые рыбки не светятся». Так вот, я ищу способ заставить их светиться. Если они научатся это делать, то в затемненном аквариуме они будут выглядеть, словно гигантские огненные искры, кружащиеся в воздухе. Да любой подвыпивший мужчина в баре будет смотреть на таких рыбок часами. Я бы смотрел. Каждый бар в Америке должен будет купить таких рыбок. Вот почему я хочу научить их светиться в темноте.

– И вы думаете, что сможете?

– Я экспериментирую с флюоресцентными красителями, – пояснил Лютер. – Сначала я просто окунал рыбок в краску, но это их убивало. Тогда я стал действовать более осмотрительно – вылил чайную ложку красителя в аквариум и стал ждать. Через неделю появилось слабое свечение на жабрах и плавниках, но для бара этого мало. Я стал добавлять в аквариум больше красителя, но характер свечения от этого не изменился. Единственное, чего я добился – это повышения содержания фосфора в аквариумной воде, от чего через пару дней все рыбки погибли. На этой стадии я сейчас и нахожусь.

Муха приземлилась на бровь Лютера. Нитка висела вдоль щеки, словно шнурок монокля.

Светящиеся золотые рыбки Дриггерса. Господи, а почему нет? Состояния делались и на гораздо более зыбких вещах.

– Мне нравится ваша идея, – одобрил я. – Надеюсь, у вас все получится.

– Я дам вам знать об этом, – произнес Лютер. В последующие дни наши разговоры с Лютером были очень краткими. Иногда они ограничивались тем, что он просто махал мне рукой и поднимал кверху большой палец. Однажды мне показалось, что над Лютером вьется небольшой слепень. Не знаю, был ли он привязан, но, когда Дриггерс шел к кассе, насекомое последовало за ним, а когда он выходил из кафетерия, было такое впечатление, что он галантно открыл дверь, пропуская слепня вперед.

Однажды утром, когда я вошел в заведение Клэри, Дриггерс приветливо и призывно помахал мне рукой.

– Я попробовал новый подход, – начал он без всяких предисловий. – Теперь я смешиваю флюоресцентную краску с кормом и уже наблюдаю первые результаты. Жабры и плавники светятся очень хорошо, и появилось свечение вокруг глаз и рта.

Лютер сказал мне, что собирается сегодня вечером возле пурпурного дерева провести первое публичное испытание, и пригласил меня участвовать в этом мероприятии. Мы договорились встретиться в десять часов в доме Сирены Доуз, откуда втроем пойдем к дереву.

Ровно в десять часов Мэгги, горничная Сирены Доуз, открыла мне дверь дома и пригласила войти в вестибюль – пышно обставленное помещение – мебель французского ампира, тяжелые занавеси и сплошная позолота. Выполнив свою обязанность, Мэгги поспешила к хозяйке. Судя по звукам, доносившимся откуда-то из дальней комнаты, появление Сирены откладывалось на неопределенный срок. Из апартаментов доносился бесконечный монолог, произносимый высоким, периодически срывающимся на визг, голосом. «Положи его назад! Кому я сказала – положи назад! – верещала миссис Доуз. – Не подходят мне они, не подходят! Не могу же я, в самом деле, надеть эти туфли, черт бы тебя побрал! Теперь дай мне вот эту. Да нет, не эту, а ту! Мэгги, ты сведешь меня с ума! Слушай меня внимательно, и ты все поймешь. Ты позвонила в полицию? Они поймали тех маленьких ублюдков с красными шеями? Что? Да они должны были бы перестрелять их на месте! Убить их! Они же чуть не развалили весь дом! Лютер, дорогой, подними зеркало повыше, а то я ничего не вижу. Да, вот так лучше. Лулу, подойди к мамочке. Подойди к мамочке, Лулу! Оооо! Как мамочка тебя любит. Сейчас я поцелую тебя, моя лапочка, уу, ты, муси-пуси! Мэгги, приготовь мне чего-нибудь выпить. Ты что, не видишь, весь лед растаял?

В одиннадцать часов в вестибюле наконец показались две белые, безупречной формы, ноги, поддерживавшие нечто невообразимое из розовых перьев марабу, увенчанное пестрой шляпой с широкими полями, отбрасывавшими густую тень на лицо Сирены, что, впрочем, не мешало разглядеть на нем свидетельства былой красоты. Она улыбалась, открывая ряд ровных белых зубов, выделявшихся на фоне ярко-алых полных губ.

– Я просто в от-чая-нии от того, что пришлось заставить вас так долго ждать, – кокетливо растягивая слова, промурлыкала Сирена. – Я очень надеюсь, что вы от всей души простите меня, но я, к великому сожалению, совершенно не выспалась. Эти ужасные дети с той стороны площади бросили бомбу в мой дом, как раз под окнами спальни, превратив ночь в сплошной кошмар. Мои нервы окончательно расстроились. Это какой-то ужас – моя жизнь находится в постоянной опасности.

– Да полно вам, миссис Доуз, – вмешалась в разговор Мэгги. – Ничего страшного не случилось. Подумаешь, всего-то Джим Уильямс стрельнул из игрушечного пистолета. Вы же сами знаете, как он любит дразнить вас. А уж насчет ночи, то ведь был-то в это время ясный день, даже вечер еще не наступил.

– Все приличные люди в это время отдыхают! – жестко возразила миссис Доуз. – И это был совсем не игрушечный пистолет, ты ничего не понимаешь в подобных вещах, Мэгги. Это была настоящая гребаная бомба! У дома наверняка отвалился целый кусок, а спальня и вовсе изуродована. А уж этот Джим Уильямс – рвань джорджийская! Я ему покажу! Я всем покажу! Вы меня еще не знаете! Погодите!

Появился Лютер с коробкой из китайского ресторана.

– Ну вот, я взял с собой золотых рыбок. Пошли. Сирена настояла на том, чтобы прежде чем ехать к пурпурному дереву, посетить несколько мест ночных увеселений. Ясно, что, потратив столько сил и энергии на столь великолепное одеяние, Сирена чувствовала себя просто обязанной совершить Grand Tour. Сначала мы поехали в бар ресторана, который стоит в Саванне с 1790 года, потом посетили «Розовый дом» и «Де Сото Хилтон». В каждом из этих мест Сирену сразу плотной толпой окружали ее друзья. Наша леди общалась исключительно с мужчинами, рассыпая им комплименты и по очереди их подначивая, обмахиваясь при этом ресторанной салфеткой.

– О, мой дорогой, как ты сегодня хорошо выглядишь! Господи, я оставила сигареты в машине. Будь так добр, сходи за ними – вот ключи. Будь оно все проклято, какая стервозная сегодня духота! Клянусь вам, я просто умру, если кто-нибудь не включит вентилятор. Нет, вы только посмотрите – я уже все выпила, а мне хочется еще! Оо, блааагодаааарю вааас. Мои нервы совершенно растрепались после этой ужасной ночной бомбардировки. Как, вы ничего не слышали? Отвергнутый любовник взорвал мою спальню. Я до сих пор просто трясусь, когда начинаю говорить об этом.

Время шло, и Лютер начал беспокоиться, что краска истощится и рыбки перестанут светиться.

– Надо ехать к пурпурному дереву, – сказал он, – а не то будет поздно.

– Мы обязательно поедем туда, дорогой, – протрещала Сирена, – но сначала мы заедем еще в «Пиратскую бухту».

Лютер открыл коробку и всыпал рыбкам порцию светящегося корма. После «Пиратской бухты» мы, по настоянию Сирены, завернули еще в «Пинки мастер». Лютер еще раз покормил рыбок. В «Пинки мастер» несколько человек с любопытством заглянули в коробку.

– Это золотые рыбки, – констатировали они, – и что?

– Поедемте с нами к пурпурному дереву, – пригладил всех Лютер, – и вы все увидите своими глазами.

Он задал рыбкам еще корма. До пурпурного дерева мы добрались к половине третьего ночи, и к этому времени наша троица превратилась в маленькую толпу во главе с Сиреной. Дриггерс довольствовался тем, что присматривал за рыбками и тихо напивался. В темном свете пурпурного дерева лицо Сирены стало почти невидимым – только ее зубы горели ярким ослепительно-белым пламенем.

– Если это не ревнивый любовник, – рассуждала между тем миссис Доуз, – то наверняка то была мафия. Они тоже используют взрывчатые вещества, правда? Они же готовы на все, лишь бы наложить лапу на бесценные бриллианты, которые оставил мне мой покойный муж. Вы же знаете, он был одним из богатейших людей в мире. После той ночи, я считаю, мне просто повезло, что я вообще осталась жива.

Лютер, который уже не вполне твердо держался на ногах, выступил вперед и подошел к стойке бара.

– Ну, поехали, – произнес он и без всяких церемоний вытряхнул золотых рыбок в аквариум. Они плюхнулись в воду, подняв тучу зеленоватых брызг. Лютер затаил дыхание и во все глаза смотрел в аквариум, ожидая, когда пузыри лопнут и вода снова станет прозрачной. Рыбки преспокойно плавали в воде, но намного ярче, чем жабры или плавники, светились их внутренности – кишки и прочее. В середине каждой рыбки сворачивались в кольца, сжимались в узлы и выписывали узоры тонкие длинные кишки. Лютер не верил своим глазам. Месяцы труда ушли на то, чтобы засветилась рыбья требуха. Он просто перекормил рыбок.

Завсегдатаи бара на мгновение притихли.

– Дорогой, – нарушила молчание Сирена, – что это за чертовщина?

Тишина кончилась. Теперь каждый спешил подбросить дров в топку насмешек.

– Фу, какая мерзость.

– Рыбий рентген.

– Чушь какая-то! Лютер был безутешен.

– Мне все равно, – словно в бреду твердил он. – Это не имеет никакого значения. Мне все равно. Мне все равно.

Он беспрестанно повторял эти слова, отвечая ими на любой вопрос: «Хотите еще выпить?», «Что мы будем делать с этими золотыми рыбками?», «Они не радиоактивны?» На все следовал один и тот же ответ: «Мне все равно».

Лютер был явно не в состоянии вести автомобиль, и после того как Сирена пожелала ему спокойной ночи на пороге своего дома, я сел за руль его машины, отвез его домой – в каретный сарай – и отвел в гостиную, окна которой выходили вместо сада на помойку. Ночной воздух немного освежил беднягу.

– Не понимаю, с чего я решил дурачить себе мозги этими рыбками? – произнес он вдруг. – Я должен заниматься тем, что знаю – насекомыми. Не стоит даже пытаться что-то менять. Я часто порывался радикально поменять свою жизнь, и каждый раз у меня ничего не получалось. Однажды я уехал во Флориду, но вскоре вернулся назад. Мне кажется, что во мне слишком много Саванны. Моя семья живет здесь уже семь поколений, а за это время обстановка въедается в гены. Так случается с контрольными насекомыми в лаборатории. Я когда-нибудь рассказывал вам о них? Ну так вот, мои насекомые живут в больших стеклянных сосудах. Некоторые из них содержатся так до двадцати пяти лет. За это время сменяется тысяча поколений. Они знают только ту жизнь, которая протекает внутри сосуда. Они никогда не подвергались действию инсектицидов и загрязняющих веществ. У них совершенно нет сопротивляемости, и, если мы выпускаем их на волю, они немедленно гибнут. Я думаю, что со мной произошло примерно то же самое после семи поколений жизни в Саванне. Саванна стала тем местом, где я только и могу жить. Мы – саваннцы – похожи на жуков в банке.

Лютер извинился и попросил меня подождать его в гостиной. Он нетвердой походкой поднялся по лестнице, однако коварную ступеньку преодолел без приключений. Я слышал, как он прошел через комнату над моей головой. Дверка шкафа открылась и снова закрылась. Когда он вернулся, в руках он держал бутыль из темно-коричневого стекла, закрытую черной навинчивающейся крышкой. Бутылка была наполнена белым порошком.

– Вот один из возможных выходов, – сказал он. – Фтор ацетат натрия. Это яд. Он в пятьсот раз токсичнее мышьяка. Абсолютно смертельный яд.

Лютер поднес бутыль к свету. На этикетке было от руки написано: «Монсанто 3039».

– Это та самая гадость, которую финны сыпали в свои колодцы, когда в их страну вторглись русские. Воду из этих колодцев нельзя пить до сих пор. Содержимым бутыли я могу убить все живое в Саванне. Десятки тысяч людей, во всяком случае. – Лютер любовался сосудом, и на губах его играла улыбка. – Много лет назад я отвечал за захоронение этого яда на Отлендском острове. Тогда как раз закрыли лабораторию, в которой я работал. Однако, я сохранил для себя часть порошка. Его больше чем достаточно.

– Вы когда-нибудь думали воспользоваться им? – спросил я.

– Конечно, думал. Я всегда говорил, что воспользуюсь порошком, если ниггеры вселятся в соседний дом. Ниггеры вселились, а я стал по их милости лжецом.

– Это незаконно иметь дома такой порошок?

– Еще как незаконно.

– Тогда зачем вы его храните?

– Сначала мне нравилась сама идея, – Лютер говорил насмешливым тоном, как говорят мальчишки, хвастаясь самой большой на их улице рогаткой. – Я много раз держал эту бутыль в руках и воображал, что стоит мне только захотеть и… пуфф!

Лютер протянул мне бутыль. Глядя на нее, я со страхом затаил дыхание, боясь, что могу вдохнуть мельчайшую дозу порошка, если вдруг крышка окажется негерметичной. Мне стало интересно, какие мысли проносились в голове Лютера, когда он держал в руках эту страшную емкость и произносил свое «пуфф!» Потом я понял, что он думал в тот момент. Вероятно, он представлял себе, как граждане Саванны один за другим падают мертвыми – бизнесмены, сидящие на скамейках на площади Джонсона, юные гуляки, бражничающие на Ривер-стрит, медленно идущие по улице черные женщины, прикрывающие головы зонтиками от лучей палящего солнца, официанты с серебряными подносами из Оглторпского клуба, проститутки в шортах с Монтгомери-стрит, туристы, столпившиеся у пансиона миссис Уилкс.

Он забрал у меня бутыль.

– Этот порошок без вкуса и запаха, – пояснил он. – Он убивает, не оставляя никаких следов – в организме немного повышается содержание фторидов, но это повышение такое же, как после чистки зубов пастой с фтором. Жертва умирает от сердечного приступа. Прекрасное оружие – мечта любого убийцы.

Лютер подошел к входной двери и открыл ее. Я понял это как намек на то, что пора уходить. Но я не успел подняться, как Дриггерс резким движением поднял дверь, снял ее с петель и положил на пол в гостиной.

– Это не просто дверь, – сказал он. – Это то, что у нас называют покойницкой доской. На такие доски укладывают покойников и готовят их к погребению. Типичная деталь убранства всех старых домов. В моей семье всегда были покойницкие доски, и я тоже сделал себе такую. Когда я покину этот мир, меня вынесут на кладбище на этой доске.

Скрестив ноги, Лютер сидел на своей покойницкой доске, крепко сжимая в руках заветную бутыль. «Да, – подумал я, – интересно, скольких людей ты унесешь с собой, покинув наш мир?» Лютер закрыл глаза, по лицу его блуждала улыбка.

– Вы знаете, – заговорил я, – что некоторые люди в Саванне, во всяком случае те, кто собираются у Клэри, боятся, что вы высыплете этот порошок в водопровод? – Знаю, – ответил он.

– А что будет, если я сейчас вырву у вас из рук эту бутылку и убегу?

– Я вернусь на Отлендский остров и накопаю себе еще порошка. Может быть, – добавил он. Каковы бы ни были намерения Лютера, он явно получал удовольствие от мысли о своей зловещей силе.

– Когда вы были ребенком – спросил я, – вы отрывали мухам крылья?

– Нет, – ответил он, – но я ловил майских жуков и привязывал их к воздушным шарам.

На следующее утро Рут поставила перед Лютером его обычный завтрак – яйца, бекон, байеровский аспирин, склянку с нашатырным спиртом, кока-колу, – вернулась на свое место и затянулась сигаретой.

– Рут! – окликнул официантку Лютер. – Как ты думаешь, ты сможешь прожить без светящихся золотых рыбок?

– Смогу, если сможешь ты, Лютер, – ответила женщина.

Сначала Лютер торопливо проглотил яйца, потом живо справился с беконом и взялся за кока-колу, быстро покончив с завтраком. Лицо его было скорбным, но вполне мирным и спокойным. Лютер ел и хорошо спал, а значит, демоны его успокоились и вели себя тихо. Его страшная бутыль осталась безвредным курьезом. По крайней мере, пока.

Глава VI

ЛЕДИ ШЕСТИ ТЫСЯЧ ПЕСЕН

За несколько недель моего знакомства с Джо поток посетителей его дома изрядно набрал темп. Возможно, то было лишь впечатление, поскольку теперь я сам стал частью этого потока и наблюдал его, если можно так выразиться, из глубины. Я часто захаживал к Джо после завтрака, когда аромат свежесваренного кофе перебивал противный запах вчерашних окурков. Джо к этому времени был чисто выбрит и выглядел вполне отдохнувшим после трех или четырех часов крепкого сна, а среди избранного общества, которым он наслаждался (бармены, записные бонвиваны, водители грузовиков, клерки) обязательно находилась личность, проведшая ночь на софе в гостиной. Даже в этот ранний час жизнь в доме била ключом. Люди ходили по комнатам, то и дело попадая в поле зрения, словно персонажи фильма «Сладкая жизнь».

Однажды утром Джо, сидя за большим роялем в гостиной, пил кофе, перебирал клавиши и беседовал со мной. Мимо нас прошли какой-то толстяк и девушка с косой, увлеченные разговором.

– А вчера она разбила машину своей матери, – сказала девушка.

– Надо же, а я думал, что это телевидение.

– Нет, телевидение было на прошлой неделе. Они вышли в холл, откуда тотчас заглянул в гостиную лысый мужчина в строгом деловом костюме.

– Встреча состоится в два, – обратился он к Джо. – Как только все кончится, я тебе позвоню. Пожелай мне удачи.

Он исчез, но с кухни в этот момент вышла Мэнди, завернутая в белую простыню и похожая в этом наряде на богиню распутства. Она вытащила из нагрудного кармана рубашки Джо пачку, достала оттуда сигарету, чмокнула своего милого в лоб и, прошептав: «Кончай скорее с этими разводными бумажками», снова скрылась на кухне, где Джерри продолжил стричь Мэнди. В столовой заходился от хохота молодой человек, читая вслух заметку Льюиса Гриззарда какой-то блондинке, которая вовсе не находила чтение забавным. Сверху раздавался дробный стук шпилек по полу.

– Однако, уже полдесятого, – проворчал Джо, – а я все еще не скучаю.

Он сказал это не мне, а человеку, с которым в это время разговаривал по телефону, прижав трубку к уху плечом. Джо частенько вел такие расщепленные в пространстве разговоры, причем, не всегда можно было понять, что он говорит с несколькими людьми сразу.

– Сегодня утром я проснулся в семь часов, – продолжал между тем Джо, – и обнаружил в постели рядом с собой здоровенный бугор, прикрытый одеялом. «Как странно, – подумал я, – ведь Мэнди сегодня ночует в Уэйкроссе и приедет не раньше, чем через час». Я лежал, смотрел на бугор и думал, что бы это могло значить и кто или что это? Куча была большая, я просто не знаю людей такой величины – у меня нет столь толстых знакомых… Потом пришла уверенность, что это человек, а не кипа белья, потому что бугор дышал. Затем я отметил одну странность в его дыхании – оказалось, что оно ощущается в двух разных местах. Тут только до меня доперло, что в этой компании я – третий лишний. Я слегка толкнул кучу, и она оказалась парнем и девчонкой, причем, совершенно голыми. Кстати, я видел их впервые в жизни.

Джо минуту молчал, слушая, что говорит его собеседник на противоположном конце провода. – Хе-хе, ты же прекрасно меня знаешь, Кора Бетт. Потом он обратился к нам обоим:

– Короче, не успел я открыть рот, как парень спросил: «А ты кто такой?» Знаете, в моей собственной постели мне еще никто и никогда не задавал таких дурацких вопросов. «Я общественный директор этого заведения, и представляется мне, что мы с вами незнакомы». Я не знал, что мне делать дальше, но в этот момент зазвонил телефон и туристическая фирма огорошила меня известием, что, во-первых, без четверти час ко мне нагрянет очередная партия туристов, а во-вторых, мне придется приготовить ленч на всю эту компанию, поскольку поставщик продуктов заболел… Нет, вы представляете? Ленч на сорок человек!.. Все они члены какого-то танцевального клуба «Полька» из Кливленда. Вот так-то, хе-хе.

Посмеиваясь, Джо слушал, что говорит ему Кора Бетт.

– Но как бы то ни было, – продолжил он после небольшой паузы, – два моих новых голых друга начали одеваться. У парня на руках татуировка – на одной – флаг Конфедерации, а на другой – лист марихуаны. Он натянул на себя очень щегольскую футболку с надписью «Твою мать!» Сейчас и он и его девчонка вовсю готовят на кухне креветочный салат для этих сорока танцоров. Джерри тоже там – стрижет Мэнди. Поэтому-то я и говорю, что мне все еще не скучно – разве с ними соскучишься?

Джо сказал Коре Бетт «до свидания», но не успел положить трубку, как в гостиную буквально вплыл длинный, расписанный восточными узорами, халат. Сверху его венчало круглое, улыбающееся лицо женщины лет семидесяти. На белом напудренном лице выделялись яркая помада, румяна и густо намазанные тушью ресницы. Черные, как вороново крыло, волосы, были туго стянуты в огромный узел и украшали ее голову, словно тюрбан.

– Я уезжаю в Стейтсборо играть в клубе «Кивани», – промолвила она, помахав в воздухе ключами от машины. – В шесть у меня карнавал в Хайнсвилле. В Саванну вернусь в девять. Джо, если я вдруг запоздаю, прикрой меня в баре, ладно?

– Слушаюсь, мадам, – ответил Джо, и женщина удалилась, шелестя шелком и позвякивая ключами.

Одом кивком головы показал на то место, где только что она стояла.

– Вот, только что здесь была самая великая женщина Джорджии – Эмма Келли. Поедемте сегодня с нами, и вы увидите ее в действии. В своем кругу она известна, как «Леди шести тысяч песен».

Последние сорок лет Эмма Келли, не зная отдыха, проводила все свое время, за исключением часов сна, колеся по городам и весям Джорджии, играя на фортепьяно везде, где ее ждали – на выпускных вечерах, свадьбах, митингах и церковных собраниях. Ее надо было только попросить – и она приезжала – в Уэйнсборо, Суэйнсборо, Эллабелл, Хэйзлхерст, Ньюингтон, Джесуп и Джимпс. Она играла в каждой школе на вечерах старшеклассников в каждом городке в радиусе сотни миль от Саванны. В назначенный день она могла поехать в Меттер на показ женских мод, дотом в Силванию, на съезд отставных учителей, а после этого мчаться в Ренс, на праздник по случаю дня рождения. Ближе к вечеру она возвращалась в Саванну, чтобы поиграть в каком-нибудь ночном заведении. Там она играла по понедельникам в «Ротари-клубе», по вторникам в «Львах», у «Кивани» – по четвергам, и в первой баптистской церкви – по воскресеньям. Эмма исполняла старые мелодии и шлягеры, блюзы и вальсы. Ее знали все и везде – в ее неизменных восточных халатах, развевающихся накидках и с высоким тюрбаном иссиня черных волос, скрепленных двумя лакированными заколками.

Эмма происходила из старейшего английского рода, одним из первых прибывшего в Джорджию и Южную Каролину. С Джорджем Келли она познакомилась, когда ей было четыре года, а замуж за него вышла в семнадцать. К тому моменту, когда он умер, Эмма успела родить ему десятерых детей «Не считая пяти выкидышей», – любила добавлять она.

Будучи набожной баптисткой, Эмма не брала в рот спиртного. Правда, один раз, после концерта в офицерском клубе Форт-Стюарта ее остановили на дороге, подозревая в пьянстве за рулем. Полицейский, задержавший ее, посветил фонарем в салон и заявил женщине, что она пьяна, поскольку последние несколько миль ее мотало на шоссе из стороны в сторону. Это была истинная правда, но дело заключалось в том, что Эмма вела машину и одновременно пыталась снять с себя корсет. Она зажмурилась от яркого света, запахнула расстегнутую одежду, не зная, как она сможет выйти из машины в таком виде, и стараясь убедить молодого офицера в своей трезвости. На счастье Эммы она в свое время играла на выпускном вечере в училище, которое в тот год оканчивал этот офицер. Он узнал ее, и через несколько минут пианистка продолжила свой путь.

Большинство патрульных полицейских прекрасно знали машину Эммы, и, когда она поздней ночью проносилась мимо них со скоростью восемьдесят или девяносто миль, они обычно смотрели на это сквозь пальцы. Пианистка очень сочувствовала молодым ретивым полицейским, которые, случалось, останавливали ее, гудя сиреной и сверкая мигалкой. В таких случаях она опускала стекло и мягко говорила: «Ты, наверное, новенький». Она уже знала, какой разнос получит этот мальчик от сурового шерифа: «Ты соображаешь, что делаешь, парень? Ты же остановил Эмму Келли! Знаешь, что ты сейчас сделаешь? Нет? Так я тебе скажу. Ты поедешь впереди и не дай тебе Бог, если с ней что-нибудь случится! Тысяча извинений, мадам. Подобное больше не повторится».

В Саванне поклонники Эммы обычно веселым караваном следовали за ней из одного ночного заведения в другое – из «Висперс» и «Пинк-хауз» в «Фаунтин» и кегельбан «Живой дуб», а оттуда в аэропортовский отель «Кволити». Приезды Эммы были очень выгодны владельцам баров. Блюда и напитки живо разбирались, пока Эмма играла, но стоило ей уехать, как торговля тут же скисала. Много лет дети Эммы просто умоляли ее открыть свой пиано-бар и перестать мотаться по дорогам. После того, как она задавила на шоссе девятого оленя, дети перестали умолять и начали просто настаивать.

– Это разбивает мое сердце, – горестно причитала Эмма, – ведь я так люблю животных, да и ремонт машины стоит недешево.

Она обещала детям подумать об открытии пиано-бара в самое ближайшее время.

Джо Одом знал Эмму всю свою сознательную жизнь и частенько ездил слушать ее игру, в каком бы медвежьем углу она ни выступала. Вскоре после его прихода Эмма исполняла «Сентиментальное путешествие». Это был сигнал. Эмма давала знать Джо, что ей хочется отдохнуть, и Одом на несколько минут с удовольствием занимал ее место за инструментом.

В ту ночь, когда Эмма задавила своего десятого оленя, «Сентиментальное путешествие» зазвучало сразу, как только Одом появился в дверях зала.

– Посмотри, что стало с моей машиной, ладно, ко? – попросила она. – Я не вынесу ее вида. Шесть месяцев спустя они с Джо открыли в стоявшем на берегу реки старом хлопковом складе пиано-бар назвали его «У Эммы».

Зал бара был длинным и узким, уютным, как уставленный книжными полками рабочий кабинет. Крошечная танцевальная площадка умещалась в изгибе большого рояля. Витражное окно выходило на реку, по которой то и дело проплывали баржи. Полки вдоль противоположной стены украшала масса фотографий родных и друзей, а альков у входа целиком посвящался памяти Джонни Мерсера. Да и как могло быть иначе, если именно Мерсер наградил Эмму прозвищем «Леди шести тысяч песен». Согласно подсчетам Джонни, именно столько песен она знала. Как-то раз они с Эммой пролистали кипу песенников, и Мерсер лично проверил, сколько песен Эмма может пропеть от начала до конца. Через три года этой нелегкой работы Мерсер смог наконец грамотно оценить запас лирики в голове Эммы и выдал итог: шесть тысяч песен.

Когда я впервые переступил порог бара и скромно занял место, миссис Келли посмотрела в мою сторону и спросила:

– Какая ваша любимая песня?

Я не ожидал такого вопроса и смутился. Мне показалось, что у меня нет любимой песни, но в этот момент Я заметил за плечом Эммы изображение огромного сухогруза.

– «Корабль!» – выпалил я. – «Мой корабль плывет под шелковыми парусами».

– О, это очень милая песенка, – одобрила мой выбор Эмма. – Курт Вейль, тысяча девятьсот сорок первый год.

Она сыграла эту мелодию, и с тех пор, стоило мне показаться в баре, как в зале тут же начинал звучать «Мой корабль».

– Владельцы всех прочих баров различают своих завсегдатаев по напиткам, которые те заказывают, – говаривала Эмма, – а я различаю своих по тем песням, которые им нравятся. Когда такой завсегдатай входит в бар, я сразу принимаюсь играть его любимую мелодию. Это приятно щекочет их самолюбие, и они сразу чувствуют себя, как дома.

Бар Эммы посещали многие завсегдатаи. Были четыре леди из Эстила, из Южной Каролины. Они наезжали в бар несколько раз в неделю – одни или с мужьями. Был агент по недвижимости Джон Торсен, который имел обыкновение прогуливать перед сном собаку. Иногда он гулял несколько дольше обычного, и собака приводила его к бару. Дорогого гостя – в пижаме и купальном халате – вместе с собакой сажали на привычное место. Как только Торсен устраивался, Эмма тут же начинала играть «В такие моменты» – то была его любимая песня. Была Ванда Брукс – самозваная радушная хозяйка. Она носила щегольские шляпки, а на ее груди красовалась брошь гигантских размеров, на которой фальшивыми бриллиантами были выложены цифры номера ее телефона. Когда-то Ванда служила директором школы, а теперь продавала лежаки для соляриев Южной Каролины и прибрежных районов Джорджии. Обычно она приветствовала возгласом «Эй!» совершенно не знакомого ей человека, усаживала его за столик и занимала дружеской беседой. Потом приглашала нового приятеля потанцевать и переключала внимание на других посетителей. Весело болтая, Ванда вечно рылась в сумочке в поисках зажигалки, извиваясь всем телом и прижимаясь К соседу. Дело неизбежно кончалось тем, что вечная сигарета выпадала изо рта или из пальцев и, взрываясь снопом искр, падала на колени злополучного собеседника, который вскакивал, пытаясь стряхнуть с одежды горящие угольки. Когда Ванда заходила в зал, раздавалась мелодия песни «Нью-Йорк, Нью-Йорк».

Заведение Эммы пользовалось популярностью, но не смогло оправдать всех возлагавшихся на него надежд – миссис Келли продолжала свои неутомимые путешествия по Джорджии. Она моталась из конца в конец штата, возвращаясь каждый день в Саванну, где играла до самого утра. Иногда после закрытия она оставалась ночевать в каретном сарае Джо Одома, но чаще придумывала какой-нибудь предлог и направлялась домой в Стейтсборо. По субботам она возвращалась непременно, потому что воскресные дни в Стейтсборо начинались у нее очень рано, а заканчивались очень поздно, в чем мне пришлось убедиться не понаслышке. Эмма пригласила меня пойти вместе с ней на утреннюю службу в церковь, а потом провести с ней остаток дня, и вот что из этого вышло…

Миссис Келли подъехала к стоянке возле первой баптистской церкви Стейтсборо в двадцать минут девятого. Напоминаю, было воскресное утро. На Эмме красовалось пурпурное шелковое платье и синяя накидка с капюшоном. Веки женщины были щедро выкрашены в бирюзовый цвет, на щеках – слой румян, – Итак, посмотрим, – сказала она. – «У Эммы» закрыли в три часа утра, а до дома я добралась в четыре. Обычно я по дороге съезжаю с шоссе и сплю минут пятнадцать под эстакадой в Эш-Бранче, но на этот раз мое место занял своим здоровенным грузовиком какой-то тип. В результате я легла спать в половине пятого, а в четверть восьмого мне позвонила тетушка Аннализа. Ей девяносто лет, и она следит, чтобы я не опаздывала в церковь. – Эмма поправила лакированные заколки. – Я вполне обхожусь двумя часами сна, но иногда это бывает заметно – глаза немного припухают.

Мы вошли в церковь.

Священник читал проповедь на тему: «Искушение и внутренний соблазн». Потом выступил дьякон с рассказом о предстоящих на неделе проповедях; главной должна была стать проповедь: «Воспрянь, Америка! Бог любит тебя!» Видимо, дьякону показалось, что аудитория не спешила просыпаться в ответ на его пламенные призывы, и он провозгласил: «В Америке сто восемьдесят миллионов людей забыли о Боге. Два миллиона из них живут в Джорджии. Да что там говорить – только в Стейтсборо таких наберется не одна тысяча».

Потом к собравшимся снова обратился священник.

– Нет ли среди нас сегодня гостей?

Эмма шепнула, что мне надо встать. В мою сторону тотчас повернулись сотни голов.

– Добро пожаловать, – сердечно произнес священнослужитель. – Мы рады, что вы смогли присоединиться к нам.

После службы мы с Эммой пошли в часовню, где собирались старики на еженедельное собрание. Правда, нас задержала дюжина особенно дружелюбных прихожан, которые захотели лично поприветствовать меня в церкви, а заодно спросить, откуда я пожаловал.

– Из Нью-Йорка! – воскликнула одна женщина. – Надо же! Между прочим, мой кузен как-то ездил туда.

В часовне Эмма сняла туфли на высоких каблуках и села за орган. Она играла, пока народ неспешно собирался на свою стариковскую сходку. Люди первым делом подходили к Эмме, здоровались с ней, а потом шли ко мне, чтобы сообщить, как они рады моему приходу. Первым к собравшимся обратился мистер Грейнджер.

– Я хочу сказать вам, что жена неплохо себя чувствует. – Я знал, что у нее рак, но доктор подтвердил диагноз только во вторник, поэтому я вам ничего и не говорил. У меня на сердце большая тяжесть, но жену хорошо лечат, насколько я могу судить.

С задней скамьи раздался голос какой-то женщины. – Энн МакКой лежит в саваннском госпитале святого Иосифа. У нее сильные боли в спине.

– Умерла сестра Салли Пауэлл, – произнес кто-то.

– Кто еще? – спросил мистер Грейнджер.

– Клифф Брэдли, – отозвались сразу несколько человек.

– Клифф распрощался со мной вчера вечером и был в добром здравии, – удивился мистер Грейнджер.

– Голди Смит нуждается в наших молитвах, – проговорила еще одна женщина. – У нее что-то случилось с желудком. Ей, правда, сделали протез.

Дама с губами, накрашенными розовой помадой, и в очках в золотой оправе, поднялась, чтобы дать всем добрый совет:

– В нашей семье тоже не все было гладко, пока я не посмотрела на себя и не увидела у себя в груди обиталище Господа. У нас у всех в груди обиталище Господа, обратитесь же к Иисусу, следуйте моему примеру.

Собрание закончилось, и мы с Эммой, выйдя из часовни, вместе с дюжиной других женщин направились в воскресную школу, где миссис Келли снова представила меня всем присутствующим. В ответ дамы прочирикали и промурлыкали свои приветствия. Староста объявила, что намерена провести беседу на тему: «Божьи люди в изменчивом мире», но, может быть, кто-то хочет вначале сделать важное объявление?

– У Миртл Фостер все еще кровоточит рана, – сказала женщина в очках и светло-зеленом костюме. – Я вчера вечером говорила с Рэпом Нелби – так они сами не знают, когда ее выпишут.

– Нам надо включить ее в список и помолиться за нее, – решила староста.

Тогда заговорила леди с фиолетово-седыми кудряшками:

– Луиза видела Мэри в галантерейном магазине в пятницу. Кажется, обе чувствуют себя неважно, нам надо помолиться и за них.

В течение следующих пяти минут члены конгрегации обсудили здоровье еще нескольких человек, и список пополнился тремя фамилиями.

Покончив с формальностями, староста начала беседу: «Иисус никогда не попросит сделать то, чего не стал бы делать сам», а Эмма достала из книжечки маленький манильский конверт, на котором крупными буквами было написано: «Эмма Келли. 24 доллара». Она тихонько встала и положила пакет в картонную коробку, где уже лежали конверты других женщин. Сделав мне знак следовать за собой, она на цыпочках вышла в холл, захватив с собой коробку. В дверях кто-то дернул меня за полу пиджака.

– Надеюсь, вам понравилось у нас, – прошептала леди, сидевшая у входа. – Приезжайте к нам еще.

Эмма вывела меня в холл.

– Теперь мы поднимемся на два этажа выше и пойдем к маленьким деткам, – пояснила она.

Но первым делом она завернула в небольшую комнатушку без окон, где отдала коробку двум мужчинам, сидевшим за столом, заваленном манильскими конвертами.

– Утро доброе, мисс Эмма, – приветствовали они миссис Келли.

Наверху Эмму уже ждали. Двадцать детишек сидели полукругом возле открытого пианино. Она играла мотив «Вперед, солдаты Христа!», а дети пели заголовки книг Нового Завета: «Ма-атфей, Ма-арк, Лу-ука и Иоа-анн, Де-еяния и Послание к Ри-имля-анам…» Потом Эмма дважды сыграла «Иисус – наш возлюбленный учитель». – Теперь мы можем идти, – сказала мне Эмма. Мы миновали пролеты уже знакомой лестницы и вышли на стоянку. – Тут есть еще одна леди, которая обычно играет в приюте. Когда ее нет, это делаю я. Но сегодня она на месте.

Таким образом, вместо того, чтобы ехать в приют, Мы направились в клуб «Деревня на лесном холме», где Эмма, взяв в буфете пару куриных ног и бросив их на тарелку, пошла к роялю и два с половиной часа играла негромкую музыку, скрашивая досуг посетителей, которые целыми семейными группами подходили к ней поздороваться и засвидетельствовать свое почтение.

В половине третьего Эмма встала и попрощалась. Мы сели в машину и проехали по раскаленному ярким полуденным солнцем шоссе до Видейлии – родины знаменитого сладкого лука, куда Эмму пригласили поиграть на свадьбе в ресторане Клуба здорового образа жизни. По прибытии Эмма тотчас же поспешила в дамскую комнату переодеться – она вышла оттуда в развевающемся золотисто-черном кимоно. Хозяйка клуба – крупная блондинка с пышной прической – провела нас по Своему водно-оздоровительному заведению, особо обратив наше внимание на открытый и закрытый бассейны с подводными гротами, которыми дама невероятно гордилась. Из церкви стали приезжать гости, однако, жениха с невестой не было. Поговаривали, что они заехали по дороге в «семь-одиннадцать» прихватить шампанского, которое они попробовали в машине.

Когда молодожены, наконец, приехали, Эмма с ходу выяснила, что жениха зовут Билл, и объявила, что для такого случая у нее есть специальная песня. Миссис Келли села к роялю и запела: «Наш забияка Билл теперь солидный Вильям… женатым человеком стал… посуду моет и полы он оттирает шваброй…» Песенку встретили веселым смехом, гости и молодожены пустились в пляс; не танцевали только мальчишки – они выскользнули из зала и подложили под капот двигателя бутылку шампанского, предвкушая, с каким грохотом она взорвется, когда Билл разогреет мотор.

Отыграв без перерыва до половины седьмого, Эмма встала, и мы, сев в машину, поехали обратно в Стейтсборо. Если женщина и устала, то не показывала вида. Она не только не проявляла никаких признаков сонливости, но широко улыбалась.

– Кто-то однажды написал, что господь Бог держит музыкантов за плечо, – сказала она, – и я думаю, что это правда. Ты можешь с помощью музыки сделать счастливым любого человека, но и сам бываешь не менее счастлив. Благодаря искусству я не знаю, что такое одиночество и подавленное настроение.

Когда я еще была девчонкой, то по ночам прятала под одеялом приемник и слушала его до утра. Так я и выучила великое множество песен. Только поэтому я узнала Джонни Мерсера. Мы познакомились по телефону двадцать лет назад. Я тогда играла на званом обеде, и один молодой человек все время просил, чтобы я играла мелодии Мерсера. Парень был очень удивлен тем, что я знала их все. Более того, я сыграла такие, о которых он и не слыхивал. Это его и вовсе поразило, и он сказал: «Я – племянник Джонни Мерсера и очень хочу, чтобы вы с ним познакомились. Давайте позвоним ему прямо сейчас». И что вы думаете, он позвонил дяде в Бел-Эр в Калифорнию и сообщил, что встретил тут одну леди, которая знает любую песню, написанную Джонни. Потом племянник передал мне трубку, и Мерсер, даже не сказав «хэлло», потребовал, чтобы я спела первые восемь строчек песни «Если бы ты была мной». Это не слишком известная песня, но Джонни она, очевидно, была чем-то дорога, и я, не колеблясь, спела, С этой минуты мы стали друзьями.

Между тем солнце клонилось к закату.

– Мне кажется, что слова так же важны в песне, как и музыка, – продолжала Эмма. – Нам с Джонни очень нравилось сравнивать наши любимые фразы. Вот, например, очень лиричные строки: «… И слишком дорого, чтобы его терять, но слишком сладко, чтобы длиться вечно» из песни «Пока мы молоды» и строчка из «Пригоршни звезд»: «О! Что за несказанность эфир ночной колеблет».

Лирика самого Джонни – это лучшее, что я знаю. Трудно придумать что-нибудь более красивое, чем: «Легко ступает по земле, и ветерок горячий остужает, и золотит листву, дерев зеленых рукой касаясь, осень…» Это же настоящая поэзия. А вот еще: «Пестрые змеи дней и ночей, над миром обновленным, под синим куполом небес…»

Петь Эмма начала только под напористым нажимом Джонни Мерсера. До встречи с ним она только играла а фортепьяно, но Джонни постоянно твердил: «Тебе надо петь, пой!» Но она боялась начать, говорила, что у нее небольшой диапазон голоса, что она не сможет вытягивать высокие ноты. Но Джонни не отставал: «Это не страшно, – говорил он. – Ты просто пой тихо. Не надо брать каждую ноту. Пой как можно ниже и пропускай некоторые ноты, иногда можешь даже сжульничать. Если ты не в состоянии взять ноту или не знаешь, как это сделать, пропусти ее».

Он показал Эмме, как поменять клавиши вместо того, чтобы брать более высокую октаву во втором варианте «Люблю Париж». Он даже помог ей схитрить со своими собственными песнями. Например, у нее были большие трудности со строчкой: «Хочу быть рядом, чтоб собрать осколки сердца твоего, разбитого другим». Эмма никак не могла взять низкую ноту на втором слоге слова «разбитого». Тогда Мерсер пояснил, что можно спеть три слога на одной ноте.

Однако, миссис Келли все же сомневалась, стоит ли ей петь. Но однажды, когда она уже получила ангажемент в «Кволити», на одном из концертов Эмма обнаружила рядом с роялем микрофон и звукоусилительную установку, готовую к работе.

– Смотри-ка, – сказал тогда Мерсер, – здесь даже микрофон есть. Никуда не денешься, придется петь.

И она запела. Только много лет спустя Эмма узнала, что все это подстроил Мерсер, заплатив за микрофон и усилители.

Она помнила, как играла на фортепьяно для простых людей и важных шишек, для трех президентов, двадцати губернаторов и бесчисленного количества мэров. Она играла в четыре руки с Томми Дорси и аккомпанировала Роберу Гулету. Но она совершенно точно помнила тот день, когда игра на пианино стала для нее необходимостью. Это произошло одним воскресным утром, когда ее младший сын, расстроенный размолвкой со своей подружкой, подвез Эмму с мужем к церкви и, заехав в ближайший лес, упер ружье прикладом в пол машины, приставил дуло к груди и выстрелил. Упав, мальчик всем телом навалился на руль и надавил на клаксон. Кто-то услышал несмолкаемый рев и прибежал на звук. Сын потерял легкое, но жизнь ему удалось спасти, что обошлось в сорок тысяч долларов. Для оплаты счета Эмме пришлось работать день и ночь. Близость трагедии только еще больше воспламенила ее веру.

– Что было бы, пройди пуля на долю дюйма левее или правее? Что, если б он не упал грудью на клаксон? Должно быть, его охранял Господь, – рассказывала Эмма. – Я должна была поверить в Бога только из-за одного этого случая.

После того, как все долги по счетам были оплачены, Эмма все равно не могла остановиться и продолжала свои ночные выступления – это стало ее жизнью.

В половине восьмого мы приехали в Стейтсборо. Перед тем как возвращаться домой, Эмма завернула к дому своей девяностолетней тетушки. Старушка открыла нам дверь в ночной рубашке и чепце – она не спала, слушала трансляцию службы из баптистской церкви. Эмма на несколько минут прошла в дом, уложила Аннализу в постель и только после этого, через двенадцать часов после начала трудового дня, миссис Келли отправилась домой.

– В способности играть есть еще одна замечательная вещь, – сказала Эмма на прощание. – Об этом мне говорил еще Джонни Мерсер: «Когда играешь песню, люди вспоминают то время, когда были влюблены. И в этом сила музыки».

Если брать в расчет только посещаемость, то бар «У Эммы» бил все мыслимые рекорды успеха, но финансовые дела заведения шли не Бог весть, как удачно. В< > первых, по инициативе Джо посетителям бесплатно подавали напитки. Кроме того, кредиторы Джо полагали, что бар – это отличный способ изъять у Одома хотя бы часть денег, которые он задолжал. Эти люди приходили в бар, пили и ели, а потом уходили, не расплатившись. Но даже, принимая все это во внимание, дела «У Эммы» должны были бы идти гораздо лучше. Джо решил спросить совета у Дарлин Пул, которая досконально знала все, что относится к ведению дел в питейных заведениях.

Дарлин работала барменшей в нескольких местных салунах и была помолвлена с владельцем процветающего клуба в южном районе Саванны. Сейчас они с Джо сидели за столом и потягивали коктейль.

– Ты прекрасно выбрал место, солнце мое, – говорила Дарлин. – Теперь вся эта разномастная, обожающая фокстрот толпа знает, куда ей приткнуться. Они не пойдут ни в «Ночной полет», ни к Мэлону, ни к Студебекеру. Ты взял их в плен, радость моя. Все идет прекрасно. Кроме того, я вижу, что к тебе ходит Ванда Брукс. Для тебя это просто находка. Такие широкие натуры, которые атакуют каждого посетителя и направо и налево раздают выпивку по три бакса за рюмку, заставят процветать любое заведение. Тебе просто надо следить, чтобы стаканы недолго оставались пустыми. Если ты отвадишь халявщиков и перестанешь бесплатно поить народ виски, то твои дела пойдут в гору. Но, помни, главное – стаканы.

– Выходит, что главная проблема в этом, – проговорил Джо. – Что ж, значит, придется Муну пошевеливаться живее.

– Муну? – Дарлин резко обернулась и взглянула в сторону стойки, потом снова посмотрела на Джо. – Вот дерьмо! Джо, почему ты мне сразу не сказал, что барменом у тебя Мун Томпкинс? – Дарлин склонилась к уху Джо и понизила голос. – Вся твоя проблема, мой Дорогой, в Муне.

– Почему ты так говоришь? – удивился Джо. – Мне он кажется вполне подходящим, разве только немного медлительным.

– Мун Томпкинс сидел три года за ограбление банка, – проговорила Дарлин.

Джо рассмеялся.

– Ну-ну, – поддразнил он Дарлин.

– И между прочим не одного банка, а двух, – не обращая внимания на иронию, продолжала Дарлин.

– Так ты это серьезно? – спросил Джо. Он перестал смеяться, на губах его осталась только любопытствующая улыбка. Он тоже посмотрел на стойку, где Мун наливал водку в четыре высоких стакана. – Ну, будь я проклят, мне даже в голову не пришло, что старина Мун – грабитель.

– Как так получилось, что ты вообще взял его на работу, да еще барменом? – не унималась Дарлин.

– Его нанимала Эмма. Думаю, что он просто не указал дело с банком в своем резюме.

Дарлин закурила.

– Надеюсь, ты слышал о вооруженном ограблении в ресторане «Зеленый попугай» на прошлой неделе?

– Угу.

– Так это – дело Муна.

– Ну, ладно! – недоверчиво воскликнул Джо. – Ты в этом уверена?

– На все сто процентов.

– Но подожди, как ты можешь говорить, что это был Мун? Ведь по этому делу никого не задержали.

– Это я знаю, – спокойно произнесла Дарлин. – За рулем машины, на которой скрылся Мун, сидела я.

В принципе Джо не имел ничего против осужденных банковских грабителей и их пособниц, но как он мог столь опрометчиво доверить кассу закоренелому вору? Джо чувствовал, что его оставили в дураках. Жульничал Мун по-простому – он делал напитков больше, чем проходило по кассе, а если и пробивал покупку, то немного протаскивал чек и номер не был виден.

– Можешь спокойно биться об заклад, что он каждый раз нажимает кнопку «не продано», когда делает это, и одним махом кладет себе в карман двадцать баксов – пояснила Дарлин.

Джо решил, что самым мудрым будет поймать Муна на месте преступления, спокойно с ним объясниться, а потом без всякого шума уволить. Он ничего не станет говорить Эмме – чего доброго при известии о том, что в ее баре работает вор и грабитель, старушку хватит удар. Вместо этого Джо пригласил в бар двух своих хороших друзей и попросил их посчитать, сколько порций выпивки приготовит Мун за вечер. Однако, предотвратить утечку информации не удалось, и к вечеру все знали, что сегодня вечером «У Эммы» будет пойман с поличным Мун Томпкинс. Ко времени начала работы бара у входа толпилась охваченная охотничьим азартом толпа. Всем страстно хотелось видеть, как откроется надувательство.

– Боже, какой сегодня оживленный вечер, – удивилась Эмма.

Посетители заказывали выпивку с утроенным энтузиазмом, побуждая Муна украсть сегодня невиданную сумму. Чем больше становилось пустых бутылок, тем выше поднималось настроение публики. К полуночи, пожалуй, только Эмма и Мун не подозревали, что охота достигла своего апогея.

Заказы сыпались со всех сторон.

– Эй, Мун, дай-ка мне стингер! Ха-ха! Что может быть лучше для согрева, чем стингер?[10]

– Я хочу Роб-Рой, Мун!

За полчаса до закрытия Мун взял мусорный контейнер, понес его на помойку и в бар больше не вернулся. Когда Джо открыл кассу, та была пуста – Мун забрал всю выручку до последнего цента.

Исчезновение Муна совершенно не отразилось на всеобщем воодушевлении, царившем в зале. Пожалуй, веселья даже прибавилось. Перед закрытием Джо ничего не оставалось, как рассказать Эмме, что Джо забрал деньги и сбежал.

– Господи помилуй! – воскликнула женщина. – Неужели он это сделал?

– Боюсь, что да, – ответил Джо. – Впрочем, к лучшему, что мы от него избавились. Он промышлял такими вещами и раньше, ведь он – грабитель.

– О, это я знаю, – заявила вдруг Эмма.

– Вы все знали? – изумлению Джо не было границ.

– Ну, конечно, я все знала, – повторила миссис Келли. – Мун не стал ничего скрывать, когда пришел устраиваться на работу. Я сказала ему, что за это восхищаюсь им. Мне показалось, что он заслужил свой второй шанс начать другую жизнь, думаю, что и каждый этого заслуживает. И ты тоже, не правда ли?

– Да, мэм!

Эмма села в машину и выехала на Бэй-стрит, направляясь в Стейтсборо.

Глава VII

ВЕЛИКАЯ ИМПЕРАТРИЦА САВАННЫ

После переезда Джо Одома на Оглторп-авеню по соседству воцарилась такая глубокая тишина, что я начал размышлять. Результатом моих раздумий стало решение купить автомобиль. Окрестности Саванны манили меня, как путеводный маяк, однако, прежде чем бросаться в это предприятие, следовало крепко подумать – так ли уж нужны мне колеса.

Саваннцы обожают быструю езду, которая по неизвестной причине вызывает у них жажду. Сидя за рулем, они постоянно пьют коктейли. По данным Национального института алкоголизма и злоупотребления алкоголем восемь процентов саваннцев – это «явные алкоголики». Видимо, этому проценту мы обязаны прискорбной склонности местных автомобилистов выезжать на тротуары и врезаться в деревья. Двадцать шесть из двадцати семи дубов, обрамляющих Форсайт-парк на Уитакер-стрит, покрыты незаживающими боевыми шрамами на уровне бампера. В одно из этих многострадальных деревьев врезались так часто, что в нем образовалось целое дупло, набитое, словно бриллиантами, мелкой крошкой разбитых вдребезги фар. Пальмы на Виктори-драйв были не в лучшем состоянии, а о дубах на Аберкорн и говорить не приходится.

Надо сказать, что у меня никогда в жизни не было собственной машины. Живя в Нью-Йорке, я не испытывал в ней никакой нужды, но теперь идея обзавестись автомобилем захватила меня с головой. Но коль скоро мне суждено было начинать свою водительскую карьеру в этом диком заповеднике, то по зрелому размышлению я пришел к выводу, что машина должна быть очень большая и очень тяжелая и, лучше всего, если она будет на стальной раме. – Я собираюсь на рынок подержанных автомобилей, – сказал я Джо. – Хочу купить что-нибудь большое и вместительное, и никаких фантазий.

Час спустя мы с ним во все глаза рассматривали «понтиак гран-при» семьдесят третьего года выпуска. Некогда золотистый металлический корпус был буквально изъеден и испятнан ржавчиной, ветровое стекло разбито, а виниловый верх покрыт трещинами. Мало того, на колесах не было колпаков, а сама машина прошла не меньше двухсот тысяч миль. Но… она была на ходу и была большой. Рама, правда, отсутствовала, но внушительный капот двигателя напоминал носовую палубу океанского лайнера. За авто попросили восемьсот долларов.

– Превосходно, – согласился я, – я ее беру. Так я обрел вожделенную «движимость». Первым делом, (нарушив одно из правил, преподанных мне Джо), я посетил район южнее Гастон-стрит. Я совершал экскурсии в Южную Каролину, проплывал на своем крейсере мимо покореженных деревьев и делил дорогу с лихачами, тянувшими напитки из походных стаканчиков и вихлявшимися от обочины к обочине. Но я в своей движущейся крепости из ржавого железа чувствовал себя совершенно неуязвимым. Никто не мог и ничто не могло покуситься на мою безопасность и смутить мой покой – впрочем, никто и не пытался это сделать, за одним замечательным исключением, и имя этому исключению – Шабли.

Впервые я увидел ее, когда парковал машину возле своего дома. Шабли стояла на тротуаре и внимательно и с большим интересом меня разглядывала. Она только что вышла из расположенного напротив моего дома офиса доктора Миры Бишоп, семейного врача, большинство пациенток которой составляли консервативно одетые черные женщины. Эти дамы, когда нам случайно приходилось встретиться взглядами, значительно наклоняли голову в знак приветствия и проходили мимо. Шабли поступила иначе.

На ней были надеты свободная белая хлопковая блузка, джинсы и белые теннисные туфли; волосы коротко острижены, а кожа напоминала блестящий молочный шоколад. Большие выразительные глаза казались еще больше и выразительнее оттого, что разглядывали меня в упор. Шабли уперла руки в бока и так соблазнительно улыбнулась, словно стояла здесь, дожидаясь меня. Я подкатил к тротуару и остановил машину у ног Шабли.

– Уууу, малыш! – произнесла она. – Ты поспел как раз вовремя, мой сладкий.

В голосе ее звучала хрипотца, большие серьги мелодично позвякивали.

– Да, я серьезно. Никак не могу понять, что к чему. – Покачивая бедрами, она двинулась ко мне, остановилась, провела указательным пальцем по крылу, останавливаясь на каждой зазубрине и трещине. – Нд-да, малыш! Нда… ннд-д-да!… ннннд-д-д-дааа!

Она прошла мимо меня, разглядывая авто и хохоча во все горло. Завершив обход, она просунула голову в окно.

– Ты вот что мне скажи, мой сладкий, – попросила она, – как это получилось, что такой славный белый парень, как ты, ездит на этой страшной поломанной куче хлама? Ничего, что я спросила, а?

– Это моя первая машина, – ответил я.

– О! Надеюсь, я ничем не оскорбила твоих чувств. Если да, то прости. Мне и в самом деле очень неловко. Я не хотела тебя обидеть. Просто ляпнула и все. Я всегда так – что думаю, то и говорю.

– Нет, нет, что ты, все в порядке, – поспешил я успокоить ее. – Это просто практика. Вот научусь ездить как следует и куплю себе «роллс-ройс».

– Твоя правда, мой сладкий! Я могла бы и сама додуматься – переодетый миллионер ездит инкогнито. Да, я могла бы и додуматься, точно, могла. И, знаешь, мой сладкий, пока ты ездишь на такой машине, тебе никто не страшен – стереосистемы тут нет и тебя никто не гробанет, на машине ничего не нарисовано, и никто не поцарапает ее гвоздем. Так что ты правильно поступил, мой сладкий.

– Да, я тоже так думаю.

Я открыл дверь, чтобы выйти.

– Эй, малыш, куда это ты собрался? – заволновалась она. – Ты что, хочешь слинять и оставить меня одну?

– Но я здесь живу, – попытался оправдаться я.

– Это прекрасно, бэби, но ты можешь продолжить свою практику и подвезти меня до дома. Ладно? Мисс Мира делает такие уколы, которые просто сшибают меня с ног, мой сладкий. Я прямо ужасно чувствую их. Серьезно. Да и ноги мои сильно устали.

Не было никаких сомнений, что молодая женщина хочет, чтобы я подвез ее. Я пробормотал что-то вроде: «Хорошо, хорошо, конечно», но это было излишне – дама уже садилась в кабину.

– Я живу в центре, на Кроуфорд-сквер. Это в нескольких минутах езды отсюда. – Она устроилась поудобнее и посмотрела на меня.

– Оооо, малыш, а ты очень даже ничего, просто красавчик! Если бы меня дома не ждал мой парень, я бы, пожалуй, положила на тебя глаз. Я серьезно. Люблю белых парней – целая куча ждет, когда я мигну, но мой парень – блондин, что надо. Первоклассный мужик! Исполняет любое мое желание.

Тем временем мы отъехали от тротуара.

– Меня зовут Шабли, – сообщила она.

– Шабли? – переспросил я. – Это забавно, А как твое полное имя?

– Леди Шабли, – ответила она, повернулась боком, задрала ноги на сиденье и привалилась спиной к дверце, словно устраиваясь на удобном диване. – Это сценический псевдоним. Я выступаю.

Она была неотразимо хороша, соблазнительно хороша в своей уличной красоте. Большие глаза сверкали, кожа сияла. Сломанный резец своеобразно подчеркивал обаяние ее улыбки, придавая ей озорной вид.

– Я танцую, пою, ну и все такое прочее, – пояснила она, – в общем, всякое дерьмо в этом духе. Мама вычитала имя Шабли на винной бутылке, но оно предназначалось не мне, а моей сестре. Мама забеременела, когда мне было шестнадцать – она очень хотела девочку и собиралась назвать ее Ля Квинта Шабли, но у нее случился выкидыш, и я сказала: «Ооо, Шабли! Как мило. Мне нравится это имя». И мама сказала: «Ну так и бери его, если хочешь. Называй себя теперь Шабли». Так и пошло, и я стала Шабли.

– Отличное белое вино для отличной черной девушки, – напыщенно произнес я.

– Дааа, малыш!

– А как тебя звали до этого?

– Фрэнк, – ответила она.

Мы остановились у светофора на Либерти-стрит, и я с опаской посмотрел на Шабли. Миниатюрная фигурка, маленькие руки и ноги – в ней не было решительно ничего мужеподобного. Большие темные глаза испытующе разглядывали меня.

– Я же говорила тебе, что могла бы догадаться, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Я вот тоже двадцать четыре часа в сутки выдаю себя за другого. Я – инкогнито.

– Так ты – на самом деле… мужчина, – выдавил я из себя.

– Нет – нет – нет, – запротестовала она. – Не надо называть меня мужчиной! Мамочке и так пришлось изрядно потрудиться, чтобы вырастить такие сиськи.

Шабли расстегнула пуговицы блузки и обнажила средних размеров безупречную грудь.

– Они настоящие, мой сладкий, а не силиконовые. Для этого доктор Бишоп и делает мне уколы – женские гормоны – каждые две недели, а в промежутках я принимаю эстрогены в таблетках. От этого у меня растет грудь, а голос делается нежнее. От них у меня на лице почти не растут волосы, да и все тело становится таким гладким…

Шабли провела ладонями по бедрам.

– Моя палочка стала поменьше, но она все равно еще есть, не хочу делать операцию, малыш, даже думать об этом не хочу.

Мы пересекли Либерти-стрит. Блузка Шабли осталась расстегнутой, демонстрируя грудь не только мне, но и полудюжине прохожих. Я не знал, как далеко она сможет зайти, но опасался самого худшего. Одним глазом я следил за движением на дороге, другим за Шабли. От волнения у меня вспотела шея.

– Не надо показывать мне свою палочку, – заявил я, – то есть, я хочу сказать, что не сейчас. А лучше вообще никогда.

Шабли рассмеялась.

– Кажется, я тебя смутила – ты так разнервничался. – Да нет, не очень, – соврал я.

– Малыш, не ври мне, у тебя лицо стало таким красным! – Она начала застегивать пуговицы. – Но ты не переживай, я не стриптизерша, но теперь я знаю, что ты не станешь называть меня мужчиной.

Мы въехали на Кроуфорд-сквер – одну из двух площадей Саванны, находившихся в черной части города. Из двадцати одной площади города эта была одной из самых маленьких и самых живописных. Ее окружали по периметру скромные деревянные строения, а в центре вместо памятника или фонтана находилась детская площадка. Огромный узловатый дуб раскинул мощные ветви над небольшой баскетбольной площадкой, по которой гоняли мяч несколько мальчишек. Шабли показала рукой на тщательно отреставрированный четырехэтажный деревянный дом в дальнем конце площади.

– Даааа, малыш, – протянула она с хрипотцой.

Укол мисс Миры начинает действовать – я чувствую прилив энергии. Это прямо-таки какой-то приступ женственности. Надо бежать к моему парню, а не то через пару часов я превращусь в настоящую сучку во время течки. Со мной всегда так бывает. Я чувствую себя, как последняя сука, и не могу спокойно терпеть, даже когда ко мне просто прикасаются.

Шабли вышла из машины.

– Спасибо, что подвез, и все такое.

– Для меня это было сплошным удовольствием, – заметил я.

– Тебе надо как-нибудь прийти на мое представление. Я крашусь, накладываю потрясающий макияж и выступаю в ночной рубашке.

– Хотелось бы на тебя посмотреть.

– Ты понимаешь, вообще-то я просто маленькая старушка Шабли, но, когда я подтянусь, превращаюсь в леди Шабли. А я хороша, малыш, по-настоящему хороша! Ты знаешь, что я королева красоты – меня короновали в четырех конкурсах. У меня есть титулы, много титулов. Ты сейчас видишь перед собой великую императрицу Саванны! Вот кого ты подвозил до дома! – Я действительно польщен, – сказал я.

– Кроме того, я еще Мисс Гей Джорджии – этот титул я тоже как-то раз выиграла. Я – Мисс Гей Диксиленд и Мисс Гей Мира. Это все я, мой сладкий. Между прочим, я серьезно, малыш.

Великая императрица повернулась и начала подниматься по ступенькам своего дома, пружиня на длинных ногах и грациозно покачивая бедрами.

Я успел проехать половину обратного пути, прежде чем сообразил, что Шабли забыла сказать, где она выступает. Впрочем, если бы я приложил минимум усилий, то без труда узнал бы это и без нее – в таком маленьком городке, как Саванна, могло быть не больше пары ночных злачных заведений с сомнительными шоу. Но я решил ничего не выяснять, и не потому, что не поддался очарованию Шабли, нет, эта женщина меня буквально захватила. Это создание было воплощенное она, но ни в коем случае не он. В отношении нее я не хотел брать на себя смелость сплеча расставлять местоимения. Она сумела избавиться от всяких намеков на маскулинизацию, и в своей пленительной сексуальности по-настоящему тревожила меня, бросая отчаянный вызов моему мужскому естеству. И вот однажды утром, несколько недель спустя, раздался телефонный звонок.

– Эй, малыш, я просто лопаюсь от злости. Почему ты не пришел на представление? – Это Шабли? – спросил я.

– Да, сладкий мой. Я только что сделала женский укол у мисс Миры.

– Ты хочешь, чтобы я отвез тебя домой?

– Ну, да-а. Тебе же надо тренироваться.

Я вышел на улицу, и мы сели в машину.

– Мне очень хотелось попасть на твое шоу, но ты не сказала, где выступаешь.

– Разве? – удивилась Шабли. – Я выступаю в «Пикапе» – это гейский бар на Конгресс-стрит. Три вечера в неделю. Я и еще три девчонки. Можешь не любить эти шоу, но ты никогда не узнаешь, что такое Шабли, пока не увидишь, как я трясу попкой… а что я вытворяю ртом! Но, скорее всего, у тебя уже не будет шанса посмотреть меня в деле.

– Почему? – поинтересовался я.

– Потому. Я хочу сказать боссу все, что думаю о нем, и сделаю это прямо сегодня. Я всегда все выкладываю, как есть, и мне наплевать, что из этого получится и что обо мне подумают. А уж о своем боссе я сейчас вообще не могу сказать ничего хорошего, нам придется серьезно потолковать.

– И на какой же предмет?

– На предмет денег. Я получаю двести пятьдесят в неделю, но работаю только три вечера и вместе с чаевыми мне на жизнь вполне хватает, грех жаловаться. Но так получаю только я одна. Другим девочкам платят двенадцать пятьдесят за выступление, и это очень прискорбно. На прошлой неделе отменились два представления, потому что не было ди-джея, и мы простояли, как дуры, с намалеванными рожами и в застегнутых платьях. И что ты думаешь, босс не заплатил девочкам ни дайма. Да, малыш, сегодня он от меня много чего услышит.

– И что произойдет после этого?

– Об этом лучше не думать. Скорее всего, он вышвырнет меня вон.

– И что ты станешь делать?

– Начну давать гастроли. Буду ездить в Атланту, Джексонвилл, Колумбию, Мобил, Монтгомери и прочие места. Весь Юг – одно большое шоу, и весь Юг знает Леди. Все знают Куколку. – Шабли посмотрела на меня, скромно потупив взор. – Так что если меня сегодня вышвырнут на улицу, малыш, тебе придется покататься, чтобы посмотреть на меня. – Тогда я, пожалуй, приду сегодня в «Пикап», – решил я.

– Да, ты уж приходи.

Когда мы подъехали к дому Шабли, она тронула меня за руку.

– Погоди-ка, сейчас я тебе кое-что покажу.

Этим «кое-чем» оказался светловолосый парень, возившийся в моторе старого автомобиля. Обнаженный мускулистый торс, выпачканный машинным маслом, блестел пота. Сидевшие на бордюре тротуара мальчишки с интересом следили за ремонтом.

– Это мой парень, – объявила Шабли. – Его зовут Джефф, он молодчага, я уже тебе говорила. Пошли, я вас познакомлю.

Так вот как выглядел тот, кто, по уверениям Шабли, выполнял любое ее желание. Трудно было себе представить эти желания, но еще труднее вообразить человека, который способен их исполнить. Однако, человек стоял передо мной во плоти и крови. Судя по всему, он был совершенно нормален и, даже более того, абсолютно здоров. Увидев Шабли, парень расплылся в широкой приветливой улыбке.

– Думаю, что генератор барахлит, ягодка, – сообщил он, вытирая руки о джинсы. – Ну ничего, я с ним справлюсь, а потом мы покатаемся.

Зацепив парня пальцем за ремень, Шабли притянула блондина к себе и поцеловала в шею.

– Ничего страшного, бэби, если у тебя ничего не выйдет, – заверила она. – У нас теперь есть новый лимузин и шофер. Поздоровайся с ним.

– Привет, – улыбнулся Джефф, протягивая мне руку. – Ты поостерегись, а то Шабли начнет крутить тобой, как хочет, и тогда тебе туго придется. – Он обнял Шабли за талию.

Женщина оперлась подбородком о его плечо и заглянула в синие глаза друга.

– Ты созрел для ленча, бэби?

Джефф ласково сдавил ладонью попку Шабли.

– Я уже поел, – сказал он.

Она приникла к Джеффу всем телом.

– Ты же, знаешь, что ничего сегодня не ел, бэби!

– Я только починю мотор и сразу приду, честное слово. А ты иди домой.

Шабли повернулась ко мне, надув губки в притворной обиде.

– Мой мотор уже работает, бэби, но, ладно уж, я поем со своим новым шофером. – Она галантно взяла меня под руку. – Пойдем, малыш, составь мне компанию.

Я был настолько захвачен происходящим, что даже не смог пролепетать что-нибудь вроде вежливого отказа. Я сдался сразу и уже через несколько минут сидел в гостиной Шабли за тарелкой тунцового салата и стаканом кока-колы. Квартира оказалась светлой, просторной и удобно обставленной. Окно передней стены выходило на площадь, которая виднелась сквозь крону могучего дуба. На стене два эстампа с матадорами, на полу – ворсистый коврик. Из динамиков стереосистемы приглушенно звучал голос Ареты Франклин. Сидя на софе, Шабли смотрела в боковое окно на своего парня, который продолжал копаться в моторе.

– Мой бэби обращается со мной, как с богиней! – похвасталась Шабли. – Он оставляет во всех углах записочки, в которых признается, как он меня любит. А уж как он хорош под одеялом, я тебе и передать не могу. Чего только он не делает ради своей Куколки! – Шабли пальцем поболтала кусочек льда в своем стакане колы. – И знаешь, что интересно? Он ведь нормальный мужик, не гей. На него клюют и женщины и мужчины, но он смотрит только на женщин. Конечно, мои друзья говорят: «Ну какой же он нормальный, если спит с тобой?» А я отвечаю им: «Пока все идет так хорошо, я не буду его об этом спрашивать».

Она отхлебнула кока-колу и облизнула губы.

– Каким мужчинам ты нравишься? – спросил я.

– Это зависит от того, сколько времени прошло после гормонального укола. С ним и без него – это большая разница. Когда я на уколах, то ко мне тянутся настоящие мужики – те, у которых есть подруги, жены и дети. Когда я слезаю с уколов, то ко мне возвращается моя мужественность, и я начинаю чувствовать себя мальчишкой. В это время ко мне липнут геи. Во мне взыгрывает что-то такое, что обычно молчит. В такие моменты меня надо опасаться, потому что я клюю тогда на всех – и на мужчин и на женщин, я играю со всеми, даже с самыми отпетыми гомиками. Если я чувствую, что у них водятся денежки, то начинаю их подначивать и все такое. Вообще без уколов я могу стать настоящей сукой.

Произнося свой монолог, Шабли наклонилась вперед и поставила локти на колени. Мышцы ее напряглись, лицо окаменело – она стала похожа на готового к поединку боксера – сквозь призрачную женскую оболочку проклюнулся мужчина.

– Но потом я снова иду к доктору Мире, делаю гормональный укол и опять превращаюсь в женщину. Ко мне снова начинают приставать нормальные здоровые парни. – Она откинулась на спинку дивана. Лицо ее смягчилось, и передо мной снова была улыбающаяся Шабли, мальчик исчез.

– Я никогда не увеличиваю дозу гормонов, – сказала она. – Когда мне колют их слишком много, я никак не могу кончить. Поэтому временами я делаю перерыв и колюсь снова только для того, чтобы снять напряжение. Не люблю быть в постели бесчувственным бревном. Мне нужно столько гормонов, чтобы сохранить вид и чтобы груди были в порядке.

Шабли вышла в спальню и вскоре вернулась, неся с собой черное платье и сигарный ящик, набитый разноцветным бисером.

– Ты не будешь против, если я немного пошью, мой сладкий? – Она нанизала на нитку бисер и пришила его к платью. – Девочка должна сверкать!

Шабли встряхнула платье – сотни бисеринок, переливаясь, заблестели в лучах света. Она нашила еще несколько ниток, потом критически осмотрела свою работу.

– Ты никогда не надевал женское платье? – вдруг спросила она.

– Нет.

– И никогда не хотелось? – Нет.

– А я, мой сладкий, никогда не хотела носить ничего другого! Я так давно ношу женские платья, что даже не знаю размеров своей мужской одежды. Я бросила носить ее, когда мне стукнуло шестнадцать. Вот тогда-то я стала пользоваться косметикой, носить маленькие сережки и носить слаксы и блузки. Для меня это было вполне естественно. Я всегда выглядела женоподобно – в школе меня дразнили сестренкой, гомиком и девчонкой. Но я никогда не хотела ничего скрывать и не стеснялась, что мне нравится женская одежда.

– А как отнеслась к этому твоя семья? – Мои отец и мать развелись, когда мне было пять лет. Я воспитывалась с матерью, а к отцу ездила каждое лето на каникулы. Он жил на севере. Отец ненавидел меня за мои склонности, и все мои родственники с той стороны тоже. Когда он умер, я приехала на похороны в платье и под руку с белым парнем. Они были потрясены, да что там говорить, они просто пришли в ужас. Особенно тетка. Она начала орать на меня в присутствии всех собравшихся, но я не осталась в долгу и предупредила ее, что, если она не заткнется, я расскажу ей про ее сына такое, что ей не очень понравится. Я не поддерживаю отношения с теми родственниками, мой сладкий. Я с ними не общаюсь. – Не общаешься?

– Да, я не имею с ними ничего общего. Я по ним не скучаю. Мама – другое дело. У нее в гостиной висит фотография, когда меня короновали, как Мисс Мира. Она всегда учила меня не брать в голову несущественное. У нее есть девиз, который мне очень нравится: «Побольше поплачешь, поменьше пописаешь». Вот такая у меня мама, она девочка что надо!

Шабли прибавила звук, взяла платье и, встав перед зеркалом, приложила его к себе, покачивая бедрами в такт Арете Франклин. Бисер звенел и искрился.

– Даа-а, мой сладкий! Когда бьют барабаны и переливается бисер! Да ты посмотри на него, бэби! Он же безупречен! – Она обернулась ко мне. – Так ты и правда уверен, что никогда не хотел носить женское платье?

– Да, уверен, – ответил я. – Но почему ты думаешь, что я хотел носить платья?

– Да ни почему. Но этого никогда нельзя сказать наверняка. Это-то я знаю точно, мой сладкий. Я ходила на нормальные вечеринки в Атланте, за которые мне платили по сотне долларов. Когда я появлялась, меня объявляли то как Тину Тернер, то как Донну Саммер, и я смешивалась с толпой гостей. Все, конечно, знали, что я не Тина и не Донна, что я просто королева-трансвестит, но я носила парики и была похожа на них. Но представлялась я всегда, как Шабли, прекрасно проводила время и могу то же самое сказать о гостях. Какие мужчины спрашивали у меня телефон, у-у! Я возвращалась домой в таком возбуждении! Через пару дней мне звонили и умоляли о свидании. Именно тогда я и узнала, что многие из них не прочь нарядиться в платья и колготки и пройтись на высоких каблуках!

Так что, малыш, никогда не знаешь наверняка, кто что хочет носить. Когда я вижу здоровенного мужчину, я ничего не думаю о нем заранее, но очень многие мужчины в глубине души не прочь стать женщинами. Мы – трансвеститы – только верхушка айсберга, причем оч-чень маленькая верхушка. Вот так-то, мой сладкий.

– Тебе никогда не хотелось пройти по улице в костюме и галстуке? – спросил я. – Ну хотя бы из озорства?

– Если я выйду на улицу без своего женского наряда, эти фанаты-южане открутят мне грудь и настучат по заднице. Я серьезно. Я гораздо больше боюсь их в мужском костюме, чем в женском платье. Но что возбуждает у меня настоящую манию преследования, так это то, что я встречаюсь с белым парнем. В Саванне именно это может вызвать настоящую паранойю.

– Ты никогда не встречалась с черными? Ты когда-нибудь выступала в черных барах?

– Нет, нет и еще раз нет. Я не хожу туда, малыш. В эти игры твоя мамочка не играет. Я не выступаю в черных барах, ни за что, мой сладкий. Да эти черные побьют меня в ту же секунду, как я войду к ним. С криками «Мама!» и «Милашка!» они забьют меня до смерти. Черные парни очень агрессивны, малыш. Они будут хватать тебя и бить, даже если ты не одна, а с кем-то.

О, я хорошо знаю черных, мой сладкий. Со мной в Атланте в одной комнате жила подружка – настоящая девчонка, так вот, она любила черных. Ты же знаешь, [что становится с белыми девчонками, когда они попробуют черного Дика. Черный Дик разнесет любую из них вдребезги, и тогда эти девочки готовы платить по всем счетам.

Шабли пришила к платью еще одну низку бисера.

– Есть еще одна причина, почему я люблю белых парней. Если черный узнает, кто я есть на самом деле, мне не сдобровать.

– То есть, как это, узнает? – недоуменно спросил я.

– Так это. Когда он узнает, кто я, чем занимаюсь и вообще что происходит в моей жизни.

– Ты хочешь сказать, что, встречаясь с парнями, не говоришь им, кто ты такая на самом деле?

– Какой ты догадливый, мой сладкий! Когда они узнают, то либо дают мне по заднице, либо начинают меня любить. Они лезут вниз и надеются найти там нечто мягкое и мокрое, но ты же понимаешь, что они там находят.

– И что происходит тогда?

– Один черный парень приставил к моему лбу пистолет. Мы с ним болтались несколько часов, и он потратил на меня уйму денег, познакомил меня со всеми своими друзьями, ну и все такое прочее. Под утро мы пришли домой, одетыми легли в кровать и начали обниматься и целоваться. Он полез было туда, но я сказала: «Нет, нет, нет». Тогда он спросил: «Почему ты не хочешь, чтобы я приласкал тебя там?» Я ответила: «Я могу поручиться, малыш, что тебе не очень понравится то, что ты там найдешь». Но он ласками усыпил мою бдительность и залез рукой туда, куда хотел. Не успела я сообразить, что к чему, как он достал пушку и приставил ее к моей голове. Он сказал: «Я убью тебя, сукин сын! Я вышибу из тебя твои гребаные мозги! Ты же меня одурачил!» Я стала говорить, что никто ничего не знает и не узнает. Я сказала ему: «Ты же ничего не понял, хотя обнимал и целовал меня. Мы хорошо провели время, малыш, и если ты хочешь вышибить из меня мозги, то вышибай поскорее, а то ты напугал меня до смерти». Он рассмеялся и убрал пушку. «Ладно, так и быть, признаю, что с тобой я получил больше удовольствия, чем с любой из моих сучек. Я тебя отпущу, но больше так не поступай, не то кто-нибудь другой сделает тебе больно». Вот почему я не хожу в черные бары, мой сладкий, не хочу, чтобы к моей голове еще раз приставили дуло.

– А что делают белые мужчины, когда узнают, кто ты в действительности? – спросил я.

– Джефф ничего не знал, когда мы познакомились. Это было в клубе, нормальном клубе. Я ходила туда со своими подружками. Одна из них – мы жили в одной комнате – была стриптизершей. Она выступала в стриптизе, а я в трансвеститском шоу, потом мы встречались и шли в бар веселиться. Я сидела в баре, пила коктейль и курила сигарету, когда на глаза мне попался Джефф. Высокий, красивый блондин, воплощенная мужественность. Он, не отрываясь, смотрел на меня. Я сказала себе: «Нет, Шабли, даже не пытайся, не путайся с этим нормальным парнем, он такой здоровенный, что скрутит тебя в бараний рог, девочка!» Он послал мне выпивку, я кивком головы поблагодарила его. Потом он подошел ко мне, и мы разговорились. Начались танцы. Мы танцевали. Девочки очень хотели, чтобы я поменялась с ними парнями. Мы менялись партнерами, а потом все вместе поехали ко мне и развлекались до утра. Все разобрались по парам, и девочки легли со своими парнями, правда, Никакого секса в ту ночь не было, только целовались. Прощаясь утром, Джефф попросил у меня телефон и я дала. Я забыла, что он не знал, кто я, потому что мне не хотелось ничего скрывать, и я не скрывала. Мне даже в голову не пришло, что он ничего не понял. На следующий день он позвонил и назначил мне свидание.

Это было так романтично. Я купила себе новое платье, и мы пошли на танцы с настоящим оркестром. Потом мы вернулись ко мне и начали целоваться. Я поняла, что надо сказать ему все, но решила отложить разговор до следующего вечера. На следующий день Джефф пригласил меня на баскетбольный матч, и там я встретила своего старого дружка – очень ревнивого типа, из-за чего я его и бросила. Он, дерьмо, и сказал Джеффу: «Ты знаешь, что это трансвестит?» Вот так Джефф все и узнал. Он страшно обиделся и, не говоря ни слова, ушел. Он не показывался целую неделю. Через неделю он позвонил и сказал: «Меня не интересуют мужчины». А я ответила ему: «Не смей называть меня мужчиной, сука!» Он спросил, что у меня между ног, а я ответила: «Я знаю, а ты можешь прийти и потрогать». Тогда он сказал: «Кто бы ты ни был – ты мне нравишься, я не могу выкинуть тебя из головы. Мы можем остаться друзьями, но я очень хочу тебя видеть».

Я сказала ему, что мне с ним хорошо и меня устраивает перспектива остаться с ним друзьями. Он стал приходить ко мне на работу, смотрел трансвеститское шоу и скоро оказался на крючке. Через некоторое время мы начали заниматься сексом и стали любовниками. Я даже побывала несколько раз у его родителей. Ты знаешь, мой сладкий, они оказались баптистами и думали, что я подружка Джеффа, которую звали Крис. Я была у них на День благодарения и на Рождество, очень им понравилась и не возбудила в них никаких подозрений. Но через несколько месяцев они поняли, что я непросто мимолетное увлечение. До них дошло, что их сын действительно любит меня. Возникла проблема: я же черная. Они стали пристально ко мне присматриваться. Я чувствовала, что они так и ждут, чтобы подловить меня на какой-нибудь, пусть самой мелкой, ошибке. Мне приходилось все время быть начеку. Потом его родители стали как-то странно на меня посматривать. Что-то было не так, малыш. Однажды после обеда мама Джеффа позвала меня в гостиную. «Крис, – сказала она, – нам с тобой надо поговорить». Сладкий мой, старушка нервничала, как кошка.

Она сказала: «Крис, я хочу кое-что знать. Это сугубо личное и интимное дело, и я уважаю твое право на личную жизнь, но сейчас дело касается не только тебя, но и моего сына, поэтому я имею право знать все. Отвечай мне правду». У меня упало сердце. На всякий случая я огляделась в поисках двери, чтобы успеть вовремя убежать. Мама между тем продолжала: «Скажи мне честно, ты беременна?» Ты не представляешь себе, малыш, какое облегчение я почувствовала. Впервые в жизни я не знала, что ответить. Я открыла рот, вылупила глаза и схватилась за живот. Когда я это сделала, бедная старушка вскрикнула, как ужаленная, и бросилась из комнаты.

Я сидела на месте, не зная, что делать. В другой половине дома творилось что-то невообразимое. Прошло примерно десять минут. Потом, загадочно улыбаясь, в гостиную вошел Джефф. «Все в порядке, радость моя. Пошли» – сказал он. – Мы вышли на улицу, а он все еще улыбался. Тогда я спросила: «Что произошло, черт возьми? Я уж думала, что твоя мама догадалась, кто я такая». Джефф обнял меня за талию и проговорил: «Что бы ты ни сказала, бэби, это было правильно. Смотри, что у нас теперь есть!» Малыш, он достал из кармана такую кучу денег, какой я ни разу в жизни не видела – целых восемь стодолларовых купюр. «Это от папы, – пояснил Джефф, – на твой аборт». Шабли захлопала в ладоши.

– Я взяла деньги, которые мне дали эти белые люди, чтобы я убила их нерожденного внука, купила телевизор, который стоит здесь и еще видеоплеер. На оставшееся я купила усыпанное блестками платье, самое роскошное, какое могла найти, так что если они когда-нибудь узнают, кто я, то я потрясу перед их носами попой и скажу: «Сердечное вам спасибо от нашего мертвого метисика!»

Шабли встала и подошла к окну.

– Ты уже закончил, сладкий мой? – крикнула она Джеффу.

Парень поднял голову. Мальчишки уже сидели в машине и заводили мотор. Джефф поднял два пальца, сложенные буквой V.

– Сейчас я поднимусь! – прокричал он в ответ. Шабли вернулась от окна к столу.

– Вот так, малыш! Это хорошо, что дело дошло до аборта. Я даже носилась с идеей притянуть стариков Джеффа к суду за попытку убийства. Ведь если платишь за то, чтобы кого-то выскоблили, то это значит, ты платишь за убийство, правда, мой сладкий?

– Возможно, так, но только при определенных обстоятельствах, – уклончиво ответил я.

– Но я не стала этого делать, чтобы не обижать Джеффа, иначе я бы покончила с этими двумя ублюдками. Но нет, бэби, они так легко не отделались. Через полгода мы с Джеффом сказали им, что я снова беременна и получили еще восемь сотен, на которые мы провели дивные две недели в Чарлстоне. Но эту штуку мы проделали в последний раз. Если мы еще раз наврем старикам про беременность, то до них, чего доброго, дойдет, что гораздо дешевле застрелить меня и сбросить с Тэлмиджского моста. Шабли отложила в сторону платье и закрыла ящик с бисером.

– С тех пор я не виделась со своими свекорами. Но зато мы с Джеффом стали близки, как никогда. Настанет день, когда он снова вернется к настоящим женщинам, но я готова к этому. Я только не хочу, чтобы, оставив меня, он пошел по мужчинам. У меня было такое – со мной встречался парень, который после меня стал гомиком. Это причинило мне страшную боль, а он так и не понял, почему. Я старалась доказать ему, что я женщина и отношусь к себе, как к женщине. Я хочу мужчин, которые хотят женщин, а не мужчин.

В дверях появился Джефф.

– Ну, слава Богу, наконец, – воскликнула Шабли. – Я уже устала тебя ждать. Еще немного, и я начала бы приставать к своему новому шоферу. Я уже готова, бэби.

Джефф присел около своей милой, поднял ей ногу и принялся снимать с нее сандалию. Шабли мягко легла на спину.

– Укол мисс Миры уже ударил мне в голову, сладкий мой, – тихо произнесла Шабли. Джефф массировал ее ступни, преданно глядя в глаза подруги. – Мммм, – замурлыкала Шабли. – Да, да, да, бэби…

Я тихо встал и вышел. Закрывая за собой дверь, я слышал, как стонала Шабли.

– Да, да, да-а-а, бэби. О-о-о! М-м-м-м-м!

«Пикап» располагался в довольно большом здании на Конгресс-стрит. Еще на подходе к входной двери я услышал ухающие звуки музыки диско. Внутри, у входа в вестибюль сидела коротко остриженная женщина, оживленно болтавшая с полицейским в форме. На стене висело написанное от руки объявление: «Вступительный взнос 15 долларов». Однако, увидев меня, женщина махнула рукой, пропустив меня бесплатно.

На первом этаже располагались тускло освещенный бар и танцевальная площадка с мигающими огнями и грохочущей музыкой. В баре было полно молодежи, одетой с нарочитой небрежностью, но довольно консервативно. У входа в бар висел плакат, извещавший публику о том, что выступление леди Шабли состоится в одиннадцать и в час. Билеты стоили по три доллара, и продавал их тощий субъект в бейсболке на висевших сосульками до пояса сальных волосах. – Увертюра уже началась, – сообщил он. Зал наверху оказался длинным, узким помещением с низким потолком, баром в одном конце и маленькой сценой – в другом. С потолка свисал вращающийся зеркальный шар. Человек пятьдесят, включая несколько парочек, уже занимали свои места под грохот записанной на пленку увертюры, состоявшей из рокочущих и быстрых бродвейских мелодий. Звук включили на полную мощность, чтобы в зале не была слышна музыка из дискотеки. Увертюра закончилась, и зал внезапно погрузился во мрак. Из динамиков полилась пульсирующая, зажигательная мелодия Натали Коул «Джамп-старт».

Над сценой заметался пучок света, который, остановившись, высветил на ней круг. В этом круге, словно ниоткуда, как взрыв, возникла Шабли. Она была воплощенный яростный огонь в коротком, покрытом блестками платье, вокруг которого вихрем кружилась, подобно бушующему пламени, красная, желтая и оранжевая бахрома. В мочках ушей висели громадные серьги, голову украшал черный, крупно завитой парик. Публика оживилась, когда Шабли бросилась в проход, отрабатывая телодвижениями каждый нюанс неистового ритма. Она оглянулась через плечо с неподражаемым видом превосходства. То была распутница, соблазнительница – Соблазнительница с большой буквы. Шабли танцевала восхитительно, артикулируя губами слова песни, улыбаясь Так, словно ей в рот попало что-то очень вкусное. В глазах ее блистали душевный огонь и дьявольское пламя. Ее взгляд говорил: «Если предыдущее движение показалось тебе вульгарным, мой сладкий, то посмотри вот на это!» Публика начала вскакивать с мест и тесниться у прохода, протягивая к Шабли руки со скатанными долларами. Шабли принимала эти подношения, не прекращая танца – она брала деньги, одновременно позволяя своим поклонникам засовывать купюры в вырез платья. Музыка смолкла, и Шабли исчезла так же стремительно, как и появилась, под свист, улюлюканье и восторженный топот ног.

Через мгновение в динамике раздался надтреснутый, хрипловатый голос Шабли:

– Хей, суки!

Публика не стала медлить с ответом: – Хей, сука! – восторженно заорали собравшиеся. Шабли поднялась на сцену с микрофоном в руке, промокая пот, обильно струившийся по ее шее и груди.

– Ребята! Я потею, сладкие мои! Я в самом деле потею и не стыжусь этого! Я хочу, чтобы вы все, белые люди, видели, как тяжко я работаю ради вас!

Она сделала несколько непристойных телодвижений, чем немало развеселила публику.

– Мне нужна еще одна салфетка, сладкие мои! Кто даст мне салфетку? Кто это сделает, получит приз, и я не скажу, какой, пока кто-то не выиграет его!

Из публики передали салфетку.

– Спасибо тебе, бэби. Ты – истинный джентльмен! Да, да, ты, сладкий мой! Ты выиграл приз! Теперь ты будешь вытирать мой пот до конца моих дней, ладно? Публика завыла от восторга.

– Да, родные мои, я сильно потею, но скоро я сбавлю темп. Мой гинеколог говорит, что если я этого Не сделаю, то у меня снова будет выкидыш. Да, сладкие мои, я опять жду ребенка! Срок приближается, и мой малыш движется все ниже и ниже, все ближе к выходу. Очень тяжело танцевать в этой духоте, когда ты беременна! Вы когда-нибудь пробовали? Нет? А вы попробуйте – забеременейте и попляшите, как я! Сладкие мои, вы выдохнетесь в момент! Как вы думаете, у меня опухли ноги? Вы их видите? Они опухли? Вы знаете, как у ваших мамочек опухали ноги, когда они носили вас под сердцем? У меня такие же ноги?

Публика выдохнула:

– Нет!

– Надеюсь, что нет, мои малыши, потому что у ваших мамочек ноги были просто безобразными, когда они носили вас.

Публика возмущенно зашикала.

– Я шучу, – крикнула Шабли. – Хочу предложить вам одну выгодную сделку, белые парни! – продолжала Шабли. – Старики моего мужа не платят больше за мои аборты, и нам перестало хватать наличности. Пусть каждый из вас свозит меня к себе домой и скажет, что я беременна от него. Ваши старики сразу раскошелятся, и прибыль мы поделим пополам. Вы думаете, они этого не сделают? Подумайте еще, сладкие мои! Хорошенько подумайте! Папочка моего мужа – баптистский священник. Он платил дважды, а это уже попахивает массовым убийством, вы согласны, сладкие мои? Я говорю вполне серьезно!

Шабли сделала несколько шагов по проходу, но про вод микрофона натянулся, и она остановилась, несколько раз дернула провод, но тщетно. Она оглянулась к будке ди-джея.

– Майкл! Деловая мисс! – Она дернула еще раз. – Эй! Ты не отдашь мне провод?

Шабли обратилась к публике:

– Теперь я хочу кое о чем попросить вас. Как вы думаете, может Берт, человек, который владеет этим чертовым клубом, сделать такой шнур, чтобы я могла обойти весь зал, чтобы вы все могли оказаться поближе ко мне, чтобы ощутили мою дрожь, мою страсть?

Люди вразнобой закричали:

– Да!

– Если это все, на что вы способны, то лучше вам прижать задницы к стульям и оставаться дома, а не ходить сюда. Я серьезно. А теперь я хочу услышать, как вы ревете: «Да, сука!»

– Да, сука!

– Должно быть, у меня заложило уши, детки! Я ничего не слышу.

– ДА, СУКА!

– Вот так-то лучше! Да-а-а, детки мои! Вот теперь я чувствую, что вы здесь. Извиваясь всем телом, Шабли провела руками по платью. – Да, теперь я чувствую, что вы здесь, детки, даже если и не могу дотянуться до каждого из вас, как я это обычно делаю и как бы сделала сегодня, если бы не короткий шнур, который годится только на то, чтобы засунуть его в задницу!

В зале раздались свистки и мяуканье.

– Может быть, Берт думает, что я раскошелюсь и сама куплю длинный шнур. Как вы думаете, стану я это делать? Что? Ни за что, детки! Я не буду тратить свои кровные монеты на этот чертов шнур! Ваша мамочка и так покупает платья на собственные деньги. Пусть будет шнур любой длины, и я буду играть с ним, да, девочка, и не смотри на меня так! С длинным или коротким, но Я буду играть с ним. Неважно, каков его размер. Ваша мамочка будет вести себя, как беременная белая женщина и побережет свои денежки!

Публика все больше оживлялась. Шабли продолжала приплясывать на месте.

– Я шучу, детки мои, – промурлыкала она. – Ладно, банда, хочу поблагодарить вас за то, что вы пришли сегодня к нам на представление. Если я кого-то обидела, то это не стоит и двух слезинок. Плюньте на это с высокого дерева. Да, малыши! Мы приготовили для вас прекрасное шоу, у нас в запасе целый выводок превосходных сук, так что возьмитесь за руки, а пока попросим на сцену… – Шабли взглянула на мужчину и женщину, сидевших за столиком у прохода. – Эй, вы двое, вы обнимались и миловались весь мой номер! Нет, нет, нет, не смущайтесь, детки, все в полном порядке! Хватайте все, что можете, и лучше сразу, сладкие мои! Скажи-ка мне, девочка, это твой муж или друг? Муж? Правда? Должна тебе сказать, что мы с ним трахаемся с самого Рождества! Да, моя сладкая. Он отец моего ребенка. Это правда, детка. Откуда вы? С Хилтон-Хед! А что делает отец моего ребенка, кроме того, что бесподобно трахается? Он – адвокат! О-о-о-о, у моего птенчика будет богатый папочка. Когда ты выучишься на адвоката, то станешь носить после имени все эту шелуху – эсквайр, там, или поверенный в делах. Не надо рассказывать мне об адвокатах, милый. Когда все время имеешь дело с наркоманами и копами, поневоле начнешь знаться и с эсквайрами и с поверенными в делах, Ты, мой сладкий, знаешь, что такое адвокат. Но вот у твоей жены, кроме имени, ничего никогда не будет, правда?

Она просто будет рожать тебе детей, да? А вот у меня есть кое-что и кроме имени – у меня есть аплодисменты, которые тянутся за мной, как хвост за котом, и есть люди, которые кричат мне; «Эй, сука!» и млеют от восторга.

Шабли кошачьей походкой пошла по проходу, а беснующаяся публика кричала:

– Эй, сука!

– Но у меня есть и кое-что получше. Есть одни вещь, которая следует за моей задницей, и многие из вас просто умрут от зависти, когда узнают, что это! – Шабли посмотрела на луч прожектора. – Деловая мисс! Ну-ка посвети сюда!

Она указала на меня, и через секунду я оказался в море света. Все взоры обратились в мою сторону.

– Хочу, чтобы все познакомились с моим новым шофером! – крикнула Шабли. – Он возит черную задницу вашей мамочки по всей Саванне. Как только он научится водить немного получше, мы с ним прикупим «роллс-ройс»! Это истинная правда! Нет ничего слишком хорошего для Леди! Я серьезно. Нет ничего слишком хорошего для Куколки! Все, деловая мисс, теперь направь свет на маму! Спасибо, сладкий мой! Я хочу, чтобы вы от души насладились нашим шоу. Радуйтесь! Но смотрите, сукины дети, не вздумайте задирать моего нового шофера! Если я вас застукаю, то вам придется иметь дело с Шабли! – Она повернулась и продефилировала к сцене. Дойдя до занавеса, она обернулась через плечо и прошептала в микрофон: – Все это шутки, сладкие мои…

Вслед за Шабли выступала Джули Рэй Карпентер. Эта кудрявая блондинка была на фут выше Шабли и приблизительно на восемь фунтов тяжелее. Когда Джули улыбалась, на ее полных щеках появлялись симпатичные ямочки. Одета она была в криво сидящее платье из ярко-синей тафты; по морщинкам и складкам на швах было ясно, что платье сшито дома на швейной машинке. Джули Рэй кривлялась, дергалась и даже дважды бросалась рыбкой на кулисы – делалось это для усиления драматического эффекта, но без малейшего намека на самоиронию и без понимания того, что смотреть на эти ужимки просто неловко. Дюжина зрителей дали Джули Рэй на чай и столько же покинули зал. Я смотрел это действо, когда ко мне подошел официант в твердой соломенной шляпе и похлопал по колену.

– Шабли просила меня привести вас за кулисы, – сказал он.

Официант провел меня в тесную артистическую уборную, где помещались все актеры клуба. За длинным столом причесывались и накладывали макияж. Шабли сидела возле зеркала в одних колготках. Увидев мое отражение, она обернулась.

– Эй, сладкий мой! – крикнула она. – Надеюсь, ты Не очень рассердился на меня за то, что я ослепила тебя прожектором и ошарашила своей болтовней.

– Мы все равно остаемся друзьями, – примирительно ответил я.

– Вот и хорошо, мой сладкий, а вот адвокат с Хилтон-Хед, думаю, не скоро здесь появится. Я же видела, как он миловался со своей рыбкой, пока я выступала, а этого я не могла перенести! Его счастье, что он не стал со мной пререкаться. Если бы он начал мне перечить, я бы ему показала!

Шабли сняла парик и высоко зачесала волосы.

– Иногда мне приходилось снимать туфлю и бить некоторых по головам, чтобы доказать, что я не дурака валяю, а работаю. На прошлой неделе во Валдосте одна девица слишком громко разговаривала во время моего выступления, я ее отчитала, так эта мерзавка плеснула мне в лицо пивом. А кто она такая? Лесбиянка, лизуха собачья! Но она упустила из виду, что у нее на столе стояла дюжина пива. Ну, я и выкупала ее пивом от всей души! Да, славно я ее выкупала, эту суку!

– Шабли, а как твой босс отреагирует на то, что ты обозвала его скупердяем? – спросил я.

– Да ерунда все это, мой сладкий. Он еще легко отделался, потому что в баре меня ждет конверт с деньгами, я его уже видела. Я не стала распаляться, а то он может не отдать мне конверт. До босса я доберусь позже.

В уборную вернулась Джули Рэй, и на сцену отправилась высокая, элегантная черная женщина Стейси Браун. Следующей на очереди была Дон Дюпре, стройная, как статуэтка, блондинка с длинными прямыми волосами, очень модно одетая. Шабли пояснила, что Дон – профессиональная швея.

– Это она сшила платье, в котором я только что выступала, – сказала Шабли. – Оно тебе понравилось?

– Оно произвело на меня впечатление, – ответил я.

– Это платье хорошо подходит, когда я разыгрываю из себя шлюху, но для второй песни надо подобрать что-нибудь другое, поскромнее, специально для тебя, мой сладкий. Это будет мой дебютантский выход в длинном, до пола, платье. Я бы надела к нему жемчуга, но для меня это слишком… целомудренно. Придется обойтись бижутерией. Сзади на платье есть вырез – от шеи до самой задницы, но двигаться я буду медленно и спокойно, будучи леди, каковой я и являюсь. Медленные танцы очень выгодны. Мои фанаты могут подойти и дать мне чаевые. Когда танцуешь быстро и непристойно, многие люди пугаются, да им и трудно дотянуться до меня, если я кручусь, как черт. Однако, мне надо поторопиться с платьем, скоро мой выход. – Шабли направилась к длинной вешалке с платьями.

– Вот весь мой гардероб, малыш, – сообщила она. На вешалке висели пятьдесят или шестьдесят платьев всех цветов радуги, почти вся одежда была расшита блестками и бисером – перья марабу, волнистый бархат, шелк и облака тюля.

Шабли взялась рукой за красное платье без бретелек.

– Вот в этом я стала Мисс Мира, – сказала она и показала на висевшее рядом голубое платье. – А в этом я победила на конкурсе «Мисс Джорджия». Если ты когда-нибудь попадешь в магазин одежды и захочешь сделать приятное Куколке, то запомни, что у меня малая полнота, а размер – шестой.

Шабли стояла передо мной почти голая. Торс был идеально женским – узкие плечи, хорошо развитая грудь. Ноги, пожалуй слишком стройные и худощавые, но я заметил, что между ними ровным счетом ничего не выпирало.

– У-у-у-у, бэ-э-эби! Я вычислила, куда ты сейчас посмотрел! Хотел увидеть моего мальчика? Но я надеюсь, что ты ничего там не увидел.

– Нет, ничего, – вынужден был признать я.

– Это хорошо, потому что, если ты там что-нибудь увидишь, то обязательно скажи мне. Скажи: «Девочка, твоя палочка очень хорошо видна», и я ее сразу уберу, потому что я не перенесу такого безобразия! Это же отвратительный вид! Это жуткая вещь, мой сладкий, если ты выступаешь вся размалеванная, а у тебя напоказ выставлен Дик!

Джули Рэй перестала краситься.

– Ты и в самом деле права, Шабли.

– Да, и поэтому я ношу капкан, – продолжала Шабли.

– Что такое капкан? – спросил я.

Шабли посмотрела на меня с неподдельным изумлением.

– Ты что, никогда не слышал о капкане?

– Нет, а что это?

– Капкан, так я его называю, – это лучший друг девочки – прячет ее мальчика.

– Шабли! – выпалила Джули Рэй с полным ртом шпилек.

– Сестричка не любит, когда я так выражаюсь, правда, деловая мисс?

Джули Рэй промолчала и принялась сооружать какую-то сложную прическу. Шабли снова повернулась ко мне.

– Это тайна профессии, мой сладкий, а наша деловая мисс считает, что я разбиваю прекрасную иллюзию, когда рассказываю всем, что у нас, девочек, тоже есть яйца и Дик.

Шабли взяла в руку небольшой четырехугольный кусок розовой материи с двумя эластичными петлями, пристроченными по бокам.

– Вот это и есть капкан, мой сладкий. Сначала ты прячешь все свое хозяйство между ног, потом продеваешь ноги вот в эти дырки и натягиваешь капкан до самого паха. Яичники при этом вдавливаются внутрь – ты понимаешь, что яичниками я называю свои яйца, мой сладкий. – Шабли посмотрела на меня широко открытыми глазами. – Малыш, видел бы ты сейчас свою физиономию!

– Я просто не знаю, бывает ли что-нибудь больнее, чем то, что ты сейчас описала.

– А теперь я скажу тебе, что мы делаем с трубчатым бинтом! – Шабли не стала ждать, когда я ее остановлю. – Трубчатый бинт нужен, когда ты хочешь пощеголять с голой задницей. Тогда все хозяйство заправляется в щель между ягодицами, и никто никогда не догадается, что у тебя между ногами что-то есть. Но не надо говорить о боли! Эта штука вообще очень болит, когда за нее тянут, а уж делать резкие движения в таком положении, тоже, доложу я тебе, не пикник!

Джули Рэй швырнула на стол расческу и бросилась вон из уборной.

– Наша деловая мисс разгневана! – спокойно произнесла Шабли ей вслед. – Ничего, переживет. Она хорошая девочка, и я очень ее люблю, о чем она знает. А вообще-то, она, конечно, права. Все это дерьмо не так легко достается, как кажется. Для того чтобы сделать лицо, мне надо двадцать минут – нанести тени на веки, обвести линию глаз, наложить тушь на ресницы и помаду на губы. На это уходит двадцать минут, мой сладкий. А чтобы приготовиться к представлению, мне нужен час.

Вернулась Джули Рэй. Шабли одарила ее взглядом, полным раскаяния.

– Ну все, все, деловая мисс, – произнесла она. – Больше не будет этих разговоров, я не стану больше выдавать наши профессиональные тайны. Прости меня, мне очень жаль, что я это сделала. Мне очень стыдно, честное слово! Ты меня прощаешь?

Джули Рэй против воли улыбнулась.

– Вот и хорошо, моя радость. Мы, девочки, должны держаться друг друга. Ой, малыш, моя очередь!

Шабли сорвала с вешалки темное, как ночь, синее платье и скользнула в него. Платье было с высоким воротом и действительно доставало до пола. Плечи густо покрывали фальшивые бриллианты.

– Застегни мне молнию, мой сладкий, – проворковала Шабли.

Я застегнул. Сзади на платье действительно был вырез, но песня оказалась медленной мелодичной балладой, и Шабли неторопливо извивалась в такт песне, не делая резких движений. Повороты плеч подчеркивали на строение баллады, и поклонники, выстроившись в проходе протягивали ей свои чаевые. Когда танец кончился, Шабли взяла микрофон и поблагодарила всех присутствующих.

– Если вам понравилось наше шоу, – сказала она, – то я благодарю вас от всей души, и помните, что меня зовут Леди Шабли. Если же оно вам не понравилось, то меня зовут Нэнси Рейган, и можете идти домой и трахать себя в задницу!

Шабли ушла за кулисы и тут же сбросила с себя платье.

– Мой адвокат из Хилтон-Хед хорошо усвоил урок – отвалил мне целых двадцать долларов.

Она надела короткое зеленое мини-платье с бисерными висюльками.

– Пора идти в бар, забрать деньги, выпить яблочного шнапса и выкурить сигарету. – Она слегка подкрасила губы. – Потом надо вернуться на второе представление, надеть самое поганое платье и распахать чертову задницу Берта от сих и до сих!

Внизу оглушительно гремела музыка диско. Под охраной Шабли я продвигался к бару сквозь густую толпу. Шабли приветствовала своих поклонников, поворачивая голову из стороны в сторону и подставляя щеки и губы для поцелуев, при этом внимательно следя, чтобы ретивые фанаты не смазали макияж и не попортили прическу.

– Что, сладкий мой? Ты пропустил представление? Ничего страшного, ты можешь отдать мне деньги, которыми собирался одарить меня в зале, прямо здесь! Засунь их мне между грудями! Вот так! О-о-о-о, малыш! Спасибо тебе, мой сладкий… Эй, бэби, как поживаешь?…Отлично, девочка! Сестричка выглядит на все сто!.. О, малыш, ты явился сюда с тем же номером, что и на прошлой неделе? Да? Ну-ка, отвечай мне, да побыстрее! Налей чаю, девочка! Налей чаю! А-атлично!.. Нет, мой сладкий, я не взяла сегодня на представление своего мужа. Он ждет меня дома и уже давно приготовил для меня кое-что очень твердое и большое.

Когда Шабли наконец добралась до бара, ее уже ожидал яблочный шнапс. Она взяла бокал и подняла его, приветствуя приземистого мужчину с мощными плечами, стоявшего рядом.

– Здорово, Берт, – сказала она. – Подумаешь, две слезинки на ведро…

Она выпила.

У Берта была блестящая лысина и грустные глаза.

– Как поживаешь, Шабли? – спросил он.

– Пока еще не на продуктовые талоны, – ответила | она, – но уже близка к этому. Хорошо, что ты мне так мало платишь, а то бы я так ничему и не научилась.

Берт молчал.

– Уж коль мы заговорили об этом, – произнесла Шабли, изящно протянув руку, – то могу ли я получить свой конверт?

Берт отдал ей маленький конверт.

– Спасибо тебе, мой сладкий. Ты придешь на второе представление?

– Думаю, что да, – кивнул Берт.

– Это хорошо, потому что после яблочного шнапса я всегда выступаю лучше. Так что, мой сладкий, тебе не стоит пропускать второе представление! – Шабли заглянула в конверт. – А где остальные?

– Остальные – что? – не понял Берт.

– Мои деньги. Здесь не хватает ста долларов. Почему ты вычел деньги из моей зарплаты?

– Правильно, я их вычел, – согласился Берт, – потому что ты не отработала два представления, и мы за них не заплатили.

Глаза Шабли засверкали гневом.

– Берт, это говенная шутка!

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я конечно, не светилась на сцене, но проторчала час перед зеркалом в уборной, а это работа. Я ехала сюда на такси и прибыла вовремя, и ни одна сволочь не позвонила мне и не сказала, что представление отменяется. Я получаю зарплату и за это, таково наше соглашение.

Берт недовольно посмотрел на Шабли.

– Если ты не работаешь, Шабли, то тебе не платят. Таким вот путем.

– Берт, я должна платить за квартиру. Каким образом я должна это делать?

– Тебе надо поговорить с Мэрилин, – попытался уйти в сторону Берт. Мэрилин была бухгалтером клуба.

– Я не собираюсь ни с кем говорить, я хочу получить свои деньги.

Хозяин тяжело вздохнул.

– Шабли, я не собираюсь с тобой спорить. Все сделано по-честному.

Шабли стукнула ладонью по столу.

– Ладно, пошло оно все… – воскликнула она. – Смотри!

С этими словами она развернулась и кинулась в толпу, рассекая ее пополам. Остановившись на мгновение и пошептавшись о чем-то с Джули Рэй, она бросилась вверх по лестнице. Следом за ней, не отставая, бежал Берт.

– Шабли! – крикнул он. – Что ты делаешь?

– Отдай мне мои деньги, – ответила она.

– Но ты не работала!

– Нет, работала! – Вбежав в уборную, Шабли сорвала с вешалки охапку платьев.

– Я забираю все свои наряды домой и увольняюсь!

– Шабли, прошу тебя, перестань! – Он тоже ухватился за платья, и несколько секунд они с Шабли занимались перетягиванием каната.

– Ты что, хочешь оборвать с них весь бисер, малыш? Берт внезапно смутился и опустил руки.

В дверях вслед за Бертом возникла Джули Рэй, а за ней еще с полдюжины людей, которых она привела снизу. Шабли швырнула платья через голову Берта, Джули поймала их и передала людям в холле.

– Держись, Шабли! – крикнула она. – Мы с тобой, детка!

Шабли сорвала с вешалки еще одну охапку, но на этот раз Берт встал перед ней, воздев кверху руки.

– Ты кое о чем забыла, – проговорил он. – Шесть недель назад ты заняла у нас сто долларов, а теперь тебе надо их вернуть.

Шабли задумалась всего на одно мгновение.

– Это правда, – согласилась она, – но ты не оговорил срок возврата. Ты мог бы предупредить меня, что собираешься урезать мне зарплату, особенно зная, что мне надо платить за квартиру. Кто-нибудь наверняка мог позвонить мне и сказать, что представление отменяется, и я могла бы поехать в ту же Колумбию – там отличные чаевые.

– Ладно, я готов извиниться перед тобой, Шабли, – пошел на попятную Берт, – но я не могу позволить тебе уносить отсюда платья, пока ты не погасишь долг.

В ту же секунду в хозяина полетело серебристое платье из ламе.

– Возьми это и подавись. Платье стоит сто долларов, И мы квиты. Все, я убираюсь отсюда!

Берт тупо уставился на платье. По размеру оно было не больше чайной салфетки и висело на его руке, как малюсенькая тряпочка.

– И что я должен с ним делать?

– Носи! – заявила Шабли. – И вот тебе еще кое-что, чтобы ты спрятал свой член, когда напялишь эту тряпку на себя!

Она швырнула хозяину капкан. Джули Рэй завизжала от восторга.

Берт с отвращением бросил капкан на пол.

– Шабли, – взмолился он. – Вся твоя проблема заключается в том, что…

– Не заводись, – перебила она хозяина. – Я сама знаю, в чем заключается моя проблема. Она в том, что я сама покупаю себе весь гардероб, а потом трачу сотни часов, чтобы расшить его бисером, блестками и камушками, и мне за это никто не платит! Я покупаю записи, чтобы учить песни, и трачу по двадцать долларов за гормональные уколы дважды в месяц, чтобы не терять женской формы, и за это мне тоже никто ничего не платит. Я провожу здесь часы, делая прически, наводя макияж и надевая платья, и все это только для того, чтобы выступить в твоем вонючем сортире, который не годится быть прихожей в порядочном доме, и создать иллюзию волшебства. В твоем заведении такие низкие стропила, что я никогда не рискну выйти на сцену в короне!

Шабли уставилась на Берта горящими темными глазами.

– Ну ладно, Шабли, – примирительно заговорил он, – если ты…

– Моя проблема заключается в том, – не слушая его, продолжала Шабли, – что я работаю на человека, который воображает, будто делает мне одолжение, позволяя блистать на своей сцене. Он думает, я получаю удовольствие от того, что надеваю женские платья и трясу задом, и что мне не надо за это платить. Так вот что я тебе на это скажу: бывают моменты, когда мне не хочется надевать платья и делать макияж. Но я прихожу сюда и делаю все это, потому что это моя работа, которая дает мне средства к существованию. И вот что еще я тебе скажу: это чертовски трудная работа – все время быть женщиной!

– Шабли, – перебил ее Берт. – Ты не права. Ты же знаешь, для меня ты все равно, что член семьи.

Она вздохнула, уперла руку в бедро и сардонически улыбнулась.

– Конечно, бэби, – тихо произнесла она. – Думаю, что именно поэтому ты повесил внизу объявление: «Вступительный взнос – пятнадцать долларов». Этот взнос берут только с черных, потому что они не могут быть гостями клуба, они могут быть только поденной рабочей силой. Они поденщики, и поэтому хозяин им иногда может и вовсе не платить. – Шабли сняла с вешалки остальные платья. – Прочь с дороги, сука. Этот член семьи возвращается домой!

Холл у дверей уборной был буквально забит народом. Шабли начала выбрасывать туда платье за платьем. – Держите их повыше, сладкие мои! Не рвите и не мните! Держите их над головами, детки! Выбросив последний туалет, Шабли повернулась к Берту. Он стоял, по-прежнему держа в руке серебристое платье из ламе.

– Не забудь о капкане, Берт, – повторила Шабли. – Тебе придется им воспользоваться, чтобы никто не увидел твой член, когда ты будешь надевать это платьице. Но если ты не хочешь этого делать, то, так и быть, я открою тебе еще один секрет – напяль на себя четыре пары колготок, и все смогут поклясться, что у тебя вместо члена настоящая киска!

Шабли бросила последнее платье Джули Рэй.

– Отлично, деловая мисс! – сказала она. – Я готова.

С этими словами Шабли начала спускаться по лестнице, сопровождаемая каскадом сверкающих облаков расшитых немыслимыми блестками тканей. Шабли вломилась на танцплощадку. Следом за ней, словно пестрый китайский дракон, в бар вполз поезд ее платьев. К процессии присоединились танцующие, поддерживая руками развевающийся шатер из одежды. Шабли сияла от счастья.

– У-у-у-у, детки! – кричала она. – Хотела бы я, чтобы сейчас меня видела моя мама!

Шабли приплясывала, вертелась и трясла задом, платьеносцы не отставали, вереща и улюлюкая, а их предводительница повела свое войско через танцплощадку, мимо человека в бейсболке и объявления о пятнадцати долларах, на Конгресс-стрит.

На улице она, все еще приплясывая под музыку, повернула на восток, и пестрый длинный поезд послушно последовал за ней. Огни светофоров отражались в бесчисленных блестках и бисеринках, которые сверкали волшебным огнем в персиковых, красных, зеленых и белых облаках.

– Я же предупреждала тебя, мой сладкий, – крикнула Шабли, проходя мимо меня, – что тебе придется поездить, чтобы посмотреть на меня. Мейкон, Огаста, Атланта, Колумбия… Все знают Куколку, мой сладкий! Все знают Шабли!

Движение на Конгресс-стрит застопорилось, машины выстроились вслед процессии. В воздухе повисли гудки клаксонов, свист и крики – удивительная смесь добродушного веселья и ядреных насмешек. Автомобилисты, ставшие свидетелями этого спектакля, естественно, и не подозревали, что присутствуют при параде Великой Императрицы Саванны, которая демонстрировала всем каждый парик, каждое платье и каждый капкан из своего императорского гардероба. Шабли неистово махнула рукой своим поклонникам.

– Сестричка съезжает! – кричала она. – Да-а-а-а, сладкие мои! Мама переезжает! Я серьезно, мальчики!

Глава VIII

«МИЛАЯ ДЖОРДЖИЯ»

– Видит Бог, вы, янки, сделаны из какого-то другого теста, – с досадой сказал Джо Одом. – Мы выбиваемся из сил, чтобы наставить вас на путь истинный, и что из этого получается? Сначала вы заводите дружбу со всякой швалью вроде Лютера Дриггерса, который, как утверждает молва, скоро всех нас отравит, потом покупаете машину, в которой стыдно возить свиней на бойню, а теперь еще связались с негритянской стриптизершей. Как прикажете все это понимать?! Ваши мама и папа схватятся за голову, когда об этом узнают, и могу поручиться, что они во всем обвинят меня.

Произнося свою тираду, Джо сидел за столом в огромном складском помещении, коему вскоре предстояло стать пиано-баром «Милая Джорджия», где было решено воссоздать атмосферу девяностых годов прошлого века. Джо Одом являлся одновременно владельцем, президентом и главным исполнителем джазового трио. В данный момент он выписывал чеки и вручал их рабочим, заканчивающим отделку помещения. Плотник наводил последний глянец на дубовую стойку бара, сделанную в форме буквы U. В центре стойки, за перекладиной U, над пирамидой бутылок, высилась, встав на дыбы, деревянная белая лошадь, словно спрыгнувшая с карусели. Мэнди, совладелица бара и, по совместительству, главный вокалист, забравшись на стремянку, направляла свет прожектора на эстраду, посреди которой Джо, потягивая послеобеденный виски, выписывал счета.

Расставание Джо с баром «У Эммы» прошло совершенно полюбовно. Учитывая обстоятельства, можно даже сказать, что это был по-настоящему джентльменский поступок со стороны Джо. Дело в том, что как только кредиторы пронюхали о паевом участии Одома в пиано-баре Келли, они ринулись туда, как тараканы, из всех щелей, потрясая долговыми обязательствами и судебными повестками, подобно влиятельным клиентам лопнувшего банка. Джо стал обузой для Эммы и отказался от своей доли владения баром, взяв в аренду складское помещение на Бэй-стрит. При этом не было никакой уверенности, что кредиторы не придут по новому адресу, и, когда Джо спрашивали об этом, он только неопределенно пожимал плечами.

Но это было не все. Пока шла отделка помещения нового бара, Мэнди и Джо выселили из дома 101 по Оглторп-авеню за неуплату денег за аренду, что вовсе не повергло парочку в уныние – через несколько дней они переехали в белый деревянный дом на Пуласки-сквер, в нескольких кварталах от Оглторп-авеню. Вслед за Джо по новому адресу переместилась вся его обстановка и туристические автобусы. Единственными людьми в городе, которые ни сном ни духом не ведали, куда переехал Джо, были владельцы его нового жилища, выехавшие из Саванны, и агент по недвижимости Джон Торсен, показавший этот дом Джо. Одом прикинулся, что не решил, стоит ли поселяться в пустующее жилище, на которое навел его Торсен, и заявил, что не будет спешить. Агент удовлетворился этими словами и на следующий день отбыл на полгода в Англию, а еще через день в дом въехал Джо с мебелью, картинами, роялем и всем прочим антуражем. Одом был большой специалист по захвату пустующих помещений, но тогда этого еще никто не знал.

В конце первой недели Джо уже принимал автобусные экскурсии с неизменным ленчем, получая по три доллара с головы. Туристов он приветствовал слегка измененной версией обычной речи, которой он встречал гостей в своих предыдущих домах: «Добрый день! Меня зовут Джо Одом, я специалист по налогам, брокер по недвижимости и пианист. Я живу в этом доме, построенном в тысяча восемьсот сорок втором году Фрэнсисом Бартоу, генералом Конфедерации, погибшим во время войны, которую мы до сих пор называем агрессией Севера. Вы можете свободно ходить по зданию и чувствовать себя здесь, как дома, но у меня есть одна просьба: если вы увидите закрытую дверь, то не открывайте ее – вы можете обнаружить в комнате, куда войдете, грязные носки или неубранную постель, а в ней, чего доброго, кто-нибудь спит».

Мэнди спустилась на пол. На ней было надето прямое, длинное, расшитое бисером платье с глубоким вырезом. Увешанную каменьями головную повязку украшало павлинье перо. По замыслу Мэнди такой наряд соответствовал духу девяностых годов прошлого века.

– Как я выгляжу? – спросила Мэнди, опершись на рояль в немыслимо сексуальной позе.

– Потрясающе, – ответил Джо.

– Тогда женись на мне, – предложила Мэнди.

Вместо ответа Джо поцеловал свою подругу и вернулся к выписке чеков. Один чек он вручил монтеру, второй – плотнику, а третий – главному подрядчику. Покончив с формальностями, мужчины некоторое время весело болтали, словно все они были уверены, что эти чеки чего-то стоят.

Когда рабочие ушли, к Джо подошел чернокожий старик, опиравшийся на палочку. Он суетился в баре весь день, готовя кофе для рабочих и подметая помещение.

– Мое время вышло, мистер Одом, – произнес он, бросив красноречивый взгляд на чековую книжку.

Джо отрицательно покачал головой. – Ах, Честер, не морочь себе голову этой глупостью. Всегда требуй наличные, если не хочешь остаться в дураках.

Джо достал из кармана бумажник, вытащил оттуда единственную двадцатку и вручил ее старику. Тот поблагодарил Джо и заковылял к выходу.

– Ладно, а теперь поговорим о той публике, с которой вы тут путаетесь, – заговорил Джо, снова обратив на меня внимание.

– Не знаю, что и сказать, – пробормотал я. – В общем, мне нравятся люди, с которыми я познакомился здесь, в Саванне. Но машину мне, конечно, надо поменять.

– Значит, не все еще потеряно, – облегченно вздохнул Джо и прикурил сигару. – Дело в том, что мы с Мэнди собираемся снять виллу с бассейном в Голливуде, когда там начнут снимать фильм по вашей книге. Но, судя по всему, дело идет к тому, что вместе с нами будет сниматься всякая шваль, а этого никак нельзя допустить.

– А кого бы вы предпочли? – поинтересовался я. – Мэра?

– Господи, только не это, – простонал Джо и на мгновение задумался. – У меня в доме живет одна женщина, которая, возможно, вас заинтересует. Она ведет колонку сексопатолога в журнале «Пентхауз». – Джо выжидательно посмотрел на меня. – Нет? Все ясно, значит, нет.

Я вытащил из кармана листок бумаги со своими пометками.

– Уж коли об этом зашла речь, – проговорил я, – то могу вас порадовать. Я решил расширить круг знакомств. Посмотрите, вероятно, вы одобрите мой выбор.

Я отдал Джо листок, на котором значилось: «Джим Уильямс, Мерсер-хауз, 429, Булл-стрит, вторник, 18.30».

Одом многозначительно покачал головой, словно ювелир, которому попал в руки редчайший камень.

– Ну вот! – сказал он. – Это лучше. Гораздо лучше. Джим Уильямс – звезда первой величины. Он блистателен, сумел добиться успеха, им восхищаются. Он немного надменен, но богат, очень богат, да и на дом его стоит посмотреть.

Глава IX

ХОДЯЧИЙ КУСОК СЕКСА

Вот так случилось, что я провел тот необыкновенный вечер в Мерсер-хауз в компании Джима Уильямса, его безделушек от Фаберже, его органа, портретов, нацистского знамени, психологических костей и взбалмошного юного Дэнни Хэнсфорда.

– Ну, и что вы об этом скажете? – спросил Джо, когда я вскоре после своего визита заехал в «Милую Джорджию».

– Скажу, что встретил там того молодого человека, которого вы обнаружили в своей постели, – ответил я. – Да, да, того самого – с татуировками и «Твою мать!» на футболке. Этот парень работает у Уильямса.

– Так вот кто это, – протянул Джо. – Должно быть, это тот тип, который гоняет на «камаро» и всегда паркуется у «Мерсер-хауз». У этого парня машина с форсированным двигателем, и он так лихо закручивает виражи на площадях, словно они – его собственная трасса «Формулы-1».

Между тем Дэнни Хэнсфорд был абсолютно неизвестен большинству обитателей площади Монтрей, для них он оставался некой безымянной личностью, которая периодически входит в Мерсер-хауз и выходит из него, садится в черную «камаро» и рвет с места так, что шины с визгом прокручиваются по мостовой. Одной из немногих жительниц площади, которые лично знали Дэнни, была студентка по имени Коринна, обитавшая на верхнем этаже дома на Монтрей. Коринна отличалась нежной белой кожей и копной золотисто-каштановых волос. Она сама шила себе одежду, выгодно подчеркивавшую ее главные прелести – грудь и ягодицы. Коринна регулярно завтракала у Клэри и не стеснялась признаваться, что знакома с Дэнни Хэнсфордом. «Это ходячий кусок секса», – говорила она мне.

Коринна положила глаз на Дэнни задолго до того, как ей выпал случай перекинуться с ним парой слов. Она сразу предположила, что ему около двадцати лет, то есть приблизительно столько же, сколько ей самой. Девушка была околдована его поджарым мускулистым телом, спутанными светлыми волосами и татуировкой. Но самое большое впечатление на нее произвела его походка – важная петушиная поступь, с таким же вызовом говорившая всем «Твою мать!», как и надпись на футболке, которую он часто нашивал. Он был само движение и вихрь, создавалось впечатление, будто ему совершенно наплевать, что творится по сторонам. Хотя в этом правиле случилось одно исключение, о котором Коринна сохранила самые живые воспоминания.

Однажды, переходя площадь Монтрей, она услышала рев машины Дэнни, несущейся по Булл-стрит. Коринна ускорила шаг и оказалась у входа в Мерсер-хауз как раз в тот момент, когда машина остановилась. Из нее прямо на девушку вывалился Дэнни и смущенно улыбнулся. Мысленно Коринна поздравила себя со своим костюмом: обтягивающей майкой и коротенькой юбкой.

– Привет, – сказала Коринна. – Ты живешь в этом доме?

– Да, – ответил он, – конечно, живу. Хочешь зайти?

– «Конечно, я захотела», – говорила мне Коринна много месяцев спустя, в подробностях вспоминая, что произошло после этого приглашения.

Поднимаясь вслед за ним по лестнице к подъезду, Коринна любовалась сзади его джинсами, затянутой в футболку спиной и руками, но как только она вступила в гулкую тишину вестибюля, девушка забыла обо всем на свете. От окружающего великолепия у нее остановилось дыхание: винтовая лестница, портреты, гобелены, хрустальные канделябры и сверкающая мебель.

– Боже милостивый, – только и смогла выдохнуть Коринна.

Дэнни сунул руки в карманы, развернулся на пятках и посмотрел на девушку. У него было совершенно мальчишеское лицо, курносый нос и полные чувственные губы, в которых пряталась усмешка.

Все это дерьмо привезено из замков и дворцов, – пояснил он.

Но это и есть настоящий замок, – благоговейно прошептала Коринна.

– Ага, – подтвердил Дэнни, – и стоит он пару миллионов баксов. Этот дом как-то пыталась купить Джекки Онассис. Ну ты знаешь, это та, которая была женой президента, но мы сказали ей: «Дом не продается, леди». Представляешь, мы послали куда подальше саму Джекки Онассис. – От такого приятного воспоминания Дэнни довольно рассмеялся и почесал грудь. При этом движении футболка немного задралась, открыв взору Коринны твердый, как стиральная доска, живот. – Пошли, я тебе все покажу.

Молодые люди были в доме одни. Они переходили из зала в зал, и Дэнни широким жестом указывал на портреты, висевшие на стенах.

– Все эти ребята – короли и королевы, – говорил он. – Все до одного. А весь металл здесь – золото и серебро. Да чего там, здесь везде понатыкана сигнализация. Если какой-нибудь бродяга вздумает сюда забраться, то я ему не завидую – из него все дерьмо вытрясут. Хотел бы я, чтоб кто-нибудь попытал счастья. Кии-я! От меня просто так не отвяжешься. – Дэнни разрубил воздух ударом каратэ, добивая воображаемого пришельца. – Чун! Чуя/ Получай, сволочь!

Они прошли в столовую, где Коринна остановилась перед писанным маслом портретом солидного джентльмена в парике и кружевном воротнике.

– Кто это? – спросила она. Дэнни взглянул на портрет.

– Вот этот жирный сукин сын? Я же тебе говорил – это король.

– Король чего? – не унималась Коринна. Дэнни пожал плечами.

– Король Европы.

Коринна хотела было спросить еще что-то, но вовремя осеклась, поймав полный неуверенности взгляд Дэнни. Он секунду помедлил, а потом решительно направился обратно в гостиную.

– Знаешь что, – предложил он, – давай выпьем, а потом поднимемся наверх и поиграем в рулетку. Хочешь?

Он наполнил две стопки водкой и протянул одну Коринне. Она не успела сделать пары глотков, как он выпил свою порцию и посмотрел на девушку с двусмысленной улыбкой.

– Пошли, пошли. Давай поднимемся наверх.

В бальном зале на втором этаже они несколько раз крутанули рулетку, потом Дэнни извлек из органа некое грубое подобие собачьего вальса и повел девушку в хозяйскую спальню. Там он достал из кармана пластиковый пакетик с марихуаной и свернул толстую самокрутку.

– У меня лучшая травка в Саванне, – гордо заявил он. – Тебе каждый скажет, что у Дэнни Хэнсфорда отличная травка – крепче не бывает. Я выращиваю ее в саду, а сушу в СВЧ-печке. Вырубает напрочь!

Они выкурили самокрутку, в голове у Коринны появилось легкое кружение.

– Я тебе нравлюсь? – спросил Дэнни; в его голосе появилось что-то похожее на нежность.

– Угу, – ответила она.

Дэнни обнял ее и принялся гладить по спине, а от поцелуев, которыми он ласкал ее шею, по спине девушки побежала дрожь. Они повалились в роскошную кровать, и Дэнни принялся целовать грудь Коринны, одновременно задрав ей юбку и стянув трусики. Она собралась было снять туфли, когда он пальцами одной руки нежно, но настойчиво раздвинул ей ноги, а второй рукой расстегнул молнию на джинсах. Ухватив Коринну за ягодицы, он придвинул ее к себе и с чавкающим звуком овладел ею. Девушка ощутила солоноватый запах футболки и почувствовала, как о ее живот трется пряжка брючного ремня. Тепло их тел окутало парочку, словно жаркое стеганое одеяло.

Все кончилось довольно быстро. Дэнни поднял голову и взглянул на Коринну.

– Это было здорово, да? Тебе понравилось?

– Угу, – ответила она. – Но, может быть, в следующий раз мы все-таки снимем одежду.

Девушка, разумеется, не приняла всерьез претензии Дэнни на владение Мерсер-хауз – она, как и все в Саванне, знала, что дом принадлежит Джиму Уильямсу, но решила подыграть Хэнсфорду – эта загадочность придавала обаяние безудержному хвастовству Дэнни. Коринна довольно убедительно вздохнула, когда Дэнни показал ей в гараже «ягуар-XJ 12»; она очень правдоподобно затаила дыхание, когда он открыл шкаф и продемонстрировал «свои» золотые часы и «королевские» запонки. Когда они прощались в вестибюле, Коринна смотрела на Дэнни во все глаза, утверждая, что ей очень понравился его замок и что он очень сексуальный Принц Очарование. В этот момент открылась дверь, и вошел Джим Уильямс.

– Привет, ребятки! – крикнул он. Хозяин Мерсер-хауз был в приподнятом настроении.

– Мы как раз собираемся уходить, – промямлил Дэнни.

– Зачем так спешить? Оставайтесь, мы сейчас выпьем, ты представишь меня своей хорошенькой подружке.

– Мы уже выпили, – возразил Дэнни. Его настроение портилось на глазах.

– Ну, это не помешает вам посидеть со мной несколько минут и проявить общительность, – дружески произнес Джим. – Для этого всегда можно найти время.

Уильямс представился Коринне и так уверенно прошествовал в гостиную, что молодые люди последовали за ним, словно он тащил их на аркане. Коринна поведала Уильямсу, что учится в Саваннском архитектурно-строительном колледже. В ответ, к большому изумлению Коринны, Уильямс рассказал несколько забавных сплетен о преподавателях колледжа. Дэнни тихо злобствовал, сидя на краешке стула.

Уильямс прикурил сигару «Король Эдуард».

– Я полагаю, что Дэнни провел вас по дому, – проговорил Джим. – Он показал вам, как играть в психологические кости?… Нет? Ага! Тогда, с вашего позволения, это сделаю я!

Уильямс повел Коринну к игральному столику, объяснил правила, пояснил, что с помощью концентрации внимания на костях игрок может улучшить результат, не забыв при этом сослаться на опыты ученых из университета Дюка, которые подтвердили, что если сфокусировать умственную энергию на костях или на чем угодно еще, то можно получить желаемый результат или приблизиться к нему. Джим оглянулся на Дэнни, который продолжал с хмурым видом сидеть на своем стуле.

– Вот смотрите, например. – Уильямс хитро прищурился. – Если мы с вами по-настоящему сконцентрируем внимание и умственную энергию на мистере Хэнсфорде, то он, возможно, встанет со стула и приготовит нам что-нибудь выпить.

Не говоря ни слова, Дэнни поднялся и вышел. Мгновение спустя с первого этажа раздался грохот захлопнутой двери.

Коринна подскочила на месте от неожиданности, но Джим не повел и бровью, изобразив удивленную улыбку.

– Мне кажется, послание было принято и отправлено назад, отправителю. – Он встряхнул кости и выбросил их на зеленое поле.

Через полчаса, выпив с Уильямсом и поиграв с ним в психокубики, Коринна вышла на улицу, где, опершись на крыло своего автомобиля и мрачно скрестив руки на груди, терпеливо дожидался Дэнни. Не отрывая глаз от девушки, он открыл дверь машины.

– Садись, – коротко бросил он.

Было уже далеко за полдень, и у Коринны была масса дел. Она посмотрела на джинсы Дэнни, его футболку, руки и несмелую улыбку… и залезла в машину. Дэнни церемонно придержал дверцу, аккуратно ее прикрыл, обошел автомобиль и сел за руль.

Коринна похлопала парня по руке.

– Слушай, приятель, – обратилась она к нему, – ты не просветишь меня, почему ты вдруг сорвался с места?

Дэнни пожал плечами.

– Я не люблю, когда начинают клеить девчонку, которая со мной.

– Ты думаешь, что Джим Уильямс меня клеил?

– Да, и мне очень не по нутру такое дерьмо.

– Знаешь, что я тебе скажу? – спросила Коринна. – Я очень хорошо чувствую, когда ко мне начинают приставать. Но Джим Уильямс даже не пытался этого делать.

– Он разыгрывал из себя умника.

– Нет, он просто показал тебе, кто в доме хозяин.

– Мне это без разницы. – Дэнни повернул ключ зажигания. – И, все равно, мне не нравится это дерьмо, и я не собираюсь в нем копаться.

Он вдавил в пол педаль газа, и машина, словно ужаленная, сорвалась с места с душераздирающим визгом. Коринна ухватилась за приборную доску.

– Боже мой! – В крике ее прозвучал неподдельный ужас.

На полном ходу Дэнни обогнул угол площади. Облако сизого дыма заволокло Мерсер-хауз.

– Пристегнись! – крикнул Дэнни. – Эту поездку ты запомнишь на всю жизнь!

– Я не хочу! – не своим голосом заверещала Коринна. – Выпусти меня отсюда! Сейчас же!

– Потом, – отрезал Дэнни. – И перестань трястись, ничего с тобой не случится – я же великий водитель. У меня самая лучшая в городе машина – эта девочка особенно хороша на форсаже! – Дэнни победоносно улыбнулся, он снова был на коне, глаза его сияли – если он и не являлся хозяином Мёрсер-хауз, то королем дороги он, несомненно, был неподдельным.

Коринна возмущенно вздохнула и с видом полной покорности судьбе откинулась на спинку сиденья.

– Ну ладно, так и быть, – согласилась она. – Куда же мы поедем?

– На Тайби, – ответил Дэнни. – Хочу показать тебе кое-что интересное.

Они понеслись по Островному скоростному шоссе на восток, к побережью. Коринна оценивающе взглянула на Дэнни. В его теперешнем расположении духа он нравился ей гораздо больше, чем когда дулся, как индюк.

– Скажи мне, какое отношение ты имеешь к Мерсер-хауз и Джиму Уильямсу?

– Я работаю у него, – ответил Дэнни, – когда мне это по нраву. В общем, случайные заработки и всякое такое.

– Да, это больше смахивает на правду. Ты не очень похож на завзятого домовладельца.

– Не волнуйся, я зарабатываю хорошие деньги. Но если меня начинают раздражать, то я просто ухожу и все, плевать я на них хотел.

– Это я заметила.

– Да! А ты слышала, как я хлопнул дверью, она чуть с петель не слетела. Джим там, наверное, намочил штаны!

– Не думаю, – возразила Коринна, – но какой-то вывод он из этого сделал, правда, я не поняла, какой.

Впереди показался мост на остров Тайби. Дэнни резко прибавил скорость, обогнал идущую впереди машину, освободив тем самым пространство между собой и мостом.

– Ну, теперь держись! – крикнул он Коринне. – Сейчас будет нечто!

Автомобиль тем временем разогнался до скорости ракеты. С глухим стуком он влетел в мелкую выбоину, и в следующую секунду все четыре колеса оторвались от земли.

– Взлетаем! – восторженно взревел Дэнни.

– Господи! – вскрикнула Коринна, когда машина плюхнулась на землю. – Так ты привез меня сюда только для этого?

– Да. Правда, здорово? Коринна откинула со лба волосы.

– Мне надо еще выпить.

Они подъехали к отелю «Де Сото» – потрепанному ветрами зданию на берегу океана, весьма популярному среди местной молодежи. В отеле имелся бассейн на открытой веранде, играла рок-группа, а рядом с верандой располагался стилизованный под туземную хижину тропический бар. Они заказали пинья коладу и уселись на дамбе, откуда были видны океан и лежавшие на гальке пляжа люди. Через несколько минут к ним подошли два симпатичных молодых человека – однокашники Коринны по колледжу. Пока они разговаривали, Дэн ни молчал. Потом начал проявлять беспокойство – он ерзал на стуле, поминутно вздыхал и все время озирался. Когда студенты попрощались и ушли, Дэнни встал.

– У меня есть идея, – заявил он. – Хочу купить тебе выпивку. Мы возвращаемся в город.

О большем Коринна не могла и мечтать – в города ее по-прежнему ждала куча дел.

– Я надеюсь, мы больше не будем летать? – спросила она.

– Нет, эта штука работает только в одном направлении. Машина, взревев, сорвалась со стоянки, взметнув за собой тучу пыли и гравия.

– Ты, как мне показалось, немного ревновал? – заговорила Коринна.

– Не-а, ни капельки.

– Тебе не показалось, что они меня «клеят»?

– Нет, это ведь была всего-навсего пара молокососов.

Коринна промолчала. Мысленно она сравнила Дэнни со своими друзьями. Эти двое красивее и лучше образованны; их семьи имели деньги, а будущее молодых людей обеспечено. Видимо, таким, как они, будет муж Коринны, как бы его ни звали. Но… оба они вместе взятые не имели и малой доли сексапильности Дэнни. Она снова скользнула глазами, как он одной рукой небрежно держит руль, а другую положил на бедро; на конфедератский флаг, вытатуированный на руке; на плоский сильный живот. Почувствовав на себе ее взгляд, Дэнни посмотрел на девушку и улыбнулся.

– Знаешь, – тихо произнес он, – сейчас, по дороге в город мы заскочим в самое красивое место в Саванне. Там хорошо покурить травку. Это мое самое любимое в мире место.

Дэнни свернул с Виктори-драйв и по извилистой дороге подъехал к воротам кладбища «Бонавентура». Лучи послеполуденного солнца, просеянные сквозь кружева ветвей, отбрасывали на аллеи некрополя длинные тени. Покуривая марихуану, молодые люди медленно шли по дубовой аллее.

– Как во сне, правда? – спросила Коринна.

– Да, – согласился Дэнни.

– О чем ты думаешь, когда приходишь сюда? – поинтересовалась девушка.

– О том, как буду умирать, – ответил он.

Она рассмеялась.

– А еще о чем?

– О том, как буду мертвым.

– Какой ужас, – поежилась Коринна. – Нет, я серьезно спрашиваю.

– Я и говорю серьезно. Я думаю о том, как буду умирать и как умру. А что ты думаешь?

– Я думаю о том, какое это мирное место. О том, какое это чудесное место, куда можно прийти и отвлечься от суеты, расслабиться и наслаждаться блаженной тишиной. Но я никогда не думаю о мертвых, просто мне кажется очень правильным, что сменяются поколения и члены семей соединяются здесь в общем вечном упокоении. Они снова вместе и навсегда. Я думаю о вечном течении жизни, но ни в коем случае не о смерти. Никогда не думаю о том, как буду умирать.

– А я вот думаю, – упрямо проговорил Дэнни. – Я даже думаю, в какой могиле меня похоронят. Посмотри – вот большие могильные камни – под ними лежат богатые люди. А видишь вон те, маленькие? Эти памятники принадлежат людям бедным. Если я умру и «Мерсер-хауз», то меня положат под большим камнем.

– Какие страшные вещи ты говоришь.

– Джим Уильямс богат, – продолжал Дэнни, – он купит мне большой могильный камень.

В его словах не было ни шутки, ни бахвальства – он просто говорил то, что думал.

– Но ты же не собираешься скоро умирать, правда?

– А почему нет? Мне же совсем не для чего жить.

– Каждому человеку есть для чего жить, – возразила Коринна.

– Да, если он не такой трахнутый, как я. Коринна присела на поросшее мхом подножие высокого обелиска, взяла Дэнни за руку и притянула к себе Он сел рядом с подругой.

– У всех у нас есть проблемы, – заговорила она, – но мы не шатаемся среди людей, выводя их из равновесия нытьем о смерти.

– Я – другое дело, – возразил Дэнни. – Я оказался на улице в пятнадцать лет, школу бросил в восьмом классе. Мои родственники меня ненавидят, моя подруга Бонни отказалась выйти за меня замуж, потому что я нигде не работаю постоянно.

– И ты считаешь, что поэтому тебе надо умереть, да? Дэнни опустил голову, тупо глядя на носки своих ботинок и пожал плечами. – Может быть, и так.

– Хорошо, тогда давай посмотрим с другой стороны. Если бы, к примеру, ты умер прошлой ночью, то не встретил бы сегодня меня. Правильно? И мы с тобой не трахались бы на кровати с четырьмя столбами. Разве ради этого не стоило прожить еще один день?

Дэнни глубоко затянулся и протянул самокрутку Коринне. Он сидел, повернувшись к девушке той стороной, на которой был вытатуирован флаг Конфедерации.

Дэнни прижался к Коринне и издал низкий рык.

– Ну, так стоило или нет? – упрямо допытывалась она. – Да, ради этого стоило жить, – признал он, – но только если это никогда не кончается.

Дэнни обнял девушку за талию и приник губами к ее шее, слегка покусывая ее, как разыгравшийся львенок. От удовольствия по коже Коринны побежали мурашки. B следующий момент Дэнни уже гладил ее колени, потом рука его скользнула по бедру; он приподнял девушку и положил ее спиной на землю. Она взвизгнула, когда он лег на нее. Дэнни лежал, упершись локтями в землю, чтобы не давить на Коринну всем своим весом, сухие листья похрустывали под ними в такт движениям Дэнни. Коринна начала стонать – сначала тихо, потом все громче и громче. Внезапно Дэнни зажал ей рот рукой и застыл на месте. В изумлении девушка посмотрела вверх и увидела, что Дэнни напряженно вглядывается куда-то сквозь кусты. Она чувствовала, как бешено колотится его сердце. Он лежал совершенно неподвижно, не шевелясь ни единым мускулом. До слуха Коринны донеслись голоса. К ним приближались какие-то люди. Скосив глаза, она разглядела несколько пар ног, которые неизбежно должны были пройти мимо них на расстоянии каких-нибудь нескольких футов. Кустарник прикрывал их с Дэнни только наполовину, и если прохожие посмотрят в их сторону, то обязательно увидят. Коринна услышала жалобный голос пожилой женщины.

– Вечный уход – это вечный уход. Это значит, что за могилой должны следить всегда, до скончания века выпалывать сорняки и убирать мусор. Вечно. Сейчас зайдем мыв контору, и я скажу пару слов смотрителю могил.

Они были в двадцати футах и подходили все ближе и ближе. Теперь заговорил мужской голос.

– По сравнению с другими местами, они и так работают великолепно. Не думаю, что бабушка стала бы сильно возражать против нескольких сорняков и пары сучьев.

– Но я стану возражать, – упрямо проговорили женщина, – и я хочу твердо знать, что, когда упокоюсь в могиле, за ней будут ухаживать вечно. Мы недаром платим им деньги.

Ноги прошли совсем рядом. Коринна затаила дыхание.

– Иди одна, – сказал мужчина. – Мы подождем тебя в машине.

Они прошли мимо и ничего не заметили. Дэнни перестал зажимать ей рот и продолжил заниматься сексом с такой легкостью, словно возобновил светский разговор, прерванный на полуслове. Девушка была ошеломлена такой способностью в любых условиях сохранять железную эрекцию.

Назад к машине Дэнни шел легкой пружинистой походкой. Коринна взяла его за руку и подумала, что ей удалось отвлечь его от мрачных дум о смерти – эта мысль доставила ей удовольствие. Парень, конечно, подвержен перепадам настроения, но что с того? Зато она нашла себе идеального сексуального партнера. Оба пребывали в радостном возбуждении, но, как вскоре выяснилось, по совершенно разным причинам. В машине Дэнни посмотрел на Коринну и ошарашил ее неожиданным вопросом:

– Ты выйдешь за меня замуж?

Собственно, вопрос не выбил ее из колеи, а удивил своей абсурдностью.

– Но мы же с тобой знакомы всего три часа! – воскликнула девушка, рассмеявшись, но в тот же момент по тому, как помрачнело его лицо, она поняла, что предложение было серьезным и искренним. Своим отказом Коринна больно ранила Дэнни.

– Ты собираешься замуж за одного из тех двух сосунков, да? – неожиданно тихо спросил он.

– Нет, – ответила она. – Их я тоже не очень хорошо знаю.

– Собираешься, собираешься. У них деньги, у них образование. Что еще тебе надо о них знать?

Она оскорбила его до глубины души, и его трогательное, отчаянное желание быть любимым буквально уничтожило Коринну.

– Мне сегодня было с тобой просто чудесно, – нежно заговорила она. – Это правда. Я…

– Но ты не выйдешь за меня замуж. Ты никогда не выйдешь за меня замуж.

Она лихорадочно принялась подыскивать подходящие слова.

– Но… Но я… Я действительно хочу снова тебя видеть. Мы можем часто встречаться, и… ну ты понимаешь, мы могли бы…

Она не уловила молниеносного движения рукой и почувствовала только удар по щеке. Коринне повезло – Дэнни в этот момент нажал на акселератор, девушку отбросило к дверце, и он достал ее лицо только кончиками пальцев. Автомобиль вылетел на Аберкорн и, вихляя от обочины к обочине, помчался вперед, оставляя за собой несущиеся по улице другие машины. Начало темнеть.

Сжавшись в комок, Коринна забилась в угол. Щеки онемела.

– Пожалуйста, отвези меня домой, – жалобно попросила она.

– Отвезу, когда успокоюсь, – огрызнулся Дэнни.

Набирая скорость, машина неслась на юг. Одна миля, три мили, пять… Они пролетели мимо ярмарки, колледжа Армстронга. У Коринны закружилась голова. Теперь она могла думать только о стремлении Дэнни к смерти. Сейчас он убьет их обоих. Водка, пинья колада и марихуана сделали свое дело. Смотреть на Хэнсфорда было поистине страшно, весь его облик изменился до неузнаваемости: челюсти плотно сжаты, в глазах загорелся дьявольский огонь, руки с неимоверной силой сжимали руль. Все происходящее казалось Коринне жутким, сюрреалистическим кошмаром. Внезапно перед ее взором, словно в лучах стробоскопа, начали мелькать лицо, руки, плечи и все тело Дэнни. Коринна была близка к обмороку, когда услышала вой полицейской сирены.

Ярость улетучилась из Дэнни так же стремительно, как вспыхнула. Он перестал нажимать педаль газа и съехал на обочину. В ту же секунду его автомобиль был окружен тремя полицейскими машинами с яркими синими маяками. В воздухе повис писк переговорных устройств. Полицейские окликнули Дэнни и приказали ему выйти из машины. Хэнсфорд умоляюще взглянул на Коринну – лицо его вновь стало нежным, а в голосе появились детские нотки.

– Вытащи меня из этой передряги, ладно?

С тех пор они ни разу не виделись. Коринна испытывала душевное потрясение при воспоминании о том происшествии даже по прошествии нескольких месяцев, когда рассказывала мне о нем в заведении Клэри. По ее словам, она делала ошибки в прошлом и, несомненно, будет делать их и в будущем, но надеется, что такой ошибки она не совершит никогда. Она месяцами смотрела на Дэнни издали, изучала его, лепила из него кумира и искала повод для знакомства. За все это время ей ни разу не пришло в голову, что он может оказаться таким непредсказуемым. Она думала о нем только как о ходячем куске секса и по крайней мере хоть в этом оказалась права.

Глава X

ЭТО НЕ ХВАСТОВСТВО, КОЛЬ ТЫ СУМЕЛ СДЕЛАТЬ, ЧТО ОБЕЩАЛ

Обитатели площади Монтрей, а было их чуть больше тридцати, в целом относились к Джиму Уильямсу с дружеским уважением. Некоторые из них были внесены в список приглашенных на Рождественские вечера. Другие держались более отчужденно и сохраняли в отношениях некоторую дистанцию. Вирджиния Данкен, жившая в доме на Тэйлор-стрит, до сих пор помнит тот холодок, который пробежал по ее спине, когда она два года назад вышла из дома и увидела на балконе «Мерсер-хауз» красное полотнище с черной свастикой. Джон Лебей, отставной архитектор, в свое время ожесточенно спорил с Уильямсом из-за его, как выразился Джим, «поразительной некомпетентности» в вопросах архитектуры и сохранения исторических памятников. Из-за этих распрей Уильямс не пользовался расположением старого архитектора. Однако стычки с Лебеем были сущей мелочью по сравнению с той холодной войной, которую вели с Джимом его непосредственные соседи Ли и Эмма Адлер.

Чета Адлеров жила в красивом двухэтажном доме, стоявшем на весьма престижном месте в западной части площади. Боковые окна этого дома через Уэйн-стрит смотрели прямо в вестибюль и бальный зал второго этажа Мерсер-хауз. Именно лай собаки Адлеров подсказал Джиму мысль исполнять по ночам свою варварскую органную интерпретацию «Piece Heroique» Сезара Франка. Но собачий лай был лишь одной грустной нотой в бешеной какофонии отношений Адлеров и Уильямса.

Подобно Уильямсу, Ли Адлер играл ключевую роль в восстановлении исторического центра Саванны, однако, его подход к этому делу был совершенно иным. Уильямс лично участвовал в реставрации строений и перепланировке городского центра. Адлер же был организатором – он добывал деньги и сколачивал фонды, предоставляя другим заниматься собственно реставрацией. Он помогал собирать деньги для оборотных фондов, скупал дома, которым грозил неминуемый снос, а потом продавал их людям, бравшим на себя обязательство восстановить здания за свой счет. Достижения Ли Адлера на этом поприще были настолько впечатляющими, а участие настолько энергичным, что он вскоре стал заметной фигурой в национальном масштабе, пропагандируя по всей стране образование оборотных фондов для спасения исторических памятников. В последние годы интересы Ли сосредоточились на реконструкции жилья для чернокожих бедняков. Он ездил по гране и произносил зажигательные речи. Его избрали совет директоров Национального треста по сохранению исторических памятников. Он обедал в Белом доме, Его имя постоянно мелькало на страницах «Нью-Йорк таймс» и общенациональных журналов. Ли Адлер, в свои пятьдесят с небольшим, стал самым известным за пределами Саванны саваннцем.

Такая известность явилась причиной недовольства местного общества. Поведение Адлера расценивали, как напыщенное и властное. Его считали автократом и надутым индюком. В глаза и за спиной его обвиняли в том, что он присваивает себе чужие заслуги и что единственная его цель – прославиться и заработать побольше денег. Джим Уильямс во многом разделяя подобные чувства.

Внешне отношения между Адлером и Уильямсом выглядели вполне цивилизованными, но не близкими. Ли Адлер был членом совета директоров Телфэйрского музея, президентом же этого совета являлся Джим Уильямс, и их неприязнь часто прорывалась наружу во время заседаний совета. Однажды Адлер обвинил Уильямса в краже мебели из музейных фондов. Уильямс отмел эту инсинуацию и, в свою очередь, обвинил Адлера в очернительстве любого человека, который понимал в музейном деле больше, чем он сам. Позже Джим устроил настоящий заговор, в результате которого Адлер был выведен из совета директоров. Ли никогда не простил этого Джиму.

Уильямс презирал все, что касалось Ли Адлера – его художественный вкус, честное слово и даже его дом. Однажды в дверь Мерсер-хауз позвонили по ошибке и визитер спросил, дома ли мистер Адлер. Джим ответил: «Мистер Адлер здесь не живет. Он занимает половину соседнего двойного дома».

Ли Адлер не оставался в долгу. Он считал Уильямса нечестным человеком и не думал скрывать этого. Более того, он высказывал подозрение, что нацистский флаг появился в окне Джима не для того, чтобы легкомысленно отпугнуть киношников. Ли рассказывал всем, что однажды почтальон доставил в Мерсер-хауз письмо из общества Джона Берча. Адлер весьма критично отзывался о «декадентском» образе жизни своего соседа, но проявлял к нему нездоровый интерес. Его любопытство было настолько сильно, что однажды, во время «мальчишника» в доме Уильямса, Ли в бинокль рассматривал, что делается у соседа. Адлер не выключил свет, и его силуэт четко виднелся на фоне окна. Уильямс заметил это, помахал Ли рукой и задернул шторы.

Несмотря на вражду, у противников имелись веские основания не доводить дело до открытого столкновения. Ли Адлер был Леопольдом Адлером II – внуком основателя магазинов Адлера, аналога магазина Сакса на Пятой авеню, а его мать являлась племянницей Юлиуса Розенвальда, наследника состояния Сирса Рубука. Эмма Адлер, со своей стороны, была единственной наследницей контрольного пакета акций Саваннского банка, президентом юниорской лиги и активным членом нескольких общественных организаций. Реальность такова, что и Уильямс и Адлеры известны, влиятельны и богаты. Они жили в такой близости и вращались в настолько тесно связанных между собой кругах, что часто появлялись в обществе вместе и были вынуждены поддерживать внешне сердечные отношения. Вот почему Уильямс всегда приглашал чету Адлеров на свои Рождественские вечера, и вот почему Адлеры всегда принимали его приглашения.

Было ясное раннее апрельское утро. Ли Адлер вышел мне навстречу, сияя широкой улыбкой и приветствуя меня словами:

– Пожмите руку, которая скоро пожмет руку принца Уэльского!

Он имел в виду статью в утренней газете, где говорилось, что Адлер и его супруга в конце недели прибудут в Вашингтон для встречи с английским принцем Чарльзом. Адлеры и принц должны были принять участие в дискуссии о строительстве жилья для малоимущих. Адлер полагал, что я читал эту статью, и я, конечно, ее читал, как, впрочем, и вся Саванна. Судя по приподнятому настроению, мистер Адлер либо не знал, как от неслись к этой новости его сограждане, либо его абсолютно не интересовало их мнение по этому поводу.

– Это очередной дешевый трюк Леопольда, – высказался по поводу заметки Уильямс. Однако, не только те, кто терпеть не мог Адлера, многозначительно закатывали глаза и прочищали горло в притворном кашле. Катрин Гор, давняя подруга Адлеров, нашла объявление в газете безвкусным. «Я тоже не прочь познакомиться с принцем Уэльским, – заявила она, – но я никогда не опущусь до такого, чтобы сделать это. Подумайте, жилье для бедных!»

Мы с Адлером стояли в его кабинете на первом этаже дома на Монтрей-сквер. То был командный пункт Ли, где вершились судьбы многих проектов по недвижимости и реставрации. В соседней комнате то и дело звонил телефон, шуршали факсы и копировальные аппараты. Стены кабинета были увешаны фотографическими свидетельствами выдающейся роли Ли Адлера в замечательном возрождении исторического центра Саванны. Снимки запечатлели два параллельных процесса – Саванна обретала вторую молодость, а юный Леопольд Адлер постепенно превращался в седовласого зрелого мужа.

Ли носил очки в форме полумесяца и был одет в изрядно помятый светлый костюм. Его тихой речи придавал своеобразие ласковый и вкрадчивый южный акцент. Мы познакомились с ним неделю назад на пикнике, который устроил один местный историк, и Адлер предложил мне прокатиться по Саванне, обещая показать, как шаг за шагом город был спасен от полного разрушения. Когда мы садились в машину, Ли дал мне понять, будто прекрасно осведомлен о том, что говорят о нем за его спиной.

– Вы знаете, какая сегодня самая модная поговорка? – спросил он и сам тут же ответил: – Это не хвастовство, если ты сумел сделать, что обещал!

Он значительно посмотрел мне в глаза поверх очков, словно говоря: никогда не прислушивайся к тому, что говорят у тебя за спиной. Все это плевелы.

Мы отъехали от тротуара и двинулись по улицам со скоростью десять миль в час. Мимо медленно и величественно проплывали сокровища Саванны – городские дома, каменные особняки, тенистые сады и ухоженные площади.

– Все это представляло собой картину полного запустения, – заговорил Адлер. – Представьте себе – окна разбиты, водостоки проржавели, ставни выпали, крыши осели. Подумайте, как выглядела бы эта площадь, если бы здесь была засохшая грязь вместо зеленой травы, азалий и великолепной планировки ландшафта. А именно так все это и выглядело. Ведь только поэтому леди Астор назвала Саванну красавицей с вымазанным грязью лицом, когда посетила наш город после Второй мировой войны. Вот до чего тогда довела себя Саванна. Но самое страшное в этой истории то, что город разваливался на глазах, а всем гражданам было на это совершенно наплевать.

Сзади просигналил грузовик. Адлер уступил ему дорогу, а потом снова медленно поехал вдоль улицы, продолжая свой рассказ об упадке Саванны. До двадцатых годов Саванна оставалась нетронутым городом, этаким реликтом архитектуры девятнадцатого века. Но именно тогда началось бегство в пригороды. Люди покидали красивые дома в центре города. Они делили их на квартиры или просто забивали окна досками, уезжая навсегда. В те дни мощный финансовый поток был направлен на строительство в пригородах, и это обернулось благом для Саванны, поскольку позволило городу избежать расчистки центра под новое строительство. Не строились в Саванне и скоростные шоссе, рассекавшие центр, как это было в других городах – через Саванну не пролегали никакие пути – она сама является концом всех путей, упирающихся в океан.

К середине пятидесятых годов центр города опустел на одну треть. Именно тогда, в 1954 году, владельцы похоронного бюро объявили о своем намерении снести каменный многоквартирный дом, чтобы освободить место для автостоянки. Озабоченные горожане подняли голос протеста. Здание Дэйвенпорт-хауз представляло собой превосходный образчик федеральной архитектуры Америки. К тому времени дом превратился в подлинные руины, в нем теснились одиннадцать семей. Семь женщин и, среди них мать Ли Адлера, объединили свои усилия, выкупили дом и отреставрировали его. Потом эти леди создали Фонд истории Саванны и тем положили начало спасению города.

В те дни в Саванне существовал комитет бдительности, который объявлял тревогу, как только возникала угроза сноса того или иного исторического здания. Однако, у комитета не было полномочий предотвратить снос или хотя бы добиться его отсрочки. Единственное, на что оставалось уповать, так это на то, что отыщется добрая душа, которая согласится купить дом и отреставрировать его. Чаще всего дома падали под ударами тяжелой болванки, прежде чем находились желающие его спасти. Вскоре стало ясно, что единственным способом спасти исторические дома, является их выкуп. Именно на этой стадии в игру вступил Ли Адлер.

– Все началось, когда я завтракал, – начал вспоминать Ли. – Это было в декабре пятьдесят девятого года. Читая газету, я натолкнулся на сообщение о том, что планируется снос четырех городских домов на Оглторп-авеню. Вы бы знали, как прелестны были эти дома – их построили в тысяча восемьсот пятьдесят пятом году, и известны были они как улица Мэри Маршалл. История совершенно типичная для того времени. Дом купили под снос, чтобы продать кирпичи. Но это же были кирпичи! Видите ли, существуют серые саваннские кирпичи – они длиннее и более пористы, чем обычные, кроме того, они имеют необыкновенно мягкий, красивый цвет. Глину для них добывали на плантации «Эрмитаж» у реки Саванна. Теперь таких кирпичей больше не делают. В то время они стоили по десять центов за штуку, то есть втрое дороже, чем обычные красные кирпичи. Как бы то ни было, но подрядчик уже убрал каретный сарай, и снос жилых домов был вопросом нескольких дней.

Адлер подъехал к тротуару и остановился возле Колониального кладбища на Оглторп-авеню. Напротив стояли четыре великолепных дома, к парадному входу на втором этаже каждого из них вели лестницы из белого мрамора. Кирпичи имели приглушенный серый цвет с красноватым оттенком.

– Вот они, – показал Адлер, – полностью отреставрированные. Когда я в тот момент приехал сюда, окна были выбиты, двери сняты, мраморные ступени избиты. Кирпичи каретного сарая были сложены во дворе. Я вошел в один из этих домов и посмотрел в окно – передо мной открылся величественный вид, и я сказал себе: «Это не должно случиться!»

Я позвонил старику Монро, подрядчику, и сообщил, что хочу купить всю улицу. Мистер Монро ответил, что через шесть недель доставит мне все кирпичи. «Я не хочу, чтобы вы трогали хоть один кирпич, – возразил я. – Я хочу, чтобы вы оставили все, как есть». Мистер Монро согласился, но потребовал, чтобы я купил дома вместе с земельным участком и запросил за все пятьдесят четыре тысячи долларов.

Адлер и трое его друзей подписали договор, после чего составили проспект и отнесли его в Фонд истории Саванны, в котором уже состояло три сотни членов. В проспекте Фонду предлагалось купить дома, для чего каждый участник Фонда должен был уплатить по сто восемьдесят долларов.

– Моя идея, – пояснил Адлер, – заключалась в том, чтобы впоследствии Фонд перепродал дома людям, готовым отреставрировать их. Таким образом можно будет возродить историческую Саванну.

Так было положено начало оборотному фонду. Судьбе было угодно, чтобы знаменитый поэт Конрад Эйкен родился и провел детство в доме по соседству с улицей Мэри Маршалл, в доме номер 228, и том самом, в котором отец Конрада застрелил свою жену, а потом застрелился сам в то ужасное февральское утро тысяча девятьсот первого года. Прожив долгие годы на севере, Эйкен решил провести в Саванне остаток своих дней. Случилось так, что его друг, миллионер Хай Собилафф, купил и отреставрировал дом в конце улицы Маршалл для поэта и его жены Мэри. Это был дом под номером 230, по соседству с тем, где Эйкен жил в детстве.

– Когда работы были завершены, – продолжал свой рассказ Адлер, – то контраст между отреставрированным домом и остальными тремя оказался Просто разительным. Я позвонил в газету и спросил: «Хотите увидеть чудо? Если да, то приезжайте». Они приехали и в воскресном номере поместили большой материал об этом событии. Дело было в феврале шестьдесят второго года. В день публикации мы открыли дом для всеобщего обозрения. Шел дождь, но, несмотря на это, собралось около семи тысяч человек. Люди буквально осадили дом, была такая давка, что с балюстрад сорвали перила. Потом, для контраста, мы пустили людей в неотреставрированный дом. Это было толчком, пробудившим интерес к нашему делу. Люди почувствовали, что кое-что могут и стали подумывать о возвращении в центр. Пошел на пользу, естественно, и тот факт, что во главе этого движения назад стал прославленный гражданин Саванны, великий поэт, лауреат Пулитцеровской премии.

Мы возобновили поездку. Адлер показал мне десятки домов, рассказывая, в каком состоянии они пребывали раньше.

– Крыльцо этого дома было совершенно разбито, кое-как заляпано зеленым асбестом и покрыто алюминиевым листом… крыша вот этого здания прогнила насквозь… – Он был похож на врача, рассказывающего истории болезни своих полностью выздоровевших пациентов.

Успех с улицей Маршалл окрылил Адлера, и он решил собрать деньги для оборотного фонда, чтобы таким же образом спасти остальные исторические здания. Концепция была проста, как все гениальное: Фонд истории Саванны покупает дома, а потом перепродает их – если потребуется, то и с убытком – людям, которые подпишут обязательство приступить к реставрации в течение восемнадцати месяцев. Уставной капитал фонда определили в двести тысяч долларов, деньги по тем временам вполне достаточные, чтобы выкупить все нужные дома, при условии быстрого оборота. Это условие было выполнено.

– Однако, даже создание оборотного фонда не избавило нас от тяжелой борьбы, – вспоминал Адлер. – Я каждый вечер приезжал в старый город, вдыхал его воздух и готовился к завтрашним битвам, а это действительно были битвы. Дома продолжали сносить. Иногда мы выигрывали, иногда – проигрывали. Саваннский избиратель не оказал нам никакой поддержки. Избиратели трижды отклоняли проекты реконструкции города, видя в этом коммунистический заговор. Под тем же предлогом они провалили наши предложения по составлению топографической карты исторических зон. Вон то чудовище, например, есть наше самое жестокое поражение. Это отель «Хайетт ридженси».

В этот момент мы проезжали по Бэй-стрит мимо «Хайетт», приземистого кубического здания, выстроенного в духе модернизма. Этот «Хайетт» стал в Саванне подлинной притчей во языцех. Здание выступало, словно полено, из ряда хлопковых складов девятнадцатого века вдоль Фэкторс-уок, а его задняя стена выпирала на Ривер-стрит, нарушая линию фасадов на набережной Споры о целесообразности строительства задержали его на целых десять лет.

– Вы же видите, что отель здесь совсем не к месту, – продолжал Адлер. – Мы дрались против него в суде, и, должен вам сказать, то были кровавые битвы. Оба застройщика, кстати говоря, были членами Фонда истории Саванны, а сестра одного из них его директором. Организация раскололась надвое и практически перестала существовать. То было очень эмоционально насыщенное время. Я был приглашен на свадьбу, когда развернулась эта баталия, так в церкви все, кроме невесты и священника, оказались моими ответчиками.

Однако, к тому времени реставрация исторического центра Саванны была уже практически близка к завершению. Восстановили около тысячи домов. Вся работа была выполнена влиятельными белыми, но Адлер настаивал, чтобы и черные не оставались в стороне. Фонд истории Саванны в основном скупал пустующие здания, Но когда количество нереставрированных домов начало уменьшаться, сам собой напрашивался следующий логический шаг – приступить к восстановлению зданий в соседнем, викторианском районе Саванны, а это уже совсем другая история.

Адлер свернул к югу, на Аберкорн-стрит. Через несколько кварталов компактная архитектура исторического центра уступила место поздневикторианскому полету фантазии – большие деревянные дома с романскими башенками, готическими шпилями и золочеными аляповатыми орнаментами. Некоторые здания были отреставрированы, но большинство находилось в весьма плачевном состоянии.

Викторианский район Саванны стал первым пригородом, по которому пустили трамвай. Строили этот район между 1875 и 1910 годами для белых рабочих, однако после Второй мировой войны белые стали переезжать в более дальние пригороды, хозяева пустующих домов постепенно менялись, и к 1975 году район превратился в черную трущобу. Дома, в основном, были в аварийном состоянии, но сохранили свою оригинальную красоту, и в последние годы спекулянты и просто белые люди с доходами выше средних начали скупать их. Адлер встревожился. – Это означало превращение района в спальный Пригород, что привело бы к массовому выселению черных, – пояснил Ли, – и я преисполнился решимости воспрепятствовать этому. Я обратился к Фонду истории Саванны с просьбой изыскать средства для реконструкции викторианского района без выселения жителей, но Фонд в это время увяз в баталиях по поводу «Хайетт ридженси» и ему не было никакого дела до проблем бедняков. Тогда я вышел из Фонда и организовал некоммерческое общество под названием «Проект реабилитации Саванны», и это был триумф, потому что в правление входили все – и белые и черные, а если называть вещи своими именами, то богатые и бедные.

Адлер был намерен выкупить дома у владельцев, бессовестно обиравших обитателей трущоб, и превратить викторианский квартал в расово и экономически смешанный район. Проект подпадал под действие закона о государственном содействии, и, таким образом, при его выполнении можно было черпать средства из общественных и частных источников. Таким способом Адлеру удалось купить и реконструировать около трехсот домов. Наниматели платили тридцать процентов своих доходов в качестве арендной платы, а остальные деньги поступали в виде федеральных субсидий.

– Полагаю, мне нет нужды говорить вам, – сказал Адлер, – что отнюдь не все пришли в восторг от того, что мы делаем. Многие в частных беседах жаловались на то, что теперь нищие черные будут жить в непосредственной близости от исторического центра в квартирах, оплачиваемых из федерального бюджета. А такие люди, как Джим Уильямс, высказывали эти мысли публично, не стесняясь слов «криминальные элементы». Я думаю, что вы слышали о Джиме Уильямсе?

– Да, – ответил я. – Мы с ним знакомы.

– М-м-м-м-да, а вы знаете об инциденте с нацистским флагом?

– Он мне о нем рассказывал, – ответил я. – Говорил, что сделал это для того, чтобы помешать съемкам какого-то фильма на Монтрей-сквер.

– Да, так оно и было. Он носился с этим флагом, как с писаной торбой, перевешивая его с одного окна на другое.

На Андерсон-стрит Адлер остановил машину возле свежеокрашенного серо-белого здания.

– А сейчас я хочу представить вас одному «криминальному элементу».

Мы поднялись по ступенькам, и Адлер позвонил в дверь. Она открылась; на пороге стояла черная женщина в цветастом домашнем халате.

– Доброе утро, Руби, – поздоровался Ли.

– Доброе утро, мистер Адлер, – откликнулась она.

Мой спутник представил меня.

– Руби, я привез сюда этого джентльмена, чтобы показать, как живут люди в викторианском районе. Если вы не возражаете…

– Нет, нет, что вы! – радушно воскликнула хозяйка. – Заходите, заходите.

В квартире Руби Мур было прохладно. Три спальни, современная кухня и высокие потолки. Под окнами маленький садик. На каминной доске в гостиной портрет Джона Фицджералда Кеннеди. Адлер быстро провел меня по дому, после чего мы вновь вернулись в гостиную к миссис Мур.

– До ремонта на эти дома было страшно смотреть, – поведала она. – Я и не думала, что из них можно сделать такую конфетку. Пока их перестраивали, я каждый день приходила смотреть, как идет ремонт, так как знала, что в одном из этих домов я буду жить. Мне очень нравится квартира, на самом деле нравится. Здесь есть центральное отопление и кондиционер.

– У вас все в порядке, Руби? – спросил Адлер.

– О, да, – ответила женщина. Потом она повернулась ко мне. – Вы не распишетесь в моей книге?

На столе лежала раскрытая гостевая книга. Расписываясь в ней, я увидел, что был не первым визитером, которого привел сюда Ли Адлер. Предыдущая роспись принадлежала репортеру «Атланта конститьюшн».

Мы снова сели в машину. Адлер пояснил мне, что Руби Мур получила эту квартиру потому, что давно живет в этом районе и работает – она горничная в «Дэйз Инн» – и потому, что ее доход ниже некоего порога. Она платит за квартиру двести пятьдесят долларов, остальное покрывается из федеральных субсидий Ли добавил также, что миссис Мур содержит дом в такой чистоте, что его инспекторам не к чему придраться, и это, скорее, правило, чем исключение.

– Мы не заинтересованы в том, чтобы сдавать это жилье проституткам, игрокам и торговцам наркотиками, – сказал Адлер.

Мы повернули в сторону исторического центра.

– Я мог бы показать вам еще сотню подобных квартир, но, думаю, вы уже поняли, что они из себя представляют. Как только мы развернулись, частные инвесторы начали скупать дома, и цена собственности подскочила. Викторианский квартал стал моделью того, как надо реконструировать города, не трогая население. Мы финансировали проведение национальной конференции по жилищной политике в Саванне в тысяча девятьсот семьдесят седьмом году, и на нее приехало четыреста человек из тридцати восьми штатов. В следующем году сюда приехала Розалин Картер и сняла сюжет в реконструированном доме для передачи «С добрым утром, Америка». На этой неделе, в пятницу, мы собираемся в Вашингтон, объяснить, что мы делаем, принцу Чарльзу.

Мы въехали на Монтрей-сквер и, обогнув площадь против часовой стрелки, остановились возле дома Адлеров.

– Ну вот, теперь вы все видели своими глазами, – произнес на прощание Ли. – Сохранение исторических памятников раньше было дорогостоящим хобби элиты, но только нам удалось поставить это дело на поток. На вырученные деньги мы сумели организовать туристический бизнес, который принес городу двести миллионов долларов, а, кроме того, люди вернулись в центр города. Неплохо, правда?

– Да, это достижение, – согласился я.

Адлер торжествующе посмотрел на меня поверх полумесяцев своих очков.

– Это не хвастовство, коль ты сумел сделать, что обещал.

Неделю спустя «Саванна морнинг ньюс» опубликовала отчет о встрече Дилеров с принцем Чарльзом. Газета цитировала Ли: «… Принц проявил живейший интерес к проблемам городов». Эмма Адлер заявила, что принц задавал «удивительно разумные, глубокие и деловые вопросы». Еще через четыре дня та же газета опубликовала другую статью, на этот раз написанную от лица Эммы Адлер, где подробно рассказывалось о поездке. «В Вашингтоне стояла чудесная погода, – писала Эмма. – С ослепительно синего неба ярко светило солнце. Погода словно радовалась предстоящему событию…»

После этих публикаций чета Адлеров снова стала предметом оживленного обсуждения в некоторых кругах Саванны. Нигде это обсуждение не было таким бурным, как вo вторник в карточном Клубе замужних женщин.

– Как вы полагаете, – говорила дама в платье из голубой тафты, – это газета выкручивала руки Эмме, чтобы та написала свою заметку, или, наоборот, Эмма выкручивала руки газете, чтобы она это напечатала?

Бант на ее платье походил на большое крыло.

– Джулия, ты злобствуешь, – примирительно произнесла женщина с жемчужными сережками и с черной бархатной ленточкой в волосах.

– Нет, я не злобствую, – возразила женщина в голубом. – Дилеры могли бы не высовываться со своей встречей с принцем, если бы захотели, но они как всегда раструбили обо всем в газетах, а это круто меняет дело.

– Вот это верно.

– Я хочу сказать, что Эмма могла бы немного приструнить себя, правильно? Она выглядит такой самодовольной и напыщенной.

– Ну, ну, Джулия, – вполголоса произнесла другая женщина, – думаю, что ты просто ревнуешь.

Эти две леди не играли в карты, а стояли перед дверью дома Синтии Коллинз и ждали, когда их впустят. То был один из необычных ритуалов карточного Клуба замужних женщин.

Членство в клубе замужних женщин (как его коротко называли) означало принадлежность к самым высоким слоям саваннского общества. Ни в одном другом городе не было и нет ничего подобного. Клуб этот основали в 1893 году шестнадцать женщин, которые хотели развлечься в то время, когда их мужья пропадали на работе. Членов клуба было всегда ровно шестнадцать – ни больше, ни меньше. Один раз в месяц, по вторникам, они собирались дома у одной из дам-членов клуба, играли в карты, пили коктейли и наслаждались легким ужином. На каждую встречу приглашались еще тридцать две женщины, для чего приглашенным рассылались отпечатанные в типографии открытки. Таким образом, в заседании клуба всегда участвовали сорок восемь женщин – на двенадцати карточных столах.

Согласно обычаю, дамы прибывали за несколько ми-шут до четырех часов. В одежде были обязательны белые перчатки, длинные платья и широкополые шляпы, украшенные цветами или перьями. Никто не звонил у входа, все ждали, сидя в машине или стоя у подъезда, когда откроется дверь и хозяйка пригласит гостей войти в дом. Дверь обычно открывалась ровно в четыре часа пополудни. Леди входили, рассаживались по местам и сразу начинали играть. В первые годы играли в вист или пятьсот. Позже стал популярен бридж. Но в течение многих лет один из столов продолжал отдаваться висту, Поскольку миссис Рауэрс отказывалась учиться играть во что-либо другое.

Как только начиналась игра, события следовали одно за другим в раз и навсегда установленном порядке. Каждая дама получала по карточке, на которой был напечатан неукоснительно соблюдавшийся распорядок:

Четыре пятнадцать: стакан воды.

Четыре тридцать: стаканы убираются.

Четыре сорок: вытряхивание пепельниц.

Четыре сорок пять: смена салфеток

Пять часов: коктейль.

Пять пятнадцать: второй коктейль.

Пять тридцать: третий коктейль.

Пять тридцать пять: смена скатерти.

Пять сорок: сервировка ужина.

Пять сорок пять: подведение итогового счета.

Шесть часов: получение выигрыша, леди быстро расходятся.

Быть хозяйкой принимающего дома – очень ответственное дело. Это событие являлось достаточным основанием для косметического ремонта дома и перестановок в гостиной. По меньшей мере следовало достать из горки столовое серебро. Для соблюдения ритуала нанимали служанку, которая помнила последовательность действий гораздо лучше хозяйки. Важность ритуала заключалась в том, что он позволял замужним женщинам вовремя явиться домой, чтобы на пороге встречать мужей, возвращающихся с работы. Мужья были столь же важной составной частью Клуба, как и их жены. В конце концов именно мужья оплачивали ужины и косметические ремонты. Кроме того, именно они служили основанием для принятия в Клуб. Правила устанавливали, что если дама разводится, то она должна отказаться от членства в клубе и сложить с себя эти высокие полномочия. Вторичное замужество приравнивалось к разводу. Три раза в год начало заседания Клуба переносилось с четырех часов на семь тридцать. В эти дни жены приходили вместе с мужьями. На заседания мужчины были обязаны являться в черных галстуках.

Во вторник, следующий после возвращения четы Адлеров из Вашингтона, Клуб замужних женщин приглашал мужей. В тот вечер хозяйкой была миссис Камерон Коллинз, жившая с мужем и тремя детьми в городском доме на Оглторп-авеню. Мужчины в черных галстуках и дамы в длинных платьях начали прохаживаться перед домом незадолго до половины восьмого. Я тоже был там, наряженный в выходной костюм и в черном галстуке. Меня пригласила сама миссис Коллинз.

– Я нисколько не ревную и не завидую Эмме Адлер, – продолжала дама в голубом. – Вовсе нет. Я первая готова признать, что она делает много стоящих вещей. У нее очень много заслуг перед городом, и, если кто и достоин встречи с принцем Уэльским, так это она. Но… эта страсть к всеобщему признанию. Они всегда готовы выслушивать похвалы в свой адрес. Они так ведут себя, словно Ли один восстановил Саванну. Он обожает нежиться в лучах славы. – В поисках поддержки женщина обернулась к мужчине с редеющими светлыми волосами, который, засунув руки в карманы, стоял, прислонившись спиной к дереву. – Дорогой, – спросила женщина, – разве я не права?

Мужчина пожал плечами.

– Что касается меня, то я считаю, что Эмма Адлер – во много раз улучшенная копия своей матери.

Матерью Эммы Адлер была Эмма Уолтер Морель, крупная, властная женщина, известная всему городу, как Большая Эмма. Большая Эмма, одна из богатейших в Саванне, самый крупный держатель акций Саваннского банка, отличалась очень сильным характером. Как съязвил один из ее друзей, Эмма не будет счастлива до тех пор, пока не найдет стол, по которому можно грохнуть кулаком. Истории о ней стали саваннской легендой. Дома она вешала на холодильник замок, чтобы слуги не крали оттуда продукты. За время званого обеда она десять-пятнадцать раз вставала из-за стола, чтобы отпереть и снова запереть холодильник. После того, как уходили гости, Джон Морель проскальзывал на кухню и раздавал щедрые чаевые, чтобы сгладить грубость Большой Эммы.

В ее девяносто лет Большую Эмму часто видели разъезжающей по улицам в «мерседесе». Старая леди сидела за рулем, рядом с ней красовалась немецкая овчарка, а на заднем сиденье помещался старый черный шофер, одетый в настоящую ливрею. Шоферу, который работал у миссис Морель в течение тридцати лет, а до этого служил у ее матери, было позволено водить маленькую машину, но его никогда не допускали до руля роскошного лимузина – это было неоспоримой прерогативой Большой Эммы. Однажды днем она поехала в главную штаб-квартиру Саваннского банка на Джонсон-сквер подписать какие-то бумаги. Предварительно позвонив в банк, она потребовала, чтобы служащий с документами встретил ее на тротуаре у входа в банк. Она объяснила, что торопится и не желает ждать ни одной лишней минуты. Через двадцать минут она подкатила к зданию на Джонсон-сквер с неизменными немецкой овчаркой и черным шофером, подъехала к доверенному клерку, но не стала останавливаться, а продолжала двигаться со скоростью восемь миль в час, а служащий трусил рядом с машиной, подавал в окно документы и умолял: «Я прошу вас, Эмма, остановитесь». Но она объехала половину периметра площади, подписала за это время все бумаги, отдала их служащему, подняла стекло и умчалась прочь.

Из всех сплетен о Большой Эмме чаще всего повторяли рассказ о том, как она воспротивилась браку своей дочери с Ли Адлером на том основании, что он – еврей. Большая Эмма впала в неистовство. Она вопила, ораторствовала, стучала кулаком по столу, не желая слушать никаких доводов, включая и тот, что ее собственный муж, отец Эммы маленькой – сам на одну четверть еврей. Маленькая Эмма между тем проявила упорство, тогда Большая отказалась везти ее в Нью-Йорк заказывать подвенечное платье. Вместо родной матери это сделала мать Ли. На брачной церемонии Большая Эмма держалась как можно дальше от Адлеров, а на банкете не подпустила их к себе. Она попросту исключила их из своей жизни. Этот эпизод вспоминали даже сейчас, спустя двадцать пять лет. Именно по этой причине человек, державший руки в карманах, назвал Эмму Адлер улучшенной копией ее матери.

Ровно в половине восьмого дверь дома открылась, и на пороге появилась Синтия Коллинз в длинном черном платье и с черным ажурным веером в руке.

– Входите все! – весело крикнула она.

Гости вошли в дом и, найдя карточки со своими именами, расселись за карточные столы, расставленные и столовой и гостиной. Разговоры стихли, слышался только шелест тасуемых колод и шорох сдаваемых карт, напоминающий шум опадающих на лужайку осенних листьев.

Не умея играть в бридж, я присоединился к двум другим не играющим гостям – мужчине и женщине, уединившимся в библиотеке. У мужчины были длинные седые волосы и доброжелательная улыбка, словно приклеенная к лицу. Женщина лет сорока изящно курила светло-голубую сигарету. В противоположном конце комнаты две горничные в накрахмаленных черно-белых платьях несли вахту возле кувшинов с водой, бутылок мартини и пунша. Вошла разрумянившаяся Синтия Коллинз.

– Ну вот, первый роббер начался вовремя, теперь я могу передохнуть. Надеюсь, вам не пришлось долго ждать на такой ужасной жаре.

– На улице мы болтали об Эмме и Ли, – отозвалась женщина с голубой сигаретой.

– Вы знаете, я сегодня тоже вспомнила Ли, когда писала именные карточки. Надо соблюдать большую осторожность, чтобы не посадить за один стол врагов. Конфликт из-за «Хайетт» все еще дает о себе знать, а благодарить мы должны Ли.

– Не напоминайте, – взмолилась собеседница Синтии. – Это было ужасно. Когда скандал разгорелся и дошел до своего апогея, невозможно стало ходить на коктейли. Вообще нельзя было шагу ступить. Люди ссорились из-за сущих пустяков. Проще всего было никуда не выходить и сидеть дома.

– Мы с золовкой до сих пор не разговариваем, – со значением в голосе произнес седой мужчина. – Однако, должен сказать, что за это я очень благодарен Ли Адлеру.

Синтия Коллинз озабоченно посмотрела на часы.

– Воду! – страшным шепотом приказала она девушкам.

– У Ли всегда так – все или ничего, – проговорила другая женщина. Если он не может что-то сделать, то и другим не даст. Тактика выжженной земли.

– Да еще кричит на всех, – подлила масла в огонь Синтия Коллинз.

– Дорогая моя, это еще цветочки. Вы не помните случайно того дела с пистолетом?

– Каким пистолетом?

– Ли повздорил с одним из членов Национального треста и на формальном обеде, в присутствии гостей, направил на него пистолет. Это случилось в Чикаго пару лет назад, если мне не изменяет память.

– Да, да, – подтвердила Синтия. – Я просто забыла. Но то был игрушечный пистолет. Насколько я знаю, Ли не собирался задираться с тем человеком. Он протянул ему пистолет и предложил застрелиться.

– Может быть, и так, – согласилась женщина с сигаретой.

– Люди были просто ошеломлены, тем более в семье того бедняги незадолго до этого был скандал со стрельбой, из-за чего вся сцена выглядела еще более отвратительно. В то время президентом Национального треста был Джимми Биддль. Он вмешался, заявил, что Ли ведет себя недопустимо и велел ему сесть на место.

– Я предполагала, что дело было именно так. Седовласый мужчина спокойно сидел в кресле, переводя взгляд с одной женщины на другую, словно зритель теннисного матча.

Синтия обернулась ко мне.

– Наверное, мы кажемся вам очень злыми, но ведь не так уж много лет назад Ли был нашим героем. Мы слыли его учениками и последователями. Именно благодаря ему мы переселились в центр города, где все еще было полно трущоб, а жить было не безопасно. Хартриджи вообще купили дом по соседству с борделем на Джонс-стрит. Волнующее, необыкновенное время. В те дни Ли делал что-то величественное, он проявил себя, как идеалист и пурист, спасая центр города. Конечно, сам он переехал только много позже. Они с Эммой остались в Ардсли-парке – там не было трущоб и бандитов – а мы стали пионерами. Каннингхэмы, Критцы, Бреннены, Рангоузы, Данны – все правление Фонда истории Саванны жило в центре, кроме самого Ли. Адлеры носа не казали и не высовывались. Они говорили одно, а делали другое. А теперь он заботится только о наградах и болтовне с такими людьми, как принц Чарльз. – Так что с ним случилось? – спросил я.

– С ним стало невозможно иметь дело, – ответила Синтия. – Он и раньше не придерживался демократических принципов. Будучи президентом Фонда истории Саванны, он принимал решения единолично, почти никогда загодя не ставя о них в известность правление Фонда. Все это особенно ярко выявилось во время строительства отеля «Хайетт». Мы все были против этой стройки. Поначалу отель задумывался как пятнадцатиэтажное здание. Все правление проголосовало против, включая Ли. Потом состоялось голосование по вопросу о том, надо ли публично выступить против строительства. Это решили отложить до переговоров с хозяевами и проектировщиками отеля. Но Ли уперся. Он желал публичной конфронтации и немедленно. Однако и правление про явило твердость. Поскольку его не поддержали, Ли решил атаковать отель в одиночку. Для начала он перестал вносить в Фонд свой взнос в семь тысяч долларов, который официально именовался заработной платой директора. В этом весь Ли. Вместо того, чтобы четко обозначить адрес своих пожертвований, он просто увязывает их с поведением других людей, и если оно его не устраивает, то он перестает давать деньги. Ли – это театр одного актера. Если он не может править, то бросает все дело. Так что вряд ли можно осуждать Фонд за то, что его члены вывели Ли из правления.

Я не поверил своим ушам.

– Я думал, что это Адлер порвал с Фондом истории Саванны, а не наоборот.

– Ли действительно вывели, – поддержала собеседницу Синтия, – и, что самое пикантное, за вывод Ли проголосовали его друзья и единомышленники, причем, проголосовали единодушно. Протоколы того собрания таинственным образом пропали из архивов, но вы можете спросить об этом Уолтера Хартриджа – он вместе с Конни играет в бридж в соседней комнате.

– Самое грустное, – заговорила другая женщина, – заключается в том, что все обернулось бы гораздо лучше, не вздумай Ли поступить по-своему, наперекор всем. Ведь проектировщики предлагали компромисс, который был намного лучше того, что мы имеем сейчас.

– У меня сложилось впечатление, – я вспомнил, что говорил мне Ли, – будто Адлер покинул Фонд истории Саванны из-за несогласия в вопросе строительства жилья для черных в Викторианском районе.

Услышав мои слова, курившая женщина ожесточенно загасила окурок своей сигареты.

– Я больше не могу! – в сердцах воскликнула она. – Еще немного, и я просто сойду с ума! Синтия, мне плевать на ваше расписание, я хочу выпить сейчас. С этими словами дама налила себе джина. – Ли Адлер никогда не покидал Фонд истории Саванны, его попросту вышвырнули оттуда, – продолжала женщина. – И было это в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году, а с проектом жилья для черных он выступил каких-то пять лет назад. Одно не имеет никакого отношения к другому. Конечно, Ли хочет предстать перед всеми более благородным, чем он есть на самом деле, рисует себя этаким охранителем старины с развитым чувством социальной справедливости. Он утверждает, что создает расово-смешанный район. Чушь! Надувательство! Он создает новое черное гетто. Это не истинная интеграция, это просто новая сегрегация.

Ли был морально уничтожен, когда его выгнали из Фонда истории Саванны, ведь он являлся президентом на протяжений шести лет, это была его жизнь. Ему требовалось показать, что он и сам на что-то способен, и в качестве подходящего средства он ухватился за Викторианский район. Он сумел разработать схему использования федеральных денег для покупки и реставрации исторических домов и субсидирования неимущих нанимателей. Такая работа не имеет ничего общего с благородными общественными целями. Это просто способ финансирования проекта сохранения исторического жилого фонда, при этом обязательным условием являлось сохранение самого Адлера во главе всего проекта. Он утверждает, что нашел путь реставрации домов без выселения коренных жителей, словно Викторианский район был когда-нибудь черным или даже смешанным.

Так вот, это неправда. До середины шестидесятых там жили исключительно белые представители среднего класса. Если бы не ослиное упрямство Ли, то частный рынок жилья сам бы позаботился о Викторианском районе, и, поверьте мне, черные остались бы в этой центральной части города. Конечно, общественное строительство и распределение жилья необходимы, тут я с вами согласна, но Викторианский район – не самое лучшее место для этого.

Женщина очень доходчиво объяснила мне, что дома в Викторианском районе по большей части деревянные, а это значит, что очень велика страховка на случай пожара. Кроме того, из-за большой жары и влажности стены надо постоянно подновлять, потому что краска быстро от них отстает.

– Приходится платить за поддержание нормального состояния домов деньги, не подъемные для федерального бюджета и нищих нанимателей, – добавила она. – И не надо думать, что Ли проводит качественную реставрационную работу, – продолжала моя собеседница. – Нет, он начиняет дома современной техникой, но одновременно лишает милых викторианских деталей, например, луженых потолков. Да и содержание домов оставляет желать лучшего. Вы посмотрите на них – на все, а не на те, которые он так любит показывать заезжим визитерам. Краска лупится, перила ломаются. Через два-три года отреставрированные дома уже невозможно отличить от стоящих рядом развалюх.

Через дверь мне было видно, как девушки ходят от стола к столу, собирая пустые стаканы из-под воды.

– Я могу взять на себя смелость и утверждать, – говорила между тем женщина, – что не вижу ничего страшного в превращении этого района в спальный. Почему-то такая перспектива вполне устраивала Ли, когда речь шла об историческом центре. Да, он остановил этот процесс, но, посмотрите, что получилось в результате. Здания в Викторианском районе резко упали в цене. Там полно домов, но нет покупателей. Тем самым Ли Адлер заморозил процесс сохранения этого района. – Но сам Адлер сказал мне, – возразил я, – что реставрация Викторианского района не повлияла на цены и даже стимулировала частные инвестиции. – Это просто ложь, и никто не понимает это лучше самого Ли Адлера. Один из его сыновей купил дом на Уолдбург-стрит и великолепно его отреставрировал. Но когда настало время его продавать, то не нашлось ни единого покупателя, а за дом просили ни много ни мало сто тридцать пять тысяч долларов. Цену снизили до девяноста семи тысяч, и его все равно никто не хочет покупать, потому что этот лакомый кусочек стоит в море черных трущоб.

– За пределами Саванны люди считают, – вмешалась в разговор Синтия, – что Викторианский район – это успех в деле сохранения исторического жилого фонда, потому что так говорит Адлер. Они проглатывают эту наживку. Принц Чарльз оказался последним в длинной череде подобных простаков.

– Но что на самом деле раздражает больше всего, – вторила ей другая женщина, – так это самомнение Адлеров – они вообразили, что могут быть арбитрами в вопросах морали и нравственности. От этой мерзости хочется кричать. Я устала от претензий Ли, меня тошнит от деятельности Эммы. За что только на нас свалилось это наказание? Что мы сделали?

– Очень многое, – подал голос седовласый мужчина. Обе женщины удивленно воззрились на него. Мужчина продолжал доброжелательно улыбаться.

– Ли – заметная фигура саваннского общества, не так ли? – вкрадчиво спросил он. – Он входит в клуб «Котильон», который спонсирует балы дебютанток. Он – один из пятнадцати выдающихся джентльменов клуба «Мадейра». Он является членом Чатемского клуба, где может время от времени выпить, закусить и посмотреть на крыши исторического района, который он столь успешно восстановил.

Женщины опасливо кивнули, не вполне понимая, куда клонит седовласый.

– Он играет в гольф в Саваннском гольф-клубе, – продолжал между тем мужчина. – Итак, Ли Адлер – представитель саваннской элиты. Или все могут думать, что он является таковым. Но на самом деле он не принадлежит к подлинной элите, не так ли? У нас есть один маленький способ указать каждому его истинное место. Мы говорим человеку: ты можешь зайти вот сюда, но не дальше, потому что ты не один из нас. Для того, чтобы это сказать, у нас есть Оглторпский клуб и яхт-клуб. – Человек говорил тихо, как старый добрый профессор. – Ли Адлер – еврей. Очень многие его друзья являются членами Оглторпского клуба и яхт-клуба, а он нет.

– Однако, в Оглторпский клуб допускают евреев, ведь Боб Минис – его член, – напомнила женщина.

– Да, – подтвердил мужчина. – Боб Минис – один из старейших членов Оглторпского клуба, и мы все его очень любим. Он – праправнук первого белого человека, появившегося в Джорджии, что делает его живой реликвией нашего штата и его истории. Он еврей, но не совсем. Обе его жены были христианками, христиане – большинство его друзей, а его дети воспитаны в традициях епископальной церкви. Боб Минис – очень ценный член Оглторпского клуба. Кроме того, что он очаровательный собеседник, он еще дает нам возможность говорить, как вы уже заметили, что мы действительно принимаем евреев в Оглторпский клуб.

Мужчина сложил на груди руки и обвел всех нас взглядом, словно для того, чтобы убедиться, что его правильно поняли.

– С другой стороны, – продолжал он, – посмотрим на Ли Адлера. Он не допущен в Оглторпский клуб и изгнан из Фонда истории Саванны. Что ему остается делать? Он должен сотворить что-то совершенно блестящее, не побоимся этого слова, гениальное. Мне кажется, что действительность превзошла все его самые смелые мечты. Занявшись Викторианским районом, он не только снова вышел на сцену как поборник сохранения исторических памятников, но приобрел и немалый моральный авторитет: он строит жилье для бедных и униженных черных. Если вы выступите против него, то прослывете расистом. Проект возрождения Саванны может оказаться слишком дорогостоящей затеей, Ли может, сам того не желая, создать новое черное гетто. Он способен действовать только в расчете на наживу и побуждаемый тщеславием, как полагают многие. Но никто не в состоянии встать и сказать об этом открыто – в том и состоит гениальность предприятия Ли Адлера. Он достиг своей цели. Он стал одним из ведущих авторитетов Америки в деле сохранения исторического прошлого и, кроме того, утер нам нос в вопросе о межрасовых отношениях.

– Я не верю, что он искренне печется о черных, – заявила женщина с голубой сигаретой. – Ни в одном из клубов, где состоит Ли, по меньшей мере, в перечисленных вами, нет негров.

– Верно, – согласился мужчина, – и по этому поводу можно сказать, что черные имеют все основания сомневаться в искренности Ли и Эммы. Если вы внимательно читали заметку Эммы о принце Чарльзе, то мог ли обнаружить там нечто очень любопытное. Эмма порицает журналистов, собравшихся в Нью-Йорке, за то, что они интересуются «только фривольными сведениями о принце Чарльзе», а не проблемами жилищного строительства, но тут же начинает пространно повествовать о своей милой черной кухарке, которую она взяла с собой, и о том, как эта кухарка, изготовив из сосновых иголок затейливую корзинку, несколько недель переживала по поводу того, как будет вручать свой подарок принцу. Эмма нисколько не считает лишним повествовать о детских переживаниях поварихи по поводу корзинки, хотя она также не имеет ни малейшего отношения к проблемам жилищного строительства. Выходит, что Эмма придерживается двойного стандарта. Из ее заметки, по крайней мере, можно сделать вывод, что она покровительственно и снисходительно относится к чернокожим, не считая их взрослыми людьми.

– Но объясните мне, ради Бога, что чернокожие могут сделать для Адлеров?

– Они отдают Дилерам свои голоса, – ответил мужчина. – На последних выборах окружного прокурора Ли и Эмма поддержали Спенсера Лоутона против Брылястого Райана. Адлеры вложили больше всех денег в предвыборную кампанию Лоутона. Можно предположить, что Ли шепнул паре черных священников, что поддерживает кандидатуру Спенсера. Союз черных священников, который раньше поддерживал Райана, теперь выступает на стороне Лоутона. Он получил голоса чернокожего населения, и это решило исход выборов. Так что, хотел Адлер или нет, но из кризиса его на своих плечах вынесли черные. Кроме того, Ли получил послушного, благодарного ему окружного прокурора, а это превращает Ли в политическую силу. Теперь будет аполитично со стороны официальных чиновников публично возражать против жилищных авантюр Адлера.

Мужчина поднял брови, словно желая сказать: «Я закончил». – Кажется, я вас поняла, – сухо произнесла женщина с сигаретой.

Мужчина перевел взгляд на Синтию, но в этот момент миссис Коллинз снова взглянула на часы и отчаянным шепотом окликнула девушку:

– Меняйте салфетки!

Глава XI

СЕНСАЦИЯ

Продолжая свой эксперимент, я обитал попеременно то в Саванне, то в Нью-Йорке. Однако, по прошествии некоторого времени я обнаружил, что с гораздо большим удовольствием живу в Саванне и провожу там большую часть времени. Один только климат мог послужить достаточным основанием для такого выбора. К середине апреля Нью-Йорк с большими усилиями стряхивал с себя остатки зимы, а в Саванне в это время благоухала теплая, роскошная весна. В декабре и январе здесь расцветали камелии и нарциссы, на смену им распускались глицинии, а в середине марта пышными белыми и красными султанами взрывались азалии. Их окутывали, словно сахарная вата, белые облака цветущего кизила. Воздух был напоен ароматами жимолости, жасмина и первых цветков магнолии. Кому нужен после такого великолепия промозглый холод Нью-Йорка?

Я привязался к Саванне. Ее тихие сонные улицы стали моими улицами. Подобно коренным саваннцам, я превратился в домоседа. Эти люди часто говорили о других местах так, словно много путешествовали, но, как правило, то были лишь разговоры. Так например, саваннцы очень любят разглагольствовать о Чарлстоне, особенно в присутствии приезжих, и сравнивать эти два города. Сравнения бесконечны: Саванна – гостеприимный город, а Чарлстон – город-святой (в нем гораздо больше церквей); в Саванне лучше оформлены улицы, но зато в Чарлстоне очень изящные интерьеры; Саванна отличается английским стилем и темпераментом, а в Чарлстоне сильны испанские и французские влияния, хотя кое-что английское есть и там; саваннцы предпочитают интеллектуальным беседам охоту, рыбную ловлю и званые вечера, а чарлстонцы – наоборот; Саванна очень привлекательна для туристов, а Чарлстон давно ими пресытился. Список этих сравнений был неисчерпаем. По мнению большинства американцев, Саванна и Чарлстон – близнецы, но, как оказалось, эти близнецы ни в чем не могут найти общего языка. Саваннцы редко посещают Чарлстон, хотя он находится в паре часов езды от Саванны. Впрочем, саваннские аборигены вообще редко куда бы то ни было ездят. Они не любят причинять себе лишние хлопоты. Они довольствуются тем, что у них есть, и не стремятся вырваться из-под добровольного домашнего ареста. Имеются, конечно, среди них исключения, например, Шабли.

Она, как и обещала, давала гастрольные представления в Огасте, Колумбии, Атланте и Джексонвилле. В промежутках между вояжами она появлялась в Саванне ровно на столько времени, чтобы обновить свой гардероб и уколоться очередной порцией гормонов у доктора Миры Бишоп. Выйдя от врача, Шабли неизменно звонила мне или бросала в мое окно камешек; я спускался и вез ее домой. Шабли стала смотреть на эту поездку, как на церемониальный аспект своего сексуального превращения. Магическое действие эстрогенов по преображению сорванца в исполненную грации императрицу, начиналось уже в машине, пока мы ехали по улицам Саванны.

Однажды, это было в начале мая, я собирался утром в субботу ехать в Форт-Джексон посмотреть традиционные соревнования – Шотландские игры. В это время раздался телефонный звонок. Звонила Шабли.

– Прости сучку, мой сладкий, – протянула она. – Это Леди. Я не собираюсь сегодня никуда ехать, я просто хочу спросить тебя, не читал ли ты утренних газет?

– Нет, еще не читал, – ответил я. – А в чем дело?

– Помнишь, ты рассказывал мне о торговце антиквариатом? О том, у которого дом на Монтрей-сквер?

– Помню.

– Кажется, ты говорил, что его зовут Джим Уильямс?

– Да, а что с ним случилось?

– Его полное имя Джеймс А. Уильямс?

– Да.

– Пятьдесят два года?

– Скорее всего так.

– Его адрес Булл-стрит, 429?

– Да говори же, Шабли! Что произошло?

– Прошлой ночью эта барышня кого-то застрелила.

– Что? Шабли, ты серьезно?

– Такими вещами не шутят. Вот что написано в газете. Там написано, что Джеймс А. Уильямс застрелил Дэнни Льюиса Хэнсфорда, двадцати одного года. Это случилось в Мерсер-хауз. На первой странице большая фотография твоей подружки Джеймса А. Уильямса, а вот фотографии парня нет, черт возьми, а я бы очень хотела на него посмотреть.

– Так Дэнни Хэнсфорд мертв?

– Должно быть так, мой сладкий, потому что барышня Уильямс обвиняется в убийстве.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава XII

ПЕРЕСТРЕЛКА

Статья, помещенная под аршинным заголовком «УИЛЬЯМС ОБВИНЯЕТСЯ В УБИЙСТВЕ», оказалась очень краткой. В ней говорилось, что в три часа ночи в Мерсер-хауз была вызвана полиция. По прибытии на место полицейские обнаружили в кабинете хозяина труп Дэнни Хэнсфорда, который лежал на дорогом восточном ковре в луже крови. На трупе два огнестрельных ранения – одно в голову, другое – в грудь. На месте происшествия найдены два пистолета. Несколько предметов обстановки сломаны. Уильямс был взят под стражу и обвинен в убийстве. После того, как друг Уильямса прибыл в полицейский участок, привезя с собой Конверт с двумястами пятьюдесятью стодолларовыми купюрами, Джим был отпущен под залог в двадцать пять тысяч долларов. Больше о перестрелке в газете не упоминалось. Уильямс характеризовался, как торговец антиквариатом, реставратор исторических зданий и организатор элегантных званых вечеров в своем «образцовом» доме, который в свое время Жаклин Онассис собиралась купить за два миллиона долларов. О Дэнни Хэнсфорде не сообщалось ничего, кроме его возраста.

На следующий день газеты дали несколько больше подробностей о субботней перестрелке. По словам Уильямса, он застрелил Дэнни Хэнсфорда с целью самозащиты. До этого они с Дэнни посетили открытый кинотеатр и вернулись в Мерсер-хауз далеко за полночь. Оказавшись дома, Хэнсфорд внезапно осатанел, точно так же, как месяц назад. Он испортил видеоигру, сломал кресло и разбил английские напольные часы восемнадцатого века. Потом, точно так же, как в прошлый раз, он схватил немецкий «люгер». Однако, на этот раз он не стал стрелять в потолок или по площади Монтрей, а направил оружие на самого Уильямса, сидевшего за столом, и трижды выстрелил; все три пули прошли мимо. После третьего выстрела пистолет заело. В этот момент Уильямс достал из ящика стола еще один «люгер» и, пока Хэнсфорд пытался взвести курок, выстрелил сам.

Через несколько дней Уильямс дал более подробное интервью в еженедельнике «Джорджия газетт». Тон этого интервью был весьма уверенным, а порой несколько вызывающим.

– Если бы я не застрелил Дэнни, то в вашей газете был бы опубликован мой некролог, – заявил Уильямс.

Далее он поведал, что в открытом кинотеатре демонстрировался фильм ужасов, полный насилия.

– В фильме перерезали глотки, кровь текла рекой, и я предложил Дэнни поехать домой, поиграть в триктрак или шахматы. Он согласился, и мы поехали.

К тому времени, когда Уильямс и Дэнни приехали в «Мерсер-хауз», Хэнсфорд выкурил девять самокруток марихуаны и выпил полпинты виски. Они с Уильямсом поиграли в видеоигру, потом в триктрак. В этот момент Дэнни вдруг разразился гневной тирадой с обвинениями в адрес своей матери, подруги Бонни и друга Джорджа Хилла. В приступе ярости он ударил кулаком по джойстику и закричал: «Игрушки! Все это проклятые игрушки!» Уильямс встал, чтобы выйти из комнаты, но Дэнни схватил его за горло и швырнул об дверной косяк. «Ты же болен! – закричал он. – Тебе надо уйти куда-нибудь и тихо сдохнуть!» Уильямс освободился от хватки Хэнсфорда и выскользнул в свой кабинет, где сел за стол. Джим слышал, как неистовствовал Дэнни – швырял вещи и разбил часы. В кабинет Дэнни ворвался с «люгером» в руке. «Я уйду завтра, но ты покинешь этот мир сегодня!» С этими словами он прицелился в Уильямса и выстрелил. Одна из пуль просвистела в дюйме от левой руки Джима. Потом пистолет Дэнни заело, и Уильямс, воспользовавшись этим, достал свой пистолет и выстрелил.

Когда Дэнни упал, Уильямс положил свое оружие на стол, подошел к Дэнни, убедился, что тот мертв, вернулся к столу и позвонил своему бывшему служащему Джо Гудмену. Джим сказал Гудмену, что только что застрелил Хэнсфорда и попросил Джо немедленно приехать в Мерсер-хауз. Потом Уильямс связался со своим адвокатом и только после этого вызвал полицию.

Адвокат Уильямса, полиция и Гудмен со своей подругой прибыли в Мерсер-хауз одновременно. Уильямс встретил их у дверей.

– Я только что его застрелил, – сообщил он. – Труп в соседней комнате.

Первым полицейским, осмотревшим место происшествия, оказался капрал Майкл Андерсон. Он сразу же узнал Дэнни. Именно капрал Андерсон прибыл в Мерсер-хауз месяц назад, чтобы задержать Дэнни за его тогдашнюю выходку. В тот раз он нашел Дэнни одетым в постели. На этот же раз Хэнсфорд лежал мертвый на персидском ковре, уткнувшись лицом в лужу крови. Правая рука была вытянута вперед, и ее ладонь прикрывала пистолет.

Около семи часов утра полицейские препроводили Уильямса в участок. Там у Джима сняли отпечатки пальцев, обвинили его в преднамеренном убийстве и определили сумму залога в двадцать пять тысяч долларов. Уильямс подошел к телефону и позвонил Джо Гудмену, который ждал этого звонка в Мерсер-хаузе. «Джо, слушай меня внимательно, – сказал Джим. – Рядом с органной комнатой есть маленькое помещение. Там стоит высокий шкаф. Возьми стул, встань на него и протяни руку. На крышке шкафа лежит коричневый пакет из плотной бумаги. Возьми его». Через пятнадцать минут Джо привез в участок пакет – в нем оказалось двести пятьдесят стодолларовых купюр. После этого Уильямс отправился домой.

Несколько дней спустя полиция объявила, что экспертиза определит, действительно ли Дэнни Хэнсфорд стрелял из пистолета, как это утверждает Джим Уильямс. Решающим должно было стать наличие следов пороха на руках Дэнни, при этом станет ясно, что он действительно стрелял, и обвинение против Уильямса будет снято. Результат должен прийти через неделю, когда и станет решаться судьба Уильямса.

Несмотря на сгустившиеся тучи и нависшее над головой тяжкое обвинение, Джим оставался совершенно спокоен. В среду, через четыре дня после убийства, он испросил разрешения слетать в Европу для покупки антикварной мебели. Судья поднял сумму залога до ста тысяч долларов и разрешил. В Лондоне Уильямс остановился в своем любимом номере в отеле «Ритц» и, как обычно, играл в рулетку в Крокфордском клубе. После этого он отправился в Женеву на распродажу изделий Фаберже. В Саванну он вернулся через неделю.

Вскоре после этого в полиции сообщили, что определение следов пороха задерживается в связи с перегруженностью криминалистической лаборатории в Атланте. Прошел месяц, а полиция все еще ожидала результатов.

Однако саваннцы сделали свои выводы, не дожидаясь результатов криминалистической экспертизы. По городу циркулировали факты биографии Дэнни Хэнсфорда, факты эти сильно укрепили доверие к версии Джима Уильямса о самозащите. Хэнсфорд являлся постоянным клиентом детских исправительных заведений и психиатрических лечебниц. Его исключили из школы в восьмом классе, он часто совершал акты хулиганства, связанного с насилием, и часто попадал в поле зрения полиции. За последние десять месяцев Уильямс девять раз самолично вызволял его из тюрьмы. Бывший шкипер, садовод Данн, который когда-то жил в одном доме с Хэнсфордом, описывал его, как опасного психа. «Он был неистов, – говорил Данн. – Я дважды видел, как он впадал в амок, ломал мебель и хватался за нож. Утихомиривать его приходилось вдвоем. Страшно было смотреть в его глаза – в них не оставалось ничего разумного – только ярость и насилие. Было ясно, как день, что когда-нибудь он попытается убить человека». Однажды Хэнсфорд сорвал с петель дверь, чтобы избить свою сестру. Его родная мать не раз заявляла в полиции, что боится, как бы ее сын не нанес телесные повреждения ей и другим членам семьи.

Уильямс в своем интервью описывал Хэнсфорда, как тяжело больного человека, который однажды заявил: «Я один в целом мире, никто обо мне не позаботится. Мне не для чего жить». С несколько странным отчуждением Уильямс рассматривал себя скорее как спасителя Дэнни, нежели как мстителя, и уж совсем не считал себя его убийцей: «Я был полон решимости спасти Дэнни от него самого. Он сдался и продолжал жить». Хотя позиция Уильямса была бессовестно эгоистичной, он, как ни странно, казался весьма убедительным в своих деталях. По словам Уильямса, Дэнни развил в себе некое очарование смерти. Он часто водил своих друзей на кладбище указывая на могильные памятники, говорил, что маленькие камни стоят на могилах бедных людей, а большие на могилах богатых, и что если он умрет в Мерсер-хауз, то над его могилой будет установлен большой камень. Хэнсфорд дважды пытался покончить с собой в доме Уильямса, приняв большую дозу наркотиков, и оба раза Уильямс отправлял его в госпиталь, где Дэнни удавалось спасти. Предпринимая вторую попытку самоубийства, Хэнсфорд оставил предсмертную записку следующего содержания: «Если зелье сработает, то я получу приличную могилу». Все эти факты были твердо установлены и внесены в официальный протокол.

Уильямс никогда подробно не рассказывал о своих отношениях с Дэнни, кроме того, что тот был его служащим. Однако вскоре стало известно, что у Уильямса Дэнни был занят неполную рабочую неделю, а все остальное время слонялся без дела по площадям вдоль Булл-стрит. Большинству людей этого оказалось вполне достаточно, чтобы сделать соответствующие выводы – они напрашивались сами собой. В полном неведении остались только старые друзья Джима – в основном леди из высшего общества. Хозяйка салона в Ардсли-парк Миллисент Мурленд, голубых кровей, знала Уильямса на протяжении тридцати лет. Но когда ей позвонила знакомая и сообщила, будто Джим Уильямс только что застрелил своего любовника, она была поражена по двум причинам. «От такого заявления у меня перехватило дыхание, – рассказывала она. – Моя дружба с Джимом была основана на антиквариате, званых вечерах и светских мероприятиях. Об остальных сторонах его жизни я просто не осведомлена и не знаю, какие еще интересы у него были».

Большинство светских львов и львиц, однако, оказались более земными созданиями, нежели миссис Мурленд.

– О, мы все знали, – сообщил по этому поводу Джон Майерс. – Безусловно, мы знали. Нам, конечно, были неизвестны детали, Джим был довольно скрытен, что правильно, но мы все равно поздравляли себя с тем, что Уильямс достиг в нашем городе такого социального успеха. Это поздравление относилось прежде всего к нам самим, поскольку такой взлет Джима свидетельствовал о том, что Саванна стала достаточно космополитичным городом, чтобы допустить такой успех гея.

Миссис Мурленд осталась верным другом Уильямса, но ее встревожило нечто, не относящееся к выстрелам, убившим Хэнсфорда. Ее озадачила мелкая на первый взгляд деталь круговорота событий той бурной ночи. «Джо Гудмен, – говорила она. – Кто это? Я его не знаю и ни разу не видела в доме Джима, но, однако, именно он стал первым человеком, которому позвонил Уильямс».

Недоумение миссис Мурленд по поводу Джо Гудмена возникло из того факта, что всю свою жизнь достойная леди прожила в надежном кругу того общества, которое называется Старая Саванна. Старая Саванна – это четко очерченный самодостаточный круг избранных, роли в котором давно и прочно распределены. Если с кем-то случалась неприятность, то пострадавший обращался к нужному человеку из этого же круга – представителю власти, моральному столпу, финансовому гению, бывалому государственному мужу. Старая Саванна могла противостоять любому кризису, любым случайностям. Проведя всю жизнь в таком мире, миссис Мурленд была до глубины души возмущена тем, что Джим Уильямс обратился не к Уолтеру Хартриджу и не к Дику Ричардсону, а к какому-то никому не известному Джо Гудмену. Для нее это стало сигналом, что в мире что-то перевернулось.

В свете постоянных разговоров и пересудов, темой которых являлись происхождение, карьера и подвиги Джима Уильямса, вновь всплыло воспоминание об эпизоде с нацистским флагом. Да тут еще стреляли из немецких «люгеров»…

Некоторые люди, и в их числе даже несколько евреев, напрочь отмели нацистскую тему, как несущественную. Боб Минис, один из евреев, прокомментировал событие с флагом так: «Это было, конечно, глупо, но Джим действовал быстро и не раздумывая». Но имелись и другие, которые не спешили так легко оправдать Уильямса.

– Я уверен, что он сам не считает себя нацистом, – заявил Джозеф Киллорин, профессор английского языка из государственного колледжа имени Армстронга. – Но давайте разберемся. Нацистская символика не лишена смысла, как это может показаться с первого взгляда. Она все равно несет определенную смысловую нагрузку, даже если ее считают некими «историческими реликвиями». Это свидетельство превосходства, и не надо никого убеждать в том, что Джим Уильямс не подозревал о таком ее значении. Он слишком умен, чтобы не знать подобных вещей. Здесь, на Юге, в шовинистических кругах вы можете иногда обнаружить тягу к нацистским регалиям, что связано с тоской по тем временам, когда людей высоко ценили за ношение таких регалий. У многих возникает ощущение, что применение нацистских символов – напоминание о тех временах и говорит о завышенной самооценке. В Саванне есть один очень светский джентльмен, который временами появляется на костюмированных балах в нацистской униформе – вы прекрасно знаете, о ком я говорю, – и при этом заявляет, что делает это только для эпатажа. Но не надо обольщаться, за всем этим кроется все тот же глубинный смысл, о котором я говорил. В случае Джима мы тоже имеем дело не просто с аполитичным вызывающим поведением. Если человек живет в лучшем на весь город доме и дает самые грандиозные званые вечера, то ему очень легко вообразить себя высшим существом. Он может также решить, что правила и законы, которые должен соблюдать обычный гражданин, писаны не для него. Именно это и продемонстрировал Джим Уильямс, вывесив на балконе нацистский флаг.

Как бы то ни было, но сплетни и болтовня, возмутившие спокойствие города в первые недели после убийства, постепенно улеглись, уступив место общему мнению о том, что дело это будет спущено на тормозах. По всем признакам имела место необходимая самооборона, либо преступление совершено в состоянии аффекта. Подобные дела рассматривались тихо и неспешно, особенно если обвиняемый уважаемый человек без преступного прошлого. Саваннцы хорошо помнили прежние убийства такого рода, когда подозреваемые с хорошими связями оправдывались судом, невзирая на всю очевидность их вины. Вот один из самых живописных примеров такого рода: некая незамужняя дама заявила, что ее джентльмен-любовник застрелился из ружья, сидя в кресле-качалке в ее гостиной. Дама вычистила ружье, спрятала его в шкаф, велела набальзамировать тело убитого и только после этого обратилась в полицию.

– О, Джим Уильямс вероятнее всего выпутается из этой истории, – сказал саваннский аристократ Прентис Кроу, – но ему придется столкнуться с некоторыми трудностями. Найдутся люди, которые станут возмущаться тем, что Джим застрелил этого парня – именно этого. Дэнни Хэнсфорд был хорошим… кавалером, хорошим во всех отношениях, как для мужчин, так и для женщин. Вся беда для Уильямса заключается в том, что Дэнни еще не сошел с круга и очень многие надеялись познать его ласки, но теперь, когда он убит, надеждам этим не суждено сбыться. Именно это я имею в виду, говоря о возмущении.

Сонни Кларк куда более прямолинейно высказал ту же мысль в баре Оглторпского клуба:

– Вы знаете, что говорят в городе о Джиме Уильямсе? Говорят, что он застрелил самую лучшую задницу в Саванне!

Весь город был буквально захвачен сенсационной перестрелкой, и много недель спустя после нее саваннцы частенько заезжали на Монтрей-сквер и по несколько раз объезжали ее. Потрепанный журнал «Архитектурный дайджест» за сентябрь-октябрь 1976 года с планом Мерсер-хауз ходил по рукам и те, кто никогда в нем не бывали, прекрасно представляли себе, что Дэнни Хэнсфорд убит между старой картиной, авторство которой приписывают племяннику великого Томаса Гейнсборо, и инкрустированным золотом столом, которым некогда владел император Мексики Максимилиан. Люди злорадно цитировали заключительные строки статьи из «Дайджеста», приобретшие теперь иронический оттенок: «Очарование города и его образа жизни нашло свое выражение в тщательной и любовной реставрации Мерсер-хауз – дома, некогда поврежденного войной, преданного забвению, но ставшего благодаря трудам Уильямса средоточием гармонии и спокойной жизни».

В деле Джима Уильямса имелась только одна большая неувязка – Спенсер Лоутон, новый окружной прокурор. Лоутон получил должность слишком недавно, чтобы стать предсказуемым. Кроме того, он был многим обязан Ли Адлеру, который своим покровительством и помощью немало способствовал назначению Лоутона, а всем была известна давняя вражда между Джимом Уильямсом и Ли Адлером. Этот человек, если бы захотел, мог бы очень сильно повлиять на исход дела. В частном разговоре он мог побудить Лоутона примерно наказать Уильямса или проявить мягкость, но последнее было маловероятно. Находились смельчаки, открыто спрашивавшие об этом Адлера, который неизменно отвечал: «Спенсер Лоутон – вполне самостоятельный человек».

В течение месяца, прошедшего после злосчастной перестрелки, новый окружной прокурор не привлекал ничьего внимания, держась в тени. Его имя ни разу не было упомянуто в связи с делом. Все заявления прокуратуры исходили от первого заместителя прокурора. Предварительные слушания назначили на семнадцатое июня, и к этому времени Лоутон должен был решить, предъявлять или не предъявлять Уильямсу обвинение.

За пять дней до начала слушаний Спенсер Лоутон выступил перед Большим жюри графства Чатем на секретном заседании. Большое жюри действовало без промедления. Джиму Уильямсу было предъявлено обвинение в убийстве первой степени – то есть в заранее подготовленном умышленном убийстве. Суровость обвинения вызвала недоумение. Если обвинение вообще должно быть вынесено, то, согласно общему мнению, в непредумышленном случайном убийстве, что вполне согласовывалось со всей предысторией происшествия. Лоутон не стал публично обсуждать свое решение, сославшись на то, что криминалистическая лаборатория еще не дала полного ответа на поставленные вопросы. Как бы то ни было, но Джиму Уильямсу предстоял судебный процесс.

Через несколько дней после объявления обвинения мать Дэнни Хэнсфорда потребовала с Уильямса 10003500 долларов. Она потребовала возмещения морального ущерба за то, что Уильямс убил ее сына, как палач. Три тысячи пятьсот долларов должны были покрыть расходы на похороны.

Но даже в этой обстановке Уильямс сохранял полную невозмутимость. Суд не должен был начаться раньше января, до него оставалось около полугода, и Уильямс испросил разрешения суда на поездку в Европу. Он получил разрешение. Вернувшись, он соблюдал свой привычный распорядок – стригся у Джимми Тальоли, делал покупки в универмаге Смита и обедал у Элизабет. Короче говоря, он не проявлял ни капли сожаления или раскаяния. Он полагал, что для этого не имелось никаких причин. Как заявил Джим в интервью «Газетт»: «Я все сделал абсолютно правильно».

Глава XIII

ПИРОВАЛИ – ВЕСЕЛИЛИСЬ…

– Иногда я думаю, что вы, янки, приезжаете сюда только для того, чтобы мутить воду, – говорил Джо Одом. – Действительно, посмотрите на Джима Уильямса. Образцовый гражданин. Успешно ведет бизнес. Но вот появляетесь вы, навещаете его и что? Он убивает человека. Ну, и что вы на это скажете?

Было три часа утра. Джо выезжал из дома на Пуласки-сквер ровно через полгода после того, как въехал туда. Ничего не подозревающий агент по недвижимости Джон Торсен должен был вернуться из Англии на следующий день, и Джо собирался оставить ему дом таким, каким тот его и оставил – запертым и пустым. К этому времени Джо нашел себе другое жилище – на Лафайет-сквер. И вот сейчас Джо нес в фургон, припаркованный к дому, последнюю охапку одежды.

– Все в порядке, – продолжал он между тем, – Теперь мы имеем убийство в большом доме. Черт возьми! Нет, давайте посмотрим, где мы находимся и что с нами происходит. Мы нашли свихнувшегося специалиста по жукам, который носится по городу с бутылкой яда. Потом мы находим негритянскую трансвеститку, но нам и этого мало – мы заводим знакомство со стариком, который выгуливает несуществующую собаку. Но и это еще не все – теперь у нас убийство на гомосексуальной почве. Друг мой, нам с Мэнди предстоит сниматься в слишком крутом фильме.

Джо направился в дом уничтожать возможные следы своего шестимесячного проживания. За последние полгода якобы пустующий дом оказал гостеприимство весьма немалой части человечества. По дому топтались сотни туристов, заглядывая от нечего делать во все углы и закоулки, отрываясь от этого занятия только во время ленча перед отбытием. Друзья Джо наводняли дом подобно бурному потоку, а в кухне, превратив ее в парикмахерский салон, вовсю орудовал Джерри. Результаты такого вавилонского столпотворения зачастую бывали весьма комичными – пожилые дамы, приехавшие полюбоваться на красоты типичного южного жилища, возвращались в свои туристические автобусы с новыми, весьма оригинальными прическами, и почти все туристы выходили с экскурсии с пригласительными билетами «Милой Джорджии».

Как и всегда, в окружении Джо постоянно появлялись новые лица, пополняя галерею персонажей этого театра. Некоторые задерживались на неделю или на месяц, другие оседали в доме надолго. Джо, который как никто умел собирать вокруг себя людей, отличался полной неспособностью от них избавляться. Эту неблагодарную функцию брал на себя тесный внутренний круг друзей, который и выкидывал, как балласт, все нежелательные элементы, с ведома Джо или без оного. В прошлом месяце главной мишенью круга избранных стал некий хорошо одетый человек, который прибыл в Саванну в качестве миллионера из Палм-Бич. При ближайшем рассмотрении он оказался мелкой сошкой, ловким делягой, открывшим бордель на дороге, ведущей к Тайби. Втершись в доверие к Джо, он тихой сапой вербовал клиентов для своего заведения среди мужчин-экскурсантов. Тогда-то внутренний круг друзей и призвал отставного полицейского Сарджа Болтона. При одном взгляде на револьвер в, наплечной кобуре Сарджа мнимый миллионер испарился, и больше в компании Джо его не видели.

Надо сказать, что друзья Джо в принципе не имели ничего против; борделей, но очень боялись, что такая слава может повредить делам Одома, и так привлекшего пристальное внимание властей, когда в прокуратуру один за другим начали приходить липовые чеки, которыми Джо расплачивался за работы в «Милой Джорджии». Протесты поступали к прокурору с интервалом в неделю – чек плотника, чек электрика, чек водопроводчика, чек за установку старинной карусельной лошадки. Когда общая сумма долга перевалила за восемнадцать тысяч долларов, к Джо явились два помощника шерифа и вручили ему судебную повестку. Одому предписывалось явиться на слушания в суд. От результатов этих слушаний зависело, предъявят ли Джо обвинение в выдаче необеспеченных чеков – преступлении, за которое предусмотрено наказание от одного до пяти лет тюремного заключения.

В день слушаний Джо явился в зал суда с двадцатиминутным опозданием, сохраняя при этом безмятежное спокойствие. Прежде чем занять свое место, он подошел к скамье, на которой сидели истцы, и поздоровался с каждым из них.

– Здорово, Джордж, – приветствовал он плотника. Тот ответил вымученной улыбкой.

– Привет, Джо, – отозвался он.

Точно также не забыл Одом и электрика, водопроводчика, генерального подрядчика, поставщика льняных скатертей и так далее. Приветствия так и сыпались: «Здорово… Привет… Добрый день…» Джо говорил без всякой иронии или сарказма, в голосе его чувствовалась искренняя приветливость, глаза смотрели прямо, улыбка была неподдельной. Он вел себя так, словно встречал завсегдатаев «Милой Джорджии». Любезность Джо резко контрастировала с замешательством истцов. У них были настолько смущенные и даже робкие лица, что они казались обвиняемыми, а не потерпевшими. Складывалось впечатление, что их уличили в заговоре против их гениального друга. Они прятали глаза, жалко улыбались и мямлили приветствия. Последним в ряду истцов, к кому подошел Джо, сидел маленький, похожий на воробья, седовласый человек с кустистыми бровями. Это был торговец старинными вещами из Чарлстона, продавший Джо карусельную лошадку и кое-какие предметы обстановки. Увидев этого человека, Джо просиял.

– О, кого я вижу?! Мистер Рассел! Я и не знал, что вы тоже придете.

Мистер Рассел смущенно заерзал на месте. – Поверь мне, Джо, я бы ни за что не пришел сюда. Я ненавижу эти дела, но понимаешь, э… Я…

– Ничего страшного, – успокоил старика Джо. – Я вас ни в чем не виню, просто если бы я знал, что вы будете здесь, то попросил бы привезти с собой ту пару канделябров, которые мне так понравились.

– Правда? – оживился Рассел. – Ты хочешь сказать, что я… что мы, э… мы и в самом деле… Он усиленно моргал, словно силясь вспомнить существо дела. – Ах, да, теперь я припоминаю, – сказал он. – Мы действительно говорили о канделябрах. Да, да, ты прав! Надо же, я совершенно о них забыл! Но, э… Теперь, когда ты напомнил, Джо, то я думаю, что мог бы привезти их с собой…

– Да вы не волнуйтесь, мы обсудим это дело позже. Джо прошел на свое место и в гордом одиночестве уселся на скамью ответчиков.

Председательствующий судья призвал присутствующих к порядку.

– Мистер Одом, будет ли в данном заседании вас представлять адвокат?

– Ваша честь, – ответил Джо, – поскольку я являюсь полноправным членом Коллегии адвокатов штата Джорджия, я буду представлять себя сам.

Судья согласно кивнул.

– В таком случае, приступим.

Помощник прокурора зачитал длинный список негодных чеков Джо, после чего истцы один за другим стали выходить к месту свидетеля и рассказывать, что они делали или какие товары поставляли в «Милую Джорджию» и как они безуспешно пытались получить наличные по чекам Джо – ни один банк не оплатил этих чеков. Когда к выступлению приготовился мистер Рассел, судья, порывшись в бумагах, стукнул молотком по столу и объявил, что иск мистера Рассела заполнен не по правилам и поэтому не может быть рассмотрен, по крайней мере, в настоящее время. Такое решение уменьшило финансовые претензии к Джо на 4200 долларов. Красный, как рак, мистер Рассел занял свое место.

– Ваша честь, с вашего позволения я хотел бы переговорить с мистером Расселом.

– У суда нет возражений, – сказал судья.

Джо сел рядом с Расселом, раскрыл его папку и разложил на столе бумаги. Под взглядами всего зала он спокойно и доверительно побеседовал с мистером Расселом и через несколько минут взглянул на судью.

– Ваша честь, – обратился к нему Джо, – если вы позволите, то мы через двадцать минут исправим ситуацию, и вы сможете восстановить иск мистера Рассела ко мне.

Судья настороженно посмотрел на Джо – то ли этот тип смеется над судом, то ли он действительно хочет быстро выйти из наступившей неловкой ситуации. – Суд высоко ценит ваше предложение, – объявил судья, – но лично я сомневаюсь, что существуют прецеденты, когда бы ответчик действовал, как адвокат истца.

Это не вполне допустимо, поскольку возникают сомнения, не станет ли адвокат использовать ситуацию в своих интересах больше, чем в интересах своего подзащитного. Надеюсь, вам понятна моя точка зрения.

– Она мне понятна, ваша честь, – настаивал Джо, – но в данном случае вопрос заключается только в правильном составлении документа. Этот джентльмен приехал сюда из Чарлстона, чтобы потребовать назад свои деньги, и мне кажется не совсем честным отправлять его домой не солоно хлебавши из-за мелких процедурных формальностей.

– Я согласен с вами, – поддержал Одома судья. – Действуйте.

– Хочу сказать еще вот что, ваша честь, – продолжал Джо. – Я бы добавил для протокола, что делаю это pro bono[11]…

– Это прекрасно с вашей стороны, – одобрительно промолвил судья.

– …воздерживаясь, тем не менее, от законного платежа в четыре тысячи двести долларов.

В зале раздался дружный смех. Джо обернулся и подмигнул Мэнди и мне.

В заседании возник перерыв, пока Джо переписывал иск мистера Рассела против себя. Когда он закончил, общая сумма иска снова достигла восемнадцати тысяч долларов. Наступила очередь Джо давать показания. Он рассказал суду, будто выписывал чеки, надеясь, что держатели Городского рынка, на территории которого находится «Милая Джорджия», вовремя отдадут ему несколько тысяч долларов, которые они были ему должны. Но деньги так и не поступили. Таким образом, необеспеченность чеков была непреднамеренной. Судья и прокурор, не склонные доверять объяснениям Джо, тем не менее согласились снять обвинение, если долг в восемнадцать тысяч долларов будет выплачен в течение одного месяца. Если Джо не сделает этого, то ему будет предъявлено формальное обвинение. Судья, прокурор и истцы дружно высказали надежду, что Джо сумеет уладить дело, прежде чем дойдет до следующего суда.

И Джо уладил это дело, но не благодаря фантастической прибыли «Милой Джорджии», совсем нет. Он взял взаймы восемнадцать тысяч долларов у молодой богатой четы, которая недавно переехала в Саванну и подпала под очарование Джо Одома и «Милой Джорджии».

Счастье не оставило Джо и в поисках квартиры из-за возвращения Джона Торсена. В последний момент Одом сумел занять под жилье первый этаж Гамильтон-Тернер-хауз в нескольких кварталах от Лафайет-сквер. Хозяин дома, живший в настоящее время в Натчезе, был старым приятелем Джо, прекрасно его знал, но, видимо, данное обстоятельство нисколько его не смущало.

Джо очистил дом на Пуласки-сквер и ликвидировал все следы своего там пребывания. Закончив труды, он сел на крыльце дома и со спокойной совестью закурил. Надо признать, что все получилось не самым худшим образом. Пустые чеки превратились в настоящие. Он переезжал в прекрасный каменный дом. Судебное преследование ему больше не угрожает, так что можно спокойно выкурить сигарету и подождать, пока Мэнди не вынесет из дома последнюю корзину грязного белья. Когда она это сделает, он отключит электричество и телефон, перекроет воду, запрет дверь и они поедут на новое место жительства.

Занимался рассвет, когда Джо уснул сном праведника в своем новом доме. Проспал он до вечера, а потом отправился в «Милую Джорджию», где первым человеком, которого он встретил, оказался мистер Рассел, торговец старинными вещами из Чарлстона, привезший два украшенных орнаментом бронзовых канделябра. Джо повесил их по обе стороны большого зеркала у стойки бара и зажег свечи. Замерцал чудесный огонь, и по стенам заплясали причудливые тени.

– Вы возьмете у меня чек? – спросил Джо мистера Рассела.

– Конечно, возьму, а почему бы и нет?

– Я был бы вам очень обязан, – заговорил Джо, – если бы, э… вы… подождали до первого числа следующего месяца.

– Я с удовольствием подожду, – заверил Одома мистер Рассел.

Джо направился к фортепьяно и в ту же секунду столкнулся с улыбающимся во весь рот агентом по недвижимости Джоном Торсеном.

– Я вернулся! – торжественно объявил мистер Торсен. – Если вы все еще хотите занять дом на Пуласки-сквер, то он к вашим услугам. Я сохранял его для вас все время, пока был в отсутствии.

– Я знал, что вы поступите именно так, – прочувствованно отозвался Джо, – и у меня нет слов для выражения моей признательности.

Глава XIV

ЗВАНЫЙ ВЕЧЕР ГОДА

Тисненные золотом приглашения на Рождественский вечер у Джима Уильямса начали появляться в почтовых ящиках лучших домов Саванны в первой неделе декабря. Получатели вскрывали их с удивлением и испугом – все полагали, что в сложившейся ситуации Джим Уильямс не должен устраивать никаких вечеров. Столкнувшись с приглашениями, высший свет Саванны испытал сильное смятение – событие, венчающее уходящий год, должно было состояться на месте злополучной перестрелки и в преддверии суда, который ожидал хозяина дома. Что делать? В Саванне в первую очередь и больше всего чтят манеры и этикет. В конце концов, именно в Саванне родился Уорд Макалистер, самозванный арбитр в вопросах кодекса представителей высшего света Америки конца девятнадцатого века. Именно Макалистер составил в 1892 году список элиты «Четыреста первых». Этот достойный сын Саванны кодифицировал правила поведения леди и джентльменов. Оживленные дебаты, касавшиеся вопроса виновности или невиновности Уильямса, поменяли центр тяжести и касались теперь вопроса о том, пристойно ли Джиму устраивать Рождественский вечер и стоит ли (поскольку ни у кого не было теперь сомнений, что он его все-таки устраивает) его посетить. В том году вместо традиционного вопроса «Вы приглашены?», спрашивали: «Вы примете приглашение?»

Миллисент Мурленд советовала Уильямсу не устраивать бал.

– Этого не стоит делать ни в коем случае, Джим, – говорила она ему и думала, что он прислушается к ее совету, до тех пор, пока не обнаружила приглашение в своем почтовом ящике. Для миссис Мурленд это приглашение превратилось в мучительную дилемму. После не скольких бессонных ночей она решила не идти.

Уильямс отказывался признать, что его вечер может превратиться в манифестацию дурного вкуса. Он говорил, что и он сам и его адвокаты решили, будто отказ от вечера могут истолковать как признание вины. Следовательно, вечер необходимо устроить. Правда, Джим решил отказаться от проведения традиционного мальчишника на следующий день. «Единственный, кто будет об этом жалеть, это Леопольд Адлер, – сказал по этому поводу сам Уильямс. – У него была бы прекрасная возможность пошпионить за мной».

Уильямс был уверен, что Ли Адлер подзуживает окружного прокурора, чтобы тот предъявил Уильямсу обвинение в убийстве, и не смягчал бы его, хотя на словах Ли делал вид, что очень озабочен судьбой Джима. Через два дня после перестрелки Эмма Адлер написала Джиму, что очень сочувствует ему и предлагает всю возможную помощь, если таковая потребуется. Письмо было подписано: «Любящая вас Эмма».

– Использование слова «любящая», – заявил по этому поводу Уильямс, – как раз и доказывает, что письмо есть упражнение в неискренности. Эмма Адлер любит меня не больше, чем я – ее, и мы оба это прекрасно знаем.

Уильямс не стал приглашать чету Адлеров на свой Рождественский вечер.

Как и в прошлые годы Джим заранее сделал все Необходимые приготовления к празднику. Помощники Уильямса привезли в дом три грузовика пальмовых лиан, кедровых сучьев и листьев магнолии. Целую неделю они украшали семь каминов и шесть люстр Мерсер-хауз. В день званого вечера, утром, в дом прибыла Люсиль Райт жарким из свинины, индейки и говядины; галлонами креветок и устриц; корзинами кексов, печений и пирогов. Обильные закуски были разложены на серебряные тарелки, расставленные вокруг букета розовых и белых камелий в центре грандиозного обеденного стола. Шесдесятифутовая гирлянда пламенных орхидей украшала винтовую лестницу. Воздух был напоен ароматами сосны и кедра.

Ровно в семь часов Уильямс открыл входную дверь Мерсер-хауз и вместе со своей матерью и сестрой, Дороти Кинджери, встал на пороге, приготовившись к приему гостей. Женщины были в вечерних платьях, хозяин в черном галстуке и строгом пиджаке. В манжетах его сорочки сверкали сделанные по заказу русского императора запонки работы Фаберже. Джим глубоко вздохнул. – Теперь-то я узнаю, кто мои настоящие друзья.

Ему не пришлось долго ждать. Первые гости уже подходили к дому.

Казалось, им не будет конца – люди приезжали дюжинами и десятками. Скоро число прибывших перевалилo за сотню. Каждый из них тепло приветствовал Уильямса, выражая свои сочувствие и поддержку, а потом входил в дом, оставляя одежду на попечение дворецкого в кабинете хозяина. По мере прибытия новых гостей настроение, бывшее вначале несколько подавленным, стало быстро подниматься. Одетые в белые пиджаки лакеи разносили подносы с напитками и закусками. (Напитков не жалеть, наливать твердой рукой велел Уильямс своему буфетчику.) Вскоре смех и веселье достигли такого накала, что шум заглушил звуки рояля. Уильямс пригласил двести человек и считал, что добьется своего, если придет хотя бы сто пятьдесят. Через полчаса стало ясно, что эта цель достигнута. Джим Уильямс выиграл свой светский плебисцит. Через час он оставил свой пост в дверях и смешался с толпой гостей.

– Какие люди пришли к вам? – спросил я Уильямса. – А какие остались дома?

– Дома остались ханжи и святоши, – ответил он, – те, кто очень ревниво относился к моему успеху в Саванне, и те, кто хотел выразить мне свое неодобрение. Не пришли также те, кто искренне желает мне добра, но боится признаться в этом публично. Те люди, которых вы здесь видите, самодостаточны настолько, чтобы игнорировать любое мнение, ставящее под вопрос их решение прийти. Как, например, вот та леди, Элис Доулинг; ее покойный муж был послом в Германии и Корее. Она разговаривает сейчас с Малкольмом Маклином, бывшим мэром Саванны, а ныне главой ведущей юридической конторы. Маленькая старушка справа от Маклина – это одна из семи женщин, основавших Фонд истории Саванны, Джейн Райт. Она – прямой потомок третьего губернатора Джорджии. А вот справа от нее вы видите внушительного мужчину с седыми усами. Это Боб Минис, один из самых блестящих и влиятельных финансистов Саванны. Его прапрадед был первым белым человеком, родившимся в нашем штате. Он еврей, но это голубая кровь Джорджии, это единственный еврей-член Оглторпского клуба. Дальше направо, у дверей, беседуют двое мужчин. Это – Джордж Паттерсон, бывший президент Национального банка «Либерти», и Александр Ярли, бывший председатель инвестиционного банка «Робинсон-Хамфри», что в Атланте.

Уильямс был похож на игрока в покер, у которого на руках все четыре туза.

– Смотрите, – продолжал он, – там у рояля стоит женщина в ярко-красном платье, с приятным контральто. Это Вера Даттон Стронг – как обычно, в центре внимания и, как обычно, говорит, не закрывая рта. Она – наследница целлюлозного короля Даттона и живет в настоящем дворце на Ардсли-парк. При желании, в этом особняке было бы не стыдно разместить посольство. Вера разводит пуделей. В доме их около дюжины, и добрая половина из них спит в спальне с ней и ее мужем Кэхиллом. А теперь посмотрите на ее слушателя, это директор Телфэйрского музея Александр Гаудиери, и это просто счастье, потому что она не даст ему раскрыть рот при том, что никого не интересует, что он хочет сказать.

Проходя мимо Веры Стронг и ее собеседника, мы уловили обрывки разговора.

– Наследственность с обеих сторон просто великолепна, – говорила миссис Стронг. – Вы бы видели, как себя ведет, у нее очень ровный характер и ясные глаза. А какая умница!

– Опять о собаке! – вмешался в разговор Уильямс. – Кто здесь говорит о собаках? – изумилась в ответ миссис Стронг.

– Не скромничайте, Вера, – поддразнил женщину Уильямс, – «наследственность… великолепна, ровный характер». Да никто и не думает завидовать вам из-за вашего нового пуделя. Продолжайте, продолжайте! Вера Стронг вдруг едва не подавилась.

– Боже мой! Вы меня шокируете, ведь я говорю о невесте Питера. Я же скоро стану свекровью! – Вера откинула назад голову и заразительно рассмеялась. Потом она схватила Уильямса за руку и заговорщически произнесла, понизив голос: – Поклянитесь, что никому об этом не скажете!

Вытянув из Джима страшную клятву, она повернулась к паре, стоявшей рядом.

– Нет, вы видели? Джим подслушал мой рассказ о невесте Питера, но это же убийственно. Я говорила… Уильямс отвел меня в сторону.

– В этом вся Вера Стронг. Ее самый ценный дар – это чувство юмора. А теперь посмотрите на тех двоих, – продолжал Уильямс, кивком головы указав на мужчину средних лет и женщину. – Это Роджер и Клер Маултри. Он был президентом газовой компании до тех пор, пока пятнадцать лет назад не разразился скандал. Однажды ночью они с женой поехали прогуляться и остановили машину в каком-то месте на берегу реки. Подошел ночной сторож и попросил их отъехать, поскольку они вторглись в чье-то частное владение, но они отказались подчиниться. Сторож вызвал полицию. Приехал коп и потребовал у них документы. Роджер разъярился и устроил потасовку с полицейским. Тогда Клер вытащила из бардачка пистолет и крикнула: «Падай, Роджер, сейчас я пристрелю этого сукина сына!». Коп вытряхнул Клер из машины и так намял ей бока, что женщина провела неделю в госпитале. Обоих обвинили в нарушении прав частной собственности, пьянстве в общественном месте, неподобающем поведении и сопротивлении аресту; ее, кроме того, обвинили в угрозе убийства в адрес полицейского, а его – в оскорблении полицейского действием.

Роджер отказался платить мелкий штраф, чтобы покончить с этим делом, и супруги предстали перед судом. На суде Роджер заявил, что место парковки было выбрано не случайно – при свете луны он хотел проинспектировать установку очередной газовой линии, то есть остановка была вызвана служебной надобностью. Самые уважаемые граждане Саванны выступили с лестными характеристиками Роджера и его супруги; совещание присяжных длилось всего двадцать пять минут. Вердикт гласил: невиновны по всем пунктам. Эти двое считают себя выше всякой ответственности, вероятно, поэтому они сегодня здесь.

Уильямс оглядел зал.

– Видите того мужчину в настоящем охотничьем костюме? Это Гарри Крэм – человек-легенда.

Джим имел в виду мужчину лет семидесяти патрицианского вида в ярко-красном фраке с золотым шитьем на кармане.

– Гарри Крэм за всю свою жизнь не работал ни одного дня, – продолжал Уильямс. – Его, можно сказать, сослали в эту глушь. Семья переводит ему денежное содержание из Филадельфии, видимо, надеясь, что он никогда туда не вернется. На эти деньги он ведет великосветскую жизнь – путешествует по миру, охотится, пьет и играет в поло. Гарри – дитя природы, полное первозданного очарования. Рядом с ним – его четвертая жена – Люси. Они живут на Девилс-Элбоу, громадном лесистом острове у побережья Южной Каролины. В столовой висит портрет его деда работы Сингера Сарджента.

Впрочем, и сам Гарри Крэм в своем живописном наряде вполне мог бы позировать для парадного портрета.

– Одно время Гарри удивлял своих друзей тем, что летал над их домами в частном самолете и бросал сверху мешки с цветами, норовя попасть в печную трубу, – рассказывал между тем Уильямс. – Однажды он въехал в отель «Де Сото» верхом на коне. Когда он жил на плантации Фут-Пойнт, то, приглашая к себе на ленч друзей, имел обыкновение предупреждать их, чтобы они приезжали не позже двенадцати. И надо сказать, что для этого были все основания. Без четверти двенадцать он брал с собой бутылку виски, винтовку и забирался на дерево, откуда прекрасно просматривалась дорога, по которой приезжали гости. Как только било полдень, Гарри прикладывался к оптическому прицелу и меткими выстрелами сбивал с радиаторов опоздавших фирменные эмблемы. Это был его способ учить людей хорошим манерам.

Уильямс перехватил взгляд Гарри, и мы двинулись навстречу легендарному охотнику.

– Пока мы не поздоровались с Гарри, я расскажу вам еще одну историю о нем, – предложил Уильямс. – Лет пять тому назад на остров, где жил Гарри приплыли в аквалангах двое морских пехотинцев с окрестной военно-морской базы и вломились в его дом. Они приставили штык к горлу шестнадцатилетнего сына Гарри Питера и прижали мальчишку к двери отцовской спальни. Питер крикнул: «Папа, тут пришли двое со штыками. Говорят, что они убьют меня, если ты не дашь им денег». Гарри ответил: «Пусть подождут, я сейчас вынесу им деньги». Питер знал, что последует дальше, и поэтому, когда его папа появился на пороге спальни, грохнулся на пол. Папа дважды выстрелил из своего револьвера тридцать восьмого калибра, всадив каждому из морячков по пуле между глаз.

Как раз в этот момент мы подошли к чете Крэм.

– Что-то я не слышу, как вы требуете имбирный эль, Гарри, – с притворной тревогой произнес Уильямс.

– Боюсь, что это действительно так, – с горечью согласился Гарри. – Стыд и срам! Не пью вот уже целый год. – У Крэма был ясный, пронзительный взгляд и ежик седых волос, делавший его похожим на белую цаплю. – Как-то раз я напился, как сукин сын, и Люси отвезла меня в госпиталь ветеранов. Они там, естественно, спросили, кто у нас президент. Пьяных почему-то всегда об этом спрашивают, ну, а я, конечно, не имел ни малейшего понятия о том, кто у нас президент, мне это не очень интересно. Тогда они сунули меня в какой-то резервуар и продержали там целую неделю, После этого и до сих пор меня совершенно перестало тянуть на выпивку. Не знаю, что они со мной сделали, но спросить я постеснялся.

Миссис Крэм согласно кивнула головой.

– Он тогда вообще допился – вообразил, что он – Вильгельм Телль и собрался сбить пулей яблоко с моей головы.

– Должен, однако, сказать, – возразил мистер Крэм, – что я неплохо стрелял и в пьяном виде, а трезвым я себя не помню с шестнадцати лет. Я бросал пить всего несколько раз в жизни, да и то ненадолго. Доказательством этому служит мой фрак. Видите эту маленькую дырочку? – Крэм показал небольшое отверстие возле нагрудного кармана. – Однажды, много лет назад, я бросил пить и запер все бутылки в шкаф. На следующий день я решил, что слишком долго веду трезвый образ жизни, и захотел выпить, но мне лень было искать ключ, и я отстрелил замок. Пуля прошила все костюмы, которые висели в шкафу.

Гарри отвернулся – на спине была видна точно такая же дырочка. Пара, стоявшая рядом, проявила живейший интерес к этому отверстию. Уильямс повел меня в гостиную.

– Вот вам весь Гарри Крэм, – изрек он. – Он приехал сегодня сюда только потому, что понятия не имеет, что приезжать не следовало. Теперь посмотрите на ту леди, которая, стоя у окна, беседует с лысым мужчиной. Ее зовут Лайла Мэйхью. Она происходит из старинной саваннской семьи; ее предки жили в двух наиболее интересных с исторической точки зрения домах Саванны. Она, правда, немного с приветом, так что, возможно, даже не знает, что я кого-то застрелил.

Уильямс оставил меня и вернулся в вестибюль, а я подошел поближе к миссис Мэйхью. Она оживленно беседовала с тем же лысым мужчиной.

– Так где он ранил этого молодого человека? – спрашивала миссис Мэйхью; голос ее дрожал, словно у заблудившегося ребенка.

– Думаю, что в грудь, – ответил мужчина.

– Нет, в каком месте дома?

– О, ха-ха! В кабинете, там, где мы оставили свои пальто.

– А что сделали с телом? – продолжала допытываться женщина.

– Думаю, что его похоронили. А что?

– Нет, вы меня не поняли. Я хотела спросить: его кремировали или зарыли целиком?

– Вот этого я вам сказать не могу.

– Но вы же знаете, что случилось с бабушкой, правда?

– Конечно, знаю.

– Тело бабушки послали в Джексонвилл для кремации.

– Да, это я хорошо помню, – поддакнул мужчина. – То была нашумевшая история…

– Крематорий прислал нам ее прах в урне. До похорон на «Бонавентуре» мы поставили урну в прихожей. Но папа был химик, вы же помните?

– И очень хороший, – сказал мужчина. – Самый лучший.

– Папа был очень расстроен и очень сильно сдал. Сак-то после ужина он взял урну, спустился в свою лабораторию и сделал анализ пепла. В урне оказался вовсе не прах бабушки, а дубовая зола. Вы представляете, из крематория нам прислали дубовую золу! Мы так никогда и не узнали, что стало с бабушкиным прахом. Так что, когда умер папа, у нас не было выбора – мы похоронили его в плаще, в котором он умер. Вот поэтому-то я и спрашиваю, кремировали ли молодого человека, застреленного Джимом, и если да, то получили ли назад его прах…

Лайла Мэйхью с мечтательным видом о чем-то задумалась, а ее лысый собеседник выглянул в окно.

– Бог ты мой, – произнес он. – Сюда жалует сама мадам Доуз! Вся в зеленом с головы до пят!

По дорожке к дому шествовала Сирена Доуз под руку с Лютером Дриггерсом. Дама была завернута в пышное боа из зеленых перьев. Ногти на руках и ногах, а также веки были под цвет перьев также выкрашены зеленым.

Уильямс приветствовал почетную гостью на пороге дома.

– Наконец-то к нам прилетела наша изумрудная птичка! – воскликнул он.

– Мне нужно выпить и куда-нибудь пристроить мои лодыжки, – с ходу закапризничала Сирена, поцеловав Джима и прошествовав в гостиную. Устроившись в кресле, она одной рукой поправила страусовые перья, а другой схватила с подноса бокал мартини. Мадам Доуз бегло осмотрела зал. – Мальчик! – крикнула она, узрев приземистого мужчину с фотоаппаратом. – Ну-ка подойди сюда и запечатлей на пленку настоящую леди!

Как только леди снова обрела способность видеть после ослепительной вспышки, она вперила свой взор в миловидную блондинку.

– Не верю своим глазам, – сладко запела Сирена. – Меня зовут Сирена Доуз.

– А меня Анна, – представилась блондинка. – Я приехала из Швеции.

– Разве это не мило? – щебетала Сирена. – И каким же ветром вас занесло в Саванну?

– Ну что вы, такой красивый город. Мне очень понравилось здесь… есть на что посмотреть…

– В самом деле? Просто посмотреть и все?

– Я обожаю архитектуру, а у вас такие красивые дома.

– У вас есть друзья в Саванне? – продолжала любопытствовать Сирена.

– О да, – ответила Анна.

– Так скажите же, кто!

– Полковник Этвуд.

– Давно бы так! – воскликнула Сирена, взбивая перья. – Почему вы сразу не сказали, что приехали в Саванну потрахаться? Мы бы тут же все поняли!

Какой-то темноволосый джентльмен почтительно склонился и поцеловал миссис Доуз руку.

– Сирена, как я рад, что вы смогли наконец встать с постели.

– Полковник Этвуд, вы так добры ко мне. Да ради вас я поднялась бы и со смертного одра.

Полковник Этвуд оказался человеком с весьма разносторонними интересами. Он стал первым человеком в Америке, занявшимся культивированием водяного каштана. Предприятие было поставлено с размахом. Под каштан Этвуд занял пятьдесят акров бывших рисовых полей к югу от Саванны. Но это было всего лишь его хобби. В первую очередь Этвуд покупал и продавал все на свете, начиная с контейнеров и кончая пришедшими в негодность продуктами. Было известно, что он, открыв счет в «Американ-Экспресс», негласно скупил все содержимое десятков складов и трюмов океанских сухогрузов. В ходе одной сделки он купил и продал сто девятнадцать залитых водой спортивных автомобилей, а в ходе другой – четыреста пятьдесят тонн гнилых фиников. Другой областью интересов полковника Этвуда был предмет его же книги «Холодное оружие Третьего рейха». К моменту выхода книги он захватил рынок торговли нацистскими кинжалами, палашами и штыками. Полковник скупил шестьдесят германских предприятий, производящих холодное оружие, вместе с запасами оружия времен войны. Владел Этвуд и личным серебряным сервизом Гитлера – кучей массивных предметов, на каждом из которых было выгравировано АГ.

Сирена во все глаза смотрела на Этвуда.

– Полковник, у вас с собой какой-нибудь из фрицевских кинжалов?

– Никак нет. Только вот эта штучка. – Он вытащил из кармана маленький револьвер и покачал его на ладони. – Знаете, что это такое?

– Конечно, знаю, – ответила Сирена. – Мой покойный муж расколол себе череп именно из такого.

– О! – живо откликнулась стоявшая рядом худая и костлявая дама. – И мой тоже. Никогда не забуду этого ужаса.

Женщину звали Альма Нокс Картер, она по наследству владела магазином готовых продуктов и жила на Монтрей-сквер.

– Я готовила себе на кухне коктейль, – продолжала она, – а по телевизору в это время показывали «Пороховой дым». Вдруг раздался выстрел, и я решила, что это в фильме. Вошла в комнату, а там… Лаймен лежит на полу, а в руке у него оружие.

Револьвер полковника Этвуда привлек внимание доктора Тода Фултона.

– Магнум двадцать второго калибра, да? Неплохая вещичка. Я тоже ношу подобную малютку.

С этими словами доктор Фултон достал из кармана черный кожаный бумажник, в центре которого было вырезано отверстие, вдоль одного края его поблескивай спусковой крючок.

– Это «деррингер» двадцать второго калибра. Если меня на улице остановит грабитель и потребует денег, то я достану бумажник… и он получит свое!

– Вот это да! – восхитилась миссис Картер. Доктор Фултон спрятал бумажник.

– Моя жена носит пистолет тридцать восьмого калибра.

– Я тоже, – вставила слово ясноглазая Анна.

– Вот что я вам скажу, – заговорила миссис Картер. – Если бы я дотронулась до оружия в руке Лайме на, то меня запросто могли бы обвинить в убийстве – это так же точно, как то, что я стою здесь.

Глядя на хрупкое телосложение миссис Картер, любой бы усомнился в том, что она сможет поднять пистолет, не говоря уж о том, чтобы из него выстрелить.

– А вот я когда-нибудь обязательно выстрелю в мужчину! – громогласно заявила Сирена, достав из сумочки револьвер с перламутровой рукояткой и хромированным стволом. – Видит Бог, я уже пыталась это сделать! Как я упрашивала своего бывшего любовника Шелби Грея немного потерпеть. Нет, я не хотела его убивать, я намеревалась прострелить ему стопу, чтобы он помнил обо мне всю жизнь. Но он оказался трусом и не смог лежать неподвижно, когда я стреляла. В результате я пробила дыру в кондиционере.

– Вы… в него стреляли? – Глаза миссис Картер расширились от ужаса.

– Я промахнулась.

– Какое счастье.

Сирена тяжело вздохнула.

– Да, но не для дорогого Шелби. Теперь ничто не напоминает ему о моей любви. Однако, я очень боюсь, что когда-нибудь мне придется выстрелить в человека, и не в стопу. Мой муж оставил мне кучу бесценных бриллиантов – это все знают, и могут найтись любители наложить на них лапу. Я день и ночь боюсь воров и именно поэтому ни днем ни ночью не расстаюсь с этой милой игрушкой. Ложась спать, я кладу револьвер под подушку. – Она посмотрела на полковника Этвуда. – Но если я чувствую, что какие-то ублюдки пасутся рядом, то кладу пушку между буферами.

С этими словами Сирена засунула револьвер за корсаж платья и подхватила с подноса еще один бокал мартини.

Решив, что мне тоже пора выпить, я пошел навстречу официанту, который как раз направился в мою сторону. Одновременно со мной к подносу подошли еще два гостя – мужчина и женщина.

– Это было убийство в состоянии аффекта! – утверждала женщина, – поэтому, мне кажется, оно не может считаться убийством. Ты же понимаешь – ссора любовников. Такие вещи случаются. Это совсем не то же самое, что хладнокровное убийство.

– Дорогая моя, – заговорил мужчина, – возможно, это действительно преступление, совершенное в состоянии аффекта, но я знаком с тремя членами жюри. Они видели улики и считают, что Джим крепко влип.

Я повернулся к ним спиной, сделав вид, что смотрю в окно, но одновременно подвинулся поближе к собеседникам, стараясь не пропустить ни одного слова. Мужчина понизил голос.

– Во-первых, – сказал он, – криминалистическая лаборатория получила весьма неприятные результаты. На руках Дэнни Хэнсфорда не обнаружено следов пороха, а это означает, что он не стрелял, вопреки утверждениям Джима.

– Боже мой, – ахнула женщина.

– Расположение пулевых отверстий также противоречит версии самозащиты, которую отстаивает Джим. Одна пуля вошла в грудь, и это соответствует версии, но вторая пуля поразила Хэнсфорда в спину, а третья ударила его в голову, за ухом. Так что получается, что Джим первым выстрелом попал Дэнни в грудь, потом встал, обошел стол и дважды выстрелил в лежавшее тело – то есть сделал что-то вроде coup de grace.[12]

– Как это ужасно, – произнесла женщина. – Так ты считаешь, что это была не самозащита?

– Боюсь, похоже на то. Анализ отпечатков пальцев еще более удручает. На пистолете, который лежал под рукой Хэнсфорда, нет вообще никаких отпечатков, а это значит, что пистолет вытерли, а потом подложили под руку. Все выглядит так, что Джим застрелил Дэнни, потом взял второй пистолет, дважды выстрелил с того места, где стоял Хэнсфорд, а потом положил оружие под руку мертвеца, предварительно стерев с рукоятки отпечатки своих пальцев.

– Я сейчас упаду в обморок, – заволновалась женщина. – Как ты думаешь, что теперь будет с Джимом?

– Я уже говорил ему самому об этом, когда приехал. Он выкрутится.

– Но каким образом? – усомнилась женщина.

– Хороший адвокат может оспорить улики или истолковать их в пользу обвиняемого, а у Джима хорошие адвокаты. Поэтому я думаю, что он выкрутится. Кроме того, он пользуется большим влиянием и уважением в городе.

Мужчина сменил тему разговора, и я направился в холл, где нашел Уильямса, стоявшего вместе со своей матерью в кругу нескольких гостей.

Бланш Уильямс приехала на вечер из Гордона, Джорджия, где прожила всю свою жизнь. Женщине было далеко за семьдесят, но она сохранила осанку, высокий рост и стройность. Седые, завитые волосы были идеально уложены. Весь ее вид выражал смущение и застенчивость, руки она сцепила перед собой. Одна из женщин вслух восхищалась вечерним платьем Бланш.

– Большое вам спасибо, – вежливо ответила миссис Уильямс. – Это подарок Джеймса. Когда у него бывают большие вечера, он обязательно следит за тем, чтобы у меня было красивое платье, а когда я приезжаю в Саванну, меня непременно ждут здесь цветы. – Она робко взглянула на сына, словно ища одобрения своим словам.

– Мама всегда красавица бала, – искренне произнес Уильямс.

Миссис Уильямс, выслушав похвалу, осмелела и продолжила.

– Джеймс подарил мне так много украшений, что однажды я сказала ему: «Джеймс, я не знаю, как я смогу носить все эти украшения». И знаете, что он мне ответил? Он сказал: «Мама, я буду устраивать больше вечеров, чтобы ты могла почаще приезжать в Саванну и надевать разные украшения». Джеймс часто возит меня во всякие интересные места. Он пять раз возил меня в Европу и – о! – однажды он позвонил мне и сказал «Мама, через три дня мы летим в Лондон на «Конкорде» а я ответила: «Джеймс, не говори мне таких вещей. Мы никуда не полетим на «Конкорде!» А он говорит: «Мы обязательно полетим, я уже купил билеты», и я подумала: «Боже мой, сколько же они стоят?» Но я тут же поняла, что Джеймс не шутит, перестала суетиться и стала собираться. Через три дня я была готова, и мы в самом деле полетели в Лондон на «Конкорде»!

Миссис Уильямс говорила быстро, словно стесняясь злоупотреблять терпением слушателей. Прямая осанка и жесткий взгляд свидетельствовали о том, что, несмотря на видимое смирение, эта женщина обладает незаурядной волей и решимостью. Через несколько минут Джима отвлекли, и мы с миссис Уильямс остались наедине. Я выразил свое восхищение великолепным празднеством, и миссис Уильямс согласно кивнула.

– Джеймса всегда окружала толпа, – заговорила она, – даже когда он был еще совсем маленьким. Мы тогда купили ему кинопроектор, он зазывал к себе мальчишек смотреть фильмы и брал с них за это по несколько центов. Это было правильно, я же готовила на всю ораву еду и питье. Тогда ему было одиннадцать или двенадцать лет. Потом, когда ему исполнилось тринадцать, он начал ездить по округе, скупать старые вещи и перепродавать их. Обычно он ездил к неграм, покупал у них за четвертак старые ненужные керосиновые лампы, чинил их и продавал за пятьдесят центов. Так он начинал. Потом он стал скупать более крупные вещи – зеркала, мебель и все такое, устроил в доме столярную мастерскую, чинил там купленные вещи и продавал их. Он даже поместил в нашей газете объявление: «Распродажа старых вещей». И что вы думаете, к нам в Гордон стали приезжать леди из Мейкона! Они приезжали и шли за Джеймсом в школу! То были настоящие леди – жены врачей и им подобные. Суперинтендант школы был поражен. Потом Джеймс приводил их домой, и они в его спальне покупали вещи. Так мой сын пробивался наверх. Мало-помалу, и все сам. Несколько лет назад я подумала: «Как все же хороша жизнь! Дочь преподает в университете, сын процветает в Саванне. Мой долг исполнен, и теперь Господь может призвать меня к себе». Но Он молчал. Теперь-то я понимаю, что Он сберег меня затем, чтобы я была рядом с Джеймсом, когда произошла эта трагедия. Шум праздника нарастал, но миссис Уильямс и не думала повышать голос, она продолжала говорить все так же ровно и спокойно, глядя мне прямо в глаза, хотя, скорее всего, смотрела она сквозь меня. – Джеймс позвонил мне в субботу, во время обеда и сказал: «Мама, у меня неприятности, я убил Дэнни». Я застыла на месте и попросила: «Сыночек, приезжай домой». Он приехал в совершенно ужасном состоянии, ему было страшно больно, и я не стала ни о чем его спрашивать, просто дала ему выговориться. Скоро люди узнали, что он у меня, и начали звонить. Звонков было столько, что мне пришлось отключить телефон. К нам подошли два гостя, чтобы попрощаться. – Надеюсь увидеть вас на нашем вечере через год, – сказала им на прощание миссис Уильямс и снова повернулась ко мне. – Я никогда не доверяла этому парню. У него был мутный взгляд. Я ничего не говорила Джеймсу, но для меня сам этот Дэнни Хэнсфорд представлял собой самую большую неприятность. Однажды Джеймс приехал ко мне вместе с ним. Вечером Джеймс вышел во двор помыть машину, а я увидела, что парня нигде нет. Когда Джеймс вернулся, я спросила: «Джеймс, где он, я его не вижу». Но Джеймс стал меня успокаивать: «Мама, не волнуйся, он сказал, что пойдет прогуляться перед сном» Наступило время ужина, а мальчишки все еще не было. Тогда Джеймс сказал мне: «Мама, послушай. Когда Дэнни хочет куда-то пойти, он никого не предупреждает, просто идет и все». И тут я поняла, что делает Дэнни. Он просто пошел купить себе зелья. Гордон – маленький городишко, и Дэнни, видимо, заприметил что-то на бензоколонке и пошел туда купить себе травки или наркотиков. Как я это поняла, не знаю, но поняла. Потом Джеймс рассказывал мне, что Дэнни был на взводе всю обратную дорогу.

Миссис Уильямс опустила глаза и переложила в другую руку смятый носовой платок.

– Я буду с вами откровенна, – продолжала она. – Иногда Джеймс бывает излишне добр к людям. Кто знает, может быть, он унаследовал эту черту от меня. Я тоже очень быстро проникаюсь к людям жалостью, а это плохо, потому что большинство из них начинают этим пользоваться и садятся на шею, требуя сочувствия. Я знаю, что многие так поступали с Джеймсом. Он всегда пытается помочь людям, как он пытался помочь этому парню. Я много раз хотела поговорить с Джеймсом, но я мать и боялась вмешиваться в его жизнь. Есть определенная грань, которую нельзя переступать, поэтому я так и не поговорила с сыном, как бы мне этого ни хотелось.

Джеймс готов помочь всем и каждому, и поэтому мне нестерпимо видеть его в такой беде. Вы знаете, когда Джеймс продал свой остров и заработал на этом кучу денег, он сразу отремонтировал мой дом и за десять тысяч долларов купил для нашей церкви электрический орган. Не знаю, может быть, эта беда послужит ему уроком, и он поймет, что иногда надо думать и о себе… – Миссис Уильямс лучезарно улыбнулась, увидев подходящего сына. – Я умолкаю, – сказала она.

– О чем вы тут беседовали? – спросил Джим.

– Я говорила, что все будет хорошо, – ответила миссис Уильямс, но шум совершенно заглушил ее слова.

– Прости, мама, я не расслышал.

Миссис Уильямс набрала в легкие побольше воздуха и впервые за весь вечер повысила голос.

– Я говорила: «Все это кончится… очень… хорошо». – Конечно, мама. Так было, так есть и так всегда будет.

Глава XV

ГРАЖДАНСКИЙ ДОЛГ

– Черт, я бы и сам с наслаждением застрелил этого Дэнни Хэнсфорда, – заявил доктор Джеймс Меттс, коронер графства Чатем. – Этот малый был сущей сволочью. Напугал Уильямса до смерти. Вы же понимаете, время три часа ночи, а эта скотина приходит в неистовство оттого, что Уильямс не хочет играть с ним в какую-то дурацкую игру.

Доктор Меттс, обычно очень мягкий и корректный, пришел в необычное волнение. Именно он провел в «Мерсер-хауз» несколько часов в ночь перестрелки, обследуя место убийства. Это он написал свидетельство о смерти и распорядился направить труп на судебно-медицинскую экспертизу. За неделю до суда ему позвонил один из адвокатов Уильямса Джон Райт Джонс и попросил разрешения прийти, чтобы обсудить случившееся.

Джон Райт Джонс считался одним из лучших специалистов по уголовному праву в Саванне. Этот большой и сильный, как медведь, мужчина должен был представлять на процессе интересы Уильямса. Когда он прочитал протокол судебно-медицинского исследования и просмотрел фотографии, сделанные на месте происшествия, он был весьма озабочен пулевыми отверстиями в теле Дэнни Хэнсфорда – в спине и за ухом. Он спросил доктора Меттса, возможно ли так восстановить картину перестрелки, чтобы сказать, что Дэнни мог получить эти два ранения не лежа лицом вниз.

– Да, – заверил доктор Меттс, – это вполне можно сделать. Первый выстрел поразил Дэнни в левую часть груди. Когда человек получает такое ранение, пуля ударяет его со значительной силой, корпус раненого разворачивается вокруг своей оси и следующая пуля бьет в правую половину спины, а третья – в область уха. Это вполне возможно, если баллистическая экспертиза установит, что выстрелы не были произведены в лежащего на полу Дэнни. Но он вполне мог получить все три ранения стоя.

– Именно на это я и надеялся, – сказал Джонс. – Итак, если подвести итог, то вы не можете наверняка утверждать, лежал Дэнни Хэнсфорд или стоял, так?

– Именно так.

– Отлично. Если вас спросят об этом на суде, то вы повторите то, что только что говорили мне?

– Да, – ответил доктор Меттс. – Но, Джон, тут есть еще одна проблема. Рука, лежавшая на пистолете, была испачкана кровью, но на самом оружии крови нет. Далее, кровотечение было только из двух мест – из ран на груди и на голове. Парень, должно быть, упал на свою правую руку. Для того, чтобы создать искусственную версию, Джим, вероятно, вытащил из-под убитого руку и положил ее на пистолет, думая, что так картина будет выглядеть правдоподобнее. – Вы уверены в этом?

– На все сто процентов. Понимаете, кровь на руке Хэнсфорда немного смазана, так, словно руку откуда-то вытягивали, а вытягивали ее из-под тела. На вашем месте я бы стал упирать на то, что Уильямс поддался панике и решил пощупать пульс Дэнни – для этого ему пришлось вытянуть руку из-под тела, а потом для вящей правдоподобности или еще для чего-нибудь, накрыть ладонью правой руки пистолет.

Впрочем, предложение доктора Меттса оказалось не приемлемым. Джим Уильямс уже обнародовал в интервью «Джорджия газетт» свою версию происшедшего. В этом интервью Джим ни разу не упомянул о том, что он вообще прикасался к телу.

– Черт возьми, вы меня просто радуете, – мрачно заметил Джонс.

– Есть и еще кое-что, – продолжал доктор Меттс, – доказывающее, что Джим Уильямс кое-что изменил и обстановке места происшествия. Он передвинул мебель, чтобы все выглядело получше, но сделал он это несколько небрежно.

– Как именно?

– Он перевернул кресло и уложил его аккурат на штанину парня, – усмехнулся доктор Меттс.

– О! Бьюсь об заклад, вы все это сфотографировали.

– Да еще на цветную пленку, – подтвердил коронер.

– И на снимке ясно видно, что штанина находится под креслом?

– Угу.

– Это просто чудесно. – Джонс печально покачал головой. – Что еще вы нарыли?

– Пожалуй, я могу сказать, когда именно был застрелен этот ублюдок.

– И когда же это произошло?

– Когда он погасил окурок своей сигареты.

– Простите, что вы сказали?

– Я нашел окурок сигареты, которую загасили о кожаную обивку стола. Думаю, что когда парень это сделал, мистер Уильямс пришел в ярость и застрелил мерзавца.

– Я уже сказал вам, док, что вы меня положительно радуете, – вновь мрачно произнес Джонс.

– Если честно, Джон, то все мои симпатии на стороне мистера Уильямса, – признался доктор Меттс. – Было три часа ночи. Мистер Уильямс, видимо, встал в такую рань, чтобы поработать, а тут появляется этот ублюдок, требует с ним играть, да еще портит мебель.

– Вы не хотите еще чем-нибудь меня подбодрить? – с сарказмом поинтересовался Джонс.

– Вряд ли я смогу придумать что-нибудь еще, – ответил коронер, – но теперь вы, по крайней мере, знаете, с чем вам предстоит иметь дело. Главное – подбор членов жюри. У вас будут проблемы, поскольку все уверены, что речь идет о преступлении на гомосексуальной почве, а вам надо завоевать на свою сторону симпатии присяжных, чтобы они не слишком сурово осудили Уильямса за эту стрельбу. Джонс поднял с пола свой кейс.

– Вы же понимаете, док, что присяжные в Саванне вряд ли будут иметь что-то против убийства гомосексуалиста. Вы можете затоптать гомика на улице – никто и бровью не поведет.

– Я все понимаю, – заверил доктор Меттс, провожая адвоката к выходу. – Знаете, Джон, единственное, это я могу сказать, так это то, что, по моему мнению, мистер Уильямс выполнил свой гражданский долг, застрелив этого сукина сына.

Замечание Джона Райта Джонса о затоптанном гомосексуалисте было сделано неспроста. Несколько месяцев назад в Саванне состоялся судебный процесс по делу об убийстве, потрясшем весь город.

Жертвой убийц тогда стал тридцатитрехлетний житель города Колумбус, приехавший в Саванну на конкурс красоты – человек был женат и имел двоих детей. Его забили насмерть в темном гараже четверо рейнджеров армии Соединенных Штатов. Их рота стояла на южной окраине Саванны, и славились они на всю округу как неисправимые забияки. В армии их учили выдерживать самые изощренные пытки, а заодно и подвергать им других. В тот вечер один свидетель видел, как эти ребята, гуляя по Бэй-стрит, голыми руками пригибали к земле счетчики на автостоянках. Позже бравая четверка забрела в порнографический книжный магазин Мисси, где и встретила свою жертву. Незадачливый член жюри конкурса красоты сделал в отношении солдат гомосексуальный намек, и разъяренные рейнджеры затащили его в гараж и избили так, что был потрясен даже видавший виды травматолог местного госпиталя. По словам врача, ему никогда не приходилось встречать столь изуродованного человека, который подавал бы еще признаки жизни. У пострадавшего оказались множественные переломы свода черепа, верхних и нижней челюстей и глазниц. Потребовались усилия двух человек, чтобы открыть ему глаза. Жертва совершенно потеряла человеческий облик.

На суде адвокат рейнджеров попросил присяжных определить границы ответственности. По его мнению обвиняемые были «юны, наивны, чисты и честны». Они сами стали жертвами гомосексуального домогательства. Члены жюри прониклись жалостью к рейнджерам и отклонили обвинение в преднамеренном убийстве. Но, поскольку обвиняемые не отрицали, что били свою жертву ногами, присяжные были просто вынуждены обвинить их хотя бы в чем-то. Они выбрали самый легкий вариант: было просто оскорбление действием. Простое оскорбление действием есть судебно наказуемый проступок; оскорбление действием – это значит, что один человек прикоснулся к другому. Солдат приговорили к году тюрьмы с правом подачи апелляции через шесть месяцев.

Этот вердикт породил шумный общественный резонанс. Письма в газетах клеймили присяжных за бессердечие и поругание правосудия в Саванне. Одна медсестра, которая ухаживала за жертвой в госпитале, написала: «Если это было оскорбление действием, то я, наверное, никогда не видела жертв преступлений».

Тот судебный процесс стал дебютом нового окружного прокурора графства Чатем тридцатисемилетнего Спенсера Лоутона-младшего, Вердикт стал сокрушительным поражением, и наблюдатели гадали, сможет ли новый прокурор снять тяжкую ответственность со своего ведомства.

Лоутоны были одной из старейших семей Саванны. Прапрадед Спенсера Лоутона, генерал Александр Лоутон, руководил обороной Саванны в начале Гражданской войны, а позже стал генерал-квартирмейстером армии Конфедерации. После войны генерал Лоутон явился одним из основателей Американской коллегии адвокатов и в 1882 году стал ее президентом. Позже Гровер Кливленд назначил Александра Лоутона послом в Австрии. Семейный склеп Лоутонов был одним из самых величественных – на отвесном берегу реки стояла беломраморная статуя Христа под высокой готической аркой.

Еще один предок Лоутона – Спенсер Шоттер – сколотил громадное состояние на морских перевозках и построил рядом с кладбищем «Бонавентура» одно из самых грандиозных имений Юга – «Гринвич-плантейшн». Для оформления поместья Шоттер в начале века нанял специалистов из архитектурной фирмы «Каррер и Гастингс», которые построили нью-йоркскую публичную библиотеку на Пятой авеню. В доме было сорок комнат, со всех четырех сторон его окружала двойная колоннада из сверкающего мрамора. В доме насчитывалось двенадцать спален, десять ванных, бальный зал украшали золотые листья, рядом помещались молочная ферма, крытый плавательный бассейн и обширный английский парк. Пальмы были привезены из Палестины, плакучие ивы с могилы Наполеона на острове Святой Елены, а статуи – с развалин Помпеи. Вилла предназначалась для грандиозных балов и морских прогулок на яхтах. В имении снимались фильмы с участием Мэри Пикфорд и Фрэнсиса Бушмена.

Правда, когда на свет появился Спенсер Лоутон-младший, блеск семьи пошел на убыль. Дом Шоттера был уничтожен пожаром в 1920 году. Английский парк заняли под кладбище, известное ныне, как кладбище «Гринвич». Престижную юридическую фирму «Лоутон и Каннингхэм» поглотила более крупная контора, а впечатляющее здание Лоутоновского мемориального дома на Булл-стрит отдали греческой православной церкви.

Сам Спенсер Лоутон был мягким человеком с деликатными манерами и тихим голосом, с ясными серо-голубыми глазами и копной зачесанных вверх темных волос. Круглые щеки и полные, изогнутые в виде лука, губы, делали его похожим на херувима. По его собственному признанию он был посредственным студентом юридического факультета Университета Джорджии, по окончании которого вернулся в Саванну и занялся юридической практикой. Очень часто он работал на общественных началах. Одна женщина, которой приходилось сталкиваться с Лоутоном в его бытность чиновником Жилищной администраций Саванны, вспоминала, что он на редкость принципиален. «Он очень приличный человек, – говорила она. – Он не просто делал свою работу; он выказывал заботу и сочувствие к бедным людям. Но, насколько я помню, он всегда был слишком робок».

Последние тридцать лет прокурорское место графства Чатем являлось семейной вотчиной Джоя Райана. Его сын Эндрю, по прозвищу Брылястый Эндрю, унаследовал должность отца и просидел на его месте один срок, когда Спенсер Лоутон решил бросить ему вызов.

Брылястый Райан был, что называется добрым малым.

Он любил рыбалку, охоту и выпивку. На голове его возвышалась копна нечесаных каштановых волос, а щеки украшали рыжеватые баки. Мешки под глазами создавали впечатление вечного похмелья. Эндрю превосходно ладил с полицией; выступая в суде, он всячески подчеркивал свой простонародный, протяжный акцент. Райан-младший самолично оспаривал практически каждое дело об убийстве, но ни для кого не было тайной, что дела он ведет из рук вон небрежно, впрочем, так же, как и его отец, за двадцать пять лет прокурорства которого накопилось более тысячи нерассмотренных дел. Сам Брылястый Эндрю обожал свою должность окружного прокурора, хотя и признавал, что она не лишена некоторых неудобств.

– Вас постоянно подстерегают всякие ограничения, – жаловался он. – Например, нельзя выпить с женой пива, потому что завтра об этом прочтешь в утренних газетах. Райаны не привыкли к наличию какой бы то ни было оппозиции на выборах, но когда наступило время переизбрания, помощник прокурора заявил, что выставит свою кандидатуру от демократической партии. Началась предвыборная дуэль. В последний день регистрации Лоутон решил поучаствовать в гонках и стал их третьим участником. «Я решил участвовать в выборах ради шутки», – сказал позднее Лоутон. Пока два основных кандидата ожесточенно грызлись, вцепившись друг другу в глотки, Спенсер выступил с разумными предложениями по упорядочению ведения дел. Всю предвыборную гонку он прошел на цыпочках, усыпив бдительность прокурора и его помощника.

Когда Брылястый и Лоутон встретились во втором туре, Эндрю изо всех сил набросился на Спенсера. Он вспомнил, что Лоутон не состоялся как адвокат, что он не имел опыта расследования преступлений, работы с апелляциями, что ему никогда не приходилось оспаривать решения Верховного суда Джорджии, что следствием лени и некомпетентности Спенсера Лоутона стал развал юридической фирмы, в которой он, Лоутон, работал. За два дня до голосования Эндрю предпринял еще один шаг. На страницах «Саванна морфинг ньюс» он опубликовал заявление, которое сделала на бракоразводном процессе бывшая жена Лоутона. Миссис Лоутон заявила, будто Спенсер много раз говорил ей, что он «был бы намного счастливее, если бы вместо работы мог сидеть дома и читать книги». Публикацией Эндрю хотел сказать, что Спенсер Лоутон не тот муж чина, который может быть прокурором. Поклонники Брылястого окрестили Лоутона «пухлым мальчиком из Пилсбери». В ночь после предварительного голосования Райан, не веря своим глазам, наблюдал, как голоса черных предместий принесли преимущество Лоутону. То же самое произошло на всеобщих выборах – победу одержал демократ Спенсер Лоутон, оставив ни с чем республиканца Райана.

Однако после того, как Спенсер стал прокурором, сомнения в его способности занимать эту должность лишь усилились. Недовольные чиновники, оставшиеся работать после ухода Райана, пустили слух, что Лоутон не разбирается в законах. «Он просит составлять записки по таким случаям, которые он должен знать сам, – жаловался один помощник прокурора. – Например, экстрадиция или защита прав невменяемого. Что можно сказать в записке – на эти темы надо писать книги». Потом последовало сокрушительное поражение в деле рейнджеров. Так уж получилось, что вердикт по их делу был вынесен через несколько дней после того, как Джим Уильямс застрелил Дэнни Хэнсфорда. Лоутон вцепился в дело Джима мертвой хваткой. Если он выиграет это дело, то выиграет все. Однако, схватка предстояла более чем серьезная.

Защищать себя Джим Уильямс поручил Бобби Ли Куку из Саммервилла. В области уголовного судопроизводства Кук был личностью, известной на весь Юг. Его специальностью являлись убийства. За тридцать лет он защищал в суде двести пятьдесят человек и в девяноста процентах случаев сумел добиться оправдательного приговора, зачастую вопреки массе вещественных доказательств. Кук брался за самые дохлые дела, которые, Казалось, невозможно выиграть… и выигрывал их. Его Коньком были изматывающие перекрестные вопросы к свидетелям. «Я видел, как он работал с одним парнем до ленча, – рассказывал федеральный судья. – Некоторое время его расспрашивал, потом во время ленча он рассказывал, что будет играть со свидетелем, как кошка с мышкой, а вернувшись в зал заседаний, разделывал бедолагу под орех». В статье, посвященной его методике и дерзости, журнал «Пипл» писал: «… Если бы дьяволу понадобился адвокат, то Бобби Ли Кук с удовольствием взялся за его защиту».

Будучи родом с гор северной Джорджии, Кук прекрасно понимал, что жюри Саванны воспримет его как чужого, заезжего адвоката, поэтому нужен был еще один защитник, который помог бы ему вести дело. Самой подходящей кандидатурой оказался человек, способный довести Спенсера Лоутона до белого каления, юрист, только недавно подвергший окружного прокурора беспощадной критике за дело рейнджеров: Джон Райт Джонс.

Глава XVI

ПРОЦЕСС

Суд графства Чатем занимал полдюжины сложенных из стандартных каменных блоков современных зданий в центре Саванны. Плоские, приземистые и маловыразительные, они находились в западном конце исторического района. Рядом с этими зданиями стояло еще одно, соединенное с судом подземным туннелем. Этот дом был тоже сложен из камней и имел форму сводчатого куба. В стенах вместо окон виднелись вертикальные щели, похожие на бойницы. Такова была тюрьма графства Чатем.

В первый день процесса зал суда был набит до отказа. Освещенное люминесцентными лампами и обитое звукопоглощающими панелями помещение лишало человеческие голоса естественных интонаций и тембра. Ушедшие на покой бизнесмены, домохозяйки и светские друзья Уильямса сидели бок о бок с завсегдатаями судебных заседаний, телевизионными и газетными репортерами и великим множеством судейских, которые пришли посмотреть, как Бобби Кук разделается с новым окружным прокурором. Джим Уильямс разместился на скамье подсудимых у стола защиты, а мать и сестра заняли места сзади него, в первом ряду.

Мать Дэнни Хэнсфорда, Эмили Баннистер, тоже приехала на процесс, но в зал суда допущена не была. Бобби Ли Кук опасался, что она учинит какую-нибудь сцену и настроит присяжных против Уильямса, однако, адвокат не сказал этого вслух, напротив, он включил Эмили в состав свидетелей защиты. По правилам они допускались в зал суда только после дачи показаний – Бобби добился своей цели, естественно, не собираясь вызывать Эмили к месту свидетеля. Уловка сработала, мать Дэнни осталась в коридоре.

– Не смотрите туда, – сказал один из приятелей Джима своей спутнице, проходя в зал, – но вон там сидит мать Дэнни Хэнсфорда, она стоит десять миллионов.

Эмили Баннистер, которой не было еще и сорока, выглядела на удивление молодо для женщины, имевшей сына двадцати одного года. У нее были светло-каштановые волосы и угловатые, детские черты лица, которые выражали отнюдь не гнев и озлобление, как можно было бы ожидать, а только щемящую грусть. Разговаривала она только с женщиной – помощником прокурора, которая сидела рядом с ней. Как только к ней приблизились репортеры, она, не говоря ни слова, отвернулась.

Близилось время обеда, когда в зал вошел судебный пристав.

– Соблюдать тишину и порядок! Погасить сигареты! Всех прошу встать! – провозгласил он.

Из боковой двери за скамьей подсудимых в зал вошел судья Оливер и занял свое место на вращающемся стуле с высокой прямой спинкой. Оливер был импозантным мужчиной с гривой снежно-белых волос и красивым, суровым лицом. Этот человек был экономом церкви Уэсли и не раз посещал Мерсер-хауз, впрочем, не как гость Джима Уильямса. Оливер бывал там в сороковые и пятидесятые годы, когда в здании располагался храм. Судья опустил свой молоток на стол и глубоким сильным голосом призвал присутствующих к порядку.

– Итак, джентльмены, мы начинаем.

Свое вступительное слово Лоутон произнес очень серьезно, проникновенным, тихим голосом. Он поведал членам жюри, что в ближайшие дни докажет: Джеймс Уильямс застрелил Дэнни Хэнсфорда хладнокровно, с заранее обдуманным намерением и злым умыслом, а затем попытался не только скрыть свое преступление, но и создать видимость, что он стрелял только с целью самозащиты.

После Лоутона слово взял Бобби Ли Кук. Своими длинными седыми волосами, козлиной бородкой и пронзительным взглядом он разительно напоминал Дядю Сэма с вербовочного армейского плаката – не хватало только надписи: «Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЫ СЛУЖИЛ В АРМИИ США». Привычка Кука вперять в присяжных вытянутый указательный палец только усиливала это сходство. Адвокат заявил, что защита опровергнет все, что только что сказал окружной прокурор Лоутон. Жюри узнает, сказал Кук, что Дэнни Хэнсфорд имел необузданный и непредсказуемый характер и в этом деле играл роль нападавшего.

Когда были сделаны вступительные заявления, судья Оливер объявил короткий перерыв, прежде чем приступить к слушаниям свидетельских показаний. В коридоре ко мне подошел человек в рубашке с короткими рукавами и с гладко зачесанными волосами.

– Я видел, вы делали какие-то заметки, – сказал он. – Собираетесь подставить ножку защите?

– Нет, я делаю заметки для себя, – ответил я.

Мужчина держал в руке свернутую в трубку газету. Во время заседания он, развалясь, сидел впереди меня, положив одну руку на спинку скамьи. Иногда он тихо смеялся, при этом все его тело содрогалось в пароксизмах подавляемой веселости. Потом он резко откидывал назад голову и внимательно смотрел на жюри и состав суда сквозь мутные стекла очков. Мне показалось, что он – завсегдатай судебных заседаний.

– Здесь судят Спенсера Лоутона точно так же, как и Уильямса, – продолжал мужчина. – Говорят, что прокурор два месяца готовился к проведению процесса. Это была настоящая зимняя спячка. Его кабинет превратился в бункер. Он не отвечал на телефонные звонки, не допускал к себе сотрудников. Он и Депп – Деппиш Керкленд, его первый заместитель – пытаются спрятать материалы дела от защиты, хотят ее удивить, напасть на нее из засады, застать врасплох. У них просто паранойя насчет утечки информации. Маскируются, как разведчики, и все из-за того, что Лоутон напуган до смерти.

– Кто вам все это рассказал? – спросил я.

– Я просто прислушиваюсь к тому, что говорят люди. – Мужчина посмотрел в противоположный конец коридора. – Я вам вот что скажу: Лоутон здесь явно передергивает. Это явно не умышленное убийство. Так никто не думает, и никакие улики ничего не прибавят. Это чистое непредумышленное убийство. Уильямс и Хэнсфорд повздорили, кто-то схватился за пистолет. Возможно, Уильямс потом поддался панике и кое-что изменил на месте происшествия, только и всего. Но злого умысла у него точно не было.

Но тогда зачем Лоутон пытается навязать суду версию о предумышленном убийстве?

– Может быть, по политическим соображениям, – пояснил мужчина. – Может быть, хочет отыграться за случай с рейнджерами. Или не желает показаться слишком мягким по отношению к гермафродитам.

– К кому? – не веря своим ушам спросил я.

– К гермафродитам, – повторил мужчина. – То дело с рейнджерами касалось именно их, вы разве не слышали?

– Ах, вот оно что, – ответил я. – Нет, об этом деле я наслышан.

Лоутон начал с вызова полицейского диспетчера-женщины, которая дежурила в ночь убийства. Диспетчер утверждала, что в два часа пятьдесят минут поступил звонок от Джима Уильямса, который сообщил, что в его доме произошла перестрелка. Это все, что она могла сказать по существу дела. Следующим к месту свидетеля был вызван Джо Гудмен. Гудмен рассказал, что Уильямс позвонил ему между двумя двадцатью и двумя двадцатью пятью ночи и сообщил, что только что застрелил Дэнни Хэнсфорда. Таким образом, между звонком Гудмену и звонком в полицию образовался интервал более чем в полчаса. Остальные свидетели обвинения в своих показаниях должны были пролить свет на то, что происходило до и во время этих тридцати минут. Сведенные воедино их показания позволили Лоутону нарисовать следующую картину преступления.

Сидя за столом, Уильямс один раз выстрелил в безоружного Дэнни Хэнсфорда. Тот схватился за грудь и упал на пол лицом вниз. После этого Уильямс обошел стол и, подойдя к Дэнни, дважды в упор выстрелил в голову, за ухо, и в спину. Потом он положил пистолет на стол, достал второй «люгер» и выстрелил в «себя» с того места, где до этого стоял Хэнсфорд, чтобы создать впечатление, что Дэнни в него стрелял первым. Одна пуля попала в какие-то бумаги, вторая – в металлическую пряжку ремня, лежавшего на столе. Уильямс стер отпечатки пальцев со второго пистолета, вытянул руку Хэнсфорда из-под тела и положил его ладонь на рукоятку второго пистолета. Потом Уильямс позвонил Джо Гудмену. Пока тот со своей знакомой ехал к нему, Джим Уильямс разбивал бутылки, перевернул большие часы в холле, создавая видимость погрома, который якобы учинил Хэнсфорд. Через тридцать минут после звонка Гудмену Уильямс, наконец, набрал номер полиции.

В результате проведенного расследования выяснилось, что в своих действиях Уильямс допустил ряд серьезных ошибок. Стреляя в «себя», он встал около головы Дэнни, хотя должен был встать возле его ступней. Во-вторых, на фотографии, сделанной на месте преступления полицией, видно, что на «люгере», из которого, по словам Уильямса, он застрелил Дэнни Хэнсфорда, находится крошечный обрывок бумаги. Это может означать только одно: Уильямс сначала выстрелил в Дэнни и только после этого произвел выстрелы в сторону стола, причем, одна пуля попала в стопку бумаг и вызвала образование бумажных фрагментов, один из которых и попал на рукоятку лежащего на столе пистолета. В-третьих, часть пули была найдена в спинке стула, на котором, как утверждает Уильямс, он сидел в момент выстрелов Дэнни. В-четвертых, кровь на руке Дэнни была смазана; это говорит о том, что Уильямс вытянул эту руку из-под тела убитого, чтобы положить кисть на пистолет. Но самое странное заключается в том, что перевернутое кресло накрыло штанину джинсов Хэнсфорда. Такое могло случиться только после смерти Дэнни. Обвинение считает, что кресло было случайно поставлено на манжету брючины самим Уильямсом, когда он «обрабатывал» место преступления. Руководитель криминалистической лаборатории штата доктор Ларри Говард подытожил мнение обвинения: – Место преступления, – заявил он, – было искусственно изменено.

За четыре дня выступлений свидетелей обвинения Бобби Ли Кук несколько раз оспаривал выводы прокурора, задавая свидетелям каверзные вопросы. В одном случае Кук вцепился мертвой хваткой в явную несуразность теории обвинения о том, что Уильямс выстрелил в голову лежавшего на полу Дэнни. Явно стремясь подчеркнуть драматизм ситуации, Кук лег на пол и попросил детектива Джозефа Джордана придать своей голове такое же положение, какое было у мертвого Дэнни.

– Я сейчас лежу так же, как лежал убитый, когда вы увидели его? – спросил Кук, глядя снизу вверх на детектива.

– Поверните голову немного вправо, – ответил Джордан. – Еще немного, вот так. Теперь все правильно, сэр.

– Известно ли вам, что входное отверстие раны на голове находится справа, выше уха?

– Да, сэр.

– Но разве правая половина моей головы не лежит на полу?

– Лежит.

– Но тогда получается, что такое попадание в голову было невозможно, если тело лежало в том положении, в каком вы его застали, – констатировал Кук. – Сделать это возможно, только если стрелять снизу, от пола.

– В принципе, это верно.

– Но тогда утверждение обвинения звучит абсолютно нелогично, – ликующе воскликнул Кук. – Это все равно что говорить, будто вода может литься вверх.

– Да, сэр, – согласился с адвокатом детектив. Что касается отсутствия отпечатков пальцев Дэнни на «люгере», то ответ на этот вопрос дал сам свидетель обвинения детектив Джордан. Он сказал, что на пистолетах этой системы редко остаются надежные отпечатки, потому что рукоятка «люгера» слишком шероховата.

Самым сильным козырем обвинения было отсутствие пороховых частиц на руках Хэнсфорда. Джордан засвидетельствовал, что предпринял все возможные меры, чтобы сохранить эти остатки на руках Дэнни, если они были. Для этого он надел на руки бумажный пакет и натянул его клейкой лентой. Сотрудник криминалистической лаборатории Рэндалл Ридцелл, проводивший исследование на присутствие пороха, показал, что не обнаружил никаких остатков на руках Дэнни. Кук тут же вцепился в него со своими вопросами.

– Вы, конечно, знакомы с такими элементами, как сурьма, свинец и барий? – заговорил Кук. – Вы постоянно имеете с ними дело, определяя наличие продуктов выстрела и анализируя их, так?

– Так, сэр, – ответил Ридцелл.

– Каков атомный вес сурьмы? – спросил Кук.

– Не помню, – ответил криминалист.

– Каков атомный вес свинца?

– Точно не помню.

– Каков атомный вес бария?

– Не помню.

– Каков атомный номер свинца?

– Этого я не знаю.

– Атомный номер бария?

– Не помню.

– А сурьмы?

– He помню, – ответил Ридцелл, густо покраснев.

– Каким методом вы пользовались при исследовании соскобов с рук Хэнсфорда?

– Методом поглощения атомного спектра.

– Вы получили отрицательный результат?

– Да, сэр.

– Вам известно, – спросил Кук, – что в Атланте метод поглощения атомного спектра дает шестьдесят процентов отрицательных результатов даже тогда, когда речь идет о доказанном самоубийстве из огнестрельного оружия?

– Я бы хотел своими глазами увидеть эти цифры, сэр, – ответил Ридцелл.

– Вы действительно хотите видеть эти цифры? – продолжал спрашивать Кук. – Вы знаете доктора Джозефа Бертона?

– Да, сэр. Кажется, это судебно-медицинский эксперт из Атланты.

Первым свидетелем защиты Бобби Ли Кук вызвал доктора Джозефа Бертона. Будучи судебно-медицинским экспертом в Майами и Атланте, доктор Бертон лично произвел более семи тысяч вскрытий. Во время процесса по делу Джима Уильямса он работал над материалами расследования нашумевших преступлений детоубийцы Уэйна Уильямса. Доктор Бертон вскрыл девять жертв этого маньяка. Кук очень рассчитывал на помощь Бертона при опровержении интерпретации представленных обвинением улик по делу Джима Уильямса.

– Доктор Бертон, – начал Кук, – какое, по вашему мнению, имеет значение отрицательный результат анализа на продукты выстрела, проведенного методом поглощения атомных спектров?

– Для меня отрицательный результат подобного исследования имеет относительно небольшое значение, – ответил доктор Бертон. – В одном случае оружие может оставить следы, а в другом то же оружие следов не оставляет. Этот тест ненадежен. Каждый из моих коллег, работающих по таким преступлениям, считает, что этот тест не должен использоваться.

Далее доктор Бертон заявил: это именно он обнаружил, проводя исследования рук самоубийц на присутствие продуктов выстрела, что положительные результаты встречаются менее чем в пятидесяти процентах случаев.

– В таком случае, означает ли отсутствие следов выстрела на руках умершего надежным доказательством того, что он не стрелял?

– Нет, сэр, не означает.

Доктор Бертон засвидетельствовал, что он несколько раз приезжал в «Мерсер-хауз» для повторного осмотра места происшествия и убежден в том, что все три выстрела произведены из-за стола.

– Физически невозможно встать из-за стола, подойти к жертве и выстрелить в голову и в спину так, чтобы пули прошли сквозь тело и попали в пол там, где они в него попали.

Бертон интерпретировал происшествие точно, как доктор Меттс: первая пуля ударила Хэнсфорда в грудь и развернула его против часовой стрелки так, что вторая и третья пули вошли в его тело сзади. Бертон привлек внимание суда к частицам волос и костей черепа, которые были найдены в юго-восточном углу комнаты в Нескольких футах от головы Дэнни. – Эти частицы, – сказал Бертон, – были вырваны из тела пулей, и их траектория совпадает с траекторией пули. Таким образом, не было никакого coup de grace со стороны Уильямса. Он произвел три выстрела один за другим.

– Бам, бам, бам, – сымитировал доктор Бертон, – за это время падающее тело не успело коснуться пола. Моя точка зрения основана на расположении частиц костей и волос, отверстий в полу, брызг крови и углов вхождения пуль в тело.

Предложил доктор Бертон и объяснение для смазанных следов крови на руке Хэнсфорда: после первого выстрела, поразившего Дэнни, он выронил оружие и схватился рукой за грудь.

– Потом тело ударилось об пол, и рука вывернулась, из-под тела, при этом по ней размазалась кровь, – закончил доктор Бертон.

– Кресло, поставленное на штанину?

– Это кресло в данном случае меня совершенно не интересует, – заявил Бертон. – Данный факт не говорит о попытке изменить место происшествия. Скорее наоборот, кто бы стал ставить кресло на ногу убитого, совершая столь нелогичное действие?

Своими показаниями доктор Бертон ответил на многие вопросы государственного обвинения. Кроме того, несмотря на протесты Лоутона, защита вызвала в суд нескольких свидетелей, которые показали, что Дэнни Хэнсфорд был молодым человеком, склонным к насилию. Психиатр из Регионального госпиталя штата Джорджия рассказал, что ему пришлось лечить Хэнсфорда после того, как тот поломал мебель в доме своей матери и угрожал кого-нибудь убить. Врач показал, что Дэнни пришлось связать и изолировать, поскольку он был «опасен для персонала госпиталя и самого себя». Медицинская сестра, оформлявшая Хэнсфорда при поступлении в госпиталь, вспомнила, что классифицировала его как «склонного к убийству», о чем и сделала пометку в истории болезни. Действительно, если бы не смерть, то через неделю после дня перестрелки в Мерсер-хауз Дэнни Хэнсфорд должен был предстать перед судом за кулачную драку со своим соседом. Предварительное заключение было отменено после того, как Уильямс внес за Дэнни залог в 600 долларов.

В коридорах во время перерывов возобладало мнение, что Бобби Ли Куку удалось посеять в душах присяжных сомнение в правомочности государственного обвинения и что теперь можно рассчитывать на единодушный вердикт: «Не виновен». Основная работа для подготовки оправдательного приговора была проведена. Теперь наступила очередь Уильямса завоевать на свою сторону симпатии присяжных в процессе дачи показаний. Жюри состояло из шести мужчин и шести женщин – это были представители среднего класса – секретарь, учитель, домашние хозяйки, водопроводчик. Одна женщина была чернокожая, остальные присяжные – белые.

Уильямс вышел к месту дачи показаний в светло-сером костюме. Джим почтительно поклонился публике и суду, и Бобби Ли мягко, но уверенно направил красноречие Джима, заставив его рассказать о себе все. Уильямс говорил о своем небогатом детстве в Гордоне. Поведал о том, как прибыл в Саванну в возрасте двадцати одного года, о том, как начал реставрировать старые дома, о том, как добился успехов в бизнесе, как пробился в саваннское высшее общество. Уильямс говорил уверенно, порой в его голосе проскальзывали горделивые нотки. Он объяснил суду, что дважды в год посещал международный аукцион Фаберже в Женеве.

– Вероятно, вы слышали о духах «Фаберже», – говорил Уильямс. – Но я имею в виду не их. Карл Фаберже был придворным ювелиром русского царя и многих других монархов Европы. Созданные им шедевры до сих пор остаются непревзойденными образцами ювелирного искусства. У меня дома имеется небольшая коллекция его работ.

Вспомнил Уильямс и о том, как познакомился с Дэн ни Хэнсфордом:

– Я вышел из машины у своего дома, и тут ко мне подъехал этот парень на велосипеде. Он сказал, что от кого-то слышал, будто я нанимаю не имеющих опыт людей для работы в моей реставрационной мастерской. Я ответил, что это правда, но у меня есть условие: эти люди должны быть способными к обучению. Дэнни начал с обдирания старого лака с мебели и проработал у меня на неполной ставке два года, периодически исчезая из города.

В леденящих душу подробностях Уильямс описал то безобразие, которое учинил Дэнни в его доме третьего апреля, за месяц до своей смерти. Хэнсфорд стоял и спальне, выпалив из «люгера» в пол, и, глядя на Джим и горящими глазами, кричал: «До чего же мне надо довести тебя, чтобы ты меня наконец убил?» После этого Дэнни убежал на улицу и открыл огонь на площади. Когда Уильямс вызвал полицию, Хэнсфорд прибежал в спальню и как был, одетый, забрался в постель, притворившись спящим.

Через некоторое время после этого инцидента Уильямс попросил Дэнни сопровождать его в поездке в Европу. Джим объяснил, что здоровье его несколько пошатнулось: у него несколько раз были приступы тяжелой гипогликемии, от которых он довольно надолго терял сознание. Нужен был сопровождающий.

– Мне не хотелось отключиться где-нибудь в пути в полном одиночестве по двум причинам: из опасения за свое здоровье и за мои деньги.

Уильямс собирался взять с собой большую сумму наличными, поскольку их легче обменивать за границей. Он попросил Дэн ни сопровождать его, потому что думал, что сможет контролировать его поведение.

Однако, в середине апреля Уэксфорд признался Уильямсу, что собирается курить марихуану во время путешествия, и Джим сказал ему, что в таком случае Дэнни не поедет в Европу. Вместо него Уильямсу удалось уговорить на поездку Джо Гудмена. «Все были довольны – Дэнни мог беспрепятственно курить свою дурь в Саванне, а у меня появился сопровождающий».

Неделю спустя, в ночь перестрелки, у Дэнни случился очередной припадок ярости. Как рассказал Уильямс, Уэксфорд вспомнил, как мать отвезла его в интернат для трудных подростков, как она ненавидела его за то, что он очень похож на своего отца, с которым мать развелась. Дэнни возмущался своим другом Джорджем Хиллом, который зарился на его машину, и своей подругой Бонни, которая не хотела выходить за него замуж, потому что у него не было постоянной работы. Потом он обрушился на Джима: «А ты не захотел взять меня с собой в Европу!» В гневе Дэнни растоптал игровую видеоприставку. Уильямс встал и направился в кабинет, однако Хэнсфорд догнал его и, схватив за горло, стукнул о дверной косяк. Уильямсу удалось вырваться и уйти в кабинет, откуда он хотел вызвать полицию, но Дэнни бросился за ним следом. «Куда это ты собрался звонить?» – подозрительно спросил он.

– Мне надо было что-то срочно придумать, – продолжал Уильямс, – и я ответил, что звоню Джо Гудмену, чтобы сообщить, что наша поездка в Европу отменяется. Уильямс действительно набрал номер Джо Гудмена и они оба – Джим и Дэнни – поговорили с Джо. Это было в два часа пять минут. Разговор продолжался недолго.

Уильямс продолжал свой рассказ при полном молчании притихшего зала.

– Дэнни развалился в кресле напротив, взял со стола серебряную пивную кружку и стал внимательно ее рассматривать. Потом он сказал: «Знаешь, по-моему эта кружка не возражает, чтобы пройтись по картине, которая здесь висит». Картина принадлежит кисти мастера из школы Дрейка, старинная работа размером восемь с половиной на десять футов. В глазах Дэнни вспыхнуло безумие.

– Я встал, ткнул в его сторону пальцем и сказан «Дэнни Хэнсфорд, ты больше не будешь безобразничать в этом доме! Убирайся отсюда немедленно!» Тогда Дэнни вскочил и выбежал в холл, откуда послышался треск ломаемой мебели. Он вернулся с пистолетом и руке и закричал: «Я уйду завтра, но ты покинешь этот мир сегодня». – В то мгновение, когда я увидел «люгер», я вскочил и потянулся к ящику стола. Дэнни выстрелил, и пуля просвистела в полудюйме от моей правой руки.

Между двадцатью и двадцатью пятью минутами третьего Уильямс снова позвонил Джо Гудмену и на этот раз сообщил ему, что застрелил Дэнни Хэнсфорда.

Спенсер Лоутон приступил к допросу обвиняемого. Для начала он попросил Джима Уильямса описать оружие, которое хранилось в «Мерсер-хауз»: в нижнем холле, в вестибюле, в кабинете и в гостиной. Уильямс сидел на скамье, высоко вздернув подбородок. Он смотрел на Лоутона с выражением ледяного недовольства, четко и раздельно отвечая на вопросы. Лоутон вновь вернул Уильямса к событиям той злополучной ночи, к тому моменту, когда Джим почувствовал, как пуля просвистела возле его правой руки.

– Помните ли вы, – спросил подсудимого Лоутон, – что в своем интервью Альберту Скардино для «Джорджия газетт» четыре дня спустя после инцидента вы сказали, будто пуля просвистела около вашей левой руки?

– Мистер Лоутон, – ответил Уильямс, – в таких положениях я не делаю заметок на память.

– Могут ли быть ваши сомнения связаны с тем, что вы стреляли в кипу бумаг на столе, стоя по другую его сторону и, таким образом, не могли быть уверены, с какой стороны от вас должна была пролететь пуля?

– Я не стрелял в бумаги на своем столе и вообще не понимаю, о чем вы говорите.

– И что, следовательно, именно вследствие такой неуверенности вы спутали руки? – продолжал Лоутон, словно не слыша ответа.

Уильямс взглянул на прокурора с невыразимым отвращением. В его поведении не было даже намека на оборону; он наступал. Лицо Уильямса выглядело жестким и повелительным. Он впитал в себя всю царственную скуку монархов и аристократов, портреты и безделушки которых украшали Мерсер-хауз. Джим вел себя, как царь, в своих запонках работы Фаберже, или как император Максимилиан, восседающий на золотом троне.

Лоутон сменил тему.

– Вы довольно много свидетельствовали о своих отношениях с Дэнни Хэнсфордом. Кроме того, о чем вы говорили – я имею в виду его попытку напасть на вас – не было ли у вас других причин желать его смерти?

– Абсолютно никаких.

– Не испытывали ли вы по отношению к убитому какой-то особой неприязни или озлобления?

– Если бы я их испытывал, то не приблизил бы Дэнни к себе. Я пытался исправить его, помочь ему, и, мне кажется, он делал в этом направлении некоторые успехи.

– Должен заметить, – продолжал Лоутон, – из ваших слов следует, что вы весьма сочувствовали нуждам убитого. Не испытывали ли вы каких-либо необычных чувств по отношению к Дэнни Хэнсфорду, потому что… – Что вы имеете в виду под необычными чувствами? – перебил прокурора Джим.

– У меня сложилось впечатление, что вы считали своим персональным долгом спасти его от самого себя.

– Я просто пытался помочь ему стать полноценным человеком. Дэнни не раз говорил мне: «Вы единственный человек, который действительно пытается мне помочь. Вы единственный, кто не использует меня».

– Ну хорошо, – сказал Лоутон, – я не хочу казаться слишком придирчивым, но я должен понять природу ваших отношений и…

– Это просто прекрасно, – произнес Уильямс.

– Что он делал для вас? Водил машину?

– Да.

– Помнится мне, вы утверждали в своих показаниях, что он выступал в двух других качествах – как работник на неполной ставке и как сиделка, ухаживавшая за вами во время болезни. Это так?

– Да. Он приходил, чтобы посидеть со мной. Иногда он ночевал в моем доме. Бывало, что он проводил у меня ночь со своей подругой.

– Платили ли вы ему деньги за какие-либо услуги, отличные от только что упомянутых?

– Он часто помогал грузить мебель в пикап.

– Не привлекали ли вы его к выполнению каких-либо иных работ или исполнению других обязанностей?

– Что вы имеете в виду? – холодно осведомился Джим. – Какую еще работу он мог выполнять?

– Я просто спрашиваю, чтобы быть уверенным, что все правильно понимаю.

Теперь Лоутон пытался играть с подсудимым, как кошка с мышкой. Чем более упрямым и уклончивым становился Уильямс, тем больше подзадоривал его прокурор. Он вовсе не хотел подцепить подсудимого на крючок, нет, его целью было вывести Уильямса из себя мелочными придирками и выиграть поединок с ним и присяжными. Он еще раз спросил Уильямса, может ли тот сказать еще что-то о своих отношениях с Дэнни. – То, что мы только что обсудили, полностью исчервает ваши отношения с Дэнни Хэнсфордом?

– У-гу.

– Это надо понимать, как «да»?

– Да.

Казалось, Уильямс едва сдерживает усмешку, чувствуя, что выиграл поединок характеров. Он не сломался под натиском прокурора. Весь допрос он сумел пройти, не нанеся ущерба своей репутации. Теперь все будет складываться в его пользу. После Уильямса к присяге должны были привести семерых свидетелей, принадлежавших к числу наиболее уважаемых граждан Саванны: Элис Доулинг, вдову покойного посла Доулинга; седовласого Джорджа Паттерсона, бывшего президента банка; Хэла Хёрнера, еще одного отставного банкира; Кэрол Фултон, очаровательную блондинку, жену доктора Тода Фултона; Люсиль Райт, буфетчицу и поставщицу продуктов. Эти и другие свидетели ждали своей очереди, чтобы рассказать о миролюбивой натуре и хорошем характере Джима Уильямса, который, сойдя с трибуны, ждал поддержки друзей и решения суда.

Однако с поддержкой пришлось повременить. Спенсер Лоутон объявил, что для опровержения показаний Уильямса он хочет предъявить суду двух важных свидетелей. – Если мне позволит высокий суд, – сказал он, – то я хочу пригласить в зал свидетеля обвинения Джорджа Хилла.

Джордж Хилл, здоровенный темноволосый кудрявый парень двадцати двух лет от роду, служил матросом на буксирном судне в Тандерболте и был лучшим другом Дэнни Хэнсфорда. Знал он и Джима Уильямса – когда Лоутон попросил его опознать Уильямса, Джордж безошибочно показал на него.

– Известно ли вам что-либо об отношениях Дэнни Хэнсфорда с Джимом Уильямсом? – спросил Лоутон.

– Да, известно.

– Что конкретно известно вам об этих отношениях?

– Ну, мистер Уильямс давал Дэнни деньги, когда они были ему нужны. Он купил Дэнни отличную машину, давал ему деньги на одежду в обмен на то, что спал с ним.

– Простите, кто спал с кем?

– За эти деньги Дэнни спал с мистером Уильямсом.

– Откуда вам это известно?

– Мы с Дэнни несколько раз об этом говорили. Дэнни говорил, что ему нравятся деньги и все прочее, ничего, что за это приходится сосать член мистеру Уильямсу.

Слова Джорджа Хилла упали в гробовую тишину зала. Лоутон тоже молчал, стараясь усилить эффект сказанного. Члены жюри украдкой переглянулись. Бланш Уильямс потупила взор. Завсегдатай, сидевший передо мной, давился в пароксизме своего немого смеха.

Бобби Ли Кук хранил гробовое безмолвие. Накануне, в закрытом судебном заседании, он выразил свой протест против намерения Лоутона вызвать в суд Джорджа Хилла, чтобы тот сказал то, что он только что сказал. Кук заявил суду, что любое свидетельство, основанное на заявлениях Хилла о Хэнсфорде, может быть расценено только как основанное на слухах, то есть недостоверное. Кук призвал судью Оливера не терять бдительности. Если Джорджу Хиллу позволят перешагнуть грань, то никому не удастся убедить жюри в том, что оно ничего не слышало.

– Вы не сможете бросить на стол присяжным кусок дерьма, а потом убедить их в том, что они его не нюхали, – так образно выразился адвокат.

Лоутон, однако, заявил, что свидетельства Хилла дадут суду возможность выявить основания для убийства, и судья Оливер постановил, что Хилл будет свидетельствовать.

– Говорил ли вам Дэнни что-либо о своих разногласиях с мистером Уильямсом? – продолжал допрос Лоутон.

– Ну, за то время, что я там бывал, у них несколько раз бывали мелкие ссоры, – ответил Хилл. – Это было, когда мистер Уильямс не давал Дэнни денег, которые он требовал. Однажды, правда, меня не было при самой ссоре. Тогда Дэнни начал встречаться с девчонкой по имени Бонни Уотерс, а мистеру Уильямсу это сильно не понравилось. Он купил Дэнни золотую цепочку за четыреста долларов, чтобы Дэнни перестал встречаться с девчонкой. Но Дэнни надел эту цепь и пришел к мистеру Уильямсу вместе с Бонни. Уильямс здорово разозлился и заявил Дэнни, что тот может паковать вещи и убираться. Дэнни очень обеспокоился, боясь потерять такой надежный кусок хлеба.

– Когда это было?

– Примерно за две ночи до его смерти.

Для своих вопросов к свидетелю Бобби Ли Кук избрал мягкий отеческий тон, каким взрослые разговаривают с несмышлеными детьми. Для начала он попросил Хилла рассказать присяжным о своей любви к оружию – у Хилла было два пистолета и четыре ружья – и о том случае, когда Джордж напал на соседского парня и его отца, грозя выломать дверь в их доме. Попросил Кук рассказать и о том, как Хилла и одного его дружка задерживала полиция за стрельбу по светофорам.

Кук также хотел знать, почему Джордж Хилл не заявил властям о цепочке Дэнни и его ссоре с Уильямсом еще шесть месяцев назад, а выступил с этими утверждениями лишь накануне процесса.

– Когда же вы, наконец, все таки сказали об этом, то кому? – спросил Кук.

– Ну, – начал Хилл, – мне позвонила мать Дэнни и слезно попросила поговорить с ее адвокатом или окружным прокурором.

– Так это мать Дэнни позвонила вам? – напустив себя удивленный вид, спросил Кук.

– Да, сэр.

– Она позвонила вам, чтобы сказать, что у нее имеется иск к Джиму Уильямсу и что она рассчитывает получить по нему десять миллионов долларов, часть которых обещала отдать вам, не так ли?

– Это ложь, – ответил Хилл, – а говорить такие вещи вообще невежливо.

Теперь настала очередь Бобби Кука выдерживать паузу, чтобы подчеркнуть эффект того, что он сделал.

Вторым свидетелем Спенсера Лоутона оказался еще один друг Дэнни Хэнсфорда, Грег Керр. Это был молодой, двадцати одного года, светловолосый, в очках в тонкой металлической оправе печатник из типографии «Саванна ивнинг пресс». Он сильно нервничал. Понимая, что рано или поздно ему придется отвечать на самые каверзные вопросы, Грег заранее единым духом поставил суд в известность о всех своих дурных наклонностях и преступном прошлом. Его несколько раз задерживали в прошлом за хранение наркотиков и введение в заблуждение правосудия. Он был вовлечен в гомосексуальные отношения, будучи в детстве растлен школьным учителем. Последний гомосексуальный акт Грег совершил три недели назад, но теперь он оставил эту порочную страсть навсегда.

– Известно ли вам что-либо достоверное об отношениях, которые могли связывать Дэнни Хэнсфорда и Джима Уильямса?

– Да, известно, – ответил Керр.

– Откуда вам это известно?

– Я приходил в их дом играть в триктрак, и как-то раз Дэнни во время игры вышел из комнаты, и я сказал, что он хороший парень, а мистер Уильямс добавил: «Да, и он очень хорош в постели, и к тому же неплохо обеспечен».

– Принимал ли Дэнни наркотики?

– Да, я видел их у него, когда однажды приходил к нему в гости. Это была марихуана.

– Он говорил, откуда их берет?

– Да, он говорил: «Травку мне покупает Джим». Бобби Ли Кук вскочил со своего места, словно ужаленный.

– Ваша честь, это совершенно бездоказательное свидетельство в чистом виде!

Однако, судья Оливер отклонил протест защиты.

На перекрестном допросе Джон Райт Джонс заявил, что однажды ночью во время такой игры Уильямс обвинил Грега в жульничестве и ударил его по голове доской, так что свидетельство Керра, возможно, обусловлено злобой и стремлением свести счеты. Однако, Керр начисто отмел это обвинение, заявив, что совсем недавно, уже во время процесса, прочитал в одном номере «Ивнинг пресс» что Дэнни Хэнсфорд был человеком, склонным к насилию, и счел своим долгом выступить.

– Мистер Уильямс много раз утверждал, что он невиновен и что в любом случае будет подавать апелляцию. Но мистер Хэнсфорд мертв, и за него некому заступиться, поэтому я вчера в половине одиннадцатого вечера позвонил окружному прокурору Лоутону.

– Почему вы не сделали этого раньше? – спросил Джонс.

– Я много раз собирался это сделать, но очень боялся. Потому что являлся гомосексуалистом и чувствовал, что мне не стоит высовываться.

– Когда вы решили покончить с гомосексуализмом?

– Знаете, я пытался покончить с этим на протяжении последних трех или четырех лет. Последний эпизод был три недели назад, но я его едва помню, а до этого был эпизод за полтора месяца до последнего. Сейчас я на правильном пути, и я никогда больше не сверну на кривую дорожку, потому что это дурно, даже в Библии написано, что это дурно. И теперь я буду говорить всем гомосексуалистам, чтобы они бросили это дело, потому что в конце концов они истреплются и никому не будут нужны. Мне повезло, я еще молодой человек и порвал с этим.

– Вы порвали с этим три недели назад.

– Я порвал с этим навсегда.

Грег Керр спустился с трибуны и покинул зал суда. Бобби Ли Кук встал.

– Пригласите, пожалуйста, миссис Доулинг, – сказал он.

Элис Доулинг, вдова покойного посла, вошла в зал суда с приятной улыбкой, не имея ни малейшего представления о том, что здесь происходило всего несколько минут назад. Свои показания она начала с того, что знает Джима Уильямса с тех пор, как он консультировал ее при реставрации ее дома на Оглторп-авеню.

– Были ли случаи, когда вы посещали вечера и празднества в доме мистера Уильямса? – спросил Кук.

– Да, – вежливо ответила миссис Доулинг. – В течение многих лет мы посещали его Рождественские вечера.

– Во время этих посещений вы не замечали, что мистер Уильямс принимает наркотики или одобрительно относится к их употреблению?

– Никогда, – решительно отрезала миссис Доулинг. После этого к допросу Элис Доулинг приступил Спенсер Лоутон.

– Миссис Доулинг, вы слышали что-нибудь о взаимоотношениях, которые, возможно, связывали мистера Уильямса и одного молодого человека по имени Дэнни Хэнсфорд?

– Нет, сэр. Мне абсолютно ничего не известно о частной жизни мистера Уильямса.

– Спасибо, – сказал Лоутон. – У меня нет больше вопросов к вам.

Уважаемые друзья Джима Уильямса один за другим поднимались на свидетельскую трибуну и говорили о том, что у мистера Уильямса прекрасный характер, что он никогда при них не употреблял наркотики и что они сами слыхом не слыхивали о молодом человеке по имени Дэнни Хэнсфорд.

После опроса свидетелей судья объявил перерыв в заседании на два дня, призвав присяжных не разглашать материалы дела, не читать газет и не смотреть телевизор, чтобы не потерять объективности и беспристрастности. Следующее заседание состоится в понедельник – стороны подведут итоги, и судья проинструктирует присяжных перед вынесением вердикта.

В воскресенье – то ли случайно, то ли намеренно – «Саванна морнинг ньюс» опубликовала пространную статью о невыносимых условиях жизни в тюрьме графства Чатем. Федеральный судья проинспектировал тюрьму и нашел ее состояние «удручающим». Он был удивлен и потрясен жутким антисанитарным состоянием исправительного заведения. Заключенные страдали от «скученности, плохого питания, грязи и отсутствия медицинской помощи». Здание было выстроено только три года назад из прочных каменных блоков, его окружал аккуратный зеленый газон. По ночам тюрьма ярко освещалась и напоминала чистотой и покоем отделение федерального банка в Палм-Спрингс. Однако внутри все выглядело по-иному. В узилище царил полный хаос. Как сказал федеральный судья, «здесь совершенно отсутствует элементарный надзор, а какая отвратительная еда!»

Обстановка в зале суда наутро после уик-энда сложилась довольно напряженной – откровения газеты на счет условий в местной тюрьме еще более драматизировали исход процесса. Для произнесения заключительной обвинительной речи слово взял окружной прокурор Спенсер Лоутон.

– У Джима Уильямса есть гораздо большие проблемы, нежели приступы гипогликемии, – начал он. – Давайте разберемся в них. Итак, Джим Уильямс перешагнул пятидесятилетний рубеж. Это человек, обладающий громадным состоянием и большим умом. Он живет в великолепном, красивом доме и дважды в год ездит за границу. У него множество могущественных, симпатичных и влиятельных друзей. Но у Уильямса есть и многое другое. Его дом буквально набит взведенными и заряженными «люгерами», стол в его кабинете украшен нацистской символикой. Он носит эсэсовский перстень с изображением черепа и скрещенных костей.

Теперь обратим наш взор на Дэнни Хэнсфорда. Джим Уильямс утверждает, что Дэнни был незрелой личностью, необразованным, недалеким, потерянным и неуравновешенным молодым человеком, охваченным чувством отверженности и покинутости даже со стороны собственной матери. Но я хочу сказать вам, что Дэнни Хэнсфорд – фигура скорее трагическая, нежели злодейская. Вам будет совсем не трудно представить себе, насколько сильное впечатление оказало на Дэнни близкое знакомство с таким влиятельным и могущественным человеком, как Джим Уильямс.

Джим Уильямс, собственно говоря, никогда не проявлял реальной заботы о Дэнни Хэнсфорде, который был пешкой, да, да, простой, ничего не значащей пешкой в той мелкой игре, что затеял Уильямс, стремясь манипулировать Хэнсфордом и эксплуатировать его. Возможно, сам Дэнни считал себя ведущим, лидером. Но выше головы не прыгнешь. Он связался с настоящим профи и в конечном итоге проиграл все. Я не думаю, что он был ведущим, нет, он был ведомым, узником весьма комфортабельного концентрационного лагеря, где физические пытки были заменены пытками эмоциональными и психологическими.

У нас есть множество причин поинтересоваться, из каких соображений Джим Уильямс прибегал к услугам неумелого, неуправляемого, в высшей степени эмоционального, страдающего депрессией человека с поврежденной психикой в минуты, когда болезнь лишала его сознания и когда ему требовалось максимальное внимание. Мы вполне вправе спросить, из каких соображений Джим Уильямс решил взять с собой в Европу человека, который, как он сам утверждает, имел преступные наклонности, любил насилие и страдал психопатией.

Лоутон был красноречив и язвителен. Он говорил, не повышая голоса, как и все шесть дней процесса, но его праведный гнев гремел в притихшем зале.

– То, что произошло, есть хладнокровное, заранее спланированное убийство, – продолжал Лоутон. – Все разговоры о самозащите – одна маскировка. Никакой самозащиты не было. Мы часто цитируем Томаса Гоббса, который утверждал, что жизнь отвратительна, жестока и коротка, и именно так, мне кажется, думал Дэнни Хэнсфорд в последние секунды своей жизни, когда жизнь вместе с кровью по капле вытекала из него на персидский ковер Джима Уильямса.

Именно в своем заключительном слове, на последнем этапе суда, Спенсер Лоутон предложил присяжным новую трактовку того, что произошло. Он предположил, что якобы имевшая место вспышка насилия со стороны Дэнни третьего апреля – дело рук самого Уильямса, который инсценировал ее, чтобы подготовить общественное мнение и суд к предстоящему убийству.

– Возможно ли, – вопрошал прокурор, – что весь эпизод со стрельбой в спальне был подстроен? Мог ли Джим Уильямс понимать, что отныне, свидетельствуй в суде, он сможет утверждать, что был вынужден убить Дэнни с целью самозащиты? Не хотел ли Уильямс искусственно создать улики, подтверждающие склонность Дэнни к насилию, и сделать так, чтобы эти улики попали в полицейский протокол, пока Дэнни спокойно спал?

Лоутон предположил, что выстрелы в Дэнни Хэнсфорда не были самозащитой и не были деянием, совершенным в состоянии аффекта. Нет, то было заранее и хладнокровно спланированное убийство. Пока Дэнни спал в спальне на втором этаже, Уильямс внизу перевернул мраморный стол, грохнул об пол стеклянный кувшин, перебил несколько фарфоровых безделушек и несколько раз выстрелил из «Лютера» по площади Монтреп, чтобы, вызвав полицию, обвинить в этом Хэнсфорда.

Можно спросить, почему выстрел в спальне не разбудил Дэнни. Да потому, предположил Лоутон, что никакого выстрела не было. Пулевое отверстие в полу спальни – это старое пулевое отверстие, и у Лоутона нашлось убедительное доказательство этому. Капрал Майкл Андерсон, полицейский, прибывший в ту ночь в Мерсер-хауз, свидетельствовал: «Мы подняли ковер и обнаружили в полу отверстие от пули, но не смогли найти саму пулю. Я не могу с уверенностью сказать, было ли это отверстие свежим или старым». Теперь в своем заключительном выступлении Лоутон поведал присяжным:

– Совершенно очевидно, что капрал Андерсон, не считал, будто пулевое отверстие в полу спальни было результатом выстрела Дэнни Хэнсфорда.

Бобби Ли Кук, который уже выступил со своей заключительной речью, был лишен возможности отвести измышления прокурора.

После выступления прокурора судья объявил перерыв в судебном заседании на один день. Наутро зал был снова забит до отказа. Судья Оливер зачитал длинный список обязанностей присяжных и отправил их в совещательную комнату для вынесения вердикта.

Спустя три часа по коридорам прошел слух, что присяжные вернулись в зал. Пристав призвал публику к порядку, и присяжные заняли свои места.

– Господин старшина, вы вынесли вердикт? – спросил судья Оливер старшину присяжных.

– Да, сэр, – ответил старшина.

– Не соблаговолите ли вы передать вердикт секретарю, чтобы он его зачитал?

Старшина передал секретарю лист бумаги. Секретарь встал и огласил текст:

– Мы, присяжные, находим, что подсудимый виновен в преднамеренном убийстве.

Публика тихо ахнула.

– Приговор – пожизненное тюремное заключение, – провозгласил Оливер.

Два судебных пристава подошли к Уильямсу и сопроводили его к маленькой двери за скамьями присяжных. На пороге Уильямс на секунду остановился и оглянулся – взгляд его был пуст, темные глаза – как и всегда – абсолютно непроницаемы.

Публика высыпала в коридор и плотным кольцом окружила Бобби Ли Кука, который, стоя в ореоле света софитов и под прицелами телевизионных камер, высказал свое разочарование исходом процесса и заявил, что в течение нескольких дней подаст апелляцию. Пока он говорил, мимо толпы к лифту проскользнула никем не замеченная одинокая фигурка – это была Эмили Баннистер, мать Дэнни Хэнсфорда. Прежде чем дверь лифта успела закрыться, она обернулась. На лице ее была едва заметная улыбка и выражение спокойного удовлетворения.

Глава XVII

ОТВЕРСТИЕ В ПОЛУ

Джим Уильямс начал день в полных грандиозного великолепия покоях «Мерсер-хауз», а закончил его в холодной камере тюрьмы Чатемского графства. Таковы превратности судьбы. С блистательной общественной жизнью было покончено. Никогда больше сливки саваннского общества не станут возносить жаркие молитвы небу, чтобы оказаться приглашенными на экстравагантные вечера Уильямса. Он проведет остаток своих дней в компании воров, мошенников, насильников и убийц, короче, того самого, выражаясь языком Ли Адлера, «криминального элемента», который Джим столь рьяно и публично порицал.

Неожиданность и глубина падения Уильямса потрясли Саванну до основания. Общество не могло свыкнуться с мыслью о столь низком падении, и это можно было считать данью уважения Джиму. Не прошло и двенадцати часов с момента водворения Уильямса в тюрьму, как по городу пополз слух о том, что за решеткой Джим обставил отведенную ему камеру по своему вкусу.

– Ему присылают еду в тюрьму, – говорила Прентис Кроу. – Я слышала, будто дело уже улажено. Обеды он будет получать с кухни миссис Уилкс, а ужины – один вечер от Джонни Харриса, другой – от Элизабет. Он даже составил список вещей, которые привезут в его камеру – жесткий матрац и письменный стол в стиле Регенства.

Тюремные чиновники отрицали, что Уильямс пользуется в камере какими-то особыми благами, утверждая, что у него точно такие же права, что и у всех остальных заключенных, а это, как считали досужие умы, было очень плохой новостью для Уильямса. По говаривали, что его ждет еще более зловещая перспектива – перевод в исправительную тюрьму в Рейдсвилле, где Джиму предстояло отбывать свой бесконечный срок. В тот день, когда судья Оливер огласил приговор по делу Уильямса, заключенные Рейдсвилла взбунтовались и подожгли тюрьму. В свое первое утро в саваннском исправительном заведении Уильямс получил вместо приветствия свежую газету, где содержался подробный репортаж о бунте, рядом с репортажем помещалась короткая заметка об исходе суда над Джимом. На следующий день событиям в Рейдесвилле снова была посвящена первая полоса. Трое черных заключенных убили белого, нанеся ему более тридцати ножевых ранений. Администрация тюрьмы в ответ на это перетряхнула все заведение и изъяла у заключенных целый арсенал, где была даже одна самодельная бомба. При таких обстоятельствах речь в сплетнях пошла уже не о том, кто будет поставлять еду и камеру Уильямса, а о том, удастся ли его адвокатам уберечь своего подзащитного от перевода в Рейдсвиллскую тюрьму.

Домыслы и спекуляции на тему дальнейшей судьбы Джима Уильямса были пресечены самым решительным и безжалостным образом: через два дня после оглашения приговора судья Оливер освободил Джима под залог в двести тысяч долларов. Свора репортеров с камерами и без густой толпой окружила Джима Уильямса, когда он шел от ворот тюрьмы к своему синему «эльдорадо».

– Как всегда, бизнес будет превыше всего, мистер Уильямс? – спросил один из репортеров.

– Да, черт возьми, будет бизнес, как всегда! – ответил Джим. Несколько минут спустя он снова был в Мерсер-хауз.

Внешне жизнь Джима Уильямса, казалось, вернулась в нормальную колею. Он снова начал торговать антиквариатом и с разрешения суда посетил торжественный вечер в Нью-Йорке, посвященный выставке творений Фаберже из коллекции королевы Елизаветы в музее Купера-Хьюитта. Джим сохранял полное спокойствие; его разговоры не потеряли ни грана своей остроты, но… теперь он был осужденным убийцей, и, несмотря на легкий юмор, с которым он, казалось, относился к своему положению, над Джимом Уильямсом повисла аура отчаяния. Его темные глаза стали совсем черными. Он все еще получал приглашения, но их стало намного меньше. Старые друзья по-прежнему звонили, но гораздо реже, чем раньше.

В приватной обстановке Джим открыто выражал свою горечь. Больше всего его удручал не суровый приговор, не тот ущерб, который был нанесен его репутации и даже не тяжкие судебные издержки. Джима угнетало унижение, урон, нанесенный его достоинству самим фактом обвинения его в совершении преступления. Вначале он полагал, что его слова джентльмена будет достаточно, чтобы тихо покончить с этой неприятностью – обычно именно так в Саванне заканчивались дела, в которые были вовлечены именитые граждане. Так завершилось, например, дело о смерти светского человека, убитого совсем недавно при невыясненных обстоятельствах дубинкой на пляже, или гибель одного джентльмена под рухнувшим лестничным пролетом собственного дома незадолго до того, как он собрался разводиться со своей женой, или случай с дамой, которая сперва набальзамировала прошитое пулей тело своего любовника, и только после этого позвонила в полицию.

– Я же вызвал полицейских, – жаловался мне Джим вскоре после того, как был выпущен из тюрьмы под залог. – Вы бы видели их в ту ночь. Когда они по своему радио сказали, к кому приехали, сюда началось подлинное паломничество. Люди бродили по дому, как детишки, которых привезли на экскурсию в Версаль. Они рассматривали всякую мелочь и изумленно перешептывались. Полицейские пробыли здесь четыре часа. Это неслыханно. Если в Саванне на танцах в пятницу один черный убивает другого черного, то полиции хватает тридцати минут, чтобы разобраться в деле и поставить на нем жирный крест. Но эти полицейские устроили в моем доме настоящий бал. Когда женщина-фото-граф закончила съемку места происшествия, она пошла на кухню, приготовила для всей оравы чай и кофе, который они пили с печеньем. Мне это порядком действовало на нервы, но я думал: вот та цена, которую мне приходится платить. Достаточно, думал я, дать им получить удовольствие, а потом все будет кончено раз и навсегда. Они были исключительно вежливы: «Мистер Уильямс то», и «Мистер Уильямс се», и «Не могу ли я чем-нибудь помочь вам, сэр?» Один особенно услужливый коп подошел ко мне и сообщил, что присыпал содой то место на ковре, куда вылилась кровь Дэнни, и заверил, что пятна не будет. Я поблагодарил его за такую заботу. В полицейском участке, куда меня привезли, как я думал, только для Того, чтобы подписать какие-то бумаги, полицейские были столь предупредительны, что мне и в голову не пришло, будто меня собираются обвинять в убийстве. Я был ошарашен, когда прочитал об этом в утренних газетах.

Однако наибольшее возмущение Джима вызывала не полиция, а саваннское общество и силы, которые им управляли.

Люди из хороших семей Саванны рождаются в рамках системы, из которой они не в состоянии выйти когда и ни при каких обстоятельствах, – говорил Уильямс, – если только не покидают этот город навсегда. Сначала они идут в среднюю школу – обязательно привилегированную, потом в респектабельный колледж, откуда возвращаются в город и присоединяются к той или иной команде. Они работают в какой-то определенной компании или на какого-то определенного человека и постепенно делают карьеру, продвигаясь все выше и выше. Они должны жениться на девушке из хорошей семьи и с хорошей родословной. Семья должна быть не слишком большой. Они обязательно должны быть прихожанами либо Церкви Христа, либо церкви Святого Иоанна. Они должны вступить в Оглторпский клуб, яхт-клуб и гольф-клуб. Они достигают всего этого к шестидесяти годам – иногда чуть раньше, иногда чуть позже. Но в это время они уже выжжены изнутри и озлоблены, чувствуя себя несчастными, несостоявшимися личностями с исковерканной жизнью. Они обманывают своих жен, ненавидят свою работу и ведут унылую жизнь респектабельных неудачников. Их жены – о них надо сказать особо – есть не что иное, как нанятые на долгий срок проститутки. Основная разница заключается в форме оплаты – в нашем случае это дома, машины, тряпки и клубы. Респектабельная Саввинская жена берет за кусок своей задницы гораздо дороже, чем уличная девка – в этом-то вся и разница. Когда такие люди видят такого человека, как я, который никогда не присоединяется к их дурацкой стае, который рискует, выигрывает и проигрывает, они начинают ненавидеть чужака. Я много раз чувствовал это на своей шкуре. Они не могут мной помыкать, и это им очень не нравится.

Несмотря на такую желчность, Джим был уверен, что выиграет апелляцию. Если же этого не произойдет, думал Джим, то он найдет способ отомстить Саванне сполна. Для мести он собирался использовать «Мерсер-хауз».

– Я могу передать дом какому-либо благотворитель ному обществу, – фантазировал Уильямс, – чтобы его переделали под реабилитационный центр для наркоманок Мерсер-хауз достаточно велик, чтобы в нем можно было каждый день обслуживать до сотни больных. Как вам это нравится? Наркоманы сделают из площади Монтрей приемную, где будут сутками ждать своей очереди. Вы представляете, что произойдет с благонравными обитателями площади, особенно с такими социально озабоченными, как Адлеры? Но крыть им будет нечем, разве можно возражать против столь благородных мероприятий?

Но что будет, если мать Дэнни Хэнсфорда выиграет свой иск на десять миллионов долларов? Не попадет ли дом в ее руки?

– Мать Дэнни Хэнсфорда никогда не будет жить в «Мерсер-хауз», – твердо заявил мне Уильямс. – Сначала я уничтожу дом. Это будет нелегко, поскольку он очень прочный – внутренние стены сложены из кирпича. Но я уже придумал, что сделаю. Я просверлю по большому отверстию в углах дома от второго этажа до первого и залью ацетоном, а потом подожгу его. Такого взрыва дом не выдержит, я в этом абсолютно уверен. В Джорджии поджог не считается преступлением, если дом не застрахован, а Мерсер-хауз не застрахован. Мать Дэнни получит лакомый участок земли, но без дома.

В то время, когда Джим Уильямс прикидывал, как будет сверлить дырки в полу Мерсер-хауз, Верховный суд: Джорджии сосредоточил свое внимание на дырке уже существующей – на пулевом отверстии в полу спальни второго этажа. Это было то самое отверстие, которое проделал Дэнни во время погрома, учиненного им за месяц до смерти. То отверстие, по поводу которого полицейский капрал Андерсон свидетельствовал на суде: «Я не могу с уверенностью сказать, было ли это отверстие свежим или старым». Уцепившись за эту оговорку, Спенсер Лоутон убедил присяжных в том, что отверстие было старое и выстроил на этом свою версию обвинения: Уильямс все подстроил сам, инсценировав погром и безобразие, которые учинил якобы Дэнни Хэнсфорд, чтобы подготовить общественное мнение к убийству, которое он совершил из «самозащиты». Через несколько недель после вынесения обвинительного вердикта Бобби Ли Кук получил по почте конверт от анонимного отправителя из ведомства окружного прокурора. В конверте находилась копия полицейского рапорта, написанного капралом Андерсоном в ночь первого инцидента с Дэнни. В рапорте утверждалось буквально следующее: «Мы обнаружили свежее пулевое отверстие в полу». Это утверждение противоречило заявлению, сделанному Андерсоном на суде под присягой.

Защита в свое время потребовала официально заверенную копию первого письменного рапорта капрала Андерсона, но прокурор Лоутон собственноручно вычеркнул и затер нужную строчку. Когда Бобби Ли Кук прочитал полный текст, то понял, что поступок Лоутона можно квалифицировать как сознательное процессуальное нарушение. Именно этот пункт и стал центральным аргументом апелляции, которую Кук направил в Верховный суд Джорджии. Верховный суд ответил гневным распоряжением, которым отметил несовпадение заявлений Андерсона, и осудил попытку Лоутона скрыть это несовпадение.

«Мы не можем и не станем поощрять порочную практику искажения цели работы правоохранительной системы в ходе судебных процессов, которая заключается в отыскании истины, а не в ее сокрытии, – говорилось и распоряжении Верховного суда. Далее следовало: «Решение суда должно быть отменено. Следует назначить дату нового разбирательства».

Глава XVIII

ПОЛНОЧЬ В САДУ ДОБРА И ЗЛА

При всем том потрясении, которое вызвало в Саванне решение Верховного суда Джорджии о пересмотре дела, оно означало только временную передышку. Отверстие в полу явилось второстепенной деталью процесса; главные пункты обвинения Лоутона оставались в силе. Было совершенно очевидно, что Уильямсу нужна более сильная защита во втором судебном разбирательстве, иначе оно грозило обернуться новым приговором. Тем не менее, Уильямс ликовал, хвастаясь, что в ходе следующего процесса будет непременно оправдан. Джим злорадствовал, считая решение Верховного суда подтверждением его мнения о том, что Спенсер Лоутон и чины полиции – лжецы. При этом Уильямс намекал, что его защита во втором процессе будет сильнее.

– С этой минуты фортуна повернется ко мне лицом, – говорил он, заговорщически подмигивая. – Над этим работают определенные «силы». – При этом Уильямс намеренно оставлял слушателей в полном неведении относительно природы этих таинственных «сил». То ли он имел в виду симпатии публики, то ли намекал на что-то более темное и скрытое.

Однажды вечером Уильямс пригласил меня заехать к нему в «Мерсер-хауз». Я нашел его сидящим за столом в кабинете со стаканом водки с тоником. Некоторое время он развлекал меня историями на свои излюбленные сюжеты: «коррумпированный» прокурор Лоутон и «докучливый и тупой» судья Оливер. Позлословив на их счет, Уильямс заговорил о таинственных силах, которые будут защищать его на следующем суде.

– Вы знаете, – говорил Джим, – у меня не было и тени сомнения в том, что Верховный суд не утвердит приговор, и как вы думаете, почему? Да потому, что я отказывался даже представить себе, будто они смогут отклонить апелляцию. Если бы я начал думать об этом, если бы я зациклился, если бы был подавлен и рассчитывал на самое худшее, то это самое худшее неминуемо бы произошло.

Я почувствовал, что Уильямс внимательно разглядывает меня, оценивая мою реакцию на его слова.

– Концентрация, – продолжал он. – Вот как это называется. Это то же самое, что и маленький эксперимент в Университете Дюка, о котором я вам рассказывал. Только там его ставили на кубике так же, как играл в свои «Психологические кости», а теперь мне приходилось влиять на исход судебного процесса. Все это называется психокинетикой. Вы можете думать, что все это сущая чепуха, и многие так думают, но я могу сказать им на это: отлично, не верьте этому, я не собираюсь вас ни в чем убеждать – но вы прозевали внутри себя силу, которая доступна каждому.

Уильямс загадочно улыбнулся, и я понял, что он не шутит.

– Естественно, мне помогали, – добавил он. – Я – не единственный человек, который практикует концентрацию мысли. Мне помогал человек, весьма искушенный в этих делах, и я могу заверить вас, что во время второго процесса и судья, и окружной прокурор, и все, кто войдет в жюри, почувствуют на себе сильнейшую вибрацию.

Уильямс вытащил из кармана пригоршню даймов и сложил девять из них аккуратной стопкой на краю стола.

– Я пользуюсь словом «вибрация» за неимением лучшего термина, – пояснил он. – Эти вибрации, эти мысленные волны – как бы вы их ни называли – будут порождаться мною и одной женщиной, которую зовут Минерва. Она – мой старый и очень дорогой друг. Она живет в Нофорте, в Южной Каролине – это в сорока пяти минутах езды отсюда. Я собираюсь сегодня нанести ей визит. – Уильямс выдвинул ящик стола и достал оттуда бутылку с водой. – Дождевая вода, – объяснил он, – Минерва велела мне привезти с собой воду и даймы. Сегодня она будет работать с этими вещами. Уильямс пристально посмотрел на меня. – Если вы хотите принять участие в нашей игре, то милости прошу со мной. Все дело займет два или три часа. Вам интересно?

– Да, а почему бы и нет? – ответил я. Произнося эти слова, я успел придумать десяток причин, почему и в самом деле нет, но было уже поздно. Через полчаса мы прошли в каретный сарай, где на восточном ковре стоял спортивный «ягуар» Уильямса. Джим поставил водку и тоник на приборную доску и вывел машину на Уэйн-стрит. Через мгновение мы уже мчались по тихим улицам Саванны в сторону Тэлмиджского моста, а оттуда в темноту низменности, на которой располагается Южная Каролина.

Отблеск подсветки приборов скупо освещал лицо Уильямса.

– Если я скажу вам, что Минерва – доктор колдовских наук или жрица вуду, то окажусь недалеко от истины, – говорил он. – Но она – нечто большее. В прошлом она была гражданской женой доктора Баззарда, самого известного вуду в графстве Бофорт. Известно ли вам, или нет, но все побережье буквально кишит вуду. Они живут здесь с тех пор, как рабы привезли их с собой из Африки.

– Доктор Баззард умер несколько лет назад, и теперь Минерва унаследовала его практику. В течение многих лет доктор Баззард был королем народных докторов. На него стоило посмотреть – повелительные жесты, высокий, прямой, худощавый и жилистый. Он носил козлиную бородку и очки с пурпурными стеклами. Те, кто видел эти глаза за пурпурными линзами, не забудут их до конца своих дней. Особенно хорошо получалась у него «защита» клиентов во время уголовных процессов. Он сидел в зале и буравил взглядом свидетеля противной стороны, пережевывая этого человека, словно корень. Иногда, стоило такому свидетелю посмотреть в глаза доктора Баззарда, как он тотчас менял свои показания, но чаще этот свидетель поджимал хвост и просто сбегал из зала. Доктор Баззард концентрировал свою энергию также на присяжных и судьях. Я знаю одного судью в Саванне, который утверждает, что может точно определить, когда против него работает такой народный доктор. Вокруг стула судьи сразу появляются коренья, травы и кости.

Доктор Баззард хорошо зарабатывал. Люди платили ему за снятие порчи или за наведение порчи на врагов. В некоторых случаях он работал на обе стороны и от всех получал деньги. Их становилось все больше, и доктор Баззард построил две церкви на острове Святой Елены и стал ездить на больших и дорогих машинах. Он очень любил женщин, и за несколько лет до смерти его очередной подругой стала Минерва.

Уильямс сделал глоток и поставил бутылку на прежнее место.

– Когда доктор Баззард умер, Минерва надела его пурпурные очки и продолжила практику, пользуясь его техникой и добавив к ней кое-какие свои приемы. Она черпает свои силы – и духовные в том числе – из потустороннего общения с духом доктора Баззарда. Она постоянно ходит на его могилу и вопрошает его дух.

Уильямс заверил меня, что сам он, конечно, не верит ни в каких вуду.

– Я не дам и цента за все фокусы-покусы, травы, корни, измельченные кости, лягушачьи языки и все такое прочее. Это шелуха. Но я уважаю духовную силу, которая стоит за этими вещами. Минерва велела мне привезти с собой девять блестящих даймов и немного свежей воды, которая не текла по трубам. С даймами все просто, но с водой получилась целая проблема. Надо было набрать ее из ручья или собрать дождевую воду. На мое счастье в бассейне оказалось немного дождевой воды, и я налил ее в бутылку, которую вы видели.

– А она поймет разницу, если наполнить бутылку из-под крана? – поинтересовался я.

– Ни по виду, ни по вкусу, – ответил Уильямс. – Но ей все сразу станет ясно, как только она посмотрит мне в глаза.

В Бофорте было темно и тихо. Уильямс вел машину по главной улице мимо больших старых домов, окна которых смотрели через гавань на Си-Айленд. То были здания восемнадцатого века – шедевры, выстроенные из кирпича, земляного бетона и дерева. Бофорт, расположенный на полпути между Саванной и Чарлстоном, был некогда центром морского судоходства, но теперь превратился в забытый Богом и людьми, великолепно сохранившийся, похожий на жемчужину, маленький поселок. Мы проехали по узким улочкам, минуя ряды красивых белых домиков, выделявшихся в темноте. Чистенькая, ухоженная часть городка плавно перешла в квартал узких немощеных улочек и неказистых домишек. Мы остановились возле убогой деревянной хижины, двор которой был обильно посыпан песком. Дом был не покрашен, кроме двери и окон, которые покрывала светло-голубая краска.

– Этот цвет, – объяснил мне Уильямс, – предохраняет от злых духов.

В доме было темно. Уильямс тихонько постучал в дверь и толкнул створку. Дверь оказалась не запертой. Единственным источником света в комнате, куда мы вошли, был мерцающий экран телевизора. В нос ударим запах подгорелой стряпни, свинины и зелени. На кушетке спал какой-то человек, который заворочался при нашем появлении. В комнату из-за занавешенной двери вошла молодая черная женщина с тарелкой еды. Увидев нас, она, не сказав ни слова, кивнула в сторону задних комнат. Мы пошли в указанном направлении.

Минерва сидела в маленькой комнатке, освещенной голой, без абажура лампочкой, висевшей под потолком. Фигурой Минерва напоминала мешок с мукой. Хлопчатобумажная ткань платья была туго натянута на огромное бочкообразное тело. Кожа имела светло-коричневый оттенок, лицо – круглое, как полная луна. Волосы стянуты в тугой пучок, кроме двух маленьких хвостиков, болтающихся возле каждого уха. Стол, за которым она сидела, был обильно захламлен бутылками, флаконами, сучьями, коробками и странными кусками материи. На полу валялись пластиковые пакеты – некоторые набитые, некоторые – пустые. Увидев Уильямса, женщина обнажила в улыбке щербатые зубы и жестом пригласила нас сесть на два складных стула. – Я ждала тебя, бэби, – полушепотом произнесла она. – Как поживаешь, Минерва? – спросил Уильямс. Лицо женщины помрачнело, как туча. – Мне пришлось здорово повозиться с кладбищенской грязью.

– Только не это! – воскликнул Джим. Минерва кивнула.

– Ммммм-да. Как много стало вокруг злобы и обмана, – Минерва говорила странным замогильным голосом – он шел откуда-то издалека, словно слова, которые она произносила, зародились века и тысячелетия назад, в других мирах, и только теперь достигли земли, пройдя сквозь ее громадное тело.

– Это все бывшая жена моего сына. Она прижила от него троих детей. Она часто проезжает мимо моего дома и швыряет на мое крыльцо могильную грязь. Я выношу ее ведрами. Так и вышло, что она меня заблокировала. Дела идут из рук вон. Да тут еще мой парень попал в неприятности с полицией. Я уже спать не могу. Поругалась вот со своим стариком, который помер.

– С доктором Баззардом?

– С ним самым, – ответила Минерва. – Мне нужно немного денег, и я решила поиграть в лотерею, но мне надо знать числа, чтобы что-то заиметь. Я всегда хожу к нему на могилу и плачу ему дайм, чтобы он назвал мне цифры. Но он заупрямился и не хочет ни за какие коврижки выдавать мне нужные числа. Ух и надрала бы я ему задницу! Не могу понять, почему он не хочет, чтобы я получила деньги. – Минерва отложила в сторону восковую куклу, с которой что-то делала до нашего прихода. – Кажется, бэби, у нас с тобой снова появилось общее дело. Да?

– Да, – ответил Уильямс. – Нам надо поработать со вторым судом.

– Это я знаю. – Женщина приблизила свое лицо к лицу Уильямса. – Он очень сильно копает под тебя, бэби!

– Кто? – ошарашенно спросил Джим. – Не доктор ли Баззард?

– Нет, нет, – поспешила возразить Минерва. Мальчик. Мертвый мальчик.

– Дэнни? Ну, это меня не удивляет. Он и задумал все это дело. Он знал, что рано или поздно я устану от его игр. Он знал, что у меня дома лежат двадцать пять тысяч долларов наличными – я взял их для поездки в Европу. Это был его единственный шанс завладеть деньгами. Он мог убить меня и взять деньги.

Минерва сокрушенно покачала головой.

– Этот мальчик очень сильно копает под тебя.

– Ну, и можно ли что-нибудь сделать?

– Я могу попробовать, – ответила женщина.

– Хорошо, потому что я хочу попросить тебя еще об одной вещи, – сказал Уильямс.

– В чем дело, бэби?

– Я хочу, чтобы ты навела порчу на окружного! прокурора.

– Конечно. Напомни мне его имя.

– Спенсер Лоутон. Л-О-У-Т-О-Н.

– Ладно. Я уже, помнится, работала с этим именем. Скажи-ка мне, что с ним делается с тех пор?

– Он в отчаянии. Он работает окружным прокурором уже два года и за это время не выиграл ни одного дела, Он уничтожен, над ним смеются.

– Над ним и дальше будут смеяться. Ты принес их, те вещи, о которых я тебе говорила?

– Да, – ответил Уильямс. – Принес.

– Воду, которая не текла по трубам?

– У-гу.

– Ты принес ее в квартовой емкости, без металлической крышки и без этикетки?

– Да.

– А блестящие монетки по дайму?

– Да, они у меня в кармане.

– Очень хорошо, бэби. Теперь садись поближе к столу и сделай кое-что для меня.

Минерва дала Уильямсу перьевую ручку и бутылку красных чернил, на которой была приклеена этикетка Голубиная кровь».

– Напиши на этом листке бумаги семь раз имя: Спенсер Лоутон. Соедини эти два имени в одно и не ставь перекладинку в букве т. Ты пока пиши, а я займусь кое-какими другими делами.

Минерва принялась набивать пластиковый пакет весьма странными предметами: парой совков, кусками материи и какими-то бутылками. Откуда-то из-под кучи хлама на столе зазвонил телефон. Минерва извлекла трубку на свет божий.

– Привет. Ага… Отлично, а теперь слушай меня, – она говорила в трубку своим обычным полушепотом. – Она хочет заполучить тебя назад, но желает, чтобы ты побегал за ней, валялся у нее в ногах и просил. Помни, что я велела тебе. Прежде чем ты снова переспишь с ней, раствори в ванне столовую ложку меда и прими медовую ванну. Потом можешь иметь с ней секс, после этого вытрись куском муслина, который я тебе дала. Повесь его на веревку и высуши. Не стирай его. Потом заверни в него кусок красного лука и свяжи углы квадратным узлом. А? Я говорю, квадратным узлом. Я тебе показывала, как его вязать. Два узла связываешь в один. Отлично. Потом тебе останется только зарыть узелок гам, где она ходит – так, чтобы она или наступила на это место или прошла мимо него. И не стоит тебе зависеть от нее, не проси, чтобы она давала тебе слишком много денег. Да потому, что она больше тебе ничего не даст. Она и с мужем плохо живет из-за этого. Ага. Она не станет давать деньги, понял? Да, слушай, будь осторожен со своими личными вещами – грязными носками, грязными трусами, волосами, фотографиями. Она может отнести эти вещи кому-нибудь вроде меня, ее фотографию положи в бумажник вниз головой и хорошенько там спрячь. Сделай это для меня. Вот Л хорошо. Держи меня в курсе. Все. Пока. – Минерва посмотрела на Уильямса. – Ты готов, бэби?

– Да, – ответил он.

– Вот и хорошо. Ну, ты знаешь, как работает мертвое время. Мертвое время длится один час – с получаса до полуночи и до получаса после полуночи. Полчаса до полуночи – для сотворения добра. Полчаса поел» полуночи – для сотворения зла.

– Верно, – согласился Уильямс.

– Кажется, нам сегодня потребуется и то, и другое время, – заметила Минерва, – так что нам пора. Положи этот листок бумаги в тот карман, где лежат даймы, и возьми с собой бутылку с водой. Мы идем цветочный сад.

Минерва взяла приготовленный пакет и направилась на улицу через заднюю дверь дома. Мы шли прямо зад ней – женщина двигалась по дорожке неспешной, тяжелой поступью. Как только она приблизилась к соседнему дому, старик, сидевший на крыльце, встал и исчез в доме. Закрылось окно еще в одном доме. Где-то громко хлопнула дверь. Двое мужчин, стоявших возле олеандра, увидев Минерву, разошлись в разные стороны и исчезли в темноте. Через несколько минут мы достигли конца дорожки. Тонкий серп луны, словно колыбель, неподвижно висел над купой высоких темных деревьев. Мы пришли к оконечности кладбища, с противоположной стороны. В сотне ярдов от того места, где находились мы, виднелась баскетбольная площадка. Одинокий мальчишка бросал по кольцу мяч.

Тук, тук, тук… Панг… Больше в округе не было видно ни единой живой души.

– Такими делами, как мы, занимаются очень многие. Но сегодня, как мне кажется, сад находится в полном пашем распоряжении.

Мы по одному прошли на кладбище и вскоре по извилистой дорожке добрались до могилы, над которой рос одинокий кедр. С первого взгляда мне показалось, что могила недавняя, так как холм был присыпан свежей рыхлой землей. Минерва встала на колени перед могильным камнем, порылась в сумке и, достав оттуда совок, передала его Уильямсу.

– Иди к другому краю и вырой яму глубиной четыре дюйма, брось туда монету, а потом закопай яму.

Уильямс принялся за дело. Земля была рыхлой, и рытье ямы не представляло никакого труда. Могилу вскапывали, по всей видимости, так часто, что почва на ней напоминала песок в детской песочнице.

Я стоял в нескольких ярдах от них и наблюдал. Минерва и Уильямс были похожи на двоих отдыхающих, стоящих на коленях по разные стороны одеяла, расстеленного для пикника. Правда, под этими отдыхающими лежали кости доктора Баззарда.

– Вот и настало время творить добро, – объявила Минерва. – Нам надо немного помочь тому мальчику. Расскажи что-нибудь о нем.

– Он пытался меня убить, – отозвался Уильямс.

– Это я знаю. Расскажи что-нибудь еще, то, что было до этого.

– Ну, – Джим откашлялся, – Дэнни постоянно затевал драки. Однажды он разозлился на своего квартирного хозяина и разбил ему окно стулом. Потом он вышел на улицу и кирпичом изуродовал его машину. В другой раз он напал на дезинфектора, который опрыскивал его квартиру, ударил его в глаз, а потом сбил его с ног и бил по голове. Когда этот человек обратился с жалобой в полицию, Дэнни с бейсбольной битой гонялся за ним по Медисон-сквер, крича, что убьет его. Однажды он похвастался мне, что пять раз стрелял из пистолета в одного мотоциклиста, потому что тот назначал свидания девчонке из бара, на которую Дэнни положил глаз. Хэнсфорд прострелил парню ногу. Мать пострадавшего обратилась в суд, и был вынесен предупреждающий приговор: если Дэнни приблизится к ней на расстояние, меньшее пятидесяти футов, то его арестуют.

Минерва обхватила себя руками и задрожала.

– Ничего не выйдет из этого хорошего, – заключила она. – Мальчик все еще сильно обозлен на тебя.

Она помолчала.

– Расскажи о нем что-нибудь хорошее.

– Ничего хорошего не приходит мне в голову.

– Так он что, все время делал только плохое? Бывал ли он от чего-нибудь счастлив?

– Бывал. От своей машины, – ответил Уильямс. – Он обожал свою «камаро». Он мотался на ней по всем округе и гордился тем, сколько колес одновременно может оторвать от земли. Если он достаточно быстро огибал угол, то ему удавалось оторвать от земли два колеса. По дороге на Тайби он присмотрел небольшой ухаб и, когда правильно его проезжал, мог вообще оторваться от земли и парить некоторое время в воздухе. Он очень любил это делать. Никогда и никому не позволял прикасаться к своей машине. Она была его радостью и гордостью. Он сам выкрасил ее в черный цвет. Он возился с машиной часами: ремонтировал ее, раскрашивал стрелками и завитками. Кстати, он был очень хорош в этом деле – он разрисовывал машину с большой фантазией. Вот этого в Дэнни не понимал практически никто. Он был художником. В школе он не успевал по всем предметам, кроме рисования. По рисованию всегда имел отличные отметки. Конечно, его талант не получил должного развития, да и терпения у него не было. У меня есть пара его картин – они полны фантазии и первозданного дикого очарования, очень грубы, но в них ясно виден талант. Я часто говорил ему: «Дэнни, делай что-нибудь, ты прекрасно рисуешь». Но он не мог, органически не мог приложить себя к чему-нибудь полезному. Он закончил только восемь классов, но был очень сметлив и умен. Однажды я поручил ему разобрать и вычистить две хрустальные люстры в «Мерсер-хауз». Когда он почти полностью собрал их, я заметил, что все маленькие призмы поставлены наоборот.

Этих призмочек было несколько сотен. Я объяснил ему, что каждая призма – это как маленький бриллиантик и, что от того как расположена призма в люстре, зависит, будет она сверкать и переливаться или нет. Я попросил сто снова разобрать люстры и собрать их правильно, пообещав заплатить за сверхурочную работу. Ну, он посмотрел на люстру. Он смотрел на нее, как на гремучую змею. Потом он спустился со стремянки вниз и сказал: «Ну ее к черту. Я, пожалуй, пойду. Не заслужил я это наказание – рассовывать призмы по местам»![13] Я рассмеялся – шутка была очень удачной. Он разбушевался и вышел, хлопнув на прощание дверью, но по его едва заметной улыбке я понял: ему понравилось, что я посмеялся его шутке.

Минерва улыбнулась.

– Я чувствую, что мальчик немного смягчился.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я почувствовала, как он оттаял немного, когда услышал, что ты рассказываешь о нем.

– И почему это произошло?

– Он услышал, как ты говоришь, что любишь его.

– Что?! Но это же… он пытался меня убить!

– Я знаю, что он сильно копал под тебя, бэби, но теперь я знаю и то, зачем он это делал! Он старался заставить тебя возненавидеть его. Он хочет, чтобы ты показал всем, что ненавидишь его. Тогда все подумают, что ты так ненавидел его, что готов был задумать хладнокровное убийство. Если ты и дальше будешь себя вести подобным образом, то точно угодишь в тюрьму, Я он знает это.

– Я имею полное право его ненавидеть, – отрезал Уильямс. – Он хотел меня убить.

– И заплатил за это сполна, – сказала Минерва, – Теперь он хочет, чтобы и ты заплатил. – Минерва вывернула наизнанку пластиковый пакет и высыпала перед собой его содержимое. – У нас нет времени на споры! Я все поняла, что хотела понять. Теперь могу я приняться за работу. Быстро, у нас осталось мало времени, уже близится полночь. Вырой еще одну положи туда дайм и все время думай о том, как мальчик расписывал свою «камаро». Скорее делай это! Думай Я тех прекрасных полосах и завитках и о том, как здорово он это делал.

Уильямс молча выкопал ямку и бросил туда дайм. Минерва, в свою очередь, вырыла ямку на своем краю и засунула туда корень. Потом она зарыла ямку и присыпала ее сверху каким-то белым порошком.

– Теперь вырой еще одну ямку и думай о двух картинках мальчика, которые ты сохранил. Думай о том, насколько они хороши. Мы стараемся сейчас отвлечь мальчика от твоего дела. Он оттаивает. Он поддается, я чувствую это.

Минерва схватила сук и несколько раз ткнула им в землю, что-то причитая и бормоча. Она снова посыпала землю порошком и начертила на ней круг.

– Ты готов, бэби? Теперь вырой еще одну ямку и думай о «prism sentence». Вспомни, как ты смеялся. Вспомни, как твой смех заставил мальчика улыбнуться. Сделай это для меня.

Минерва продолжала свое колдовство в головах доктора Баззарда, в то время как Уильямс копал следующую ямку в ногах могилы.

– Теперь вырой еще одну ямку, высыпь туда все остальные монеты и подумай обо всех этих вещах вместе. Вспомни что-нибудь хорошее о мальчике, о чем ты не сказал мне. – Минерва молча наблюдала, как Уильямс выполняет ее инструкции. – Теперь возьми бутылку и полей ямки, пусть твои хорошие мысли о нем пустят корни и дадут добрые побеги и красивые цветы. Тогда мальчик благословит тебя.

Минерва закрыла глаза и несколько минут сидела молча. Церковный колокол начал отбивать полночь. Женщина открыла глаза, быстро достала из пакета сумку и начала набивать ее кладбищенской землей.

– Кладбищенская земля действует лучше всего, когда ее выкапываешь ровно в полночь, но это не для твоего дела, бэби. – Минерва тяжело вздохнула. – Черная магия никогда не кончается. Как только свяжешься с этим дерьмом, так считай – ты конченый человек. Что исходит из тебя, в тебя же и возвращается. Как только начнешь этим заниматься, так и не остановишься. Это все равно, что плата по счету, или все равно, что держать продуктовую лавку. Иначе магия убьет тебя. Приходится держаться – год, два, три, десять, двадцать лет.

Сумка тем временем наполнилась землей, и Минерва сунула ее в объемистый пакет.

– Ну вот и полночь миновала, – произнесла женщина. – Пора творить зло. Теперь займемся окружным; прокурором. Он мужчина, поэтому я воспользуюсь его полом и пойду к девяти мертвым женщинам. Девяти. Я кликну их по три раза каждую. Я не могу гарантировать, что все они согласятся работать на тебя. Но случится озарение, и все устроится лучшим образом, и мертвые займутся им так же, как занимались в прошлый раз. Возьми лист бумаги, на котором ты написал его имя, разверни его и положи на землю буквами кверху.

Уильямс сделал то, что она просила.

– Сложи листок пополам, еще раз пополам. Положи его в карман. Отлично, а теперь посиди спокойно, пока, я стану вызывать мертвых.

Минерва забормотала нечто нечленораздельное своим замогильным полушепотом. Можно было разобрать только некоторые женские имена: Виола, Кассандра, Серенити, Лариния, Делия. Бормоча, Минерва не забывала что-то делать с принесенными атрибутами – корнями, порошками, кусками ткани. Она выложила эти вещи перед собой и передвигала с места на место двумя палочками, словно помешивая колдовское зелье. Через некоторое время она один за другим сложила все предметы обратно в сумку. Сделав это, она посмотрела на Уильямса.

– Идите к ограде кладбища и ждите меня там, – велела Минерва. – Ни в коем случае не оглядывайтесь! Мне надо сделать еще кое-что.

Мы с Уильямсом пошли прочь. Пройдя несколько шагов, я спрятался за раскидистое толстое дерево и стал смотреть, что станет делать колдунья. Женщина начала что-то бормотать. Бормотание постепенно перешло в стон, который превратился в настоящий приглушенный вой. Старуха плакала все громче и громче.

Руки ее летали в воздухе, словно два пропеллера. Выбившись из сил, она некоторое время посидела молча, согнувшись в три погибели. Наступила тишина, нарушаемая лишь стуком мяча на баскетбольной площадке – мальчишка продолжал бросать по кольцу. Наконец, Минерва заговорила пронзительным шепотом:

– Слушай меня, старик! Почему ты так поступаешь? Скажи, почему! Я дала тебе даймы и прошу назвать числа, но ты ничего не хочешь для меня сделать! Ты лежишь здесь ночь за ночью и смеешься надо мной. Чем я тебе не угодила? Разве не грела я для тебя постель, когда ты был стар и потерял все зубы? Черт, слушай же меня! – Минерва ожесточенно ткнула совком в землю. – Скажи мне числа! Скажи их мне! – Она снова поковырялась в земле. – Я не дам тебе покоя, старый хрыч, пока ты не скажешь мне числа. Посмотри на меня – как я одета! Мне надо купить новое платье. Крыша течет. У мальчика проблемы с полицией. Мне на крыльцо бросают кладбищенскую землю. Я никому не нужна. Дела идут плохо.

С каждой жалобой Минерва швыряла совок земли на могильный холм своего старика. Наконец она бросила совок в пакет и со вздохом поднялась.

Я выбрался из укрытия и присоединился к Уильямсу. Через несколько секунд к нам подошла и Минерва.

– Упрямый старик, – пожаловалась она. – Я настучала ему по заднице, но он не хочет дать мне числа.

– Ты когда-нибудь угадывала их? – спросил Уильямс.

– Да, один раз такое было, – ответила женщина. – Я тогда поставила тридцать шесть долларов на три тройки. Это и было счастливое число.

– И сколько ты выиграла?

– Я должна была получить десять тысяч долларов, но не получила ни цента.

– Почему?

– Лотерейщик, поганец, сменил числа!

– И как же ты позволила ему спокойно это сделать?

– Ничего, он от меня не ушел, бэби. Я устроила так, i что он больше не работает. Я пошла в сад и отплатила ему сторицей. Теперь он все время болеет и не может работать.

Пока мы шли по дороге, Минерва снабжала Уильямса последними инструкциями. Он должен был положить листок с именем Лоутона в бутылку с водой, которая не текла по трубам. Бутылку следовало поставить в темный шкаф, куда не достанет сияние солнца и свет луны. Бутылка должна простоять там до окончания процесса; Из газеты Уильямс должен вырезать фотографию Лоутона, зачернить ему глаза – сначала правый, потом левый и провести ручкой несколько поперечных полосок по губам, словно зашивая рот. Фотографию надо положить в карман пиджака и сделать так, чтобы священник коснулся этого пиджака. После этого фотографию надо сжечь на том месте, где умер Дэнни Хэнсфорд.

– Сделай это, и Спенсер Лоутон проиграет твое дело. Но необходимо кое-что еще. Один раз в день, ежедневно, ты должен закрывать глаза и говорить мальчику, что ты прощаешь его, и ты в самом деле должен от всей души простить его. Ты слышишь меня?

– Слышу, – ответил Уильямс.

На развилке дорог Минерва остановилась.

– Теперь возвращайся в Саванну и делай то, что: тебе сказала.

– А ты сама не пойдешь домой? – спросил женщину Уильямс.

Минерва похлопала по сумке с землей. – Бэби, я никогда не таскаю эту землю домой. Мне надо ее отнести в другое место, и я должна сделать это одна.

Уильямс молча завел мотор, и мы поехали обратно в Саванну.

– Вы собираетесь следовать ее инструкциям относительно фотографии Лоутона? – спросил я.

– Возможно, – коротко ответил Джим. – Это, конечно, мракобесие, но для меня оно может оказаться превосходной психотерапией – зашить Лоутону рот, «красить ему глаза. Да, пожалуй, я этим займусь.

– А как насчет ежедневных посланий Дэнни Хэнсфорду о прощении? Это вы тоже будете делать?

– Разумеется, нет! – отрезал он. – Дэнни был никем иным, как потенциальным убийцей.

Уильямс допил водку с тоником.

– Все дело заключается в деньгах и только в них, – заговорил Джим. – Деньги. Дэнни знал, что в доме лежат двадцать пять тысяч долларов наличными. Когда мой адвокат, Боб Даффи, прибыл на место происшествия в ту ночь, он ходил по дому, перебирал все драгоценные вещички, переворачивал их и разглядывал. Когда я спросил его, какой счет он собирается предъявить мне за услуги, он ответил: «пятьдесят штук». Потом я нанял Бобби Ли Кука. Он привез ко мне свою жену, и они потребовали с меня антикварных ценностей на пятьдесят тысяч долларов, и это не считая издержек Кука. Помощник Джон Райт Джонс получил двадцать тысяч долларов. А теперь будет новый суд, и у меня снова потянут деньги.

– Да еще мать Дэнни со своим иском в десять миллионов долларов. После всех хлопот и горя, которые он доставил ей в отместку за то, что она вышвырнула его из дома и заключила с полицией договор о защите от собственного сына, она вдруг воспылала любовью к своему милому сыночку, мгновенно превратившемуся в агнца и любимое чадо. Из опасной обузы он стал возлюбленным источником десяти миллионов. Один Бог знает, во сколько мне обойдется протест по поводу ее иска.

– Так что видите, все крутится вокруг денег. Именно поэтому я люблю Минерву. Вы можете смеяться над! всем этим дурацким колдовством сколько вам будет угодно, но сегодня оно обошлось мне всего в двадцать пять долларов. Я не знаю, поняли ли вы ее подход, но независимо от этого, она меня устраивает.

Я ничего не ответил, но мысленно отметил, что прекрасно понял подход Минервы.

Интересно, понимал его сам Уильямс?

Глава ХIХ

ЛАФАЙЕТ-СКВЕР, МЫ НА МЕСТЕ

Держа в руке стакан, Джо Одом стоял на крыше своего нового жилища и смотрел вниз на скопище платформ с красочными панно и марширующие по Лафайет-сквер оркестры. Крыша была идеальным местом для желающего посмотреть парад в честь дня святого Патрика. Отсюда Джо были видны искрящиеся зеленоватыми пузырями струи фонтана в середине площади, толпы людей в зеленых шляпах и с бумажными стаканчиками зеленого пива в руках. День святого Патрика в Саванне это то же самое, что Mardi Gras[14] в Новом Орлеане. Этот день объявлялся официальным праздником, его отмечал весь город. Сегодня в строю должны были пройти около двухсот марширующих колонн, да еще к этому надо прибавить сорок оркестров и тридцать платформ. Толпа взорвалась веселыми криками, когда мимо нее прогарцевали на восьми лохматых клайдсдэйлских жеребцах восемь молодцов команды Анхойзера – Буша.

Как и большинство парадов в честь дня святого Патрика, саваннский был явлением экуменическим. Черные, шотландцы и немцы маршировали бок о бок с ирландцами, и над всем празднеством витал четко различимый дух южного патриотизма. Был момент, когда дух этот приобрел горький оттенок. На площади появилась колонна солдат, одетых в серые мундиры армии Конфедерации. За ними тащилась повозка с высокими деревянными бортами. С земли она казалась пустой, но с крыши было видно, что в ней лежит «труп» одетого в синий мундир солдата-юниониста. Это зрелище леденило кровь, жуткое ощущение усиливалось от скрытности действий.

– Бедный чертов янки, – произнес Джо. – смотрите-ка на него – окровавленный и мертвый.

– Мне кажется, – заметил я, – что Гражданская война кончилась довольно давно. Не пора ли ее забыть.

– Нет, если вы южанин, – заявил Джо. – знаете, этот мертвый янки – не напоминание о Гражданской войне. Это символ того, что может случиться с любым янки, даже современным, который приедет сюда и начнет будоражить народ. – Джо посмотрел на меня и отсалютовал бокалом. – Этот янки может оказаться милым парнем из Нью-Йорка, решившим написать о нам книгу и напихавшим туда черного трансвестита, убийц, бутылку с ядом и – о чем это мы с вами говорили минуту назад – ах да, о вуду. Вуду! Колдовство на могиле! Прелестно, черт возьми!

– Я отнюдь не собираюсь выпячивать этого, Джо, – заверил я.

– Я этого и не говорю.

– Значит, вы не очень меня порицаете?

– Нет. Кстати говоря, когда я думаю об этом, мне кажется, что все в порядке. При всех этих чудовищах, которыми вы населите вашу книгу, кто-то же должен играть в ней хорошего парня. Так вот, мне думается, что этим парнем буду именно я.

Новое жилье Джо Одома было самым грандиозным из всех четырех, которые он сменил за короткое время нашего знакомства. На этот раз Джо поселился в каменном здании, этаком шато в стиле Второй империи, выстроенном мэром Саванны в 1873 году. Этот дом был единственным в своем роде и резко выделялся на фоне других строений. Крышу окружала изящная балюстрада.

Официальное наименование дома было Гамильтон-Тернер-хауз, и он был настолько хорош, что попал в «Краткий путеводитель по американской архитектуре». Высокие двойные окна открывались на маленькие ажурные балкончики, весь дом окружал кованый железный забор.

Гамильтон-Тернер-хауз выглядел настолько внушительным и одновременно красивым, что редкий прохожий не останавливался просто для того, чтобы полюбоваться на него. Джо не мог упустить такую плывущую в руки возможность и через несколько дней после вселения повесил в воротах табличку: «ЧАСТНОЕ ЖИЛЬЕ: ТУРЫ С 10:00 ДО 18:00».

Всезнающие саваннцы были изумлены такой наглостью, поскольку прекрасно знали, что на Гамильтон-Тернер-хауз стоило смотреть только снаружи. Внутри дома, разделенного на множество квартир, интерьер давно был перекроен и переделан. Правда, Джо достался этаж, где располагалась гостиная, которая осталась нетронутой в ходе реконструкции. Именно туда и начал Джо пускать экскурсантов. Из зала открывался красивый вид на площадь, но анфилада комнат была принесена в жертву современным удобствам и превращена в ванные, спальни, чуланы и кухню. Стены были передвинуты, а сводчатые проходы заделаны… Тем не менее, благодаря одним своим огромным размерам гостиная и весь занимаемый ею этаж до сих пор сохранили ауру piano nobile.[15] Зал был украшен люстрами, каминными досками и большими зеркалами в простенках, хотя ни одна их этих вещей не находилась в доме изначально. К тому же Джо ухитрился расставить в гостиной часть своей собственной мебели, предметы обстановки, одолженные у друзей, и кое-что взятое напрокат в антикварных магазинах.

Если говорить серьезно, то Джо создал нечто совершенно новое для Саванны: единственный частный дом в течение всего дня функционировал как туристский аттракцион. Для публики были открыты еще семь подобным домов, но все они были музеями, управлялись квалифицированным музейным персоналом и не являлись коммерческими предприятиями. Джо со своей гостиной вступил в открытую конкуренцию с музеями и получил таки свою долю туристов. В течение дня в дом заходило до пятидесяти человек пешеходов и останавливалось полдюжины туристических автобусов. Посетители из одного автобуса оставались в доме на ленч, а по вечерам Джо устраивал для туристов обед при свечах.

Для того, чтобы управляться с таким потоком, Джо нанял пышущую весельем, неукротимую чернокожую женщину по имени Глория и назначил ее домоправительницей. Она стояла на второй площадке лестницы в накрахмаленном черно-белом платье, с мелкими жесткими кудряшками, падавшими ей на лоб, и приглашала зашедших гостей пройти по дому. Зная, что половина вырученных от экскурсий денег пойдет к ней в карман, Глория не ленилась и зазывала буквально всех, кто проходил мимо дома. В дни затишья она снижала цену с трех долларов до одного (пусть лучше будет доллар, чем ничего за простое сидение). Глория угощала посетителей лимонадом, вела их по этажу гостиной и рассказывала историю дома, не забывая при этом делать восторженно-изумленное лицо. Она сообщала, что это первый дом в Саванне, куда было проведено электричество (что не удивительно, ибо мэр был одновременно президентом электрической компании), что дом в конце девятнадцатого века являлся центром общественной и культурной жизни Саванны. «В этом доме и сейчас многое происходит», – говорила Глория. Если «мистер Джо» случался дома, то он играл гостям что-нибудь популярное, а Глория пела строфу из «Штормовой погоды» и исполняла танец, весьма напоминающий верчение хула-хупа.

От такой эксплуатации дома Джо получал около пятисот долларов в неделю, большей частью наличными, что вполне его устраивало, поскольку ни один банк не давал ему чековой книжки. Даже счет «Милой Джорджии» был теперь зарегистрирован на имя Мэнди, и ее подпись красовалась на чеках, которыми расплачивались с персоналом и рабочими.

За прошедшее время брак Джо и Мэнди не стал ни на йоту ближе. Более того, Джо стал все чаще и совершенно открыто обращать внимание на других женщин. Несколько раз Глория, ведя гостей по дому, обнаруживала, что дверь комнаты Джо закрыта. Экономка не лезла за словом в карман и говорила простодушным экскурсантам: «За этой дверью расположена спальня хозяина, но сегодня издатели журнала «Южные акценты» фотографируют ее интерьер для публикации в ближайшем номере, и мы не можем их беспокоить. Мне очень жаль, но посмотреть сегодня это помещение мы не сможем». Такое объяснение иногда вызывало недоумение, поскольку из-за двери доносились смех и неприличное хихиканье.

Мэнди знала о легкомыслии Джо. – Клянусь, этот Джо Одом сделает из меня феминистку, – говорила она. – Если бы кто-то два года назад сказал мне такое, я бы умерла от возмущения.

Мэнди не умерла, а, напротив, явила образец настойчивости и упорства. Она прибрала к рукам чековую книжку «Милой Джорджии», и сама села за кассовый аппарат, перекрыв Джо доступ к легким деньгам. Поэтому для Джо поток денег от туристического бизнесе приобрел жизненно важное значение. Существовало только одно «но»: его бизнес считался нелегальным.

Гамильтон-Тернер-хауз был предназначен для жилья, в городе запрещались туристические экскурсии в частные дома.

Лафайет-сквер представлял собой тихий, консервативный уголок Саванны. Площадь окружали внушительные, солидные кварталы и отдельно стоящие каменные строения. Городской дом, где прошли детские годы писательницы Фланнери О'Коннор, стоял рядом с домок Джо на Чарлтон-стрит. Прямо напротив во всём великолепии классической итальянской виллы с портиком стиле греческого возрождения высился «Эндрю-Лоу-хауз». В этом доме в 1912 году Джульетта Гордон Лоу основала американское герлскаутское движение. Ныне в здании располагалась штаб-квартира Общества пожилых дам. Но самым нестерпимым для Джо соседом являлся тот самый дом, памятник финансовых упражнений Джо, который стоял на противоположном конце площади. В стенах дома жили те, кто по милости Джо, умолчавшего своем долге, взятом под строительство, едва не лишились купленного жилья и были вынуждены потом вселяться по решению суда.

Шум и выхлопные газы автобусов весьма раздражали обитателей площади Лафайет, однако до полного помешательства их довели новобрачные. Для этой своей аферы Джо буквально оккупировал площадь, сделав ее продолжением собственного палисадника. На портике своего подъезда он поместил ансамбль-диксиленд, а на самой площади расставил торговые палатки, нимало не заботясь о том, что для этого нужно иметь специальное разрешение. Площадь сотрясалась от разухабистой музыки и веселого гомона свадебных кортежей. «Все любят свадьбы», – говорил Джо. К великому его прискорбию он переоценил терпение своих соседей. После трех дней такого столпотворения, соседи сформировали комитет и послали соглядатая в Гамильтон-Тернер-хауз для выяснения фактического положения вещей.

В шпионки выбрали немодно одетую женщину средних лет, жившую в южной части города. Притворившись пешим самодеятельным туристом, она проникла в дом в три часа пополудни для двадцатиминутного тура. Вышла она оттуда два часа спустя с новой прической и макияжем а ля Клеопатра. Вернувшись в комитет, она доложила, что Джо Одом – милашка и сердцеед, что Глория – потрясающая умница и что у нее нет времени болтать, потому что надо бежать домой и быстрее переодеться, чтобы не опоздать в «Милую Джорджию».

В полном отчаянии комитет снарядил к Одому еще одного шпиона, точнее еще одну шпионку – это снова была дама средних лет, но на сей раз комитет выбрал сотрудницу одного из музеев. Дама прибыла в комитет с рапортом, в котором утверждала, что в Гамильтон-Тернер-хауз происходит не только самовольное проведение экскурсий.

– Джо Одом совершенно очарователен и не способен понять разницу между личной и деловой жизнью. Множество его друзей свободно заходят в дом и, смешиваясь с толпой туристов, создают совершенный хаос, абсолютно фамильярно общаясь с посторонними людьми. Они болтают, разговаривают по телефону, опустошают холодильник. В столовой четыре человека играли и покер, и я могу поклясться, что одного из них я видела по телевизору в вечерних новостях. Он очень толстый, поэтому я его запомнила. Так вот, этот тип был задержан то ли за растрату, то ли за торговлю наркотиками. На софе, свернувшись калачиком, спала какая-то женщина – она, как выразился сам Одом, отдыхала после «марафонского загула». В кухне я натолкнулась на весьма разговорчивого молодого человека, которым как раз в этот момент делал перманент какой-то пожилой даме. Он предложил мне подождать, решив, что тоже хочу привести в порядок прическу. Если прибавите к этому постоянное хождение взад и вперед квартиросъемщиков, которые вынуждены проходить через прихожую Джо, чтобы попасть на лестницу, то можно сразу понять, насколько безалаберная атмосфера царит там.

– Туристические экскурсии мистера Одома – это сплошная любительщина, – продолжала рассказывать шпионка. – Три доллара – непомерная плата за мимолетный взгляд на апартаменты, не представляющие никакой исторической ценности. Большинство экспонатов – подделки, такие как, например, табакерка генерала Оглторпа. Иногда тур превращается в обыкновенную пародию. Например, показывая гостям два портрета, писанные маслом, Джо говорит, что это его «предки по образу жизни». Он, сохраняя полную серьезность, рассказывает, что купил эти портреты на блошином рынке только потому что ему показалось, будто их прототипы пожелали вернуться домой. Вы можете представить себе такое? Мебель представляет собой бестолковое смешение стилей – некоторые предметы – копии и подделки, некоторые находятся в совершенно непотребном состоянии. Например, одно двойное кресло стоит на перевернутом ведре, потому что у этого кресла сломана ножка. Зная о плачевном финансовом положении мистера Одома, я нисколько не удивилась, что он прозрачно намекает всем, будто обстановка дома продается – это относится к коврам, картинам, мебели и старинным безделушкам. Он спел несколько песенок, надо сказать, что спел неплохо, но тут же начал рекламировать свою «Милую Джорджию». Мне стало ясно, что все предприятие задумано для привлечения посетителей в это ночное заведение мистера Одома. В противоположность этому плата, которую взимают за посещения музеи, отличается умеренностью и идет на восстановление исторических памятников Саванны. Мистер Одом своими турами опошляет благородное дело и обесценивает само понятие экскурсии.

Вскоре после этого визита Департамент инспекций специальным письмом уведомил Джо, что его туристический бизнес нарушает жилищное законодательство и должен быть немедленно прекращен.

Джо игнорировал это распоряжение.

– Лучший ответ – никакого ответа, – заявил он. – После таких писем можно жить спокойно два или три месяца, а иногда передышка, если очень повезет, может втянуться и на полгода.

Правда, Джо через своих друзей в Комиссии по планированию городского хозяйства пытался пробить поправку, разрешающую туристический бизнес в частных домах. Однако Ассоциация центрального района пронюхала об этом и на корню зарубила поправку. Через несколько недель – как раз перед днем святого Патрика – Департамент инспекций снова предписал Джо прекратить проведение экскурсий в Гамильтон-Тернер-хауз, грозя в противном случае судебным преследованием. В «Саванна морнинг ньюс» была опубликована статья о проделках Джо. Стало похоже на то, что передышка, предоставленная Джо Одому, закончилась.

Повозка с «мертвым» солдатом свернула на Аберкорн-стрит.

– Не знаю, Джо, – сказал я, – но меня не покидает чувство, что вы окажетесь в этой повозке раньше меня.

– Только не надо так сильно переживать из-за вашего друга Джо, – отозвался он.

– Так вы собираетесь подчиниться решению суда?

– Я? Самый гостеприимный человек Саванны? Чтоб я закрыл свои двери? Не в моем характере такая замкнутость. Это против моей натуры. Кроме того, гостеприимство приносит мне немалый доход. Я был просто сумасшедшим, вздумай я сейчас вдруг и без предупреждения начать отворачиваться от своих друзей.

Джо окинул взглядом площадь и стоящие на ней дома с таким видом, словно это были укрепления противника.

– У меня есть план, – объявил он.

– Что же это за план?

– Думаю, мне помогут некоторые из ваших друзей. Например, эта достойная дама, как бишь ее, Минерва! Думаю, нам стоит поехать к ней ближе к полуночи немного поболтать. Посмотрим, может, она нашлет порчу на тех людей, которые ставят мне палки в колеса. А может, нам стоит уговорить вашего приятеля Дриггерса отравить их? Или вот что, пусть ваш друг Уильям застрелит их… с целью самозащиты, разумеется.

– Это безвкусно, – заметил я.

– Вам не нравится, да? Ну что ж, тогда у меня есть еще одна идея. Нет, правда, на этот раз я серьезно. Пойдемте вниз. Я покажу вам, что я задумал.

Джо спускался вниз, пожимая руки и выкрикивая приветствия. Празднества по поводу дня святого Патрика были в самом разгаре – люди веселились и наблюдали парад. Друзья Джо кричали ему что-то ободряющее, выражая свою полную поддержку: «Держись, Джо!», «Не давай им прикрыть твою лавочку!», «Черт с ними, Джо, они не правы». Джо отвечал на это: «Не волнуйтесь, мы останемся открытыми. Мы останемся открытыми».

В гостиной скопилась такая толпа, что мы с Джо едва протиснулись сквозь нее. Впервые в жизни Джо занимал дом, расположенный на пути следования парадных колонн, в результате вечер по случаю дня святого Патрика сказался более оживленным и многолюдным, чем обычно. Лавируя в самой гуще толпы, Глория вела очередную экскурсию, возможно, в последний раз показывая юристам достопримечательности дома. Вокруг Глории сгрудились три пожилые супружеские пары, которым, чтобы слышать, что она говорит, приходилось прикладывать сложенные лодочкой ладони к ушам.

– В старые времена, – говорила Глория, – дамы сидели у камина, укрывшись за этим экраном. Видите ли, в те дни косметику готовили на основе воска и, если жар становился слишком сильным, воск начинал растекаться по их хорошеньким лицам…

Джо привел меня в маленькую, тесно заставленную комнату и извлек из ящика стола пачку бумаг.

– Вот мой план, – сказал он. – Для того, чтобы составить эти документы, мне пришлось снова приняться за дело и надеть свою адвокатскую шляпу. Завтра я пойду в суд и швырну им в рожу эту юридическую галиматью.

Он протянул мне бумаги. Это были учредительные документы Фонда Гамильтон-Тернеровского музея, каковой, то есть Фонд, описывался в приложенных документах как «некоммерческая корпорация, целью которой является реставрация интерьера Гамильтон-Тернер-хауз на поступления от частной туристической деятельности, не направленной на получение прибыли, в вышеозначенном доме. Джозеф А. Одом, президент корпорации».

– Все очень примитивно и просто, – пояснил он. – После того, как мы посчитаем заработную плату и издержки, можно будет определить, пойдут ли поступления.

Но, по крайней мере, тогда никто не сможет обвинять меня в том, что я нарушаю зональный кодекс. С завтрашнего утра Гамильтон-Тернер-хауз перестанет быть частным домом, превратившись в музей. Так что, если они захотят закрыть меня, им придется закрыть все музеи города.

– Вы думаете, это сработает? – усомнился я.

– Будет работать до тех пор, пока они не придумают, как обойти эту рогатку. Но к тому времени, когда они придумают, как это сделать, меня данная проблеме перестанет волновать, потому что к тому времени я прославлюсь и обогащусь, как герой вашей книги.

В этот момент – очень кстати, как мне кажется – раздалось пение труб и грохот барабанов; на площади вступил очередной оркестр.

Глава XX

СОННИ

Ровно за две недели до начала второго судебного процесса Джим Уильямс стоял у дверей своего антикварного магазина, следя за тем, как трое мужчин вытаскивали из фургона тяжелую мебель.

– Полегче, полегче.

Рабочие спускали на землю старинный резной буфет.

– Поднимите немного правую сторону.

– Как ваши дела? – поинтересовался я.

– Как обычно, сами видите.

– Я подразумеваю другие дела.

– Суд? Не имею ни малейшего представления. Я поручил это дело своим адвокатам. Меня от него уже мутит. То, что вы видите, гораздо интереснее. – Джим кивнул в сторону буфета. – Очень редкий экземпляр джорджийской мебели. Черный орех, начало девятнадцатого века. Очень необычно вкрапление элементов стиля Регентства. Такого мне не приходилось видеть.

Уильямс вел себя так, словно мебель, которую вытаскивали из грузовика, была единственной серьезной проблемой в его жизни. В действительности же подготовка защиты для грядущего повторного судебного разбирательства протекала весьма драматично и потребовала смены адвоката. Бобби Ли Кук, несмотря на свои способности и ум, не смог преодолеть совпадение дат судебных процессов. В это время он защищал еще одного клиента в федеральном суде, который всегда имеет приоритет перед судом штата. Оставшись без защитника, Уильямс обратился к Фрэнку Сонни Зейлеру, выдающемуся саваннскому адвокату, партнеру юридической фирмы Бьюхена, Уильямса и Леви. Зейлер уже косвенно участвовал в процессе, будучи поверенным Джима в деле о десятимиллионном иске, предъявленном матерью Дэнни Хэнсфорда. Этот иск должен был рассматриваться после окончания процесса по уголовному делу Джима. Теперь, в отсутствие Кука Уильямс попросил Зейлера взять на себя его функции и в уголовном деле.

В свои пятьдесят лет Сонни Зейлер стал значительной фигурой в юридическом мире Джорджии. В прошлом он был президентом Коллегии адвокатов штата, его имя значилось в списке лучших юристов Америки как специалиста по гражданскому праву. Сонни – коренной саваннец, что являлось громадным плюсом для Уильямса. Присяжные, особенно саваннские присяжные, с большим подозрением относились к приезжим адвокатам. Бобби Ли Кук был родом из Саммервилла, расположенного на сотню миль к северу Атланты – расстояние вполне достаточное для того, чтобы саваннцы могли считать его чужестранцем. Зейлер же не только был уроженцем Саванны, он являлся героем ее фольклора. Тридцать лет назад, в возрасте двадцати двух лет он проплыл по реке Саванне против течения восемнадцать миль – от Ист-Брод-стрит до острова Тайби – при встречном сильном ветре всего за шесть часов.

– Моим делом занимается сейчас Сонни Зейлер, сообщил Уильямс. – Иногда он мне звонит, но я слушаю его вполуха. Он присылает мне письма с отчета но я только просматриваю их по диагонали. Если вам это действительно интересно, то можете встретиться ним, и он сам вам все расскажет, а вы потом вкратце передадите мне ваш разговор – это избавит меня от лишних переживаний. Офис Зейлера находится в Армстронг-хауз – это большое серое здание на углу Булл-стрит и Гастон-стрит. Я позвоню ему, и он вас примет, только постарайтесь навестить его после пяти часов, по окончании рабочего дня, а то мне придется оплачивать и вашу беседу – он не постесняется представить мне счет за нее. Знаю я этих адвокатов. – Уголки рта Уильямса печально опустились. – Передайте привет Уге.

– Уге?

– У-Г-А. Уге. Это большой белый бульдог – талисман Университета Джорджии.[16] Сонни Зейлер – его гордый владелец. – Уильямс проговорил это с явным неодобрением. – Сонни – человек с чудинкой. Он футбольный фанат университетской команды. Он владел факультетским талисманом еще в пятидесятые годы, когда учился на юридическом. Теперешний Уга – четвертый но счету в этой собачьей династии за двадцать пять лет. Сонни возит его на все игры в специальном фургоне. Пес даже записан в правах Зейлера, там собака значится под именем УГА IV.

Вестибюль Армстронг-хауз был похож на пещеру с мраморным полом и камином, напоминающем об эпохе средневековых баронских замков. На одной из стен красовался портрет британского вельможи в красной накидке, выполненный в полный рост. Под этим портретом в кресле дремал старый портье, мистер Гловер. Служительница, сидевшая у входа на широкую лестницу, шепотом сообщила, что надо подняться наверх.

Большой, элегантный кабинет Сонни Зейлера размещался в бывшей спальне хозяина дома. Из высоких французских окон открывался вид на Оглторпский клуб. Ни стенах, где можно было ожидать увидеть портреты основателей фирмы, красовались цветные фотографии Уги I, Уги II и Уги III. На мощные плечи каждого бульдог была натянута красная футболка; на груди четко выделялась буква G – Джорджия. Сам Зейлер в белой рубашке с короткими рукавами сидел за столом. Адвокат оказался крепким широкоплечим мужчиной. Когда я вошел, он поднялся со своего места так стремительно, как бросается в атаку прорывающийся по центру поля полу «защитник. Мы пожали друг другу руки. На пальце Сонни был надет перстень, размерами напоминающий кастет, Мелкие бриллианты на кольце складывались в слова: ДЖОРДЖИЯ – НАЦИОНАЛЬНЫЙ ЧЕМПИОН – 1980; Я сел за стол напротив хозяина. Было четверть шестого, но, кто знает, может, у Зейлера спешили часы?

– Вы проведете этот процесс не так, как прошел первый? – спросил я.

– Конечно, черт возьми, – ответил он. – У нас составлен абсолютно новый план игры. Самой большой ошибкой защиты на прошлом процессе была полная неготовность во всеоружии встретить гомосексуальную тему. Бобби Ли Кук полагал, что сумел исключить этот щекотливый предмет из судебного разбирательства и набрал в жюри старых дев и школьных учительниц. Это катастрофа. На всей защите был поставлен жирный крест, когда Лоутон разрешил свидетельствовать тем двум панкам – дружкам Хэнсфорда, которые подтвердили, что между Джимом и Дэнни существовали половые отношения. Я усадил Джима на то самое место, где сидите вы, и сказал: «Послушайте, мы не можем второй раз допустить одну и ту же ошибку. Если мы это сделаем, он снова выпустит на присяжных тех двух парней, и все завертится, как в прошлый раз. Вы должны рассказать об этом сами, своими собственными словами. Расскажите все спокойно и мягко, чтобы сгладить тяжкое впечатление и погасить ажиотаж». Но Джим уперся – он не желал этого делать. Просто отказался и все. Заявил, что не может говорить об этом в присутствии своей матери. Тогда я сказал ему: «Бога ради, перестаньте, Джим. Ваша мать сидела в зале суда и все слышала!» – «Но не от меня!» – возразил Джим. Я подумал минуту и нашел выход: «А что если удалить вашу мать из зала суда на время вашего допроса? Тогда она ничего не услышит из ваших уст». Джим нехотя согласился. Я попросил его не беспокоиться, пообещав подобрать таких присяжных, которые не упадут в обморок при слове «гомосексуализм».

– И как конкретно вы планируете это сделать? Зейлер задумчиво оперся локтями о стол.

– Ну, мы собираемся поступить следующим образом: спросим потенциального присяжного, не почувствует ли он каких-либо затруднений, если узнает, что подсудимый – гомосексуалист. Они, конечно, в один голос заявят: «Что вы, конечно, нет, никаких проблем не будет». Тогда мы спросим их: «Хотели бы вы, чтобы учителем ваших детей в школе был гомосексуалист?» На этом вопросе поймается большинство из них. «Я бы не хотел, нет». Таких людей мы исключим. Если же кандидат в присяжные уклонится от ответа на этот вопрос, мы добьем его следующим: «Есть ли гомосексуалисты в церкви, куда вы ходите?» Короче, если у человека есть предубеждение, мы рано или поздно докопаемся до него.

Зейлер не был заинтересован в смене округа, где должно разбираться дело.

– Как бы нам не пришлось об этом пожалеть, – сказал он. – Никто не может предугадать, как сложится тогда процесс. Мы потеряем возможность им управлять. Слушания могут назначить, например, в графстве, Уэр. – Зейлер округлил глаза. – Но там же нет никого, кроме заскорузлых южан. Эти люди считают грехом, заниматься сексом с собственной женой при свете. Да они линчуют Джима еще до вынесения приговора. Так что, я думаю, лучше всего провести повторное разбирательство именно в Саванне. Обвинение окружного прокурора не так сильно, как кажется, а сейчас оно стало еще слабее.

– Почему? – вставил я вопрос.

– А я вам объясню, почему. Лоутон любит говорить, о неопровержимых, с его точки зрения, объективных уликах против Джима. Все это – дерьмо собачье. У него два любимых дитяти: теория остатков пороха и теория coup de grace. Он утверждает, что отсутствие, остатков пороха на руках Дэнни доказывает то, что он не стрелял и что Джим подошел к лежавшему на спине Хэнсфорду и дважды выстрелил в него – в спину и в голову. Но мы играючи разобьем оба эти аргумента. Я говорю вам об этом, потому что все это уже сказано окружному прокурору.

В прошлом месяце мы получили письменное разрешение суда на проведение собственной судебно-медицинской экспертизы двух «люгеров» – Джима и Дэнни, и рубашки, в которую был одет Дэнни. Для выполнения этих анализов мы выбрали ведущего специалиста страны – доктора Ирвинга Стоуна из Института судебно-медицинской экспертизы в Далласе. Это тот самый парень, который исследовал одежду президента Кеннеди и губернатора Коннелли, проводя экспертизу для комиссии конгресса при расследовании убийства Кеннеди. Так что, как видите, доктор Стоун не новичок.

Правда, нам пришлось здорово попереживать. Мы не знали, пойдет ли на пользу защите свидетельство доктора Стоуна, потому что результаты экспертизы были затребованы окружным прокурором. Более того, Лоутон послал с нами в Даллас доктора Ларри Говарда, директора криминалистической лаборатории Джорджии. Старик сам повез рубашку и пистолеты.

Ну, а когда доктор Стоун приступил к огневым испытаниям пистолета Дэнни, выяснилось нечто неожиданное. Пистолет не выстрелил. Сначала Стоун подумал, что оружие поставлено на предохранитель. Но оказалось, что у пистолета необычайно большое сопротивление спускового крючка – около двадцати фунтов, хотя у обычных пистолетов этот показатель не превышает четырех-шести фунтов. Стоуну пришлось нажать на со бачку изо всех сил, и тогда пистолет все-таки выстрелил. Так появилось объяснение, почему Дэнни промахнулся, стреляя в Джима со столь близкого расстояния. Это был дар небес.

Потом доктор Стоун испытал пистолет Дэнни на предмет оставления продуктов выстрела. Он стрелял, направив оружие немного вниз, как должен был стрелять Дэнни, и количество пороховых остатков всегда было очень и очень небольшим. Более того, их количество было непостоянным от выстрела к выстрелу. Вы бы видели, что творилось со стариком Говардом. Бедного дока чуть не хватил удар.

После этого доктор Ирвинг Стоун произвел анализ рубашки Дэнни на предмет продуктов сгорания пороха. Черт побери, на рубашке вообще не было следов пороха. Стоун считает это доказательством того, что во время выстрела Джим находился от Дэнни дальше, чем в четырех футах, потому что именно на это расстояние продукты сгорания вылетают из дула более или менее компактным, пучком. Эксперт считает, что Джим не мог подойти к упавшему и выстрелить в него дважды, потому что тогда на рубашке неизбежно остались бы следы пороха. Ну, хватит о теории coup de grace Лоутона, Короче, старый Говард опять был близок к обмороку. Зейлер достал из ящика стола манильский конверт.

– Хочу еще показать вам маленький сюрприз, который мы приготовили для Лоутона. После того, как в дом Джима прибыла полиция, копы сфотографировали место происшествия. На этих снимках были показаны все детали, поддерживающие обвинение. Так? Ножка кресла на брюках Хэнсфорда, кусочек бумажки на рукоятке пистолета, смазанная кровь на запястье Дэнни. Все плохо. Лоутон представил суду двадцать фотографий, но полицейский фотограф показала на первом процессе, что отсняла пять пленок. Это значит, что мы не видели около сотни снимков. Пару недель назад мы попросили разрешения взглянуть на них, не зная, правда, что нам удастся на них найти. Мы думали, что не найдем ничего. Но как бы то ни было, мы получили все снимки и внимательно их рассмотрели. Отлично, а теперь взгляните вот сюда.

Зейлер дал мне фотографию, на которой было изображено кресло за столом Уильямса. На ковре возле ножки кресла виднелся кожаный кошелек.

– А теперь посмотрите на эту фотографию и сравните ее с первой.

Кошелек не касался уже ножки кресла, а лежал нескольких дюймах от нее.

– По рисунку ковра можно сказать, что с места были сдвинуты и кресло, и кошелек. Я не знаю, кто их двигал и зачем, но никто не имеет права двигать предметы на месте предполагаемого преступления, пока не сделаны все фотографии и не произведены все замеры. Если полицейские что-то передвинули, то должны были внести это в протокол и сфотографировать, но этого сделано не было, и вот что мы нашли, просматривая другие фотографии.

Зейлер выложил передо мной несколько фотографий стола Уильямса.

– Посмотрите, где находится розовая коробочка здесь… и вот здесь.

Коробочку явно сдвинули с места. То же самое можно было сказать о телевизионной программе, стопке конвертов, пачке бумаги и телефонном справочнике.

– Глядя на эти снимки, а не на те двадцать, что представил для первого разбирательства окружной прокурор, можно сказать: во время криминалистической экспертизы места происшествия было сдвинуто множество вещей. А это значит, что сцена перестрелки искажена. Когда эксперт фотографирует место происшествия, предполагается, что при этом не присутствует никто. Но посмотрите на снимки: вот чьи-то ноги в ботинках, в форменных башмаках, в войлочных туфлях. В ту ночь в доме была настоящая сходка полицейских, и выясняется, что они двигали с места на место предметы обстановки. Это сумасшествие, попрание элементарных норм полицейского расследования. Но самое главное – улики теряют свою ценность!

Зейлер сиял.

– Я же говорю, мы в прекрасной форме. Единственное, с чем я не могу пока справиться, так это с надменностью Джима на свидетельской трибуне. Но, черт возьми, если мы не сможем это обойти, то придется примириться. – Зейлер откинулся на спинку кресла и сцепил руки на затылке. – У Лоутона большие проблемы, но он сам в них виноват. Он допустил громадный просчет, легкомысленно играя с уликами во время первого процесса. Лоутон красноречив и умен, в этом нет никакого сомнения, но у него нет опыта работы, а для окружного прокурора он необходим, этот опыт. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я занимаюсь юриспруденцией двадцать пять лет, выступал в десятках судебных процессов, а Спенсер Лоутон не справился и с двумя – я имею в виду процесс рейнджеров и суд над Уильямсом – это последнее дело вернули для пересмотра. Лоутон зелен и нервничает – этим непременно надо воспользоваться. Необходимо оказывать на него постоянное давление, нервировать его до суда заявлениями и действиями, распылять его внимание на детали и ненужные подробности. Мы, конечно, ничего не можем поделать с газетчиками, но на этот раз мы позаботимся о том, чтобы оградить от них присяжных. Я не люблю этого делать, но нам придется ускорить процесс, устраивая субботние заседания. – Зейлер горестно покачал головой. – И это в разгар футбольного сезона. Поверьте, решение далось мне с большим трудом. За последние двадцать пять лет я бывал на всех матчах чемпионата Джорджии. Я уже прикинул, что по делу Уильямса мне придется в этом году пропустить один или два матча. Но в эту субботу мы обязательно поедем вместе с Угой на игру против университета Лос-Анджелеса.

– Вы и Уга?

– Так точно, – ответил Зейлер. – Вы когда-нибудь видели Угу?

– Нет, но наслышан о нем.

– Люди его любят! – гордо произнес Зейлер. – Он – самое знаменитое животное Джорджии! – Он указал на полки возле стола. – Все, что там лежит, посвящено Уге. – Он начал один за другим выдвигать ящики, набитые вырезками, фотографиями, открытками и письмами. – В прошлом году Уга ездил в Нью-Йорк, на обед, посвященный награждению обладателя «Хайсман-трофи». Вы когда-нибудь слышали об этом?

Вот, посмотрите. – С этими словами Зейлер показал мне фото Ассошиэйтед Пресс, на котором были изображены он сам с Угой IV и Гершель Уокер, обладатель «Хайсман-трофи» того года. Все трое, включая и пса, щеголяли черными галстуками. – Уга – единственная собака, которую когда-либо приглашали на Хайсмановский обед. – Зейлер буквально лучился счастьем.

Он продолжал увлеченно рыться в папках.

– У Уги потрясающе обширная корреспонденция. Когда псу делали операцию на лапе, он получил сотни открыток с пожеланиями скорейшего выздоровления со всех концов страны. Здесь где-то целая папка этих открыток. Уга даже получил открытку от Майка-тигра.

– А кто такой Майк-тигр? – спросил я.

Зейлер на секунду оторвался от ящиков, пораженный моим невежеством, и нажал кнопку селектора.

– Бетти, ты не знаешь, где папка с пожеланиями выздоровления Уге? Я что-то не могу ее найти.

В кабинет с озабоченным взглядом вошла секретарша Зейлера.

– Она должна быть здесь, Сонни, – сказала женщина и, открыв один из ящиков, бегло его осмотрела. Ничего не найдя, она вышла из кабинета. Зейлер продолжил поиски, полностью уйдя в это важное дело. Пока он искал, я оглядел кабинет. На старинной каминной плите лежало фарфоровое изваяние бульдога в натуральную величину. В каминной доске красовался барельеф того же животного. По всей комнате были разбросаны предметы бульдогианы: фотографии в рамках, Бронзовые пресс-папье в бульдожьем образе, статуэтки и подушечки для игл. Вернулась Бетти.

– Думаю, что это здесь, Сонни. – Она протянула боссу папку с надписью «Травма лапы». На стол хлынул поток открыток и писем. Зейлер начал жадно их просматривать.

– Вот, – сказал он. – Майк-тигр. А это из колледжа «Орел»… От «Кентуккских Диких Кошек»… от четвертого класса миссис Уиллингхэм из Мейкона.

Некоторые письма занимали по несколько страниц. Зейлер поднял вверх пачку писем и потряс ими в воздухе.

– Говорю вам, Уга – феномен. Уга Третий даже был занесен в «Кто есть кто среди животных». Он был талисманом, когда мы выиграли чемпионат два года назад.

Зейлер снял с полки книгу и дал ее мне. Действительно, Уга Третий занимал свое место в ней. Я положил книгу на стол, заваленный предметами поклонения перед Угой.

– Знаете, – проговорил Зейлер, – вам стоит попытаться вырваться в Афины[17] на этот уикэнд. Мы играем с Лос-Анджелесом. Вы обязательно должны посмотреть хотя бы одну игру, пока вы здесь. Если захотите, то приходите к полудню в номер отеля. У нас всегда бывает маленькое собрание перед матчем. Там вы увидите Угу в полном параде.

Субботним утром дорога к Афинам была забита пестрой кавалькадой машин. Развевались, словно боевые знамена, черно-белые полотнища, привязанные к антеннам. На самодельных транспарантах помещались лозунги, выражавшие общий настрой: ВПЕРЕД, БУЛЬДОГИ! ПОБЬЕМ ЛОС-АНДЖЕЛЕС! ТАК ИМ, СОБАКАМ!

К полудню в номере, занятом Сонни Зейлером, собралось около дюжины гостей. По радио передавали ток-шоу. Зейлер сидел на краю кровати и разговаривал по телефону. На Сонни был красный свитер, черные брюки и белая бейсболка с большой буквой G. Он кричал в трубку:

– Это ты, Ример? Ты меня слышишь? Мы уже здесь, слушаем это дурацкое ток-шоу, а ты все не звонишь!… Звонят всякие дураки. Что? О черт, они задают вопросы типа: «Когда мы носим белые трусы, а когда красные?» и «Сколько раз на играх Джорджия проигрывала, выступая в красных трусах?» Ты позвонишь?… Там номер начинается на 800… да, я давал его тебе. Есть?… Отлично, дружище, мы ждем.

Сонни встал с кровати.

– Это Ример Лэйн. Он остался в Саванне. Хочет позвонить на радио и задать вопрос об Уге.

Сам Уга в это время возлежал на одеяле в душевой, окруженный толпой поклонников, среди которых была и дочь Зейлера Суон.

– Ну, бэби, ну, маленький, – говорила женщина покрытому меховыми морщинами шестидесятипятифунтовому монстру, – ты нас выручишь, правда, сладкий?

Сонни подошел к столу и разлил по стаканам выпивку.

– Говорю вам, я верю в эту команду. Мы выиграем в этом сезоне, но мне так не хватает Гершеля.

– Аминь, – отозвался человек в красном блейзере. Гершель Уокер в прошлом году сыграл за Джорджию последний сезон, а теперь блистал в «Нью-Джерси дженералс».

– У нас все будет хорошо, – вмешался еще один мужчина, – но я уже потею при одной мысли об игре во Флориде. Меня волнует не исход, а билеты. Все хотят иметь билеты. Я обычно их достаю, и все об этом давно пронюхали. Но, господи, сейчас только сентябрь, а уже началось такое…

– Сентябрь! – презрительно фыркнул высокий человек в красно-черной ветровке. – У меня телефон начинает звонить уже в середине июля, я не преувеличиваю. Потом, в августе, он просто раскаляется докрасна. Мне звонят, присылают факсы, шлют в офис памятные записки, засыпают письмами. Когда приходит время матча с Флоридой, я становлюсь самым популярным человеком в Джорджии.

Большинство людей в этой комнате были законченными футбольными фанатами. Посыпались красочные рассказы о доставании билетов для друзей и знакомых.

– Эй, Сонни! – воскликнул один из присутствующих. – Что там с процессом Уильямса? Ты собираешься его выиграть?

Зейлер посмотрел на спросившего.

– Это так же верно, как то, что Джорджия обыграет Лос-Анджелес, – ответил он. – Не спешите заключать пари против нас. У нас есть пара сюрпризов в рукаве. Это будет… О, постойте! Вот оно! – Зейлер метнулся к приемнику и прибавил громкость.

«… Конечно, у Уги отменный аппетит, – вещал ведущий, – и наш слушатель из Саванны хочет знать: каким собачьим кормом питается этот замечательный пес».

– Молодчина Ример! – воскликнул Зейлер. Все в комнате знали, конечно, что Уга получает рацион Джима Данди. Пёс не только ел эту еду, но и помогал ее распространению среди любителей собаководства во всем штате. Присутствующие сдвинули пластиковые стаканы в честь Уги IV и Джима Данди. В этот момент Суон Зейлер просунула голову в дверь кухни.

– Папа, пора одевать Угу.

– Подать сюда наряд Уги! – поддержал женщину дородный джентльмен, стоявший у окна.

Зейлер достал красную майку и крикнул:

– Хей-у-у-ух!

Уга вошел в комнату, извиваясь всем своим мощным корпусом и виляя обрубком хвоста. Зейлер натянул псу через голову красную майку и закрепил ворот на шипах ошейника.

– Если мы проиграем, то никогда больше не наденем эту майку, – сказала Суон. – Если во время матча дела идут плохо, то мы иногда меняем наряд прямо во время игры.

– На сегодня мы запасли пять или шесть маек, – добавил Зейлер. – Будем надеяться, что они нам не пригодятся.

– Майки для Уги всегда шила мама, – продолжала Суон. – у нас есть исторические наряды, в которых Уга был, когда мы выигрывали кубок. У Уги гардероб больше, чем у меня.

Гости начали собираться, а Зейлер причесал собаку и присыпал тальком ее голову, чтобы замаскировать сероватое пятно.

– Это для съемок, – пояснил он. – Уга должен выглядеть, как совершенство, как стопроцентная белая собака. Ну, пошли.

Зейлер открыл дверь, и Уга, нетерпеливо натягивая поводок, повел процессию сначала к лифту, а потом к выходу на улицу.

На стоянке Санфордского стадиона Зейлер водрузил собаку на крышу фургона с номерным знаком UGA IV. Посаженный на трон пес с величественным видом принимал поклонение своих обожателей. Тысячи зрителей махали псу руками, кричали приветствия, а стоявшие поближе трепали его по холке и снимали на пленку. Уга с удовольствием подставлял голову и лизал все руки, до которых мог дотянуться.

Незадолго до начала игры Зейлер снял собаку с трона и повел к открытому краю U-образного стадиона, где они постояли перед тремя могильными плитами. То было семейное мемориальное кладбище Уги. У каждой могилы лежали охапки цветов, и на каждой красовались эпитафии:

УГА. Непобедимый, неукротимый. Шесть кубков. «Чертовски хороший пес» (1956–1967).

УГА II. Пять кубков. «Неплохо для собаки» (1968–1972).

УГА III. Непобедимый, неукротимый, несравненный неотразимый. Национальный чемпионат колледжей по футболу 1980 года. «Какова псина!»

В конце стадиона собралась толпа. Болельщики пришли забрать Угу у владельца, чтобы посадить собаку в ее официальную резиденцию, похожую на большой пожарный гидрант на колесах. Внутри этого сооружения имелся кондиционер – климат Джорджии не очень подходит для чистопородного английского бульдога. Гидрант вывезли на середину поля для церемонии открытия матча. Перед первым ударом по мячу Уга выпрыгнул из «конуры» и потрусил к боковой линии. По трибунам прокатился восторженный рев: «Отличный пес! Отличный пес! Отличный пес! Ура! Ура! Ура!»

Вечером того же дня я позвонил Уильямсу и рассказал ему о своем разговоре с Зейлером.

– Похоже, он приготовил для процесса какое-то, новое секретное оружие, – сказал я.

– Это можно предположить по тем счетам, которые он выставляет. Что вы о нем думаете?

– Умен, энергичен и заинтересован вашим делом.

– М-м-м-м, – промычал Уильямс неопределенно, – и деньгами, которые он на нем делает.

Я услышал на другом конце провода позвякивание кубиков льда в стакане.

– Вы хотите, чтобы я рассказал вам, что он нашел?!

– Нет, не особенно. Но поведайте мне – не подумайте, правда, что это меня действительно интересует кто выиграл сегодняшний матч?

– Джорджия. Девятнадцать – семь.

– Это хорошо. Зейлер будет в прекрасном расположении духа. Все это совершеннейшее детство. Когда Джорджия проигрывает, он становится совершенно невменяемым. Это настолько выбивает его из колеи, что он несколько дней не может работать.

– В таком случае, он будет защищать вас с удвоенной энергией, счет весьма крупный.

– Надеюсь, это была не слишком большая победа, а то Сонни захочет расслабиться на процессе.

– Нет, игра была не из важных, – успокоил я Уильямса.

– Чудесно, – проговорил Уильямс. – Очень не хочется, чтобы он отвлекался и витал в облаках. Он должен быть свежим и бодрым. Да, это сработает. – Уильямс замолчал. В стакане звякнули кубики льда. – Да, это должно очень хорошо сработать.

Глава XXI

ЗАМЕТКИ С ПРОЦЕССА

Уильямсу снова не повезло с жюри. Шесть мужчин, шесть женщин; семь черных, пять белых. Когда судья Оливер предложил им явиться назавтра в суд с достаточным запасом одежды для двухнедельного пребывания в Саванне, четыре женщины разразились слезами, а один из мужчин даже подпрыгнул на месте: «Я отказываюсь. Отказываюсь! Я потеряю работу и буду вымещать зло на подсудимом!» Другой мужчина бросился к дверям и, если бы не два судебных пристава, которые схватили его, попросту сбежал бы. «Можете посадить меня в тюрьму, – кричал он, – но я не стану участвовать в этом деле!» Судья собрал шестерых строптивых присяжных в своей комнате и выслушал их жалобы, после чего еще раз велел им отправляться домой и паковать вещи.

Спенсер Лоутон начал с вызова полицейского фотографа, сержанта Донны Стивенс. Давая показания, Донна демонстрировала залу увеличенные до неправдоподобных размеров снимки. «Это вид дома снаружи… Это холл и перевернутые старинные часы… Это дверь кабинета, через которую видна лежащая на полу жертва… Это пятно крови на ковре…»

Когда она закончила, к допросу приступил Зейлер.

– Вы помните, как фотографировали кошелек и ножку кресла? – спрашивает он.

– Да, – отвечает Стивенс.

– Вы сфотографировали их сразу, как только вошли к кабинет?

– Да, сэр, именно так.

– Делали ли вы повторные снимки после того, как в кабинете побывали детективы и полицейские?

– Да.

Зейлер предъявляет Стивенс две фотографии, на которых кошелек и ножка кресла находятся в разных положениях.

– Меня интересуют перемещения кошелька, – говорит Сонни, приподняв бровь.

Сержант Стивенс признает, что кресло было сдвинуто с места, но отрицает, что кто-то трогал кошелек. Зейлер говорит, что по рисунку ковра видно: кошелек тоже сдвинули с места. Стивенс отвечает, что она ничего такого не видит. Зейлер настаивает.

– Давайте посмотрим на первый снимок и посчитаем вот эти точки на ковре, – предлагает он. – Одна, две, три, четыре… пять… шесть! А здесь? Только две. Правильно?

Сержант Стивенс неохотно признает, что кошелек тоже сдвинули с места.

Зейлер ловит присяжных на крючок своих манер. Он одевается в сшитые на заказ костюмы, носит французские манжеты и начищенные до зеркального блеска дорогие ботинки. Он расхаживает по залу взад и вперед, мечет громы и молнии. Его интонации меняются в диапазоне от любопытства и сарказма до ярости и изумления. По сравнению с ним Лоутон смотрится просто скучно. Выступая, он стоит, как столб, в своем мятом костюме. Ведет он себя застенчиво и неуверенно. Он вздрагивает всякий раз, когда Зейлер громовым голосом восклицает со своего места: «Я протестую! Мистер Лоутон снова давит на свидетеля». Зейлер делает это только для того, чтобы вывести Лоутона из себя и показать присяжным, что окружной прокурор не имеет ни малейшего понятия о судебной процедуре.

В аптеке Клэри Рут вслух интересуется, будет ли процесс таким же колоритным, как предыдущий. Лютер Дриггерс считает, что Уильямс допустил большую ошибку после того, как застрелил Дэнни.

– Ему надо было вывезти тело за город, выдрать ему зубы, растворить их в азотной кислоте, содрать с Дэнни кожу и бросить труп в воду на съедение крабам.

– Зачем такие сложности? – спрашивает Рут. Лютер пожимает плечами.

– Это гораздо лучше, чем оставлять труп в Мерсер-хауз.

– Джим Уильямс мог делать с трупом все, что угодно, но тактику защиты ему следовало бы избрать другую, говорит Квентин Лавджой, аккуратно ставя на стол чашку кофе. Мистер Лавджой – классический образчик ученого – ему за шестьдесят, у него тихий голос и обходительные манеры. Он живет со своей теткой – старой девой – в древнем викторианском доме. – Все эти разговоры о том, что Дэнни Хэнсфорд необузданный жестокий преступник, сущий вздор! Джим Уильямс подрывает доверие к себе, так отзываясь о мальчике.

– Но, Квентин, – протестует Рут, – Дэнни Хэнсфорд избил свою сестру! Чтобы защититься от него, матери пришлось прибегнуть к помощи полиции. Его арестовывали несчетное число раз. Он побывал в тюрьме. Он точно был преступником.

– Вовсе нет, – отвечает мистер Лавджой голосом тихим, словно шепот. – Единственное преступление, которое совершил этот парень, заключается в том, что он дожил до двадцати лет.

Зейлер возражает против постоянного употребления свидетелями обвинения термина «место преступления».

– Судом еще не установлено, было ли совершено преступление, – говорит он.

Судья Оливер не слышит возражений Зейлера. Он дремлет. Глаза судьи закрыты, подбородок безвольно опущен к груди. Своими вздохами, зевотой и дремотой судья дает всем понять, что ему смертельно наскучил этот повторный процесс. Его сон во время заседаний стал притчей во языцех. Как бы то ни было, он не реагирует на протест Зейлера. Меньше, чем через минуту, очередной свидетель употребляет словосочетание «место преступления». На этот раз Зейлер промолчал.

Выйдя в коридор во время перерыва, я заметил знакомые пурпурные очки. Минерва сидит на банкетке у стены и держит на коленях пластиковый мешок. Я сел радом, и она рассказала мне, что ее вызвали в суд для дачи показаний о характере Уильямса. Защита надеется, что ей удастся тронуть сердца семерых черных присяжных. Минерва представится прачкой, каковой на самом деле и является, но свое положение на месте свидетеля использует для того, чтобы посмотреть в глаза окружному прокурору, судье и присяжным. Это поможет ей навести порчу на любого из них.

Ожидая вызова, она сидит, что-то гортанно бормоча себе под нос. Иногда она приоткрывает дверь и заглядывает в зал суда.

Мать Дэнни Хэнсфорда – Эмили Баннистер – тоже сидит в коридоре. Сонни Зейлер, вслед за Бобби Ли Куком, ввели ее в число свидетелей защиты, чтобы не пустить в зал судебного заседания. Она спокойна и собранна, и меня вдруг озаряет: Зейлер боится отнюдь не сцены, которую она может устроить. Он опасается, что женщина может возбудить жалость в сердцах присяжных. Как бы то ни было, она по-прежнему отказывается общаться с прессой (и со мной). Пока идет суд, миссис Баннистер сидит в коридоре и либо читает, либо что-то записывает в записной книжке, либо чистит ногти.

В первое же субботнее заседание Сонни Зейлер и судья Оливер одинаково бодры. Оба обеспокоены исходом матча Миссисипи – Джорджия, который проходит сегодня в Афинах. Зейлер посадил в коридоре своего помощника и поручил ему слушать трансляцию матча по радио. Оливер, бывший президент Футбольного клуба Университета Джорджии, просит Зейлера держать его в курсе. Сонни так и делает, время от времени подходя к Оливеру и что-то шепча ему на ухо. Джорджия побеждает – 20:7.

Понедельник. Утреннее заседание. К месту свидетеля вызывается Уильямс. Перед заседанием, стоя в коридоре, Джим выглядел абсолютно спокойным.

– Сонни звонил мне вчера и убеждал изобразить смирение и раскаяние, – сказал Уильямс. – Не знаю, как у меня это получится, но я искренне старался выглядеть нищим. На мне тот же блейзер, в котором я был в пятницу. Присяжные подумают, что мне нечего надеть. Правда, они никогда не узнают, что пиджак сшит на заказ у Данхилла, а в каждой пуговице восемнадцать карат чистого золота.

Зейлер начал выполнять свой план. Перед тем, как Джим вышел к месту свидетеля, его сестра проводила миссис Уильямс к выходу. Вслед за этим Зейлер попросил Джима охарактеризовать свои отношения с Дэнни Хэнсфордом.

– Он был чудесный парень, – говорит Уильямс. – Мог быть просто очаровательным. У него имелась подруга, у меня тоже. Но мне кажется, что секс – это совершенно нормальное явление. Мы с Дэнни несколько раз им занимались. Это не смущало ни его, ни меня. У нас с ним были подруги. То, что произошло, обычное, естественное дело.

По выражению лиц присяжных стало ясно, что они не считают такие дела обычными и естественными.

К допросу Уильямса приступает Лоутон. Джим смотрит на окружного прокурора с нескрываемым вызовом.

– Согласно вашим показаниям, вы с Хэнсфордом время от времени имели половые контакты, – говорит Лоутон. – Это верно?

– М-м-м-мм.

– И вы искренне полагаете, что такой секс – вполне нормальное явление.

– Видите ли, это не только вполне нормальное явление. В то время, когда я его знал, Дэнни зарабатывал на жизнь проституцией, предлагая себя за деньги всем желающим.

– Именно так, – подтверждает Лоутон. – Все верно. Итак, он был уличным мальчишкой с четырнадцати лет. Вы это знали?

– О, да.

– Его исключили из школы в восьмом классе, а к моменту смерти ему было около двадцати лет, так?

– Двадцать один год. Дэнни был уже совершеннолетним.

– Естественно, я не стану оспаривать ваше право иметь такие половые отношения, какие вы находите приемлемыми. Но вам было пятьдесят два года, а ел двадцать один. Это что, нормальные естественные отношения?

– М-м-м-ммм. Видите ли, мне действительно пятьдесят два года, но Дэнни столько испытал на своем веку, что по опыту он был гораздо старше.

– У меня нет больше вопросов, – говорит Лоутон. Благодарю вас.

Уильямс выбрал явно не те слова, которых ожидал от него Зейлер, но искренность, с которой он говорил, неi позволит Лоутону вызвать в суд двух приятелей Хэнсфорда для опровержения показаний Уильямса. По мнению Зейлера в этом залог успешного исхода процесса.

Во время перерыва Зейлер сказал мне, что судья Оливер – старый и усталый человек, который больше всего на свете боится нового протеста Верховного суда и нового пересмотра дела и поэтому позволил защите привлечь больше свидетельств о склонности Дэнни Хэнсфорда к насилию, чем их было привлечено к разбирательству в прошлый раз.

– Мы не получили бы и половины таких возможностей, будь судья помоложе и поэнергичнее, – говорит Зейлер.

Барри Томас, бригадир из мастерской Уильямса, как раз один из тех свидетелей, которые должны дать показания о склонности Хэнсфорда к насилию. Томас, хрупкого сложения шотландец, вспоминает, как за два месяца до смерти Дэнни Хэнсфорд без всякой видимой причины напал на него в Мерсер-хауз.

– Дело было в конце рабочего дня, – рассказал Томас, – я собирался домой и уже шел к двери, когда услышал сзади чьи-то шаги. Я обернулся и увидел, что ко мне приближается мистер Хэнсфорд. Он подбежал и ударил меня в живот. Джим оттащил его в сторону и обратился ко мне: «Лучше уходи, Дэнни не в себе». Через пару дней мистер Хэнсфорд извинился за то, что ударил меня, и предложил мне стукнуть его в живот, но я отказался. Я до сих пор не могу понять, почему он на меня напал. Видимо, таков был его характер.

Томас спускается с трибуны и направляется к выходу. В коридоре чья-то рука хватает его за ухо. Он вскрикивает от боли, и дверь закрывается. Я выхожу в коридор и вижу, что за ухо беднягу держит Минерва.

– Зачем ты это сказал? – шипит она.

– Сказал что? – спрашивает Томас, стараясь оторвать руку Минервы от своего уха.

– Зачем ты наговорил все это про мертвого мальчика? – спрашивает женщина, снова дергая Барри за ухо. – Зачем ты это сказал?

– Потому что это правда, – отвечает Томас. – Он ударил меня в живот без всякой причины.

– Это не имеет никакого значения, – утверждает Минерва и отпускает злополучное ухо. – Ты снова разозлил мальчика. Теперь его надо успокоить.

– И что ты от меня хочешь?

– Хочу, чтобы ты дал мне пергамент. И еще ручку, чтобы в ней были красные чернила. И… погоди, дай я подумаю. Ножницы! Мне нужны ножницы. Еще мне нужны свечка и Библия. Только поживее!

– Пергамент? – ошарашенно переспрашивает Томас. – Где я его на…

Минерва снова хватает его за ухо.

– Я знаю, где вы можете взять Библию, – говорю я, выступая вперед. – В мотеле напротив.

За пять долларов клерк мотеля выдает нам Библию и свечу. В писчебумажном магазине Фридмана Томас покупает красный фломастер и пачку веленевой бумаги, которая больше всего подходит как замена пергамента. Когда Барри начинает расплачиваться, Минерва останавливает его.

– Положи деньги на прилавок, – говорит она. – Клади, не могу же я вечно держать твою руку. Поцелуй деньги, прежде чем положить, тогда они снова вернутся к тебе.

Томас послушно целует купюру и кладет ее на прилавок. Оказавшись снова в машине Томаса, Минерва раскладывает на заднем сиденье свои причиндалы.

– Поезжай-ка поближе к воде, – велит она.

Томас подчиняется и ведет машину по крутому спуску к Ривер-стрит. Мы едем по эспланаде – с одной стороны доки, с другой – старые склады. Минерва показывает пальцем на старинную трехмачтовую шхуну.

– Езжай туда.

Томас останавливает машину под самым бушпритом, Минерва зажигает свечу и начинает непонятный речитатив. Одновременно она красным фломастером пишет на веленевой бумаге фразы из Библии. Покончив с этим делом, она рвет бумагу на мелкие квадратики, зажигает свечу и начинает сжигать клочки бумаги один за другим. Хлопья пепла разлетаются, как снежинки, по салону машины.

– Возьми эти три клочка, которые я не сожгла, – говорит она Томасу, – и скажи мистеру Джиму, чтобы он положил их себе в ботинки.

В этот момент я вдруг понимаю, что при этой сцене присутствуют не три человека, а четыре. На улице, буквально в футе от моего лица, стоит полицейский и с любопытством заглядывает в машину.

– Мэм? – произносит он.

Минерва держит горящую свечу перед своим носом и сквозь пурпурные очки в упор смотрит на стража порядка.

– А-а-а-а-а-аааах! – выдыхает она, засовывает горящую свечу себе в рот и смыкает губы. Щеки ее начинают светиться, как волшебный фонарь. Впечатление такое, что кожа раскалилась докрасна. Свеча гаснет, и Минерва протягивает ее полицейскому. – Мы больше ничего не жжем, – говорит она и хлопает Томаса по плечу. Мы отъезжаем. В зеркале виден полицейский – он стоит со свечой в руке и тупо смотрит, как мы сворачиваем за угол.

Я возвращаюсь в зал суда. На месте свидетеля дает показания психиатр. Он рассказывает, что в детстве Дэнни Хэнсфорд был «задерживальщиком дыхания». Это значит, говорит он, что, когда Дэнни что-то хотел получить от матери, он задерживал дыхание до тех пор, пока не начинал синеть и терять сознание.

Минерва не будет допрошена в качестве свидетельницы защиты. Она только что заметила, что знает одного из присяжных, а он знает ее.

– Я поработала с ним, – говорит она, – и он стал, как псих.

Минерва так и не сказала, что она сотворила с бедолагой и зачем.

Сегодня дает показания свидетель защиты доктор Ирвинг Стоун – судебно-медицинский эксперт из Далласа. Стоун рассказывает о продуктах выстрела и других вещах, о которых мне говорил Зейлер. Слова доктора Стоуна подтверждает патологоанатом доктор Бертон из Атланты, который был свидетелем на прошлом процессе. Участвует он в суде и на этот раз. Однако мне более интересным показался разговор этих профессионалов в коридоре, когда они ожидали вызова на свидетельскую трибуну.

– После той катастрофы в Дельте мне пришлось идентифицировать триста пятьдесят семь трупов, – говорит доктор Стоун. – По тридцать в сутки. Вся работа заняла двенадцать дней.

– Ничего себе, – удивляется Бертон. – Отличный темп. И сколько ты идентифицировал по отпечаткам пальцев?

– Семьдесят пять процентов.

– А по зубным протезам?

– Точно не помню, процентов десять, наверное. Но самый шик был с водителем ритма.[18] Я записал его серийный номер и позвонил на завод, где мне дали имя владельца.

Своих главных свидетелей Зейлер припас на самый конец процесса.

Ванесса Блэнтон, брюнетка двадцати пяти лет, официантка из ресторана. Говорит, что жила на Монтрей-сквер и помнит, как видела молодого человека с пистолетом, стрелявшего по деревьям, приблизительно за месяц до убийства Дэнни Хэнсфорда. Она не знала, что этот инцидент имел какое-то отношение к процесс Уильямса до тех пор, пока один из помощников Сонни Зейлера не услышал, будучи в их ресторане, как она рассказывает о том случае своей подруге. Зейлер прислал ей повестку. Ванесса Блэнтон занимает свое месте на свидетельской трибуне.

– Мы закрывали ресторан в два тридцать, я села в машину и поехала прямо домой. Я направлялась к парадной двери своего дома, когда услышала выстрел. Я оглянулась и увидела у дома мистера Уильямса молодого человека в джинсах и футболке с пистолетом в руке. Пистолет был направлен на деревья. Парень выстрелил еще раз.

– Что вы стали делать после этого? – спросил Зейлер.

– Открыла дверь парадного и еще раз оглянулась. Молодой человек шел в подъезд дома мистера Уильямса. Я еще подумала, стоит ли вызывать полицию, но, пока я размышляла, полиция уже приехала. Их машины я видела уже из окна.

Спенсер Лоутон понимает, что свидетельство Ванессы Блэнтон – серьезный удар по его версии событий третьего апреля. Он пытается поставить под сомнение способность свидетельницы в темноте разглядеть такие мелкие детали, как цвет джинсов, возраст и пистолет в руке. Но Ванесса твердо стоит на своем. Второй сюрприз Зейлера – Дайна Смит, блондинка тридцати пяти лет. В тот день, когда был застрелен Дэнни Хэнсфорд, она приехала погостить в Саванну к своему двоюродному брату из Атланты и остановилась в доме брата на Монтрей-сквер. После двух часов ночи она вышла на площадь и села на скамейку подышать свежим ночным воздухом.

– Я пробыла на улице несколько минут, когда услышала ряд оглушительных выстрелов, которые последовали друг за другом очень быстро. Выстрелы были очень громкими, мне казалось, что звуки несутся со всех сторон. Я буквально оцепенела, потом огляделась, но выстрелов больше не слышала. Я посидела на улице еще минут двадцать-тридцать, а том вернулась в дом.

– Вы видели полицейские машины у дома мистера Уильямса? – спросил Зейлер.

– Нет, сэр. Дверь его парадного была открыта, а в окнах горел свет.

– Очень хорошо, – говорит адвокат. – Вы кого-нибудь видели?

– Нет, сэр.

– Вы звонили в полицию?

– Нет, не звонила.

– Почему?

– Я не знала, что им сказать, и даже не поняла, я, собственно говоря, слышала.

На следующее утро миссис Смит ездила на пляж и увидела на площади возле дома Уильямса машину телевидения. Позже она прочитала об убийстве и поняла, что произошло в ту ночь. В следующий приезд кузен представил миссис Смит мистеру Уильямсу. Это было как раз в то время, когда Уильямс подал апелляцию в Верховный суд. Дайна рассказала Уильямсу, что она слышала, и он попросил ее позвонить его адвокату.

Важность показаний Дайны Смит заключается в том, что все выстрелы, которые она слышала, следовали друг за другом очень быстро, без перерывов. То есть Уильямс физически не мог встать, поменять пистолет и с места Хэнсфорда выстрелить в сторону стола.

Заключительный день процесса – суббота. Повестка дня судебного заседания: прения сторон, инструкции судьи присяжным, матч Джорджия – Миссисипи.

В своей заключительной речи Сонни Зейлер делает особый упор на неуклюжие действия полиции в Мерсер-хауз, называя полицейских провинциальными детективами.

– В кабинете Джима Уильямса побывало так много людей, что никто не может их сосчитать, – говорит адвокат. – Первым появляется капрал Андерсон, который приводит с собой какого-то новичка. Следующим приходит полицейский Трауб, насколько я припоминаю, а потом действующие лица появляются, словно черти из табакерки. И дело даже не в том, что эти люди приходили, и не в том, сколько их было – четырнадцать или пятнадцать – а в том, как они приходили. Они шли на место происшествия, как на званую вечеринку. Еще немного и они начали бы приветствовать друг друга криками: «Смотрите, кто пришел!» Их можно понять – не каждый день такое случается в историческом доме, обставленном антикварной мебелью, чарующим своей таинственностью. ИI все полицейские валом валят в кабинет: Андерсон, Уайт, Чесслер, Бернс, Трауб, Гиббонс, Донна Стивенс, Все они ходят взад и вперед, рассматривая вещи, беря их в руки и перекладывая с места на место. Все они с этой самой трибуны в один голос утверждают, что полицейское расследование было проведено с нарушениями принятой процедуры. То же самое говорят и эксперты. Но все они хотят заставить вас поверить в то, что какая-то волшебная сила оставила все, как есть, во время съемки. Они говорят, что сохранили в неприкосновенности место происшествия. Вздор! Вы сами видели снимки.

В заключительной речи Лоутон не собирается отступать от своей трактовки событий третьего апреля, несмотря на показания свидетельницы Ванессы Блэнтон. Вот что говорит Лоутон:

– Вы верите в то, что Ванесса Блэнтон могла опознать в темноте и на большом расстоянии Дэнни Хэнсфорда? Отлично. Но я все же говорю вам, что в действительности это было чрезвычайно трудно сделать. В такой темноте очень легко спутать Дэнни Хэнсфорда с… Джимом Уильямсом. Мы должны принять, что все делалось для того, чтобы убедить общество в том, что Дэнни Хэнсфорд – преступная личность, склонная к насилию.

Касаясь показаний Дайны Смит, Лоутон дает понять, что не верит ей вообще.

– Она ведет себя, как человек, пытающийся выручить друга из беды, – утверждает окружной прокурор.

В конце своей речи Лоутон вспоминает свидетельство о тугом спусковом крючке пистолета, из которого якобы стрелял Дэнни Хэнсфорд.

– Защита хочет убедить нас в том, что, стреляя в Джима Уильямса, Дэнни Хэнсфорд промахнулся потому, что спусковой крючок его пистолета оказался слишком тугим. Настолько тугим, что даже доктор Стоун – в прошлом агент ФБР и далеко не слабак – смог нажать его только двумя руками. Если позволите, я вам кое-что продемонстрирую.

Спенсер Лоутон вручает пистолет своей помощнице – хрупкой маленькой женщине, просит ее навести пистолет на глухую стену и нажать спуск. Она делает это без малейших усилий; при этом ствол пистолета не отклоняется в сторону ни на миллиметр. Зейлер протестует, но судья Оливер оставляет его протест без внимания.

После заключительных прений сторон судья Оливер зачитывает инструкции присяжным. Он предлагает им на выбор три решения: виновен в предумышленном убийстве; виновен в непредумышленном убийстве; не виновен. В пять часов тридцать минут присяжные удаляются в совещательную комнату. Уильямс с матерью и сестрой уезжает в Мерсер-хауз. Зейлер – в свой офис в Армстронг-хауз. По дороге он получает хорошую новость: Джорджия побила Миссисипи со счетом 36:11.

Я спрашиваю Минерву, не хочет ли она перекусить, пока мы ждем решения жюри. Но женщина отрицательно качает головой, продолжая рыться в своем пакете.

– Мне надо поработать здесь, – говорит она.

Через три часа присяжные дали знать, что пришли к окончательному решению. Зейлер возвращается в зал суда, он явно волнуется.

– Слишком рано, – говорит он. – Они не могли прийти к верному выводу так быстро, дело очень сложное. Наверное, они хотят поскорее с ним покончить и разъехаться по домам.

Бланш Уильямс тоже обуревают мрачные предчувствия.

– Мы не успели пообедать, как нам позвонили, – сказала она. – Я испекла карамельный пирог, Джеймс очень его любит, но поставить пирог на стол я не успела. Когда мы уезжали, Джеймс что-то спрятал в носок. Может быть, сигареты, наверное, он чувствует, что не вернется сегодня домой.

Я сижу рядом с Минервой и вижу, что пол перед скамьей жюри посыпан белым порошком. Перед креслом судьи лежат какие-то веточки и корешки. Минерва что-то неспеша жует. Присяжные занимают свои места. Минерва пристально смотрит на них сквозь пурпурные стекла своих очков.

По распоряжению судьи Уильямс встает. Старшина присяжных вручает Оливеру лист бумаги, и судья вслух считывает вердикт.

– Мы находим подсудимого виновным в предумышленном убийстве.

Судья Оливер стучит молотком по столу.

– Приговор – пожизненное заключение. Решение суда окончательное.

В зале наступает мертвая тишина, Уильямс спокойно делает глоток из бумажного стаканчика и в сопровождении приставов идет к двери, ведущей в тюрьму.

Я чувствую, как Минерва прикасается к моей руке, Она смотрит на людей, столпившихся вокруг Спенсера Лоутона, и улыбается.

– Что случилось? – спрашиваю я, недоумевая, что смешного она нашла.

Минерва показывает пальцем на окружного прокурора, который стоит к нам спиной и собирает со стола бумаги, принимая поздравления своих подчиненных, не ведая о том, что весь его зад испачкан каким-то белым порошком.

– Вы посыпали порошком стул прокурора, Минерва? – спрашиваю я.

– А ты как думал? – отвечает она. – Что это за порошок?

– Корень зверобоя – очень сильное средство.

– И какой от него толк?

– То, что он прилип к штанам прокурора, свидетельствует: Делия принялась за дело, – отвечает Минерва. Я вспомнил, что это имя Минерва называла на кладбище. – Теперь она вцепилась ему в задницу и уже не отпустит, пока не добьется своего.

– И что произойдет?

– Ты хочешь спросить, что будет, если Делия им займется?

– Да, что будет в этом случае?

– Ничего. Только окружной прокурор проиграет мистеру Джиму. Все очень просто. Будь я прокурором, то не стала бы сильно праздновать с Делией на заднице. Она была очень плохой женщиной, пока жила. Но мертвой она стала еще хуже! Да она на прокурора весь ад напустит!

– А что случилось с остальными восемью мертвыми женщинами, которых вы вызывали на кладбище?

– Первые три не ответили. Делия была четвертой.

– А доктор Баззард? Он тоже участвует в этом деле?

– Он дал Делии добро.

– А он назвал вам счастливое число? Минерва смеется.

– Да нет, дерьмо старое. Он любит меня бедной. Да и как иначе? Ведь мне приходится работать, и я, каждую ночь прихожу на его могилу. Вот он меня и держит. – Минерва берет в руку пакет и собирается уходить. Сумка на мгновение приоткрывается, и я успеваю заметить что-то вроде куриной лапки. Минерва машет мне рукой на прощание и, смешавшись с толпой, выходит в коридор.

Я тоже выхожу из зала и вижу Сонни Зейлера, который стоит перед телевизионными камерами и говорит об апелляции. Откуда-то бочком выскользнул завсегдатай; вид у него, как всегда, лукавый и озорной.

– При хорошем поведении, – говорит он, – Уильямс выйдет на свободу через семь лет.

– Мне сказали, – отзываюсь я, – что это может произойти даже быстрее, если за дело возьмется некая особа по имени Делия.

– Кто-кто? – Завсегдатай прикладывает к уху сложенную лодочкой ладонь.

– Делия.

– Кто эта Делия? – недоумевает он.

– Вы хотите спросить: кто была Делия? – говорю я. – Единственное, что я о ней знаю – это то, что она умерла.

Глава XXII

СТРУЧОК

Посмертная сила Делии, если покойница и в самом деле обладала таковой, очевидно, не оказывала немедленного действия. Это стало ясно после того, как адвокаты Уильямса обратились к судье Оливеру с просьбой об освобождении Джима из тюрьмы под залог. Судья ответил решительным отказом. Оливер уступил только одном пункте – Джим не будет переведен в страшную рейдсвиллскую тюрьму. Он останется в саваннской тюрьме Чатемского графства, пока его защитники занимаются обжалованием приговора, а это может затянуться на год и более. Такая уступка привела в ярость членов комиссии исправительных заведений, которые вознамерились по этому поводу вчинить Уильямсу иск в сумме девятьсот долларов в месяц за эксплуатацию камеры и прочих удобств. (Иск не был принят, поскольку, как сказал судья графства, данный случай не может быть предметом судебного разбирательства.)

В отсутствие хозяина атмосфера в Мерсер-хауз стала какой-то призрачной. Плотные шторы, закрывшие большие окна, отсекли интерьер дома от внешнего мира, пышными приемами было покончено. Разодетые гости, расхаживающие по залам, отошли в область преданий, ] Однако, живая изгородь была всегда аккуратно подрезана. Газон перед домом подстрижен, а по ночам сквозь занавеси пробивался свет. В этом не было никакого чуда, просто Бланш Уильямс переехала в Мерсер-хауз из» Гордона, чтобы следить за домом и за ходом суда. Старая женщина чистила серебро, стирала с мебели пыль и каждую субботу пекла свежий карамельный пирог, ожидая возвращения сына.

Магазин-мастерская в каретном сарае продолжал функционировать под руководством бригадира и старшего продавца Барри Томаса. Время от времени его видели стоящим у входа в магазин с поляроидом в руках – он фотографировал очередной плантаторский секретер или комод, выгружаемый из кузова пикапа. Потом Томас относил снимки вместе с каталогами за несколько кварталов в тюрьму, чтобы Уильямс оценил новое приобретение и сделал новый заказ на покупку или распорядился насчет продажи. Все знали, что он и из тюрьмы продолжает заправлять своими антикварными делами.

Ему крупно повезло – в камере был телефон. Вообще, по закону, человеку, отбывающему пожизненное заключение, не положено пользоваться телефоном, но камера, куда определили Джима, предназначалась не для осужденного, а для лица, которое дожидается суда и поэтому может – и имеет юридическое право – общаться по телефону с адвокатами и семьей. Телефон работал только в одну сторону – на волю, и все звонки регистрировались администрацией тюрьмы и проходили через тюремный коммутатор. Для Уильямса, естественно, было немыслимо вести дела так, чтобы каждый его телефонный разговор с деловым партнером начинался с возгласа оператора: «Сейчас вы будете говорить с абонентом из тюрьмы Чатемского графства», однако, Уильямс быстро научился обходить эту рогатку. Он звонил через коммутатор в Мерсер-хауз матери или Барри Томасу, а те соединяли его по дополнительному каналу с нужным абонентом. С помощью этой уловки Уильямс поддерживал связь со всеми видными фигурами антикварного рынка, не сообщая им, что находится в тюрьме. Он болтал с Гезой фон Габсбургом об аукционе Кристи в Женеве и заказал там пару запонок, сделанных Фаберже по заказу русского Великого князя. С издателями «Антиквара» он беседовал о статье, которую обещал написать о портретистке восемнадцатого века Генриетте Джонстон. Каждый звонок Уильямс сопровождал пометкой, которая передавалась по факсу: «Был очень рад нашей беседе. Надеюсь на скорую встречу…»

Умение представить дело так, словно он звонит из комфортабельных покоев Мерсер-хауз, требовала от Уильямса незаурядной изворотливости и изобретательности, в чем я убедился во время телефонного разговора с ним. В глубине камеры на полную мощность работал телевизор, слышались какие-то хриплые крики, переходящие периодически в истошные вопли. Уильямса поместили в камеру для гомосексуалистов и умалишенных, Их и Уильямса содержали отдельно от остальных заключенных для безопасности. Камера в просторечии называлась стручком. В этом пространстве размером двадцать на двадцать футов помещалось восемь заключенных. Разнородность контингента создавала в камере атмосферу непредсказуемости.

– Все зависит от того, кто в данный момент находится в камере, – говорил Уильямс. – Вот сейчас здесь, кроме меня, еще один белый и пять garcons noirs,[19] Трое из пяти noirs все время играют в карты, но стоит им услышать по телевизору любую музыку, как они пускаются в пляс и начинают во все горло орать песни Это случается очень часто, потому что телевизор работает здесь с восьми утра до двух или трех часов ночи, причем ящик включен на полную громкость. Я ношу затычки в ушах или слушаю записи в наушниках, но звук телевизора перекрывает звук в наушниках, а когда эти ребята поют и пляшут, я почти не слышу свою музыку. Самое страшное – это выступления Soul Train.

Двое остальных noirs – это давно разлученные любовники, которых соединили здесь всего неделю назад. Сколько было стонов и ласк, когда они встретились, вы не можете себе и представить – обвинения в измене, объяснения в любви и мольбы о прощении, рыдания, смех и визг. Все это продолжалось не один час. Пока мы разговариваем, они заплетают друг другу косички. Потом надают друг другу пощечин, а после этого займутся сексом. Белый заключенный немного поврежден рассудком. Его привели сегодня утром, и с тех пор он постоянно трется о стены и громко разговаривает сам с собой. Остановить его невозможно. Это какой-то зоопарк.

Во время кормления все немного успокаивается. Меню состоит из бутербродов с арахисовым маслом и каким-нибудь желе. Иногда дают кусочек протухшего мяса. Все совершенно несъедобно, но мои сокамерники этого не знают и поэтому вполне довольны и ведут себя тихо. В это время я обычно делаю деловые звонки. Если мне надо позвонить в другое время, то я даю им взятки в виде сигарет или сладостей, которые покупаю здесь в тюрьме.

Уильямс убедил своих друзей не навещать его.

– Комната свиданий – это длинный узкий коридор с двумя рядами стульев, разделенными перегородкой из плексигласа, – продолжал он. – Сюда приходят целыми семьями навестить своих преступных близких. Дети плачут, все кричат, чтобы быть услышанными, а в результате никто никого не слышит… Бедлам!

Определенно, Уильямс не хотел, чтобы его видели в столь унизительных обстоятельствах. Беседуя по телефону, он, конечно, чувствовал себя намного комфортнее. Светские звонки он делал по вечерам. Правда, в трубке не раздавалось звяканье кубиков льда в стакане но курить Джиму разрешили, и было слышно, как он с удовольствием попыхивает сигарой.

– Бывают здесь и свои маленькие потрясения, – рассказывал Уильямс, позвонив мне как-то в середине ноября. – У нас появился новый заключенный. Он ползает по камере на четвереньках, лает по-собачьи и периодически поднимает ногу и мочится на стены. Мы пожаловались надзирателю, но тот ничего не стал предпринимать. Вчера днем, когда этот сумасшедший спал, я подкупил своих сокамерников, чтобы они приглушили телевизор, и позвонил знакомому дилеру в Лондон договориться о продаже картины. В это время парень просыпается и принимается за свое. Я продолжаю разговаривать. «Это моя восточно-европейская овчарка», – говорю я своему собеседнику, но тут идиот меняет октаву и начинает; визжать. «А это кто? – спрашивает дилер. – Шарпей?» – «Нет, – отвечаю я – это йорки». Я прикрываю рукой трубку и кричу: «Кто-нибудь уведет собак из сада?» Я делаю знак своим сокамерникам, и они, поняв меня с полвзгляда, хватают психа и затыкают ему рот. Мы с дилером продолжаем обсуждать красоты английской ландшафтной живописи, а у меня в ногах крутится живой клубок тел, откуда раздается какое-то сдавленное похрюкивание и придушенный визг. Не знаю, что подумал по этому поводу дилер, но картину он купил.

Хотя Уильямс говорил как всегда уверенно и напористо, он не отрицал тяжелых условий своего нынешнего существования. Он был лишен визуального контакта с внешним миром. Шесть узких окошек камеры были забраны грязными коричневыми стеклами, и в камере круглые сутки горел свет. Уильямс признался, что не может есть тюремную пищу и вынужден питаться арахисом и конфетами, которые он покупает в тюремном магазине. На лбу у него появилась какая-то твердая шишка, в ушах он слышит постоянный звон, а на руках и спине высыпали непонятные пятна. Когда сыпь распространилась, он обратился к тюремному врачу. Ожидая очереди на прием, он выяснил, что у пятерых заключенных, которые тоже находились в приемной, точно такая же сыпь.

– Наши одеяла и матрацы никогда не чистят, – пожаловался Уильямс, – и я не доверяю здешнему врачу.

У Джима выпали коронки, но в тюрьме нет дантиста. Можно было договориться о визите к его стоматологу, но по закону Уильямса должны были сопроводить туда в наручниках и в поясных кандалах. Он отказался от этой идеи.

Между тем Уильямс продолжал настаивать на своей невиновности, считая, что жюри просто проштамповало старое решение. Все они был знакомы с делом – уж очень оно оказалось громким – и были убеждены, что его пересматривают по чисто техническим причинам. Уильямс обрушился на жюри, свидетелей, окружного прокурора, судью Оливера и местные газеты, но наибольшее раздражение вызывали у него его собственные адвокаты.

– Я презираю их, – возмущался Джим. – Они устраивают какие-то встречи, обсуждают мою апелляцию, но ничего не могут сделать. Однако исправно шлют мне счета за то, что даром теряют время. Этими пяти– и десятитысячными счетами они меня доконают. Им совершенно невыгодно заканчивать мое дело – для них оно неиссякаемое золотое дно. Они уже обошлись мне в четыреста тысяч долларов, для оплаты их счетов мне приходится грузовиками продавать мой антиквариат. Алистер Стэйр из Нью-Йорка купил у меня лакированный секретер королевы Анны и шкаф Карла Второго, сделанный в Чарлстоне. Он также приобрел старинные часы, которые опрокинул Дэнни. Это дорогие вещи. Мне пришлось продать серебряный кофейный сервиз, пару мраморных львов из Императорского дворца в Пекине, вывезенных оттуда во время боксерского восстания. Я продал кровать с четырьмя столбами из собственной спальни, а это была самая красивая кровать, какую мне когда-либо приходилось видеть. Я лишился ковров и портретов, пары ирландских чиппендейлских кресел, одно из которых, как они считают, я поставил на ногу Дэнни Хэнсфорду. Каждое вырученное пенни идет в банк, а оттуда прямиком на оплату услуг адвокатов, следователей и экспертов. У меня нет выбора и приходится идти на это. Деньги – мое оружие, и, пока они у меня есть, я буду пользоваться ими. Спенсер Лоутон имеет в своем распоряжении неограниченный бюджет, работающих на полную ставку следователей и бесплатные услуги любой лаборатории, я же должен оплачивать все попытки моих адвокатов противостоять усилиям окружного прокурора.

Люди считают, что я купаюсь в деньгах. Они думают, что у меня куча лакеев, которые подавали мне завтрак в постель. Но все это иллюзии. У меня была только приходящая служанка, которая убирала три раза в неделю. У меня не было повара, я сам готовил себе завтраки. На ленч я ел бутерброды, а ужинать ходил в кофейню «Дэйз». Но люди не хотят верить этому, они считают богатыми тех, кто оплачивает все свои счета.

– А как подвигаются дела с апелляцией?

– М-м-м-м-ммм, – протянул Уильямс. – Что я могу сказать? Я много раз звонил Сонни, но он то в Афинах, на матче, то в отпуске, то вообще неизвестно где. Наконец, несколько дней назад, мне удалось поймать его, и я спросил: «Сонни, как дела?» Он ответил: «Ничего хорошего, Джим, ничего хорошего». Голос его был настолько удрученным, что я, естественно, предположил худшее и спросил: «Почему? Что случилось?» И этот… Сонни мне ответил: «Черт возьми, Джим, ты что, не читаешь газет? Собаки» проиграли в прошлую субботу!» – Я сказал ему: «Сонни, во всем мире меня сейчас интересует только одна игра – та, в которую приходится играть мне».

В действительности никто не мог дать ход апелляции Уильямса до тех пор, пока не будет отпечатана стенограмма судебного разбирательства – а это полторы; тысячи страниц убористого текста. Для завершения работы могли потребоваться месяцы, но Джим не терял оптимизма.

– Я обязательно выберусь отсюда, – заверил он меня во время очередного телефонного разговора. – Верховный суд Джорджии пересмотрит мой приговор, и я еще посмотрю, как Лоутону предъявят обвинение в нарушении процессуальных норм, поощрении лжесвидетельства и несоблюдении гражданских прав обвиняемого.

– И как вы собираетесь этого добиваться? – спросил я.

– Таким же способом, каким я реставрирую дома – ответил Уильямс. – Шаг за шагом. Дюйм за дюймом. Я хорошо усвоил уроки моего старого учителя доктора Линдсея. Я вам рассказывал о нем? Доктор Линдсей был профессором колледжа, он занимался реставрацией дома, в котором жил, и это был грандиозный дом в Милледжвилле, построенный в тысяча восемьсот двадцать втором году. Там имелись винтовая лестница и пара двойных белых колонн у входа.

Доктор Линдсей говорил мне, что старый дом рухнет, если его пытаться реставрировать сразу – от фундамента до крыши, проводя туда электричество и центральное отопление. Надо думать каждый раз о каком-то мелком конкретном этапе. Сначала надо сказать себе: сегодня я выравниваю подоконники. И вы выравниваете подоконники. Потом вы начинаете заниматься ограждением крыши. Потом наступает черед окон. Не надо спешить – ремонтировать надо по одному окну за раз. При этом надо задать себе вопрос: что неладно с этим окном, разделив задачу на части, ибо окно тоже собирали по частям. И в один прекрасный день вы вдруг видите, что реставрация закончена. В противном случае вы просто разрушите дом.

Вот таким же образом я выйду отсюда. Шаг за шагом. Сначала я поработаю с Сонни Зейлером, заставлю го дать ход моей апелляции. Потом обращу внимание на судей Верховного суда, пошлю им мое ментальное послание, как я сделал это после первого процесса. Заставлю их взглянуть на дело моими глазами.

Было слышно, как Уильямс затягивается сигарой. Я представил себе, как он запрокидывает вверх голову и выпускает дым к потолку.

– Так или иначе, но я все равно выйду отсюда, – продолжал он. – Можете мне поверить. Я не говорю о самоубийстве, хотя рассматривал и такую возможность. Нет, мой приговор будет пересмотрен. Вот увидите. Вам это может показаться невозможным, но я с вами поделюсь тем, чему еще научил меня доктор Линдсей. Однажды он сказал мне: «Вы знаете, что малиновки могут передвигать дома. Да, да, эти маленькие птички с оранжевыми грудками. Они в свое время чуть не сдвинули с места Вестовер». Я сказал: «Сдаюсь. Скажите, как они это сделали». И он ответил: «Они ели японскую вишню и роняли косточки около фундаментов домов. Эта вишня быстро растет и пускает глубокие корни, которые разрушают фундамент». И это правда, впоследствии я сам не раз видел это своими глазами. Деревья растут стремительно и рушат дома. Вот также я подрою то, что сделал Лоутон. Я уничтожу его фундамент, и, кто знает, может быть, ждать осталось не так уж долго.

Глава XXIII

ЛЕНЧ

Чтобы не приехать слишком рано на ленч к Бланш Уильямс, Миллисент Мурленд покружила по Монтрей-сквер, потом на медленной скорости проехала еще два квартала и обогнула Медисон-сквер. Время словно остановилось, и Миллисент продолжала двигаться по улицам.

Миссис Мурленд едва знала Бланш Уильямс. Они встречались только на Рождественских вечерах, но за восемь месяцев, прошедших с момента заключения Джима в тюрьму, Миллисент время от времени звонила миссис: Уильямс, чтобы узнать, как ей живется. В конце концов миссис Уильямс уже под восемьдесят, и она переехала в Мерсер-хауз одна – без семьи и друзей.

Бланш была до глубины души растрогана таким вниманием и по телефону сказала Джиму, что хотела бы; поблагодарить миссис Мурленд и других друзей за проявленную заботу.

– Почему бы тебе не пригласить их на ленч? – предложил Уильямс. Идея привела Бланш в ужас, но сын поспешил успокоить мать: – Тебе не придется ничего делать, я сам все устрою.

Из тюремной камеры Джим Уильямс организовал каждую мелочь предстоящего торжества. Он составил список гостей, договорился о печатании приглашений и написал для матери образец. Он позвонил Люсиль Райт и попросил ее приготовить ужин. Он лично составил меню: креветки, копченая свинина, жареная баранина, кабачки, сладкий картофель, рис, кукурузные хлебцы, печенье и торт. Джим дал указание Люсиль рассчитывать на двадцать гостей (потом он сам расширил список до сорока пяти человек) и сервировать ленч на фарфоровом сервизе герцогини Ричмондской, столовое серебро императрицы Александры Люсиль следовало взять в буфете в столовой. Нанял Уильямс и своего привычного бармена, убедив мать, которая в рот не брала спиртного, в том, что за полчаса до ленча надо подать коктейли.

– Гости должны немного расслабиться, – пояснил он, – а иначе все будут скованными и угрюмыми.

Последнее распоряжение касалось Барри Томаса – он должен украсить дом живыми цветами, а за несколько минут до прихода гостей выйти в сад и включить фонтан.

Миссис Мурленд не просто тянула время, разъезжая по улицам и площадям. Она всматривалась в парки и скверы с доселе не ведомым для себя чувством – внимательно разглядывала людей, которые сидели на скамейках в этих парках, пытаясь понять, что представляют из себя эти люди. Саму Миллисент поражало то, что она делает, но сопротивляться этому желанию была не в силах. Миссис Мурленд обуревали противоречивые эмоции. Все началось утром, когда она прочитала газетный заголовок: НОВЫЕ СВИДЕТЕЛИ ПО ДЕЛУ УИЛЬЯМСА. Действительно, нашлись два свидетеля, и оба выступили в защиту Уильямса. Это была очень хорошая новость! И как раз в день ленча у миссис Уильямс! Впервые почти за целый год для Джима Уильямса блеснул луч надежды. Миссис Мурленд бросилась наверх и поделилась своим открытием с мужем. Только после этого она вернулась на кухню и начала читать статью.

Оба свидетеля оказались молодыми людьми – один восемнадцати, другой двадцати семи лет. Они не были знакомы и выступили со своими признаниями независимо один от другого. Оба рассказали, что за несколько недель до смерти Дэнни Хэнсфорд подходил к ним предлагал свой план убийства Джима Уильямса с целью овладения наличными деньгами, которые, как то было известно Хэнсфорду, хранились в Мерсер-хауз. Оба молодых человека встретили Хэнсфорда, когда он болтался по улицам, предлагая свои услуги пассивным гомосексуалистам.

Дойдя до этих строк, миссис Мурленд густо покраснела, но продолжала читать.

Один из свидетелей лежал на излечении в реабилитационном наркологическом центре. Второй находился под следствием в Чатемской тюрьме по обвинению в угоне автомобилей. Частью плана убийства было вовлечение Уильямса в «сексуальную сцену». Оба отказались участвовать в деле. Позже, когда сам Хэнсфорд был убит, один из них подумал: не рой другому яму… Газета цитировала заявление Сонни Зейлера, который собирался использовать оба признания в своей апелляции.

Миссис Мурленд пришла в сильнейшее смятение. С одной стороны, она была счастлива за своего друга Уильямса, но с другой – это немыслимый шок! Миссис Мурленд никогда не интересовалась частной жизнью Уильямса, до тех пор, пока судебный процесс не вовлек ее в незнакомые сферы жизни. Ей пришлось сначала свыкнуться с этой реальностью, а потом что-то с ней делать. Она сделала – выбросив эту реальность, или во всяком случае большую ее часть, из головы. Но теперь незнакомая страшная жизнь снова напомнила о себе. А эти свидетели! Кто они? Мужские проститутки! Мошенники! Грабители! Воры! За завтраком миссис Мурленд вылила всю накопившуюся в ней горечь на своего мужа, который попытался растолковать жене положение вещей.

– Нельзя же ожидать, что этот Дэнни Хэнсфорд, этот отвратительный панк, будет обсуждать план убийства с Маком Беллом или Рюбеном Кларком.

Имена, упомянутые мистером Мурлендом, принадлежали двум наиболее уважаемым гражданам Саванны – президентам двух банков.

Да, пожалуй, в этом есть какой-то смысл, вынуждена была признать миссис Мурленд. Но все же ее ошеломили те гнусности, которые творились на площадях города. Продолжая ездить по улицам и вести свою робкую слежку, она задавала себе вопрос: может быть, вот этот? Миссис Мурленд посмотрела на парня с небрежной прической, развалившегося на скамейке в этот теплый майский день. Но Миллисент тут же пришло на ум, что это могут быть и вон те студенты Колледжа живописи и архитектуры. Как можно вообще что-нибудь сказать наверняка? Миссис Мурленд вздрогнула и посмотрела на часы. Пора было ехать в Мерсер-хауз, но миссис Мурленд все еще не решила главную проблему: что сказать миссис Уильямс? Вряд ли можно воскликнуть: «Разве это не чудесно!», ибо что может быть чудесного в заговоре, включающем содомию, убийство и воровство. В этой жуткой маленькой истории не содержалось ничего, что можно было бы обсудить на приятном вечере. Миллисент сказала мужу, что лучше всего ей разыграть незнание и притвориться, что она не читала утренних газет. Но мистер Мурленд возразил, что тогда миссис Уильямс придется самой говорить обо всем, а это неудобно. Лучше придерживаться другой тактики, посоветовал мистер Мурленд:

– Лучше сказать что-нибудь нейтральное, что-нибудь вроде: «Мы все держим пальцы крестом».

Миллисент так и поступила.

Впрочем, не одна она. Все гости так или иначе, с помощью иносказаний, поздравили миссис Уильямс с многообещающим поворотом в деле ее сына.

– Чувствуется, что лед тронулся, – произнесла миссис Гаррард Хейнс, целуя миссис Уильямс в щеку.

– Сегодня особенно солнечный день, – со значением проговорила Либ Ричардсон.

Александр Ярли высказался несколько по-иному:

– Надеюсь, недалек тот день, когда Джим снова будет среди нас.

Миссис Уильямс просияла.

– То же самое говорил мне и Джеймс: у нас обязательно все будет хорошо.

Двойные двери в конце центрального зала были широко открыты, сквозь них виднелась матовая зелень вечернего сада. Двор Мерсер-хауз разительно отличался от фасада, выстроенного в итальянском стиле. Задний подъезд был выдержан в довоенном[20] стиле – с мощными колоннами и широким портиком в тени разросшихся глициний. Несколько гостей миссис Уильямс с тарелками и бокалами в руках вышли в сад посидеть в плетеных креслах и полюбоваться засыпающим садом, рядами десятифутовых банановых кустов и заросшим лилиями прудом.

Бетти Коул Эшкрафт сидела рядом с Лайлой Мэйхью. Миссис Мэйхью с отсутствующим видом помешивала соломкой томатный сок.

– Мне кажется, что и следующее Рождество мы проведем без милого вечера Джима, – тоскливо произнесла она.

– Ну что ты в самом деле, Лайла, – укоризненно проговорила миссис Эшкрафт, – сейчас только май. До Рождества столько может произойти, да и, похоже, для Джима еще далеко не все кончено.

– Джим всегда устраивал свои вечера накануне бала дебютанток, – продолжала миссис Мэйхью. – Какой это был вечер. Я, право, не могу припомнить, чем мы занимались в эти вечера до того, как Джим начал устраивать свои праздники. Я пыталась вспомнить, но так и не смогла. Память иногда подводит меня, ты же знаешь.

– Не расстраивайся, Лайла, – успокоила миссис Эшкрафт. – Не успеешь оглянуться, как Джим выйдет на свободу и снова начнет устраивать праздники. Теперь-то его точно должны выпустить. Я чувствую это, особенно после того, как эти два подонка вынырнули откуда-то со своими признаниями, что действительно собирались его убить. Чудо, что Джим не застрелил всех троих – он имел полное право это сделать.

Миссис Мэйхью отложила вилку.

– Каждый год Ботина шила мне новое платье специально для вечера Уильямса. Ботина – это моя цветная портниха. Мне кажется, иногда она просто перешивает старое платье, и оно выглядит, как новое. Во всяком случае, мне так кажется. Но в последний раз, когда Джим был уже в тюрьме, я сказала: «Ботина, в этом году нам не о чем беспокоиться. В Саванне теперь нечего будет делать до самого «Котильона».

– Ну, успокойся же наконец, Лайла, – мягко произнесла миссис Эшкрафт. – И ты знаешь, что ответила мне Ботина? Она сказала: «Мисс Лайла, вам, может быть, и нечего делать, но ночь перед «Котильоном» – это ночь нашего бала дебютанток.

– Святые небеса! – простонала миссис Эшкрафт. – Ты не шутишь?

– Нет. У цветных девушек тоже есть бал дебютанток в ночь перед «Котильоном». Когда я услышала это от Ботины, я подумала, как хорошо, но тут же поняла, в этом году мне особенно остро будет не хватать Рождественского вечера Джима.

Миссис Мэйхью отхлебнула ледяного чая и вперила сад невидящий взор.

Обе леди замолчали, а я вдруг заметил, что мужчина и две женщины, сидевшие напротив меня на диване, ведут разговор sotto voce.[21] Они произносили фразы, словно чревовещатели, едва шевеля губами, чтобы их не подслушали. Я напрягся и, когда услышал, о чем они говорят, понял причину их конспирации.

– Это не сработает? – спросила одна из женщин мужчину. – Но почему?

– По нескольким причинам и одна из них заключается в том, что парни выглядят подкупленными Уильямсом.

– Неужели Джим и правда это сделал?

– Конечно, – ответил мужчина. – Я бы поступил точно так же, окажись на его месте. Сонни Зейлер попросил бывшего копа, но хорошего человека, Сэма Уэзерли проверить обоих парней. Сэм сделал вывод, что один из них, скорее всего, говорит правду. Второй – просто мерзавец; у него репутация платного лжесвидетеля, который за деньги выполняет заказы богатых клиентов.

– Но почему Сонни не может использовать только того, кто говорит правду?

– Потому что никакие присяжные не поверят уличному хулигану, да, к тому же, это и не существенно, Мотивы Дэнни Хэнсфорда не играют в этом деле никакой роли. Возможно, он и хотел убить Джима, но нет никаких доказательств, что он действительно пытался это сделать. Нет даже доказательств того, что он в ту ночь держал в руках оружие. Нет отпечатков пальцев и нет следов пороха на руках. Все дело в фактических уликах. Если бы Джим мог заплатить деньги за дискредитацию фактических улик, то такие деньги не пропали бы даром.

На крыльцо вышла миссис Уильямс с «поляроидом» в руках.

– Итак, – провозгласила она бодро, – все улыбаются!

Гости оторвались от тарелок, и Бланш щелкнула затвором. Камера издала жужжащий звук, и в прорези появился черный уголок отснятого кадра. Миссис Уильямс прошла на кухню и положила готовый снимок вместе с другими на буфет.

– Потом я пошлю эти снимки Джеймсу. Я знаю, когда он их увидит, у него создастся впечатление, что и он был на ленче. Я точно это знаю. Когда происходит что-то важное, я делаю фотографии и посылаю ему. Когда у входа зацвели глицинии, я сфотографировала их и послала снимки Джеймсу. Он позвонил мне и сказал: «Спасибо, мама, теперь и я знаю, что наступила весна».

На черном поле начали проявляться лица. Вот Эмма Келли, сидящая в гостиной между Джо Одомом и Мэнди. По приезде Эмма сказала, что вот уже восемь месяцев она начинает все свои концерты «Шепотом», потому что это любимая песня Джима. Джо с иронической улыбкой заметил, что если дела и дальше пойдут так же, то скоро они с Джимом поменяются местами.

Но вот на снимке появились еще два лица, которые заставили многих гостей протереть глаза в полном недоумении: Ли и Эмма Адлер.

– Теперь я, кажется, видела все, – проговорила Катрин Гор, когда чета Адлеров входила в зал.

Антагонизм между Ли Адлером и Джимом Уильямсом приобрел новое измерение после сближения Адлера со Спенсером Лоутоном. Недавно Лоутон заявил о намерении добиваться своего переизбрания, и Адлер взял в банке кредит в 10000 долларов для проведения избирательной кампании прокурора. Адлер не пытался скрыть их близость, наоборот, он повесил большой плакат «ПЕРЕИЗБРАТЬ СПЕНСЕРА ЛОУТОНА» на ограду своего дома, Улыбающаяся физиономия Лоутона была хорошо видна из окон Мерсер-хауз. Как бы то ни было, но Джим все же сумел посмеяться над своим врагом. Адлер выступал на вечере, посвященном сбору средств в фонд избирательной кампании Лоутона, и зачитал телеграмму от «горячего сторонника» окружного прокурора, который, к великому сожалению, не смог прибыть на торжество. Телеграмма оказалась шуткой и была подписана: «Джим Уильямс, тюрьма графства Чатем» В этом послании содержалось пожелание самой поганой удачи и полного невезения милому прокурору. Однако, телеграмма нисколько не рассмешила собравшихся. «Это провокация, – сделал заключение один из гостей. – Мы все почувствовали себя неудобно, особенно Спенсер Лоутон, который тоже присутствовал при этом».

Все знали, что, даже сидя в тюрьме, Уильямс продолжает вести войну против Спенсера Лоутона, ссужая деньгами его противников. В газетах Саванны появились большие статьи под такими заголовками, как: «ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР ЛОУТОН ОБВИНЯЕТСЯ В КОРРУПЦИИ И НАРУШЕНИИ ПРОЦЕССУАЛЬНОГО ПРАВА». Газета напомнила избирателям, что Верховный суд Джорджии обвинил Лоутона в «нарушении функции уголовного процесса, которая заключается в установлении истины». Статья была написана и оплачена Джимом Уильямсом.

Со своей стороны, Адлеры недоумевали, с какой стати им было прислано приглашение. В книге для гостей они написали в скобках против своих имен слово «соседи», чтобы все знали, что их связь с хозяином дома – чисто географическая.

Миссис Уильямс сунула фотографию с Адлерами в середину стопки.

– Я уверена, что у Джеймса были веские причины, – произнесла она с обычным своим спокойствием, – но этот Адлер однажды ужасно меня разозлил, Я никогда не стану рассказывать об этом Джеймсу. Случилось это месяца три назад. Однажды Ли нанес мне визит вежливости, и я подумала: он прекрасно знает, что Джим сидит в тюрьме, значит, надо прийти и посмотреть, нельзя ли чем поживиться в его доме. Он, видимо, думал, что найдет здесь голые стены и пустые комнаты. Короче, он зашел, был очень вежлив и предупредителен. Но я видела его насквозь. Я знала, что он вовсе не любит Джеймса. Ли сказал мне: «Миссис Уильямс, я видел мистера такого-то с аукциона Сотби в Нью-Йорке и все такое прочее. Словом, если я могу что-то сделать для Джеймса, или если он захочет что-то продать, то скажите мне об этом». Вот так! Я была готова взорваться, но сдержалась и не произнесла ни одного грубого слова. Я мысленно успокоилась, а потом обратилась к Леопольду: «Я очень признательна вам, мистер Адлер, но даже там, где он сейчас находится, Джеймс сумел сохранить свои связи. Он может позвонить в Нью-Йорк. Он может позвонить в Лондон. Он может позвонить в Женеву». Я была с ним очень мила, но внутри у меня все кипело, потому что я знала – он пришел на разведку.

Было совершенно ясно, что Джим Уильямс пригласил Ли Адлера на ленч из-за близости последнего к Спенсеру Лоутону. По мнению Уильямса Адлер управлял Лоутоном, как марионеткой. «Леопольд – это невидимая сила, стоящая у трона, – говорил мне Джим. – Он похож на визиря при османском дворе – стоит за шелковой занавеской и нашептывает в ухо своему владыке. Лоутон не решится ни на один шаг без одобрения Адлера. Это делает Леопольда опасным, особенно для меня. У него достаточно оснований ненавидеть меня. Ведь это я добился его изгнания из правления Телфэйрского музея, когда был его президентом. Да я просто уверен, что это именно Адлер науськал Лоутона повесить на меня убийство первой степени вместо непредумышленного убийства, хотя он это и отрицает. Он опасен, это не подлежит никакому сомнению. Но я его понимаю. Я могу говорить на его языке, если потребуется. Никогда не поздно отработать задний ход и помахать оливковой ветвью. Мое дело вновь открыто после появления двух новых свидетелей. Я очень хорошо чувствую обстановку и не хочу, чтобы, когда мое дело станут пересматривать, Адлер вновь стоял за ширмой и дергал за веревочки».

У Уильямса наверняка было кое-что в запасе: подготовленная апелляция, новые свидетели и кандидат на место окружного прокурора, готовый свалить Лоутона. Ни одна из этих возможностей не казалась слишком многообещающей, но если Уильямс находил в них утешение, то что плохого? Конечно, трудно было рассчитывать, что приглашение на превосходный ленч привлечет Адлера на сторону Уильямса, но Джим сделал все возможное для этого: бесхитростное очарование матери деликатесы Люсиль, компания старых друзей и, не в последнюю очередь, присутствие Минервы. Она приехала специально для такого случая из Бофорта, одетая, как служанка. Первый час она стояла в столовой, невозмутимо глядя, как гости наливают себе напитки и накладывают еду в тарелки. Потом она расхаживала по дому, разнося чай со льдом. Налила она два стакана и Адлерам, жуя в это время корень и пристально разглядывая чету сквозь пурпурные стекла своих очков в тонкой металлической оправе.

Уильямс был осведомлен о ходе праздника, периодически звоня домой, пока продолжался ленч. Он напомнил, чтобы Барри Томас включил фонтан (о чем тот забыл) и на протяжении всего времени несколько раздавал указания матери и Люсиль. Когда ушел последний гость, миссис Уильямс и Барри Томас отрапортовали Джиму, что ленч имел большой успех, а мать пообещала сыну, что назавтра привезет ему в тюрьму фотографии.

Повесив трубку, миссис Уильямс некоторое время молча сидела возле стола, разглядывая утреннюю газету и о чем-то мучительно размышляя.

– Барри! – окликнула она Томаса. Тот остановился в дверях и обернулся.

– Что такое, миссис Уильямс?

Бланш в нерешительности замялась, ее что-то смущало. Она снова посмотрела в газету, на первой странице которой был материал о новых свидетелях.

– Я… Меня интересует одна вещь, – проговорила она наконец. – Тут вот все говорили о Джеймсе… что тот парень Хэнсфорд… и вот теперь эти двое тоже… – Миссис Уильямс ткнула пальцем в газету. – Я стараюсь не обращать на это внимания. Но у меня ничего не получается. Но вот я помню, что когда-то я слышала то же самое о короле Якове Английском. Ну, это тот самый Яков, который написал нашу Библию, знаете? Вы когда-нибудь слышали об этом? О том, что король Яков[22]… ну, вы понимаете.

– Я действительно слышал об этом, – поколебавшись, ответил Томас. – У короля Якова были фавориты-мужчины среди придворных. Они являлись, так сказать, особенными друзьями. Думаю, что их было Несколько.

В уголках рта миссис Уильямс появилось некое подобие улыбки.

– Ну ладно, – тихо произнесла она, – тогда все в порядке.

Глава XXIV

ЧЕРНЫЙ МЕНУЭТ

В середине августа, несмотря на заявления новых свидетелей, судья Оливер отклонил ходатайство Уильямса о повторном, третьем, судебном разбирательстве. Сонни Зейлер, не теряя времени, объявил о своем решении подать апелляцию в следующую инстанцию – Верховный суд Джорджии. Через несколько недель окружной прокурор Лоутон был переизбран на свой пост, сохранив, таким образом, возможность вмешиваться в дело на любом этапе.

Когда эти дурные вести дошли до Уильямса, он позвонил на аукцион Кристи в Женеву и заказал портсигар Фаберже, принадлежавший некогда Эдуарду Седьмому.

– Эта покупка обойдется мне в пятнадцать тысяч долларов, которые могли бы понадобиться мне для других целей, – сказал он, – но все же, делая эту покупку, я начинаю лучше себя чувствовать. Пожалуй, я единственный человек, который покупает Фаберже, сидя в тюремной камере.

Чтобы убедить себя и других в том, что в действительности он вовсе не в тюрьме, Уильямс все чаще и чаще прибегал ко всяческим ухищрениям. Он продолжал делать деловые звонки через Мерсер-хауз, диктовать письма, которые потом перепечатывались. Несколько таких писем было послано в газеты и журналы. Одно даже опубликовали в «Архитектурном дайджесте». Это была заметка по поводу публикации в журнале статьи нью-йоркской светской дамы Брук Астор.

«Восхитительно! – писал Уильямс. – Брук Астор познакомила нас со своим замечательным опытом организации официальных обедов. Ее воспоминания послужат нестареющим руководством по искусству жить. С самыми лучшими пожеланиями несравненной и гостеприимной хозяйке – Джеймс А. Уильямс, Саванна, Джорджия».

В своем письме Джим ни словом не обмолвился, что находится в тюрьме. «Это вопрос выживания, – говорил он. – Я внушаю себе, по крайней мере, в воображении, что я не здесь».

Однако, куда бы ни уносило сознание дух Джима Уильямса, но уже ранней осенью стало ясно, что тело его вряд ли покинет тюремную камеру до Рождества. В светском календаре Саванны снова образуется зияющий провал в день накануне бала дебютанток, в день, официально зарезервированный под Рождественский вечер Уильямса. Мне вспомнилась Лайла Мэйхью с ее жалобами на то, что в этот вечер ей будет решительно нечем заняться. Припомнил я и ее рассказ о чернокожей портнихе, говорившей, что в тот день бывает бал черных дебютанток. Чем больше я думал об этом, тем больше долг бытописателя нашептывал мне на ухо, что я просто обязан как можно подробнее разузнать об этом бале, если повезет, то и получить приглашение на него.

У чернокожих жителей Саванны была своя традиция бала дебютанток, насчитывавшая около сорока лет. Спонсировал проведение этого бала ученый совет «Альфа-фи-альфа» – черное братство Саваннского государственного колледжа. В общенациональном масштабе «Альфа-фи-альфа» являлась старейшей организацией черных учащихся и выпускников колледжей, возникшей в начале нашего столетия в Корнуоллском университете. Цели этого братства были более значительными, чем позволял предположить его девиз: «За больший и лучший негритянский бизнес», характерный для необразованной части черного населения. Действительно, в ученый совет Саванны входили шестьдесят пять человек, а в общегородское правление – только пятнадцать, да и активность первого была существенно выше.

Члены «Альфы», имевшие высшее образование, представляли привилегированный слой черной общины Саванны – учителя, директора школ, врачи, священники, представители малого бизнеса и адвокаты. Не было там банкиров, учредителей наиболее влиятельных юридических фирм, директоров крупных корпораций и наследственных богачей. Члены «Альфы», в противоположность членам «Котильона», не входили ни в Оглторпский клуб, ни в гольф-клуб, ни в яхт-клуб. Один из трех членов городского совета являлся членом «Альфы», но нельзя было утверждать, что «Альфа» оказывала заметное влияние на жизнь Саванны, – черные отнюдь не решали судьбы города. Деятельность «Альфы» сводилась к ежегодной регистрации чернокожих избирателей, изыскиванию средств на школьное образование и нескольким светским мероприятиям, служившим преддверием бала дебютанток.

Сам же бал явился детищем доктора Генри Кольера, гинеколога, который первым из негритянских врачей стал оперировать в госпитале Кэнддера. Идея бала родилась у него в сороковые годы, когда он прослышал о подобном опыте группы чернокожих бизнесменов из Техаса. Доктор поделился своими мыслями с товарищами по «Альфе», и те поддержали полезное начинание, согласившись его финансировать.

Доктор Кольер жил на бульваре Миллс-лейн, в нескольких милях к западу от центра. Свой дом он строил в пятидесятые годы, когда никто не отважился бы продать ему участок в белом анклаве Ардсли-парк. Дом представлял собой хаотичное нагромождение кирпичных пристроек, которые возводились на протяжении многих лет без всякого видимого плана. Скромный подъезд открывался в двухсветное фойе с большой винтовой лестницей и двухъярусным фонтаном в центре. Доктор Кольер, бодрый мужчина около семидесяти лет, тепло встретил меня и пригласил в комнату, примыкавшую к кухне, где мы пили кофе, а доктор с энтузиазмом рассказывал мне о своем любимом предмете – ежегодном бале дебютанток.

– Первый бал состоялся в тысяча девятьсот сорок пятом году, – говорил он. – Тогда мы представили пятерых девушек и разработали систему, которой придерживаемся до сих пор. Члены братства выставляют своих кандидаток, а мы проверяем, отвечают ли они нашим критериям. Девушки должны отличаться высокой нравственностью – это для нас самое важное. Они должны обязательно окончить с хорошими оценками среднюю школу. Мы непременно беседуем с их соседями, учителями и священниками тех церквей, в которые эти девушки ходят. Основанием для дисквалификации является твердо установленное плохое поведение кандидатки: она ушла из дома, часто посещает вечеринки и ночные клубы или имеет неприятности с полицией. Если девушка делала аборт, то она тоже автоматически исключается из списка кандидаток: После того, как ее кандидатура одобрена, девушка должна пройти то, что мы называем «Неделей очарования». В течение этого времени ее учат грациозно вести себя и уметь нравиться. Этим занимаются «алфавитки»… жены членов «Альфы», – пояснил доктор Кольер, заметив мой недоуменный взгляд.

Доктор Кольер открыл памятный фотоальбом.

– Это наш первый бал, – продолжал он. – Мы проводили его на Коконат-Гроув, в негритянском танцевальном зале. В те годы общественные здания были сегрегированны, и ни один отель не предоставил бы нам свое бальное помещение, а газеты вели себя так, словно нас не существовало вовсе. О нас писала только черная пресса. С интеграцией все изменилось. В шестьдесят пятом году мы представляли наших дебютанток в бальном зале старого отеля «Де Сото» – в том же зале, где не следующий день проводился бал «Котильон». С того времени «Саванна морнинг ньюс» впервые удостоила черных формами вежливого обращения – мистер, миссис и мисс, и начала публиковать списки дебютанток. Я не могу сказать, что мы достигли полного равенства с «Котильоном», конечно же, нет. На страницах светской хроники все время печатают отчеты обо всех мелких событиях, которые предшествуют балу «Котильон» – ленчах «мать и дочь», выездах на барбекю и пикниках с устрицами и всем прочем, но, когда мы предоставляем в газеты фотографии наших мероприятий, их не печатают. Однако… – доктор Кольер беспечно махнул рукой, – со временем придет и это.

Доктор Кольер продолжал с увлечением листать альбом – передо мной проходили год за годом. Приблизительно с семидесятого лица дебютанток начали темнеть. Это изменение совпало по времени с зарождением движения «Черная гордость», и члены «Альфы» смягчили требования к оттенку кожи.

Доктор Кольер продолжал переворачивать страницы.

– Знаете, – сказал он вдруг, – некоторые утверждают, что наш бал дебютанток – это точная копия бала «Котильон», и, конечно, эти люди правы. Но кое в чем наш бал лучше. Посмотрите-ка на этот снимок, для меня это прямо бальзам. – На снимке выступающие друг за другом девушки грациозно опирались своими левыми руками на правые руки сопровождающих их юношей. – Знаете, что они делают? – спросил доктор Кольер. – Они танцуют менуэт. В «Котильоне» этого не делают. – Доктор Кольер рассмеялся довольным, заливистым смехом. – Да, да, наши девушки танцуют менуэт!

– Но почему вы выбрали именно этот танец? – поинтересовался я.

Доктор Кольер воздел руки к небу и снова рассмеялся.

– Сам не знаю! Должно быть, я видел менуэт в кино, и танец запал мне в душу. Мы нанимаем струнный квартет, и он играет менуэт из моцартовского «Дон Жуана». Это целый спектакль! Я хочу пригласить вас на наш бал в качестве моего личного гостя, тогда вы все увидите своими глазами.

– Оооо, малыш! – проворковала Шабли, когда я сообщил ей, что собираюсь на бал чернокожих дебютанток. – Возьми меня с собой как свою спутницу, сладкий!

Мне надо было приложить много усилий, чтобы вообразить более идиотский, faux pas,[23] чем появление на балу под руку с черным трансвеститом. Мне надо было быть незаметным, и я твердо решил идти один.

– Мне очень жаль, Шабли, – сказал я, – но, боюсь, что это невозможно.

Сама Шабли не видела ничего вопиющего в идее сопровождать меня на столь целомудренное событие, как бал дебютанток.

– Обещаю не вгонять тебя в краску, бэби, – умоляюще произнесла она. – Я не буду дергаться и неприлично танцевать. Никакого такого дерьма не будет. Клянусь. Весь вечер я буду Леди Шабли – только ради тебя, бэби. О, я никогда не была на настоящем балу. Возьми меня, возьми меня, возьми меня.

– Этот вопрос не обсуждается, – отрезал я. Шабли обиженно надула губки.

– Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я недостойна водиться с этими чернозадыми задаваками.

– Так я вообще не думал, – возразил я, – но уж коль ты об этом заговорила, то должен сказать: из того, что я слышал, можно заключить – все дебютантки очень воспитанные молодые леди.

– Да ну? – Шабли лукаво посмотрела на меня. – И что это значит, да будет мне позволено спросить?

– Во-первых, никого из них не привлекали за мелкие кражи в магазинах.

– Значит, они очень ловко это делали и не попадались, мой сладкий. Хотя, конечно, они могут и не знать, где вообще находятся магазины. Я серьезно. Ты что, действительно хочешь убедить меня в том, что ни одна из этих двадцати пяти сучек ни разу не украла лифчик или пару колготок. Ну нет, на таких вещах меня не проведешь. Что же еще в них хорошего, в этих золотых леди?

– Они все учатся в колледжах, – сказал я.

– У-гу… – Шабли внимательно рассматривала свои ногти.

– Они добровольно помогают общине.

– У-гу.

– Они регулярно ходят в церковь и пользуются хорошей репутацией.

– Ммммм…

– Они не болтаются по отелям и барам.

– Малыш, ты начинаешь действовать мне на нервы! Теперь ты еще скажешь, что их регулярно проверяют, чтобы убедиться, что они – девственницы.

– Шабли, я знаю только одно – у этих девушек безупречная репутация. Это действительно легко проверить. Никого из них ни разу не доставляли в полицию за «предосудительное поведение».

Шабли искоса взглянула на меня. – Ты уверен, что эти девушки – черные? – Конечно.

– Тогда они все – безобразные уродины.

– Нет, Шабли, они очень хорошенькие.

– Может быть, но, когда мне захочется посмотреть на кодлу монашек в белых платьицах, я оторву задницу от стула и пойду в церковь. Зачем мне тогда идти на этот бал? Так что можешь забыть о своем приглашении, сладкий, я никуда не пойду.

– Ну вот мы и договорились, – заключил я.

Двадцать пять дебютанток были отобраны из пятидесяти заявленных кандидаток. Некоторые девушки отклонили предложение из-за отсутствия интереса, некоторые из-за недостатка средств – участие в бале стоило кандидатке 800 долларов: вступительный взнос, цена платья, проведение приемов и накладные расходы. Первое собрание будущих дебютанток состоялось в «Кволити Инн», где их приветствовали члены Дебютантского комитета «Альфы» и ознакомили с программой на ближайшие месяцы подготовки к балу.

Дебютанткам предстояло провести по десять часов на общественных работах или написать десятистраничное сочинение на заданную тему. За четыре занятия им предстояло освоить классический менуэт. Затем группе девушек придется провести формальный прием, на который надо будет пригласить всех дебютанток, их родителей, сопровождающих кавалеров и членов Дебютантского клуба «Альфы». Центральным моментом подготовки должна будет явиться «Неделя очарования». Жены членов «Альфы» – «алфавитки» начнут учить девушек приличным манерам и правилам хорошего тона – как подготовить званый вечер, разослать приглашения, накрыть стол, представить друг другу гостей и написать благодарственные открытки. Потом начинались занятия, посвященные правилам поведения за столом (Намазывайте маслом только тот кусочек хлеба, который собираетесь отправить в рот… Если какой-то кусок упал на пол, не поднимайте его сами – позовите официанта… Если в рот попал хрящик или косточка, достаньте его с помощью вилки или ложки, а не пальцами). Дебютанток учили и начаткам красноречия (Избавьтесь от привычки употреблять на каждом шагу словечки типа «ну» и «ага»). Обучали дебютанток и хорошим манерам (Не вскакивайте с места – поднимайтесь плавно), учили правильно сидеть (Ноги держите прямо, можно скрестить их в лодыжках, но ни в коем случае не класть ногу на ногу), ходить, как ходят настоящие леди (Спина прямая, плечи развернуты, руки свободно вытянуты вдоль тела, ни в коем случае не покачивать бедрами).

Был набор обязательных критериев отбора и для мужского эскорта. Вкратце они сводились к двум требованиям: обучение в колледже или прохождение военной службы после окончания средней школы и отсутствие судимостей. Быть эскортом – задача не из простых.

Парни рассматривали нахождение в эскорте скорее как обузу, чем как честь. Им приходилось посещать школу танцев, учиться носить фрак и бывать на вечеринках, где число пожилых дам подчас превышало число молодых людей. Нередко бывало, что отобранные молодые люди отказывались участвовать в эскорте и их приходилось заменять теми, кто не имел права отказываться старшими братьями дебютанток или сыновьями членов «Альфы».

В назначенный день, ровно в полдень, двадцать дебютанток прибыли в отель «Хайетт ридженси», чтобы переодеться в привезенные ими бальные платья. Девушки поднялись в раздевалку, и, приведя себя в порядок, спустились в бальный зал, где их ждали отцы и эскорт для репетиции вальса и менуэта.

Бал «Альфы» был, конечно, гораздо скромнее, чем «Котильон», назначенный на следующий день: будет два платных бара вместо пяти открытых; завтрак вместо завтрака и обеда: да и украшен зал будет намного скромнее. Тем не менее, событие это не осталось незамеченным. Когда девушки спустились в зал, к дверям прилипли кучки любопытных, привлеченных необычным зрелищем – юными чернокожими девушками, одетыми в белые бальные платья. Один из таких любопытных, мужчина в сером костюме и коричневых туфлях, обратил всеобщее внимание на напитки, которые распаковывали в дальнем конце зала.

– Нечего себя обманывать, – произнес он с видом знатока, – черные пьют лучшие напитки, чем мы, белые «Девар», «Джонни Уокер», «Сигрэм», «Хеннесси». Очень дорогостоящие напитки. У меня есть на этот счет своя теория.

Взявшись левой рукой за локоть правой, в которой он держал трубку, мужчина повернулся всем корпусом сначала вправо, потом влево, чтобы убедиться, что стоявшие рядом люди обращают на него достаточное внимание. После этого он выпустил изо рта клуб дыма и поделился с присутствующими своей доморощенной теорией.

– Вы помните, что когда на олимпиаде в Мехико черные атлеты завоевали массу медалей, они, стоя на пьедестале почета, вскидывали вверх кулаки – приветствие их организации «Власть – черным»? Так вот, именно с тех пор черные в Саванне начали пить виски «Девар», джин «Сигрэм» и смирновскую водку. Если вы посмотрите на эти бутылки, то увидите на них множество медалей. Черные стали после олимпиады идентифицировать себя с медалями и поэтому выбрали именно эти сорта. В это же время они начали пить коньяк «Хеннесси», на этикетке которого изображена рука, сжимающая жезл – это очень похоже на черное приветствие. Джонни Уокер – человек, носящий бриджи и высокую шляпу, – ассоциируется у черных с благополучием и богатством. Все дело в символах на этикетках. Лучшее доказательство тому – алкогольные пристрастия черных, которые поменялись после введения интеграции в школах. Они начали пить виски «Тичерз», на этикетке которого изображен профессор с грифельной доской. Черные тянутся к символам. Во всяком случае, я понимаю это именно так.

К девяти часам обширное фойе отеля начало наполняться прибывающими гостями. Крутой длинный эскалатор поднимал нескончаемый поток одетых в строгие костюмы чернокожих пар на второй этаж, где располагался бальный зал, вознося гостей над пальмами, растущими в кадках на первом этаже. Струнный квартет играл камерную музыку, четыреста гостей начали рассаживаться за столы, расставленные вокруг танцевального подиума. За одним из столов гости, зная, что обеда не будет, дождавшись, когда приглушили свет, достали привезенные с собой закуски и принялись за еду.

Президент ученого совета «Альфа-фи-альфа» вступил на подиум, одетый в цвета братства: черный с золотом костюм, золотистая сорочка и золотой бант вместо галстука. Президент приветствовал собравшихся и объявил церемонию открытой. Под приглушенные звуки струнного квартета одна из «алфавиток» взяла в руку микрофон и зачитала имя первой дебютантки. Девушка подошла к подиуму, поднялась по ступенькам, повернулась лицом к присутствующим и сделала книксен. Ведущая объявила имена ее родителей, название школы и колледжа и те предметы, по которым дебютантка лучше всего успевает. Затем, с другой стороны зала на подиум поднялся сопровождающий, подал руку дебютантке и помог ей спуститься с возвышения, а ведущая в это время зачитала имя сопровождающего, имена его родителей, название школы, в которой он учится, и его любимые предметы. В том же духе присутствующим были представлены все остальные дебютантки и их эскорт. Девушки держали в руках подсвеченные лампочками букеты, желтых цветов; на мужчинах были черные фраки, манишки, черные бабочки и белые перчатки. Левую руку они держали за спиной, упершись тыльной стороной ладони в поясницу.

К концу представления дебютантки и сопровождающие мужчины выстроились в два ряда лицом друг к другу на танцевальной площадке. В зале на мгновение наступила тишина, потом снова заиграл струнный квартет. Мужчины поклонились своим дамам, а те в ответ присели в глубоком реверансе, шурша по полу оборками и кружевами длинных белых платьев. Пары соединили руки и двинулись вперед в грациозном ритме веселого моцартовского менуэта из «Дон Жуана». Казалось, весь зал приподнимался и падал с каждым танцевальным па; создавалось впечатление, что молодые люди скользят по полу на коньках – настолько плавны были их движения. Женщины затаили дыхание; мужчины в изумлении смотрели на происходящее. Сидевший на почетном месте доктор Кольер, широко улыбаясь, заражал всех своим весельем.

Менуэт закончился, потом дебютантки протанцевали два вальса – первый раз с отцами, второй – с кавалерами. Квартет упаковал инструменты и отбыл, а его место занял оркестр Боба Льюиса – зазвучали танцевальные мелодии.

Доктор Кольер усадил меня за один стол с несколькими членами правления «Альфы» и их женами. Наслаждаясь блеском менуэта, эти мужчины и женщины буквально излучали гордость. Одна из женщин сказала, что представительницы «Единства» – наиболее престижной общенациональной организации чернокожих женщин Соединенных Штатов, высказали пожелание председательствовать на мероприятиях дебютанток Саванны, как они делают это в Атланте и других городах, но «Альфа» не сдала своих позиций.

– «АКА» тоже была не прочь спонсировать наш бал, – вмешалась в разговор еще одна женщина, имея в виду университетский клуб «Альфа-каппа-альфа». Хотя эта дама была «алфавиткой», она состояла также и в «АКА», так что вопрос о спонсорстве вызывал у нее двойственные чувства. – Это была очень долгая битва, – пояснила она. – Мы, женщины, полагаем, что вопрос о бале дебютанток – наша прерогатива и не собираемся уступать свои позиции мужчинам.

Все три члена «Альфы» довольно рассмеялись.

– Если мы сдадимся, – проговорил один из них, то потеряем свой статус, что недопустимо.

Женщины молча переглянулись, и одна из них намеренно сменила тему разговора.

– Боже, посмотрите, какое красивое платье! – воскликнула она, глядя через зал.

Я оглянулся и проследил за ее взглядом. У входа в зал стояла элегантная черная женщина. Она напряженно всматривалась в лица, словно кого-то разыскивая. На женщине было красивое облегающее длинное темно-синее платье, весь верх которого обильно украшали поддельные бриллианты. Я снова повернулся лицом к своим собеседникам, но что-то заставило меня вновь оглянуться. И фигура красавицы показалась мне до боли знакомой, – и где-то уже видел эти фальшивые камни и горделивую посадку головы. Так и есть – это была Шабли.

Мы увидели друг друга одновременно. Она глубоко вздохнула, вздернула подбородок и направилась ко мне поистине королевской походкой. Глазами она фиксировала меня, а губы ее были сложены в улыбку топ-модели высшего класса. Она играла Леди Шабли, Великую Императрицу Саванны. При ее приближении пары расступались, давая ей дорогу. Все взоры устремились к Шабли. В голове у меня застучало, в ушах зазвенело. Она была в пяти шагах от меня, когда внезапно остановилась и протянула вперед руку, затянутую в тонкую белую перчатку. Мне показалось, что ко мне приближается неумолимая смерть со своей беспощадной косой, но в это время Шабли посмотрела вправо и положила протянутую руку на мускулистое плечо юноши, стоявшего возле моего стула.

– Молодой человек, – обратилась к нему она, – вы мне не поможете? – Она: жалобно заглянула в его глаза. – Я – совершенно растерянная девица, просто растеряха какая-то.

Молодой человек приветливо улыбнулся.

– Я постараюсь, мэм, – отозвался он. – Что у вас случилось?

Шабли немного повернулась, чтобы видеть меня и заговорила:

– Я здесь одна, и не имею ни малейшего представления, кто меня пригласил. Я не знаю этого человека, серьезно. Он позвонил моему секретарю, и она записала информацию на листке бумаги, который я оставила в лимузине, отослав шофера. Он приедет за мной только к полуночи. – Шабли обвила обеими руками бицепс молодого человека. – Ты же знаешь, какие мы, женщины. Нас нельзя ни на минуту оставлять одних. В приличном обществе это не принято. С нами всегда должен быть мужчина.

– Я понял, что вы имеете в виду, мэм, – заверил юноша.

– Так, надеюсь, что ты побудешь со мной, пока я не разыщу пригласившего меня? – спросила она. – И перестань называть меня «мэм». Мое имя – Шабли. А как зовут тебя?

– Филип. Я – кавалер.

– Оооо, малыш! Кавалер! Ты хочешь сказать, что танцуешь здесь за деньги?

– Нет, нет, – возразил Филип. – Видите ли, все дебютантки имеют кавалеров. Я здесь с дебютанткой.

– Понятно. А которая из них твоя?

– Она стоит в группе других, вон там. Это моя сестра.

Шабли в изумлении отпрянула.

– Малыш, ты, наверное, шутишь! Ты хочешь сказать, что занимаешься этим со своей сестрой?

– Нет, нет, нет, – запротестовал Филип. – Вы меня неправильно поняли. Видите ли, Грегори, друг моей сестры, отказался прийти сюда. Он заявил: «Ни за что я не стану участвовать в этом деле». Так что пришлось мне отдуваться за него – так уж принято.

– О, теперь я все поняла, – проговорила Шабли, тобой просто заполнили пустоту? Значит, сегодня у тебя нет настоящей девушки?

Она еще теснее прижалась к Филипу, нежно поглаживая его по руке.

– Похоже, что так оно и есть, – согласился юноша. – Скажи-ка мне, малыш, ты носишь с собой пистолет?

– Пистолет? Нет, я с этим делом вообще не связываюсь.

– Это хорошо. Да я и не думала, что ты носишь при себе оружие. Но, понимаешь, как-то раз я была с одним классным джентльменом, и он приставил к моей голове пистолет. Так что я всегда спрашиваю на всякий случай.

– В этом зале вы вряд ли найдете у кого-нибудь пистолет, – произнес Филип. – Здесь собрались люди; которые уважают закон.

– Тебя никогда не арестовывали? Ни одного раза?

– Ну… – Филип застенчиво улыбнулся. – Как-то раз было.

– У-у! Расскажи, расскажи, расскажи! За что? Наркотики? Марихуана? Я просто умираю от любопытства, меня все время тянет…

– Да нет, рассказывать-то особенно нечего. Просто мы еще с двумя ребятами выпили лишнего и нарушили общественное спокойствие.

– О, могу держать пари, что ты очень даже можешь его нарушить, если захочешь. Это видно. Да, видно. – Шабли вздрогнула от удовольствия. Она продолжала массировать руку Филипа. – Ой, посмотри, – вдруг воскликнула она, – сюда идет сама мать настоятельница!

– Это моя сестра, – пояснил Филип.

Шабли отпустила его руку, когда к ним подошла высокая дебютантка в кружевном платье.

– Шабли, это моя сестра Лавелла. Лавелла, это Шабли. Филип представил женщин друг другу.

У Лавеллы была короткая стрижка с челкой. Шабли протянула девушке руку.

– Мы только что говорили о тебе, – произнесла она. – Я так понимаю, что ты ходишь в колледж.

– Да, учусь на первом курсе Саваннского государственного, – проговорила Лавелла с милой улыбкой. Мой любимый предмет – электрооборудование.

– Вот это да, малышка! Электрооборудование! Хотела бы и я в этом разбираться, а то на прошлой неделе мой телик сломался как раз на середине «Молодого и неутомимого», и единственное, что я могла сделать с ящиком, – стукнуть его как следует. Но это не помогло. И все оттого, что я никогда не ходила в колледж. У меня были домашние учителя еще с пеленок, правда, теперь это не имеет никакого значения, потому что я неплохо устроена в шоу-бизнесе и большую часть времени гастролирую.

– О! – воскликнула Лавелла. – Это так чудесно! Вы, наверное, много путешествуете?

– В путешествиях есть своя прелесть, – согласилась с девушкой Шабли. – Видишь эту маленькую сумочку? Я купила ее в Лондоне.

– О, как это прекрасно!

– Туфли я купила в Риме, а… ну-ка посмотрим… перчатки – в Париже, а платье я сшила в Нью-Йорке.

– Черт! – вскричала Лавелла. – Мы уже восхищались вашим платьем – оно просто замечательное.

– И ты, моя радость, тоже можешь иметь такие платья, если научишься правильно играть в свои карты.

– Я начну копить деньги прямо сейчас! – решительно заявила Лавелла.

– Э, нет! – Шабли погрозила девушке пальцем. Так это не делается. Никогда не трать заработанные своим тяжким трудом деньги на платья и аксессуары. Для этого рядом с тобой должен быть мужчина! – Шабли снова положила ладонь на плечо Филипа. – Тебе надо поговорить со своим парнем – как его зовут, Грегори? – который отказался прийти сюда. Пусть он потрясет кошельком и купит тебе платье и украшения.

– Я могу поговорить, – печально усмехнулась Лавелла, – но вряд ли из этого что-нибудь получится.

– Тогда тебе придется доставать все это барахло так же, как в свое время это делала я – воруя в магазинах.

Прежде чем Лавелла опомнилась и нашла, что ответить, Шабли взяла Филипа под руку и повела его на середину зала.

– Прости меня, Деловая Мисс, – проговорила Шабли, – но нам с Филипом хочется растревожить это сонное царство.

Первой моей мыслью было бежать, прежде чем Шабли расскажет всем, что я более или менее ответственен за ее появление здесь. На лице ее появилось какое-то дьявольски соблазнительное выражение, она прижалась к Филипу, и они закружились в танце. Они двигались, словно одно целое – это был даже не танец – они извивались, как чудовищное животное в такт музыке. Отблески камней, сиявших в свете люстр, освещали разноцветными бликами лицо Шабли – оно было словно в огне. Я узнал платье с разрезом сзади, которое мне как-то раз пришлось застегнуть в «Пикапе». Теперь сквозь этот разрез при каждом резком движении мелькали то голень, то бедро, то ягодица.

Пока выходки Шабли были не замечены присутствующими, но я сомневался, что это неведение продлится долго, судя по тем фортелям, которые она начала выкидывать. Я встал и начал бочком пробираться к выходу, но на свою беду тут же столкнулся нос к носу с приветливым доктором Кольером.

– Вот вы где! – воскликнул он. – А я вас давно ищу! Как вам понравился менуэт?

– Он был поразителен, – ответил я, – и мне хотелось бы от души поблагодарить вас за приглашение. Это было щедрым подарком с вашей стороны. Я превосходно провел время…

Доктор Кольер крепко взял меня под руку и огляделся.

– Я хочу познакомить вас с человеком, который научил их так танцевать. Он старший преподаватель физкультуры в Саваннском государственном колледже. Джон Майлс. Он же научил их танцевать вальс. Что-то я его не вижу… Но не беда, мы найдем его позже.

У меня снова появился реальный шанс улизнуть и смертельно обидеть милейшего доктора Кольера или оказаться впутанным в какую-нибудь неизбежную denouement[24] Шабли. Я направился в ближайший к двери бар поразмыслить, что делать дальше. С этого наблюдательного пункта хорошо просматривался танцевальный зал, и до выхода рукой подать. Успокоившись, я заказал двойной скотч.

– А мне яблочный шнапс! – произнесла Шабли, неожиданно материализуясь рядом со мной. Она тяжело дышала и отирала лицо салфеткой.

– Куда ты дела своего друга Филипа? – спросил я. – На нас наехала его сестра. – На лице Шабли отразилось глубокое отвращение. – Но это не страшно, сладкий, я с ней еще посчитаюсь. Да и не нужен мне этот Филип. Куколка уже положила глаз на пару других кавалеров. Сейчас я согрею свое нутро парой капель, и сама наеду на кого хочешь.

Бармен поставил перед ней стакан с шнапсом. Она выпила его одним духом и закашлялась. Глаза Шабли горели. Она оглядела зал, и губы ее сложились в злобную усмешку.

– Тичик, точик, тачик… поймай кавалера за пальчик. Так поют маленькие детки? Так? Я правильно помню? Эй, мистер шофер, ты меня слушаешь?

– Извини, Шабли, – решился я, – но ты напрасно устраиваешь здесь эту кутерьму.

– У-у, ты никак сердишься на меня, бэби? Ты становишься умным, когда злишься, малыш. Но Куколку сегодня обуяла спесь, а самое спесивое место в Саванне сегодня – здесь. Вот почему Куколка примчалась сюда.

– Не будем спорить, – сказал я. – У меня нет ни малейшего намерения оскорблять и обижать этих людей, но, если ты хочешь и дальше выкидывать свои фортели, держись от меня подальше. Однако самое лучшее для тебя – уйти, пока ситуация не вышла из-под контроля. Ты уже получила удовольствие, зачем его разрушать?

– Удовольствия только начались, мой сладкий.

– С меня вполне хватит и этого, – промолвил я. – Я ухожу.

– Ну нет, малыш, ты никуда не пойдешь, потому что, если ты и правда это сделаешь, то я так ославлю тебя перед всей честной публикой, что мало не покажется. Я подойду к тому старичку, с которым ты только что так мило беседовал, и поведаю ему, что это ты привел меня сюда, что я жду от тебя ребенка и что ты вышел, чтобы дождаться меня.

От такой перспективы у меня на голове зашевелились волосы. Я всерьез воспринимал склонность Шабли к драматическим эффектам и не мог просто проигнорировать ее угрозу.

– Это тебе за то, что ты отказался взять меня с собой, – пояснила она, придвинувшись ко мне. – Но если ты будешь пай-мальчиком, то обещаю тебе ничего такого не говорить.

– Но веди себя прилично, Шабли, – взмолился я.

– Я постараюсь, мой сладкий, хотя это будет нелегко. Когда я вижу таких ребят, со мной происходит какое-то сумасшествие, а их здесь так много… Ты только посмотри. – Она оперлась на локти и обвела взглядом зал. – То, что ты видишь, называется «черным светом». – А знаешь ли ты самую страшную тайну «черного света»? Так вот: чем ты белее, тем выше ты поднимешься в нем, в этом обществе.

– Но не все дебютантки светлые, – возразил я. – На мой взгляд, у них очень разные оттенки кожи.

– Они могут выбирать дебютанток с любым цветом кожи, какой им нравится, – огрызнулась Шабли, – но это ничего не меняет. Добившиеся успеха черные мужчины женятся только на девушках со светлым оттенком кожи. Это придает таким мужчинам высокий статус. Черный может быть прекрасным человеком, но лучше всего быть белым, если хочешь чего-нибудь добиться в этой жизни. Ты сам еще этого не понял? Я не имею ничего против светлых негров, это не их вина, что они светлые, но именно цвет заставляет их держаться вместе. Ты можешь увидеть их в Епископальной церкви святого Матфея на Уэст-Брод-стрит. Это великосветская черная церковь в Саванне. У входа там есть гребень, и люди говорят, что, если ты проведешь им по волосам и не сломаешь ни одного зубчика, тебя пустят в храм, но только в этом случае. Светлокожие черные сидят там на передних скамьях, а те, что потемнее, – на задних. Это правда, мой сладкий. Раньше так было в автобусах. Видишь ли, когда дело касается предрассудков, то черные ни в чем не уступают белым, поверь мне. Все это, конечно, ерунда, но, когда я вижу, как черные начинают подражать белым, во мне просыпается злой ниггер. По лицу Шабли скользнула хитрая усмешка. Она бросила на меня соблазнительный взгляд, жеманно склонив голову к плечу.

– Держи себя в руках, – предостерег я.

Шабли заказала еще один яблочный шнапс и залпом выпила его.

– Разговор окончен, малыш. Куколке пора поиграть с мальчиками.

Шабли скромно прошла в середину танцевального зала и похлопала по плечу первую же дебютантку, которая попалась на ее пути. Девушки обменялись любезными улыбками, и дебютантка уступила Шабли своего партнера. Через мгновение Шабли уже положила голову на грудь кавалера. Я наблюдал за ней из бара; мое волнение несколько улеглось после двойного скотча. Через несколько минут Шабли оставила своего партнера и разбила еще одну танцующую пару. Следующие полчаса она проделывала этот маневр несколько раз, выбирая самых красивых молодых людей. При этом она не забывала о чувствах дебютанток. «Какое красивое платье!» – говорила она всякий раз, отбивая очередного мальчика. Рот Шабли не знал устали, как и ее тело. Она нашептывала что-то на ухо своим кавалерам, не забывая при этом посудачить с девушками.

В час ночи танцы кончились, и буфет закрылся. Шабли успела наполнить свою тарелку яйцами и сосисками и теперь, когда люди стали рассаживаться по своим местам, принялась за поиски свободного стула. Я сразу заметил, что она медленно, но верно продвигается в моем направлении. Наклонившись, она подхватила где-то свободный стул и потащила его к моему столу. Подойдя к двум матронам, сидевшим напротив меня, она втиснулась между ними. Матроны предупредительно подвинулись, освобождая для Шабли место.

– О, простите меня, – прощебетала она. – Ничего, если я присоединюсь к вам?

– Отчего же, конечно, – ответила одна из матрон. – Должна вам сказать, что весь вечер не могла оторвать глаз от вашего платья. Вы выглядите в нем, как кинозвезда.

– Спасибо. – Шабли устроилась поудобнее. – Кстати говоря, я иногда действительно ношу его на сцене.

– О, вы работаете в театре? – спросила женщина.

– Да, я актриса, – скромно проговорила Шабли.

– Как это очаровательно. И каков ваш репертуар?

– Шекспир. Бродвейский стиль. Я работаю в Атланте, но сегодня приехала в Саванну, чтобы посмотреть на свою кузину.

– Как это мило, – продолжала восторгаться женщина. – И кто ваша кузина?

– Лавелла.

– О, Лавелла чудесная девушка! Тебе так не кажется, Шарлотта?

– Конечно, – ответила другая женщина, кивая и широко улыбаясь.

– Вот и я тоже так думаю. – Голос Шабли стал сладким, как сахарин. – Она всегда мечтала стать дебютанткой. Всегда, сколько я ее помню.

Шабли ела с преувеличенной изысканностью, приподняв оба мизинца с розовыми ноготками.

– Как это прекрасно, – промолвила женщина. – Лавелла такая деликатная и хорошенькая. И очень интеллигентная.

– Она так этого хотела. Мы обсуждали, как стать дебютантками, еще детьми, – гнула свое Шабли. – Я так рада, что она добилась своего. Она так боялась, что у нее ничего не получится.

– Должна вам сказать, – возразила матрона, – что уж Лавелле-то не о чем было беспокоиться – она первоклассная молодая леди.

– Но все равно она очень волновалась. Она говорила мне: «О, кузина Шабли, у меня точно ничего не получится. Я знаю, что не получится». А я отвечала ей: «Послушай, девочка! Тебе нечего волноваться. Если уж Ванесса Уильямс сумела стать Мисс Америка, несмотря на все рогатки, которые там ставят, то уж ты точно пройдешь отбор в этом дурацком отборочном комитете в нашей старой маленькой Саванне».

Две матроны переглянулись – словно сквозь Шабли.

– «Лавелла, крошка моя, – говорила я ей, – ты всегда так умело скрываешь свое распутство, приезжая для этих дел в Атланту, что в Саванне точно никто ни о чем не догадается».

Женщины, онемев, уставились на Шабли, которая продолжала изящно есть.

– Я тоже хотела быть дебютанткой, – продолжала между тем Шабли. – Я и в самом деле хотела. Но я всегда говорила Лавелле, что если я соберусь в дебютантки, то в настоящие – котильонские. Я серьезно.

Одна женщина притворно закашлялась, вторая отчаянно озиралась по сторонам с видом потерпевшего крушение моряка, который ищет глазами на горизонте спасительное судно.

– «Конечно, Лавелла, – говорила я ей, – бал «Альфы» хорош, спору нет, так что пойми меня правильно. Но, Лавелла, что ты собираешься делать летом, когда окончишь школу? Пойдешь работать в закусочную или будешь стоять на Уэст-Брод-стрит? Так, моя сладкая? А вот котильонские дебютантки не работают в закусочных. Никогда, малышка. Они совершают велосипедные экскурсии по Франции и Англии. Я серьезно. Они едут в Вашингтон и работают там у сенатора, который совершенно случайно оказывается другом семьи. Они катаются на яхтах. Они летают на курорты и лежат там на солнышке задницами кверху. Вот что они делают после школы. И именно это я собираюсь делать, если стану дебютанткой.

Шабли притворилась, что не видит, в какое неловкое положение ставит она двух пожилых женщин. Она быстро взглянула на меня и надула губки. Потом, помолчав, снова заговорила:

– Ну и я сказала ей: «Можешь смеяться надо мной сколько хочешь, но я и в самом деле смогла бы стать котильонской дебютанткой, потому что я великая проходимка. Я могу быть всем, кем только захочу. И если я захочу стать богатой девочкой, моя сладкая, то я стану ею, не сомневайся – я стану богатой белой девочкой. Я уже почти достигла этого. У меня полно белых мужиков, и от одного из них я хочу родить белого ребенка».

Женщины страдальчески взглянули на меня, смущенные тем, что я – единственный белый в бальном зале – стал свидетелем такого бесстыдства. Температура в зале поднялась, наверное, градусов до шестидесяти. Я был уверен, что покраснел, как рак. Внезапно Шабли отложила нож и вилку.

– Боже мой! – воскликнула она. – Сколько сейчас времени? – С этими словами она схватила одну из женщин за руку и посмотрела на ее часы. – Половина второго! Мой шофер ждет меня с полуночи.

Она оглядела зал, потом решительно отодвинула стул и встала.

– Было очень приятно познакомиться с вами, – произнесла Шабли. – Мне надо еще кое с кем попрощаться. Если вы, леди, вдруг увидите моего шофера, то скажите ему, что я еще здесь. Пусть не уезжает без меня. Передайте ему, что мы захватим с собой моего кузена Филипа, мы еще не кончили нарушать спокойствие. Он поймет.

– Конечно, конечно, – промямлила одна из женщин.

– Моего шофера вы узнаете сразу, – продолжала Шабли, бросив на меня взгляд. – Он белый.

Она пошла по залу, останавливаясь у столиков и давая мальчикам карточки со своим телефоном. Я понял, что мне тоже пора. Я быстро встал, поклонился женщинам и направился к двери, описав вокруг Шабли большой круг. Я понимал, что, если она настигнет меня, нового конфуза не избежать. Я подошел к доктору Кольеру и торопливо поблагодарил его за приглашение, однако доктор не почувствовал моего стремления исчезнуть как можно скорее и представил меня человеку, стоявшему рядом с ним. Это был тот самый преподаватель колледжа, который учил дебютанток танцевать менуэт. Я улыбался и сыпал любезностями, но едва ли понимал, что мне говорят в ответ эти люди; я лихорадочно оглядывал зал в поисках Шабли. Когда, наконец, все слова были сказаны, я попятился к выходу, обогнул бар, проскользнул в дверь зала и бросился вниз по эскалатору, перепрыгивая через две ступеньки. Я пулей пролетел фойе и, не встретив никаких препятствий, выбежал на сонную, объятую ночным туманом Бэй-стрит.

Глава XXV

ГОРОДСКИЕ СПЛЕТНИ

Джим Уильямс сидел в тюрьме второй год, и Саванна начала забывать о нем, переключив свое внимание на другие предметы. Много разговоров было о божественном знамении, снизошедшем, по слухам, на Джорджа Мерсера Третьего.

Крупный бизнесмен, Джордж Мерсер Третий, приходился племянником покойному Джонни Мерсеру. Однажды вечером мистер Мерсер вышел из своего дома в Ардсли-парк, чтобы направиться на званый вечер, и вспомнил, что забыл ключи от машины. Он вернулся в дом и в холле услышал голос, который громко и четко произнес: «Джордж, ты слишком много пьешь!»

Мистер Мерсер огляделся, но в холле никого не было.

– Кто ты? – спросил он. – И где ты?

– Я – Господь, – ответил голос. – Я – вездесущ.

– Да, я действительно пью больше, чем следует, – признал мистер Мерсер, – но как я могу узнать, что ты и в самом деле Господь? Если это так, то явись мне. Явись мне сейчас же. Если ты сумеешь доказать, что ты – Господь, то я никогда больше и капли в рот не возьму.

И вдруг мистер Мерсер почувствовал, как невидимая сила поднимает его в воздух. Он вознесся над своим домом, над Ардсли-парк. Мерсер поднялся так высоко, что смог охватить взглядом всю Саванну – ее старинные площади, реку, остров Тайби и Хилтон-Хед… И голос спросил его: «Я доказал тебе, что я – Господь всемогущий?» Мистер Мерсер тут же сказал, что он во все поверил, и Господь опустил его прямо в холл. После этого случая Джордж; Мерсер Третий стал убежденным трезвенником.

Даже те, кто сомневался в правдивости этой истории, вынуждены были признать, что в духовной жизни сливок саваннского общества творятся странные вещи. Как еще можно было объяснить проведение но четвергам вечерних харизматических служб в епископальной церкви Христа? Церковь Христа была старейшей и наиболее традиционной из всех храмов общины. Эта церковь – покровительница Саванны, мать церквей Джорджии, знаменитый Джон Уэсли стал служить в ней еще в 1736 году. И вот теперь в этом святилище по ночам собирались сектанты, бормотали что-то на непонятном языке, бренчали на гитарах, били в бубны и дико размахивали руками, когда в них вселялся дух. Наиболее консервативные прихожане пришли в ужас; некоторые просто отказывались верить в происходящее.

Однако, не только духовные заботы одолевали Саванну, не меньшую тревогу внушало и экономическое положение. Возрождение города, достигнув своего апогея, стало клониться к упадку. Саванна оказалась в невиданной доселе изоляции. Деловая жизнь Севера проникала на Юг, но пускала корни в других местах – Атланте, Джексонвилле и Чарлстоне, обходя стороной Саванну. Цены на жилье в центре города после быстрого подъема за последние двадцать лет снова стали падать. Розничная торговля на Брафтон-стрит совершенно захирела и переместилась на Мэлл и дальше к югу. Однако самым зловещим стало удушение самой прибыльной отрасли саваннской экономики – морского судоходства. Оно было буквально на грани краха из-за старого Тэлмиджского моста. Как ни высок был мост, его высоты уже не хватало, чтобы пропускать суперсовременные сухогрузы к докам в устье Саванны. Некоторые контейнеровозы среднего тоннажа уже лишились антенн и радаров, проходя под мостом, и руководство порта опасалось, что скоро пролет моста снесет с какого-нибудь судна ют. Не дожидаясь, когда это произойдет в действительности, многие судовладельцы перенесли свои операции в другие порты. Ситуация для экономики Саванны и Джорджии сложилась настолько тяжелая, что в Нью-Йорк послали делегацию конгресса штата просить денег из федеральных фондов для строительства нового моста. После долгих и напряженных переговоров деньги были выделены и потенциальная угроза предотвращена. Страхи по поводу старого моста уступили место любопытству: как будет выглядеть новый?

При таком обилии насущных дел и животрепещущих событий у людей оставалось слишком мало времени для воспоминаний об Уильямсе.

– После всего этого, – говорила Миллисент Мериленд, – можно сказать только одно: «Бедный Джим!»

Но кто мог думать о Джиме, когда на стенах домов в центре, на тротуарах и мусорных контейнерах появились устрашающие надписи: «ПОМЕШАННАЯ ДЖЕННИФЕР». Повсеместное появление надписи свидетельствовало о том, что поврежденная умом женщина бродит по городу, грозя причинить вред себе и окружающим. Месяц прошел в тревоге – горожане запирали двери на двойные засовы, пока «Помешанная Дженнифер» не материализовалась в виде рок-группы, состоящей из четырех зеленоволосых студентов Саваннского колледжа искусств и дизайна. Разрешение загадки положило конец страхам, но отнюдь не уменьшило недовольство саваннцев самим учебным заведением.

Саваннский колледж искусств и дизайна – сокращенно СКИД – открыл свои двери в 1979 году с благословения всей Саванны. Под учебное заведение был отдан давно закрытый арсенал на Медисон-сквер – здание переоборудовали под классы и кабинеты для семидесяти одного студента. Через два года прием возрос до трехсот человек, и колледж прибрал к рукам и реставрировал несколько более старых пустовавших строений – складов, общественных школ и даже старое здание тюрьмы. Молодой президент СКИД, Ричард Роуэн, объявил, что со временем доведет число студентов до двух тысяч.

Нельзя утверждать, что жители центра были вне себя от радости, узнав об этой новости. Студенты, конечно, несколько оживляли экономику города и сонные улицы, Но для большинства горожан эти создания с выкрашенными в зеленый цвет волосами, носившие неприличную одежду, гонявшие по тротуарам на роликовых коньках и слушавшие по вечерам на улице громкую музыку, являлись лишь раздражающим пятном ландшафта. Надо было что-то делать, и группа обеспокоенных граждан создала Комитет качества жизни, чтобы как-то справиться со сложившейся ситуацией. Возглавлявший комитет Джо Уэбстер каждый полдень, опираясь на трость, чинно вышагивал от своего банка до Оглторпского клуба, где он обедал. Минуя Булл-стрит, он неизбежно проходил мимо главного входа в СКИД, проталкиваясь сквозь стайки студентов и молча указывая тростью на каждый беспорядок – брошенные на тротуар конфетные обертки или работающий вхолостую мотоцикл, оставленный кем-то на пешеходной дорожке. В один прекрасный день мистер Уэбстер и его комитет в полном составе нагрянули к мистеру Роуэну, чтобы выразить свою озабоченность. Комитет полагал, что хрупкая человеческая экология центрального района Саванны не выдержит нашествия двух тысяч студентов. Тревога не была беспочвенной, поскольку численность населения центральной части города составляла всего десять тысяч человек. Роуэн пообещал членам комитета, что постарается утихомирить любителей громкой музыки и что со временем надеется, учтя обстоятельства, довести число студентов до четырех тысяч.

Ради справедливости надо отметить, что, несмотря на нарушения тишины и спокойствия, колледж не нанес Саванне никакого физического ущерба, наоборот, все купленные колледжем здания были с большим вкусом и тщательностью восстановлены в первозданном виде и отремонтированы. Саванна продолжала получать комплименты от почитателей со всего мира. «Монд» назвала Саванну «la plus belle des villes d'Amerique du Nord».[25] Национальный трест сохранения исторических памятников обратил свое благосклонное внимание на Саванну и оказал ей высшую почесть – наградил Ли Адлера премией Луиса Кроуниншильда за выдающийся вклад в реставрацию и восстановление Саванны. Адлер съездил в Вашингтон, получил награду и по возвращении был встречен горожанами, которые вели себя в своей обычной манере: они поздравили Ли с получением очередной премии. Но стоило ему повернуться к ним спиной, как они тут же начинали поносить его за то, что он опять присвоил себе плоды той работы, которую выполнял отнюдь не он один.

Однако в Вашингтоне отмечали не только красоты Саванны. Оттуда же пришла новость, повергшая в уныние горожан своей постыдностью и распространившаяся с легкой руки ФБР по всему миру: за прошедший год в Саванне побит рекорд по числу убийств на душу населения – 54 убийства, или 22,6 убийства на сто тысяч населения. Саванна стала столицей Соединенных Штатов по убийствам! Ошеломленный мэр Джон Русакис, увидев эту цифру, пожаловался, что Саванна пала жертвой статистической ошибки. Числа отражали количество убийств в городах с пригородами, но поскольку у Саванны их практически не было, то число убийств не разбавлялось их несуществующим населением в сравнении с другими городами, где число людей, живущих в пригородах, было весьма значительным. После пересчета оказалось, что Саванна в действительности занимает в этом позорном списке лишь пятнадцатое место, что также удручало, потому что по численности жителей Саванна не входила даже в первую сотню американских городов.

Пытаясь прояснить ситуацию, один из городских уполномоченных Дон Мендонса объявил, что имеющиеся данные показывают: преступность в Саванне – «черная проблема». Почти половину населения Саванны составляют чернокожие, утверждал он, но в 91 проценте случаев убийца оказывается черным, причем, жертва бывает черной в 85 процентах. То же самое касается изнасилований (89 и 87 процентов соответственно), 94 процента нападений и 95 процентов грабежей совершили черные. Уполномоченный не был расистом. Он выразил искреннюю озабоченность корнями такого положения – среди негритянского населения безработных 12,1 процента, а среди белого только 4,7. Такое же несоответствие касается бросивших школу, беременных несовершеннолетних, матерей-одиночек и семейных доходов.

Хотя расовое неравенство в Саванне было больше, чем в других южных городах, черные в этом городе практически не выказывали никакой враждебности к белым. На поверхности, по крайней мере, отношения были весьма корректными и даже душевными. Черный, проходя по улице мимо белого, обычно кивал головой и говорил что-нибудь вроде: «Доброе утро», «Как жизнь?» или просто «Привет!» Казалось, в этом отношении в Саванне ничего не изменилось с тех пор, как там побывал в 1848 году Уильям Мейкпис Теккерей, который описал Саванну, как «тихий старый город с широкими, обсаженными деревьями улицами, на которых то там, то сям попадаются счастливые негры». Теккерей был не единственным иностранцем, заметившим улыбки на лицах рабов. В своей книге «Водяная ведьма», написанной в 1863 году, Пирсон писал: «[рабы], как это ни странно, ведут себя, как самые счастливые люди в Конфедерации. Они поют, в то время как их белые хозяева все время либо ругаются, либо молятся». Некоторые наблюдатели полагали, что оптимизм чернокожих во время рабства был обусловлен надеждами, что в загробном мире все станет наоборот – черные будут хозяевами, а белые – рабами. В шестидесятые годы борьба за гражданские права несколько обострила межрасовые отношения, но в целом интеграция прошла относительно мирно. С тех пор Саванна управлялась по большей части умеренными белыми, которые стремились сохранить хорошие отношения с негритянской общиной. В результате был достигнут расовый мир, и чернокожее население осталось политически консервативным, то есть пассивным. В Саванне не было заметно какой-либо общественной или политической активности со стороны черных. Однако, было совершенно очевидно, что под внешне холодной оболочкой бушует вулканическое пламя злобы и отчаяния, которые укоренились в них так глубоко и выражались такими вспышками насилия, что Саванна не без оснований могла считаться общенациональной «столицей убийств» Америки.

Кроме духовных, экономических, художественных, архитектурных и юридических проблем, которые одни не были в состоянии отвлечь людей от воспоминаний Джиме Уильямсе, существовали проблемы общественные, и их было великое множество. Ходили слухи, что наступили черные дни для карточного клуба замужних женщин, в котором возникла вакансия. Однако, конкуренция за попадание в заветный круг избранных была столь яростной, что за два года клуб отверг все кандидатуры. В клуб не попал никто, и впервые за много лет число его членов стало меньше шестнадцати. Уныние, царившее в клубе, было рассеяно однажды страхом перед пищевым отравлением, охватившим членов клуба во время одного из собраний. Женщины направились домой, как всегда, ровно в шесть часов и, выходя, обнаружили на улице труп любимой кошки хозяйки дома. Кто-то припомнил, что незадолго до этого кошка с аппетитом ела крабовую запеканку. Женщины опрометью бросились по машинам и дружно ринулись в Кэндлеровский госпиталь – промывать желудки. На следующее утро в дом хозяйки зашел сосед и, извинившись, сообщил, что накануне случайно задавил ее кошку.

Ни кризис в карточном клубе, ни катастрофа с кошкой не нашли достойного отражения на газетных страницах. Именно в это время газета объявила о закрытии светской колонки. Собственно, и до этого все светские новости ограничивались списками гостей, приглашенных на то или иное мероприятие, однако, ее исчезновение вызвало резкое недовольство одной из светских львиц Саванны – миссис Веры Даттон Стронг. В своем письме главному редактору – а это было самое длинное письмо, когда-либо опубликованное в газете – миссис Стронг выразила «потрясение и недоверие» по поводу закрытия рубрики, назвав решение издателей «истинно позорным». В словах этих заключалась определенная ирония, поскольку в то время самой животрепещущей темой светских сплетен было состязание характеров самой миссис Стронг и ее мятежной дочери Даттон.

Вера Даттон Стронг, наследница громадного состояния целлюлозного короля Даттона, была единственным ребенком в богатейшей саваннской семье, где родители переодевались к обеду – отец в строгий черный костюм, мать – в вечернее платье. С детства Веру Даттон называли принцессой – естественное для нее прозвище. В свое время она стала Дебютанткой года, на свадьбе ее платье в точности воспроизводило то, которое было на Елизавете II во время ее свадьбы. За свою жизнь миссис Стронг показала себя уравновешенной, сердечной и волевой женщиной. Она основала Саваннскую балетную компанию и стала ее вечным благодетелем. Каждый год, перед балом «Котильон», великосветские мамаши Саванны присылали к миссис Стронг своих дочерей-дебютанток поучиться хорошим манерам. Истинная саваннка, миссис Стронг никогда не бывала в Европе, а в Чарлстон впервые съездила уже на шестом десятке.

Собственная дочь миссис Стронг, Даттон, рыжеволосая красавица с ангельским личиком, не проявляла, в противоположность своей матери, ни малейшей склонности ни к балету, ни к великосветским манерам. В четырехлетнем возрасте дочь начала послушно осваивать азы танцевального искусства в школе Балетной компании. Свою первую танцевальную партию Даттон станцевала в зале Телфэйрского музея – впервые в его истории; для этого случая Вера Стронг наняла оркестр Питера Дачина и заказала ледяную статую Эйфелевой башни для иллюстрации балетной темы «Апрель в Париже». Когда Даттон отдали в балетную школу, девочка впервые начала проявлять строптивость. Она стала прогуливать уроки, пропускать занятия бальными танцами. И в конце концов бросила школу совсем. Даттон вернулась в Саванну и целый год слонялась по дому, периодически ожесточенно пикируясь с собственной матерью. «Я никогда не хотела становиться балериной!» – кричала Даттон. – Это ты хотела ею быть! Но миссис Стронг не желала ничего слышать. «Это чушь! Нонсенс! Ты всегда любила танцевать, иначе у тебя ничего бы не получалось!» После одной из самых ожесточенных ссор Дат тон едва ли не бегом покинула дом и поселилась с одной пожилой женщиной, бывшей когда-то дрессировщицей пуделей Веры Стронг. Даттон остригла волосы, перестала носить юбки, сменив их на джинсы, прибавила в весе и перестала пользоваться губной помадой. В один прекрасный день она пришла к матери и объявила ей, что приняла решение относительно своей карьеры – она пойдет в полицейскую академию, а потом, вернувшись в Саванну, станет копом.

Вера Стронг приняла это известие с не характерным для нее спокойствием.

– Если тебе это действительно нужно, – сказала она дочери, – то пусть служба принесет тебе удачу.

Миссис Стронг приехала на выпуск академии и поздравила дочь с успешным окончанием учебы – при этом с ее лица не сходила неестественная, словно приклеенная улыбка. Вера Стронг не рассталась с нею и тогда, когда ее дочь явилась на Рождественский вечер синей полиэстровой форме с револьвером на одно; бедре и наручниками и баллончиком со слезоточивым газом на другом.

Отказавшись признать свое поражение, миссис Стронг решила смотреть на выбор дочери как на самоотверженный гражданский поступок, а не как на измену семейным традициям. Весной она позвонила в Оглторпский клуб и заказала столик для пасхального ужина, особо оговорив, что Даттон после ужина пойдет на дежурство и, следовательно, явится в клуб в форме. Усмотрев в этом нарушение протокола Оглторпского клуба, менеджер предупредил, что ему надо посоветоваться с правлением. Десять минут спустя он перезвонил миссис Стронг и рассыпался в извинениях. Правила не допускают появления женщин в брюках – нарушений его не было раньше, и правление не осмелилось сделать исключение и сейчас. Миссис Стронг в сильных выражениях высказала все, что она думает о менеджере в частности и о правилах вообще, после чего бросила трубку. Столик пришлось заказывать в менее престижном Чатемском клубе.

Газета «Саванна морнинг ньюс» оказалась более сговорчивой, чем Оглторпский клуб и после гневного письма Веры Стронг восстановила рубрику светских сплетен. Понятно, что в этой колонке не было ни строчки о рыжеволосой балерине, сбежавшей из Коппелии в копы, и о тех душевных муках, которые пережила из-за этого ее мать.

Тем временем продолжали кипеть страсти вокруг Джо Одома и Гамильтон-Тернер-хауз. Не успел Джо зарегистрировать свое некоммерческое Гамильтон-Тернеровское предприятие для прикрытия нелегального туристского бизнеса, как соседи не замедлили нанести ответный удар. Департамент инспекций был уведомлен о том, что предприятие Одома – будь оно коммерческим или некоммерческим – занимается незаконной продажей спиртных напитков своим клиентам, поскольку «музей» располагается на расстоянии меньше ста ярдов от школы. Однако, не таков был Джо, чтобы взять его голыми руками. «В законе сказано, что я не имею права торговать спиртным, – заявил он, – а я подаю его бесплатно». Плавая, как рыба в воде в мутном промежутке между продажей и угощением, Джо преспокойно продолжал делать деньги.

Спиртное сыграло не последнюю роль и в драме, которая разыгралась с Сиреной Доуз. Она рассталась с Лютером Дриггерсом и, стремясь заполнить пустоту, повадилась по ночам в доки ловить подгулявших морячков. В одну такую ночь она, правя нетвердой рукой, ехала по Ривер-стрит и встретилась с полицейской машиной. Сирену остановили. Она приняла позу изящной дамы, что было вовсе не трудно, поскольку миссис Доуз была одета в коротенькую ночную рубашку и домашние тапочки в виде кроличьих мордочек. Невинно хлопая ресницами, она объяснила, что выехала из дома и заблудилась. Полицейские, тем не менее, доставили ее в участок и составили протокол задержания за управление автомобилем в состоянии алкогольного опьянения. Сирена собралась было визжать и царапаться, но потом передумала и, скромно потупившись, поблагодарила полицейских за спасение. Она сообщила, что прапрадедушка ее мужа был послом при Сент-Джеймсском дворце, давая понять, что она не из простых. Однако, когда час спустя Дриггерс пришел выручать свою капризную подругу, Сирена уже вовсю предъявляла претензии. Толстая чернокожая надзирательница, обыскавшая сумку Сирены, вернула ее владелице со словами:

– Можете получить сумку обратно, там все чисто.

– Ничего себе чисто! – закричала Сирена. – Если ты, тварь, еще притронешься к моим вещам своими грязными гребаными руками, я тебе твой хвост вокруг шеи оберну!

Такими вот интересами жила Саванна, которую «Монд» назвала «la plus belle des villes» Северной Америки. Город был действительно красив, но очень изолирован, и по этой причине чрезвычайно доверчив. Недавно полиция распространила предупреждение, что в городе орудуют два жулика, обналичивающие чеки несуществующей компании, которую мазурики, словно в насмешку, назвали «Летайте по ночам инкорпорейтед». Все это было бы смешно, но мошенники сумели получить по фиктивным чекам наличные у десятков уважаемых торговцев Саванны. В это же время всплыло еще одно дело – выяснилось, что какой-то клерк, работавший в завещательном суде, не умел умножать, и судья, воспользовавшись этим обстоятельством, по локоть запустил руки в кассу. Другими словами, жизнь шла своим чередом. Саваннцев интересовали такие животрепещущие проблемы, как: надо ли строить еще одну ярмарку? Не испортил ли мистер Чарльз Холл Уитфилд-сквер, раскрасив свой дом из золоченого кирпича в разнообразные оттенки розового и пурпурного цветов, и не надо ли заставить Холла вернуть дому первоначальную окраску?

Но в июне город потрясла новость, затмившая все другие проблемы – Верховный суд Джорджии вновь опротестовал приговор по делу Джима Уильямса.

Суд сделал это по двум причинам. Во-первых, судья Оливер не должен был разрешать полицейскому детективу свидетельствовать в качестве эксперта по поводу улик, анализ которых входил в компетенцию присяжных: размазанная кровь на руке Дэнни Хэнсфорда, перевернутое кресло на его штанине и клочки бумаги на пистолете. Во-вторых, суд обвинил прокурора Лоутона за оттяжку демонстрации того, что нажатие на спусковой крючок пистолета, из которого стрелял Дэнни, не было тяжелее обычного. Окружной прокурор не должен был проводить демонстрацию в ходе заключительной речи, поскольку создал новую улику, не дав возможности защите выступить с ответом.

Уильямсу повезло. Решение суда было, принято четырьмя голосами против трех, чьи возражения сводились к тому, что ошибки абсолютно безвредны и не повлияли на вердикт присяжных. Но теперь это не имело никакого значения. Однако, обвинение в убийстве продолжало висеть над головой Джима, поскольку Верховный суд не признал его невиновным, а лишь отменил вердикт. Судью Оливера обязали провести третий процесс, для чего надо было сформировать новое жюри.

Проведя в заточении около двух лет, Джим Уильямс вышел из тюрьмы графства Чатем слегка похудевшим, слегка поседевшим и мертвенно бледным. На улице он сильно жмурился от непривычно яркого солнечного света. Плотная толпа газетных репортеров и телевизионных операторов, выкрикивая вопросы, окружила идущих к машине Уильямса и Сонни Зейлера.

Полагает ли Уильямс, что будет оправдан в ходе третьего процесса?

– Конечно, да, – ответил Джим.

Что послужит решающим фактором такого исхода?

– Деньги, – ответил Уильямс. – Мое дело с самого начало вертелось вокруг денег. Окружной прокурор тратил деньги налогоплательщиков, а я – свои собственные пятьсот тысяч долларов или около того. Если вы этого не заметили, то скажу вам, что вся судебная система держится на деньгах. Я бы до сих пор гнил в тюрьме, если бы был не в состоянии оплачивать адвокатов, экспертов и их издержки. Только так я мог держаться вровень со следствием. Доллар за доллар, зуб за зуб.

Приблизившись к машине, Уильямс оглядел Монтгомери-стрит и увидел пожилую чернокожую женщину, стоявшую на автобусной остановке. Она, не отрываясь, смотрела на Джима сквозь пурпурные стекла очков. Уильямс улыбнулся и повернулся к репортерам.

– Возможно, мне не следовало говорить «зуб за зуб». Как я уже говорил, на меня работают силы, о которых ничего не знает окружной прокурор.

Что это за силы?

– Вы можете поместить их в рубрику «разное», – ответил Уильямс.

Через несколько минут он был в Мерсер-хауз, снова оказавшись в центре внимания, сделавшись главной фигурой новостей и снова заняв прочное место в умах людей, – нравилось им это или нет.

Глава XXVI

ДРУГАЯ ИСТОРИЯ

Когда на горизонте забрезжило третье судебное разбирательство по делу Уильямса, оно привлекло всеобщее внимание далеко за пределами Саванны. Оно стало событием. Циничная отчужденность Джима, с которой тот относился к происходящему, прибавила остроты газетным материалам на эту тему. Журнал «Ю.С.» («Скандал, который потряс Саванну») писал, что Уильямс своим высокомерием похож на фон Бюлова. Издатели фотоальбома «День в жизни Америки» послали в Саванну фотографа, который должен был запечатлеть на пленку дом Уильямса как образец южного декаданса. Фотограф Герд Людвиг включил осветители в Мерсер-хауз и начал снимать.

– Он пробыл у меня весь день, – жаловался впоследствии Уильямс, – изо всех сил стараясь не упустить ни одной детали моего «декаданса». Если бы он попросил, то я с удовольствием облегчил бы ему жизнь и показал недавно приобретенную реликвию – кинжал князя Юсупова, которым он пытался убить Распутина. Каково, а? Показать ему кинжал и сказать, что этим оружием Распутину отрезали член с яйцами.

Уильямс не проявлял почти никакого интереса к юридической стороне своего процесса, занимаясь исключительно «потусторонними» вещами – беспрерывно играл в психологические кости и позволял Минерве призраком бродить вокруг Мерсер-хауз. Достойная дама творила какие-то ритуалы, чтобы снять с дома порчу, если таковая имелась, и насылала заклятья на людей, которые, как подозревал Уильямс, желали ему всяческих недугов. Совершенно случайно мне пришлось стать свидетелем такой церемонии. Дело было в марте, в полдень. В самом разгаре был «Тур домов». Как обычно, Уильямс отказался пускать в Мерсер-хауз каких бы то ни было туристов, зато с большим удовольствием распахнули двери своего дома Эмма и Ли Адлер. Уильямс; стоя у окна, курил сигару и сопровождал едкими замечаниями появление визитеров у подъезда дома Адлеров. Кивком головы он подозвал меня к окну. В это время две хорошо одетые супружеские пары как раз поднимались по ступенькам подъезда. Минерва двигалась за ними по пятам, неся в руке свой фирменный знак – пластиковый пакет. Поднявшись по ступенькам, она не пошла за остальными, а осталась перед дверью и несколько раз оглянулась. Убедившись, что никто не смотрит в ее сторону, она сунула руку в мешок, достала оттуда что-то похожее на чернозем и высыпала две пригоршни в палисадник, а одну – прямо на ступени. Уильямс рассмеялся.

– Это кладбищенская земля? – спросил я.

– А что же еще? – вопросом на вопрос ответил Джим.

– Взятая на кладбище в полночь? – не отставал я. – А как же!

Минерва вошла в дом Адлеров.

– Что она собирается делать там? – недоумевал я. – Будет заниматься своим обычным мумбо-юмбо, как мне кажется, – пояснил Уильямс. – Сучья, ветки, листья, экзотические порошки, куриные кости. Я сказал ей, что Ли Адлер руководит действиями окружного прокурора, контролирует его. Этого оказалось вполне достаточно. В последнее время Минерва стала очень занятой колдуньей. Она несколько раз ездила в Вернонбург, где обработала дом Спенсера Лоутона, сегодня нанесла визит судье Оливеру в его коттедже на Тайби. Она разбрасывает кладбищенскую землю в лучших домах города, благослови ее Бог.

Пока Джим Уильямс тешил себя мистическими манипуляциями, Сонни Зейлер не жалел усилий для юридического обоснования защиты. Он попытался опротестовать улики, обнаруженные в Мерсер-хауз в ночь перестрелки, ссылаясь на то, что полиция не имела ордера на обыск; протест был отклонен Верховным судом Джорджии. Отклонено было также и ходатайство о рассмотрении дела в другом судебном округе. Дата третьего разбирательства приближалась, а Зейлеру не оставалось ничего другого, как придерживаться той же стратегии, что и на втором процессе. На этот раз он не станет придираться к составу жюри – от этого нет практически никакой пользы; но новых улик и новых свидетелей у Зейлера не нашлось. Он решил не использовать двух дружков Хэнсфорда с их историей о планах убийства Уильямса, боясь, что в ходе суда они откажутся от своих показаний. К тому же склонность Хэнсфорда к насилию подтверждалась массой других свидетелей. Самой тяжелой головной болью по-прежнему оставалось отсутствие на руках Дэнни следов пороха. Именно данное обстоятельство решило исход процессов в ходе двух предыдущих разбирательств, несмотря на все попытки защиты объяснить его. Эксперт Ирвинг Стоун, выступивший на суде свидетелем защиты, показал, что угол между рукой и стволом пистолета, кровь на руке Хэнсфорда и двенадцатичасовая задержка со взятием соскобов с кожи, являются достаточными для уменьшения содержания пороховых остатков на поверхности кожи на семьдесят процентов, но не больше. Вероятность того, что остальные тридцать процентов стерты во время транспортировки, была очень низка, поскольку руки Хэнсфорда прикрыли бумажным мешком. Зейлер еще раз позвонил доктору Стоуну и спросил, не может ли тот как-то объяснить полное отсутствие продуктов выстрела на руках Дэнни.

– Нет, – ответил Стоун, – по имеющейся информации не могу.

Кроме отсутствия остатков пороха на руках Хэнсфорда, Зейлера занимала и другая проблема – свидетельские показания самого Уильямса. Со времени последнего допроса прошло почти четыре года, и Зейлер опасался, что мелкие детали могли стереться в памяти подсудимого и на новом процессе он даст противоречивые показания. За две недели до суда адвокат заставил Уильямса заново перечитать протоколы суда. Малейшие расхождения дали бы Лоутону возможность поставить вопрос о доверии к показаниям в целом. Зейлер обещал Уильямсу, что привезет протоколы в Мерсер-хауз днем в субботу, и они вместе их просмотрят. Джим Уильямс позвонил мне в субботу утром и пригласил присутствовать на этом просмотре.

– Приходите на полчаса пораньше, – попросил он, – мне надо вам кое-что сказать.

По виду Уильямса, открывшего мне дверь, я понял: он сознает, что все улики против него – Джим сбрил усы. Собственно говоря, Сонни настаивал на этом еще до второго суда – без усов Уильямс выглядел бы более доступным – но подсудимый отказался, и вот теперь он вынужден был согласиться на умасливание жюри.

Джим сразу перешел к делу.

– Сонни еще ничего не знает, но я решил изменить версию и хочу рассказать, как все происходило на самом деле. Это мой единственный шанс выиграть процесс.

– Вы не говорили об этом Сонни Зейлеру? – спросил я.

– Я расскажу ему все, как только он приедет.

Вот и отлично, пусть Сонни разбирается во всем сам. Не мое это дело – консультировать Уильямса, и я поспешил перевести разговор на нейтральную тему, заметив, что без усов у него более добродушный вид – присяжным должно понравиться. Я выглянул в окно в надежде увидеть Зейлера, но вместо него обнаружил Минерву, сидящую на лавочке.

– Она наводит на кого-нибудь порчу? – поинтересовался я.

– Вероятно, – ответил Уильямс. – Я плачу ей двадцать пять долларов в день и не задаю никаких вопросов.

Вскоре приехал Зейлер в сопровождении секретаря и двух помощников – Дона Сэмюэла и Дэвида Боттса.

Сонни не стал тратить время на вступления и пустые разговоры.

– У нас полно дел, – сказал он, – так что, давайте приступим.

Мы собрались в кабинете Уильямса: Джим уселся за стол, а Зейлер остался стоять в центре. Адвокат был в синем блейзере и красно-бело-черном галстуке «Бульдогов» Джорджии. Глядя на Сонни, я внезапно почувствовал укол жалости – его дело должно было вот-вот рассыпаться, а он, ни о чем не ведая, был полон энергии и нетерпения.

– Итак, Джим, – начал он, – на этом процессе мы столкнемся с серьезными трудностями, и я не хочу дать Лоутону шанс запутать вас при перекрестном допросе. Если вы встанете и скажете, что прежде чем застрелить Дэнни, моргнули два раза, он ответит: «Но, мистер Уильямс, не вы ли утверждали на прошлом процессе, что моргнули трижды?»

– Сонни, – прервал его Уильямс, – прежде чем мы займемся этими бумагами, я хочу поговорить о моих показаниях.

– Хорошо, – согласился Зейлер, – но подождите еще минутку. Я хочу вкратце обрисовать положение вещей. Первое: мы не можем добиться переноса процесса в другой судебный округ. Второе: наше ходатайство об опротестовании улик оставлено без внимания. Третье: мы все время безуспешно пытаемся разобраться с этими несчастными остатками пороха.

– Все это мне и так известно, Сонни, – проговорил Уильямс. – То, что я хочу сказать, имеет прямое отношение ко всем этим проблемам.

– Сначала выслушайте меня. Ваши соображения мы выслушаем потом.

В отчаянии Джим сдался и, откинувшись на спинку кресла, скрестил руки на груди. Зейлер продолжил:

– Пару недель назад доктор Стоун признался мне, что не может объяснить, каким образом с рук Дэнни исчезли всякие следы продуктов выстрела. Однако, у него было одно соображение по этому поводу. Он посоветовал мне: «Почему бы вам не поехать в Кэндлеровский госпиталь и не узнать, что делали с телом Хэнсфорда прежде чем взять с его рук соскобы на продукты сгорания пороха? Кто знает, может быть, что-нибудь да выплывет». Он добавил к этому, что чем больше тело двигают, тем быстрее стираются продукты выстрела.

Я поехал в госпиталь и попросил протокол исследования тела Хэнсфорда. Мне дали патологоанатомическое заключение, но оно не содержало ничего нового, мы его уже не раз видели. Однако, сверху оказался подколотым еще один листок, на который я раньше не обращал внимания. Это был формуляр бланка поступления в госпиталь, заполненный сестрой отделения неотложной помощи Мэрилин Кейс. Там есть запись: «Обе руки помещены в мешки в отделении неотложной помощи». Запись возбудила мое любопытство: я навестил Мэрилин Кейс и попросил ее объяснить, что эта пометка может означать. Сестра сказала мне, что это означает, что она надела мешки на руки Дэнни Хэнсфорда, чтобы с них, то есть с рук, не стерлись следы пороха. Сделала она это по просьбе судебно-медицинского эксперта, который специально позвонил в отделение неотложной по мощи. Тогда я возразил: «Позвольте! Полицейские показали, что это они упаковали руки Хэнсфорда в мешки еще в Мерсер-хауз! Вы утверждаете, что на его руках не было никаких мешков, когда он был доставлен в отделение неотложной помощи?» – «Да, именно так, я самолично упаковала руки убитого». Зейлер сиял.

– Вы понимаете, что это означает? – спросил он. – Это означает, что полицейские не упаковали руки Дэнни в мешки, они просто забыли это сделать, а потом лгали, будто сделали все, как надо. Нет, они завернули тело в одеяло и переложили его на каталку, потом каталку отвезли в машину «скорой помощи», доставили труп в госпиталь, отвезли на каталке в отделение, там сняли с него одеяло, и все это время руки оставались голыми и терлись – о рубашку, о джинсы, об одеяло – от этого и стерлись все следы! Я позвонил доктору Стоуну и познакомил его с новыми фактами. «Сонни, это попадание в яблочко», – заверил Ирвинг.

Зейлер достал из кейса копию бланка.

– Вот этот документ, дружище! Это похоронный звон по версии об остатках пороха – любимой версии Спенсера Лоутона. Он основал все свое обвинение на этих анализах, а мы выбьем из-под его ног скамью! Что еще лучше для нас и хуже для него – мы требовали дать нам копию этого документа, а он отказал. Мы поймаем его на сокрытии улик. Да его хватит удар, когда мы выйдем с этим на процесс! – Зейлер положил бумагу обратно в кейс и защелкнул замки. – Ладно, Джим, теперь ваша очередь.

Уильямс неподвижно сидел за столом, подперев руками голову. Он взглянул на меня, вскинул брови, потом снова посмотрел на Зейлера.

– Не суетитесь, Сонни, – сказал он, – все это теперь не важно.

В тот день я покинул Мерсер-хауз с неприятным ощущением – я узнал то, о чем мне вовсе не следовало знать. В полночь я заехал в «Милую Джорджию» и сел рядом с Джо, игравшим на фортепьяно.

– Мне надо задать вам один юридический вопрос, – обратился я к нему.

– Я знал, что вы рано или поздно влипнете в какую-нибудь историю с этой вашей книгой, – заметил Джо. – Но я, как и обещал, вас не покину.

– Это чисто гипотетический вопрос, – поспешил я разочаровать Джо. – Представьте себе некоего безымянного человека – уважаемого гражданина, ведущего собственный крупный бизнес. Этот человек скрыл от суда какую-то информацию, касающуюся криминального события. Это его тайна, и это противоречит его официальным показаниям. Будет ли такой человек считаться соучастником преступления, если выяснится, что он просто утаивал от следствия и суда некоторую информацию.

Джо, продолжая играть, посмотрел на меня и широко улыбнулся.

– Уж не хотите ли вы мне сказать, что Джим Уильямс, наконец, поделился с вами одной из альтернативных версий того, как именно он застрелил Дэнни Хэнсфорда?

– Кто здесь говорит о Джиме Уильямсе? – Да, да, вы правы, – притворно спохватился Джо, – мы говорим о чисто гипотетическом случае, да? Ну так вот, согласно закону, этот безымянный человек не обязан разглашать никаких тайн, которые – если это то, что думаю я – вовсе не являются тайнами. Хе-хе, В самом деле, я как-то подумал, сколько времени потребуется одному писателю из Нью-Йорка, чтобы понять то, что давно понимает вся Саванна?

Пока Джо говорил, к нам подошли двое полицейских – мужчина и женщина и остановились, неловко переминаясь с ноги на ногу возле рояля.

– Джо Одом? – спросил полицейский.

– Да, это я, – ответил Джо.

– У нас есть приказ взять вас под арест.

– В самом деле? И в чем меня обвиняют?

– В неуважении к закону, – вступила в разговор женщина. – Мы из Тандерболта. У вас шесть неоплаченных штрафных квитанций за превышение скорости и нарушение правил движения на развязке.

– Но меня не обвиняют в выдаче необеспеченных чеков? – обеспокоенно спросил Джо.

– Нет, только в неуплате штрафов и нарушении правил движения, – ответила женщина.

– Это уже легче, – проговорил Джо.

– Мы доставим вас в Тандерболт на нашей машине, – пояснил полицейский, – составим протокол задержания, возьмем с вас двести долларов залога и отпустим домой.

– Это честно, – проговорил Джо. – Но я прошу вас об одном, одолжении – подождите, пока я сделаю пару вещей: дам своему другу юридический совет и… – Джо с заговорщическим видом придвинулся к полицейским и понизил голос до шепота: – Видите ту пожилую чету возле холодильника? Они приехали сюда из Суэйнсборо отпраздновать шестидесятилетний юбилей свадьбы и попросили меня сыграть попурри из их любимых песен. На то и на другое мне понадобится всего пять минут. Вас это устроит?

Женщина пробормотала, что устроит, и оба стража порядка уселись у дверей. Джо послал к ним официанта с кока-колой и снова повернулся ко мне.

– Вот что я скажу вам об этом секрете Полишинеля: безымянный человек, если его это интересует, должен знать, что во всех версиях Джима Уильямса есть один существенный пункт – стрельба началась во время ссоры и под влиянием ситуации этого момента. Это не было заранее продуманное убийство. Жертвой стал не контролирующий свое поведение, пьяный, страдающий наркоманией парень, а подсудимым – напуганный, рассерженный, не склонный к насилию пожилой человек без криминального прошлого. Это сценарий для непредумышленного убийства, но никак не для убийства первой степени. В Джорджии непредумышленное убийство карается лишением свободы сроком от пяти до десяти лет с обязательным отбыванием в камере двух лет, а Джим уже отсидел свои два года.

– Полагаю, что при желании на это дело можно посмотреть и так, – согласился я.

– Так или иначе, это мой ответ на ваш юридический вопрос.

– Спасибо, – поблагодарил я Джо.

– С вас причитается плата за консультацию, хе-хе. Но, думаю, что я откажусь от нее в обмен на маленькую услугу. Вам всего-навсего придется поехать за полицейской машиной в Тандерболт – это несколько минут, а потом взять на борт адвоката-нарушителя и вернуться с ним в город.

– Договорились, – сказал я.

Джо закончил попурри бравурными аккордами, потом прошел в бар и, улучив момент, когда Мэнди отвернулась, умыкнул из кассы двести долларов. Идя к двери, он остановился возле пожилой пары из Суэйнсборо и, выразив им свое почтение, распрощался. На женщине было платье с высоким розовым корсажем, прихваченным на груди булавкой.

– О, Джо, все было так хорошо, – восторженно заговорила она. – Огромное вам спасибо.

Ее муж встал и пожал Джо руку.

– Еще ведь всего только полночь, Джо. Почему ты уезжаешь так рано?

Джо одернул пиджак и поправил бабочку.

– Мне только что сообщили, что в Тандерболт отправляется торжественная процессия, и меня пригласили занять место в головной машине.

– Какая честь! – воскликнула женщина.

– Да, мэм, – скромно потупившись, проговорил Джо. – Вы можете так думать, если вам угодно.

Глава XXVII

СЧАСТЛИВОЕ ЧИСЛО

Бланш Уильямс вошла в столовую.

– Кошка отказывается есть, – заявила она.

Джим Уильямс оторвался от каталога Сотби, взглянул на кошку, неподвижно сидевшую в дверном проеме, и снова углубился в чтение.

Миссис Уильямс развернула салфетку и положила ее себе на колени.

– То же самое было и в прошлый раз, и в позапрошлый, – продолжала она. – Кошка каждый раз так поступает, когда мы возвращаемся с суда и ждем решения присяжных. Она всегда отказывается есть.

Сестра Уильямса, Дороти Кинджери, нетерпеливо посмотрела на часы.

– Половина второго, – проговорила она. – Они сидят уже три часа, а сейчас, наверное, обедают. Интересно, они продолжают обсуждать дело, даже когда едят?

Уильямс оторвался от каталога аукциона.

– Послушайте-ка, – сказал он. – Когда Катерина де Браганса, португальская инфанта, прибыла в Англию в тысяча шестьсот шестьдесят втором году, чтобы вступить в брак с Карлом Вторым, она привезла с собой богатейшее приданое. Частью его был индийский порт Бомбей… – Он рассмеялся. – Мне нравятся такие принцессы!

– Она делает это уже третий раз – не притрагивается к пище, – снова заговорила миссис Уильямс.

Дороти Кинджери с отвращением посмотрела на сандвич.

– Сонни обещал позвонить сразу же, как только присяжные вынесут вердикт. Надеюсь, мы услышим отсюда звонок.

– Не понимаю, откуда она все знает, – продолжала тихо удивляться Бланш Уильямс, – но она знает.

Джим Уильямс неожиданно захлопнул каталог и встал.

– У меня идея! – воскликнул он. – Мы будем есть с тарелок из Нанкинского сервиза. Это принесет нам удачу.

Уильямс достал из шкафа несколько бело-синих тарелок и поставил их на стол. Мать и сестра переложили в них свои сандвичи. У этих бело-синих тарелок была удивительная история: груз китайского фарфора отправили на экспорт в 1752 году, но корабль затонул в Южно-Китайском море и был поднят лишь в 1983 году. Уильямс купил несколько дюжин тарелок, чашек и супниц на широко разрекламированном аукционе Кристи. Посуда прибыла в Мерсер-хауз несколько недель назад.

– Эти тарелки пролежали на дне морском двести тридцать лет, – начал рассказывать Джим, – но сохранились, как новые. Когда их нашли, они все еще лежали в оригинальной упаковке и в превосходном состоянии. С этих тарелок еще никто не ел – мы первые. Забавный способ хранить посуду, верно?

Миссис Уильямс взяла сандвич и посмотрела на тарелку. – Кошку не обманешь, – задумчиво произнесла она.

Двумя неделями ранее, в самом начале третьего процесса по делу Уильямса, всем казалось, что его исход предрешен. Вопрос был ясен настолько, что «Саванна морнинг ньюс» скучно озаглавила передовую статью: «Уильямса ждет следующий приговор за предумышленное убийство». Жюри, состоявшее из девяти женщин и трех мужчин, признало, что после шести лет беспрерывного муссирования этой темы, они прекрасно знали суть дела, как и то, что в ходе двух предыдущих процессов Уильямс был признан виновным. Напряжение и неопределенность создавали атмосферу суровой безысходности. У здания суда были установлены телевизионные камеры, но в самом зале оказались занятыми едва ли половина мест. Прентис Кроу заявил даже, что не собирается читать материалы суда, потому что это страшно скучно. «Опять повторяется старая история, – сказал он. – Все это уже напоминает сказку про белого бычка».

Среди публики оказался и мой знакомый завсегдатай. Он сидел, положив руку на спинку скамьи, словно боясь в противном случае соскользнуть на пол. Как и обычно, он вещал, словно оракул:

– Сейчас никого не интересует, виновен Уильямс или нет, – говорил он. – На карту поставлена компетентность окружного прокурора. Всех занимает один вопрос: сколько времени он еще сможет выкручиваться? Суд начинает напоминать плохую корриду. Матадор – Спенсер Лоутон – уже дважды втыкал шпагу в быка, а тот до сих пор держится на ногах. Публика начинает бесноваться. Лоутон просто смешон.

Судебное заседание шло уже привычным порядком с вызовом все тех же свидетелей – полицейского фотографа, полицейских, которые были в Мерсер-хауз в ночь перестрелки, сотрудников криминалистической лаборатории. Каждый из них сначала отвечал на вопросы Спенсера Лоутона, потом – Сонни Зейлера и покидал место свидетеля. Судья Оливер сонно кивал со своего места на каждую реплику. Завсегдатай откровенно зевал.

– Какое участие вы принимали в выносе тела из Мерсер-хауз? – как и на двух первых процессах, спрашивал Спенсер Лоутон у детектива Джозефа Джордана.

– Я упаковал руки, – отвечал тот.

– Можете ли вы объяснить присяжным, что значит «упаковал руки» и с какой целью это делается?

– Каждый раз, когда случается стрельба, – начал объяснять детектив Джордан, – и мы имеем основания полагать, что мертвец перед смертью успел выстрелить, на руки надеваются бумажные мешки, чтобы сохранить следы продуктов выстрела на коже – если они, конечно, есть – от случайного стирания.

На лице Сонни появилось выражение удачливого игрока в покер, когда он начал задавать вопросы ничего не подозревающему детективу.

– Какие мешки вы использовали?

– Бумажные мешки.

– Чем вы их крепили?

– Специальной клейкой лентой.

– Вы совершенно уверены, что руки трупа были упакованы, когда его выносили из дома?

– Я же сам их упаковал, – произнес детектив Джордан.

Когда выступил последний свидетель обвинения, Зейлер вызвал первого свидетеля защиты.

– Вызовите в зал Мэрилин Кейс, – велел он.

Свежее лицо! Новый свидетель! Новый сценарий! Завсегдатай подался вперед всем телом. Судья Оливер открыл оба глаза. Лоутон обменялся тревожным взглядом со своими помощниками.

Свидетельница оказалась кудрявой блондинкой лет сорока в сером костюме и белой шелковой блузке. Под присягой она показала, что работает в течение пятнадцати лет медицинской сестрой в Кэндлеровском госпитале, а до этого была ассистентом судебно-медицинского эксперта графства. Да, она дежурила, когда в отделение неотложной помощи доставили труп Дэнни Хэнсфорда. Зейлер вручил ей копию титульного листа истории болезни, потом с вызывающим видом подошел к столу обвинения и бросил на него другую, точно такую же копию. Пока Лоутон и его помощники рассматривали бумагу, Зейлер передал кипу копий присяжным, а затем продолжил задавать вопросы.

– Позвольте спросить вас, мисс Кейс, вы узнаете этот документ?

– Да, сэр, узнаю.

– Это ваш почерк?

– Да, сэр, мой.

– Расскажите присяжным, мисс Кейс, были ли упакованы при поступлении руки Дэнни Хэнсфорда или нет?

– Нет, сэр, они не были упакованы.

По залу пронесся удивленный ропот. Судья Оливер призвал присутствующих к порядку.

– Отлично, мисс Кейс, – продолжил Зейлер. – вы упаковали руки сами?

– Да, я это сделала.

– Как именно вы это сделали?

– Я взяла два пластиковых мешка для мусора, надела их на руки убитого и закрепила на запястьях клейкой лентой.

После короткого и неубедительного допроса, проведенного потрясенным Спенсером Лоутоном, Мэрилин Кейс отпустили, а ее место занял вызванный следующим доктор Ирвинг Стоун, судебно-медицинский эксперт. Он показал, что вследствие того, что руки Дэнни Хэнсфорда с самого начала не были завернуты в мешки, следы пороха на них должны были неизбежно стереться. Он мягко добавил, что упаковка рук в пластиковые мешки, выполненная медицинской сестрой Кейс из самых лучших побуждений, только усугубила положение.

– Применять с этой целью пластиковые мешки просто недопустимо, – сказал Стоун. – На их стенках накапливается статическое электричество, которое буквально сметает с кожи любые остатки. Более того, если труп, как это было сделано с телом Дэнни Хэнсфорда, помещают в холодильник морга до вскрытия, то на стенках мешков конденсируется влага, которая окончательно уничтожает все следы, а Дэнни пролежал в холодильной камере в течение пяти часов.

– В свете всего сказанного, – спросил Зейлер, – удивлены ли вы тем, что на руках убитого не оказалось следов пороха?

– Я был бы удивлен, если бы они там оказались, – ответил доктор Стоун.

Телевизионные станции прервали свои передачи, чтобы оповестить зрителей о новой сенсации.

– Новые поразительные улики выявлены в ходе повторного судебного разбирательства по делу Джима Уильямса… Адвокат приготовил окружному прокурору настоящий сюрприз… Ходят слухи, что после суда Уильямс выйдет на свободу…

Когда вечером того же дня Зейлер появился в ресторане «1790 год», публика встала и устроила ему овацию.

Лоутон, утратив свое главное преимущество, был вынужден перестраиваться на ходу, готовя свою заключительную речь.

– Нам не нужны следы пороха на руках убитого, чтобы доказать вину Джима Уильямса, – утверждал он. – Это только одно звено из цепи доказательств.

Пункт за пунктом прокурор перечислил оставшиеся улики против Уильямса: расположение фрагментов пуль, клочки бумаги на пистолете, траектории выстрелов, кресло на штанине Хэнсфорда, кровь на его руке и отсутствие крови на оружии. Особый упор Спенсер Лоутон сделал на тридцатишестиминутном интервале между стрельбой и вызовом полиции.

– Что Джим Уильямс, делал в эти тридцать шесть минут? – вопрошал окружной прокурор. – Я скажу вам, что он делал. Он взял другой пистолет, подошел к убитому Дэнни и выстрелил в сторону стола. Потом он вытащил руку Дэнни из-под его тела и положил ладонь на пистолет. Что он сделал еще? Я отвечу и на этот вопрос: он начал избирательно крушить мебель и предметы обстановки.

Лоутон предъявил присяжным фотографии интерьеров Мерсер-хауз.

– Вот старинные часы, которые якобы перевернул Дэнни Хэнсфорд. Они лежат циферблатом вниз на полу холла. Обратите внимание, что основание часов находится очень близко к стене. Я вполне могу допустить, что сильный двадцатилетний парень, каким был Дэнни Хэнсфорд, в порыве ярости откинул бы их гораздо дальше. Но впечатление такое, что часы просто аккуратно и очень ненамного отодвинули от стены. Так получилось потому, что это сделал сам Уильямс. Он осторожно отодвинул часы, опустил циферблат почти до пола, а потом уронил, сделав это с таким расчетом, чтобы раскололся корпус и треснуло стекло, но чтобы остался неповрежденным механизм. Кстати, Уильямс сам утверждал, что ему удалось починить и продать эти часы.

Посмотрим, однако, и на другие разрушения. Перевернуты стол и кресло. По столу ударили серебряным подносом. Растоптана электронная игра «Атари» и разбита бутылка с полпинтой виски. Можно ли оценить стоимость ущерба в сто двадцать долларов семнадцать центов? Не знаю, но я хочу попросить вас обратить внимание на тот дорогой антиквариат, который остался цел – шкатулки, сундучки, столики и картины. Цена этих вещей исчисляется десятками и сотнями тысяч долларов. А теперь спросите себя, остановился бы разъяренный молодой человек, имеющий намерение убить любителя дорогого, антиквариата, на разбитой в действительности мелочи? Конечно же, нет. Эти предметы были повреждены тем, кто любил и ценил старину – Джимом Уильямсом.

Торжественно-значительные выражения лиц присяжных показали всем, что Лоутон, во всяком случае, частично отвоевал потерянный плацдарм. Теперь в голосе прокурора гремел едкий сарказм.

– Но есть и еще что-то, а именно то, чего Джим Уильямс не сделал за упомянутые тридцать шесть минут. Он не вызвал «скорую помощь». Многие здесь описывали Джима Уильямса как сострадательного человека, который делал большие пожертвования в Гуманитарное общество. Но он не позвонил даже в Гуманитарное общество, чтобы выяснить, что произошло с Дэнни Хэнсфордом.

Молодая женщина в жюри промокнула глаза платком.

– Мы можем оставить в стороне следы пороха на руках Дэнни, – продолжал метать громы и молнии прокурор, – они не нужны нам, чтобы осудить Джима Уильямса.

В конце дня в настроении присяжных наметился нехороший перелом, который очень беспокоил Сонни Зейлера. Лоутон эффектно построил обвинение и сумел отвлечь внимание присяжных от конфуза с упаковкой рук. Адвокат был бессилен: он уже закончил свое выступление и выставил заключительные аргументы. Судья отправил присяжных по домам до утра. Наутро он зачитал инструкции, и жюри удалилось в совещательную комнату.

В Мерсер-хауз Уильямсы молча доели сандвичи. Миссис Уильямс свернула салфетку и смотрела в окно, Дороти бесцельно играла вилкой, Джим делал вид, что читает каталог.

Зазвонил телефон. Сонни Зейлер доложил, что присяжные едят гамбургеры. В четыре тридцать Сонни позвонил снова и сообщил, что жюри затребовало словарь – один из присяжных не понимал значения термина «злой умысел[26]».

В пять тридцать судья Оливер распустил присяжных на уик-энд. Как рассказали приставы – известные любители баек и сплетен, мнения присяжных разделились поровну. Совещание жюри возобновилось в понедельник в десять утра. Около полудня Зейлер заметил, что приставы перестали отвечать на его вопросы. Они отводили глаза и молча проходили мимо. То был плохой знак. «Видимо, решение принимается в пользу обвинения», – сделал вывод Зейлер.

К трем часам голоса присяжных распределились в отношении 11 к 1 в пользу обвинения. Старшина присяжных послала судье записку: «Здесь есть один человек, который отказывается изменить свою позицию, невзирая на все наши доводы и действия». Через несколько минут приставы рассказали, что этот человек некая миссис Сесилия Тайо, разведенная, пятидесяти с лишним лет. Миссис Тайо поведала присяжным, что много лет назад оказалась приблизительно в такой же ситуации, как мистер Уильямс. Ее друг ворвался на кухню и стал душить ее. Теряя сознание, женщина успела схватить нож и воткнуть его в грудь нападавшему. Правда, она только ранила, а не убила расходившегося дружка. Миссис Тайо заявила, что она очень хорошо понимает, что такое самозащита.

– У меня трое детей, все взрослые, – добавила она. – Они сами и сготовят и постирают, так что я могу сидеть здесь сколь угодно долго.

В пять часов судья созвал все стороны в зал. Уильямс приехал из Мерсер-хауз, Сонни Зейлер из офиса. Присяжные заняли места в своем отсеке. Седовласая миссис Тайо сидела, плотно стиснув зубы, угрюмо глядя в пол и не общаясь с другими присяжными.

– Мадам старшина, вы вынесли вердикт?

– Мне очень жаль, ваша честь, – ответила женщина, – но мы не смогли этого сделать.

– Как вы полагаете, дальнейшие совещания смогут привести вас к вынесению вердикта?

– Я начинаю думать, ваша честь, что мы не придем к решению до второго пришествия.

Сонни Зейлер подал судье ходатайство о прекращении судебного разбирательства ввиду неспособности присяжных прийти к единому мнению, однако Оливер сразу же отказал, вынес частное определение в адрес присяжных и буквально приказал им прекратить разброд и шатания и прийти к единодушному выводу. Судебное заседание было отложено до десяти часов следующего утра, и присяжным уже не в первый раз рекомендовали не читать, не слушать радио и ни с кем не обсуждать материалы с оценками процесса и его участников.

Приехав с суда, Джим Уильямс не пошел сразу домой, а пересек Монтрей-сквер и сел на скамейку рядом с Минервой.

– Мои адвокаты опять в дерьме, – с горечью произнес он. – Среди присяжных только один на моей стороне. Это женщина.

– Насколько она сильна? – спросила Минерва.

– Не знаю. Она очень упряма, но, я думаю, сегодня ее подвергнут сильному прессингу. Окружной прокурор знает, кто она, и приложит все усилия, чтобы ее сломить. Его надо остановить.

– Ты знаешь, где она живет?

– Могу узнать. Ты способна ее защитить?

– Такие вещи я умею делать. – Минерва уставилась в пространство.

– На этот раз я прошу тебя использовать самое мощное оружие. Минерва кивнула.

– Когда я применю все свое барахло, с ней ничего не случится, будь уверен.

– Да, уж сделай мне такое одолжение, – попросил Уильямс. – Когда будешь работать, то используй что-нибудь из вещей доктора Баззарда. Какие-нибудь старые носки, рубашки или там расческу.

Во взгляде Минервы, которым она окинула Уильямса, появилось раздражение.

– Я не держу никаких его носков, а если бы и держала, то разве смогла бы найти их в своем хламе.

– Но у тебя же есть какие-нибудь другие его вещи.

– Не знаю, я ничего не сохранила, я и не знала его толком.

– Ну, Минерва, сделай это, ведь мы-то с тобой уже давно друг друга знаем. – Уильямс словно обращался к непослушному ребенку. – Вот ведь пурпурные очки его, верно?

Минерва тяжело вздохнула.

– Дай-ка подумаем. Кажется, недавно я видела пару его старых башмаков. Господи, вот только куда я их дела?

– Это не должны быть ботинки. Что еще у тебя есть? Минерва озадаченно уставилась на верхушки деревьев.

– Знаешь, если у меня будут силы посмотреть, то я что-нибудь найду. Да… что-нибудь… – Она улыбнулась. – Мне кажется, что у меня где-то лежат его зубные протезы.

– Вот, вот, – обрадовался Уильямс, – я думаю, как раз самое время их использовать. – В голосе Уильямса явственно прозвучал металл – Я не хочу, чтобы сегодня кто бы то ни было давил на эту женщину.

– Они могут, попробовать, но пусть их. Если они это сделают, то заболеют, а то и умрут.

– Это мне не нужно, – возразил Уильямс. – Мне надо, чтобы сегодня к ней вообще никто не подходил. В принципе. Ты что-нибудь можешь для этого сделать?

– Пойду сегодня в мертвое время в свой сад, – пообещала женщина, – поговорю со стариком.

– Вот и хорошо.

Улыбка расплылась по лунному ландшафту лица Минервы.

– А потом, когда я справлюсь с твоим делом, то поговорю со стариком о счастливых числах.

– О, не делай этого, Минерва, прошу тебя, не делай. Ты же знаешь, что он тебе ничего не даст, ты его только разозлишь. Нет, нет, сегодня не подходящая для такого дела ночь.

Улыбка Минервы превратилась в капризную мину.

– Но мне нужны числа позарез, чтобы выиграть немного денег. – Женщина сердито взглянула на Уильямса.

– Ладно, черт возьми, я сам дам тебе нужные числа, – в сердцах проговорил Джим. – Ты же всегда утверждала, что я «мудрый», – добавил он.

– Да, я знаю, бэби, у тебя есть дар.

– Скажи, сколько чисел тебе надо.

– Мне нужен тройной номер – как один, два, три. Цифры могут быть одинаковые или разные.

– Ясно, – сказал Уильямс. – Сейчас я сконцентрируюсь, секунду… А потом выдам тебе числа, благодаря которым ты заработаешь кучу денег.

Уильямс закрыл глаза.

– Эти числа… шесть… восемь… один. – Шесть-восемь-один, – словно эхо, повторила Минерва.

– Правильно. Слушай, сколько денег надо заплатить, чтобы сыграть в эту игру? Доллар, пять, десять долларов?

По лицу женщины проскользнула тень сомнения.

– Ты меня разыгрываешь.

– Не разыгрываю, – ответил Уильямс, – но ты не ответила на мой вопрос.

– Шесть долларов.

– А сколько ты выиграешь, если угадаешь?

– Три сотни. Да, но, эй, но в этой игре два розыгрыша – в Нью-Йорке и в Бруклине, – вдруг спохватилась колдунья. – На какой мне ставить – Нью-Йоркский или Бруклинский? Вот, к примеру, я поставлю на Нью-Йорк, уплачу шесть монет, а выпадет Бруклин. На что мне ставить?

– А ты не можешь играть оба варианта?

– Черт, конечно, нет. Это же еще шесть долларов. Да и потом человек, который выписывает Бруклинские номера, живет в семидесяти милях от меня. Так что я буду ставить на Нью-Йорк.

Джим снова закрыл глаза.

– Отлично, я уже все вижу. Это Нью-Йорк. Играй шесть – восемь – один на Нью-Йорк, и ты точно выиграешь триста долларов. Я дам тебе шесть долларов, чтобы сделать ставку.

Минерва взяла деньги.

– Но запомни одну вещь, – добавил Уильямс. – Номер шесть – восемь – один сработает только в том случае, если ты не будешь приставать к доктору Баззарду с числами. Оставь его сегодня в покое. Если ты станешь его донимать, то ничего не выиграешь.

– Я не буду его донимать, бэби.

– Хорошо, – смягчился Уильямс. – Я хочу, чтобы вы оба сосредоточились на одном – пусть миссис Тайо продолжает держать мою сторону. Я не хочу, чтобы ты или старик тратили драгоценную энергию впустую до тех пор, пока дело не будет сделано. Минерва значительно кивнула.

– И не беспокойся о трехстах долларах, считай, что они у тебя в кармане. Ты меня послушаешься?

Минерва засунула шесть долларов в сумку.

– Да, бэби, я тебя послушаюсь.

На третьем этаже здания окружного суда графства Чатем царила полнейшая неразбериха. В десять часов утра на двери кабинета судьи Оливера висел большой амбарный замок. К толпе зрителей присоединились шериф графства Митчелл и полдюжины его помощников. Шериф находился здесь в ожидании обвинительного вердикта – он и его люди должны были по подземному переходу препроводить Уильямса в тюрьму. Однако, замок на дверях судейской комнаты был явлением незаурядным – он означал, что начало заседания откладывается. Случилось что-то непредвиденное. А произошло вот что.

В семь часов утра Спенсеру Лоутону позвонил по телефону фельдшер со станции «скорой помощи» и сообщил, что в два тридцать пополуночи на станцию позвонила неизвестная женщина и задала вопрос, касающийся перестрелки, которая произошла между пожилым и молодым мужчинами. Она спросила, как долго будет сворачиваться кровь на руке человека? Как быстро умирает человек, если пуля попадает в аорту? Хотя женщина отказалась представиться, она сообщила, что является присяжной в жюри и единственная из всех считает Джима Уильямса невиновным, тогда как остальные думают, что речь идет о ссоре двух гомосексуалистов и что надо вынести обвинительный вердикт и разъезжаться по домам.

Лоутон немедленно позвонил судье Оливеру и потребовал исключить миссис Тайо из жюри за обсуждение на стороне вопросов, касающихся приговора и судебного процесса. Такое исключение автоматически привело бы к обвинительному вердикту. Зейлер, узнав о происшествии, настаивал на том, чтобы судья объявил процесс несостоявшимся ввиду неспособности присяжных прийти к единому мнению.

В десять часов утра, когда толпа, как растревоженный улей, гудела в коридорах суда, Оливер созвал экстренное заседание судебной палаты. В присутствии Лоутона, Зейлера, судейской стенографистки и фельдшера, судья по одному выкликал присяжных, которые под присягой должны были ответить на вопрос: звонили ли они фельдшеру. Все в один голос, включая и миссис Тайо, ответили отрицательно. Когда она выходила из кабинета, фельдшер признал, правда, что голос этой женщины показался ему знакомым.

Мнения среди зрителей, столпившихся в коридоре, касались трех равновероятных возможностей: миссис Тайо действительно звонила фельдшеру; ему звонил какой-то аноним, действуя в интересах следствия; фельдшер в сговоре с прокурорской стороной. Не получив нужного признания, судья Оливер открыл заседание суда и снова спросил присяжных, не звонил ли кто-нибудь из них фельдшеру на станцию «скорой помощи». Снова все ответили отрицательно. Миссис Тайо выглядела весьма подавленной и все время прижимала к губам носовой платок. Подойдя к старшине присяжных, женщина пожаловалась на то, что ночью у нее сильно болело сердце и она опасается сердечного приступа. Зейлер вновь потребовал признать суд несостоявшимся. Протест был отклонен, и присяжные, включая миссис Тайо, направились в совещательную комнату.

Надеясь на скорые новости, Уильямс тоже вышел в коридор и стал ждать. В дальнем конце коридора сидела Минерва. Джим подошел к ней и встал рядом. Женщина заговорила так, словно пребывала в трансе.

– Прошлой ночью я взяла зубы старика и закопала их во дворе той леди, как ты велел.

– Они действительно хотели все испортить, – сказал Уильямс. – Сварганили какую-то историю и хотели исключить женщину из жюри.

– Они, точно, только на это и надеялись, – поддакнула женщина, – потому что она не поменяла мнения. Это правда, я не вру. Старик сам занялся этим делом, да. И после полуночи мы с Делией тоже поработали с окружным прокурором и судьей – немножко их перекособочили.

Джим улыбнулся. – Ты поставила на тот номер, который я тебе дал?

– Нет, я была слишком занята.

Около полудня судья Оливер вызвал присяжных в зал и спросил, приблизились ли они к вынесению вердикта. Дело, однако, не сдвинулось с мертвой точки. Оливер неохотно стукнул молотком по столу, объявил суд несостоявшимся вследствие несогласия присяжных между собой и закрыл судебное заседание. Среди возникшего шума раздался голос Лоутона, который обращался к судье:

– Ваша честь, я прошу занести в протокол мою просьбу к администрации суда как можно быстрее устроить повторное разбирательство.

Четвертое разбирательство явилось своеобразным рекордом. Джим Уильямс стал первым человеком в Джорджии, которого четыре раза судили за одно и то же убийство. Завсегдатай хохотал, бил себя по ляжкам и кричал, что матадор теперь ранен куда серьезнее, чем бык. У подъезда возле Лоутона сгрудились телерепортеры. Окружной прокурор, несмотря на понесенный ущерб, держался молодцом.

– После трех процессов, – говорил он, – счет 35:1 в пользу обвинения. Я уверен, что если нам удастся подобрать дееспособное и решительное жюри, то мы все-таки получим вердикт.

Пока Лоутон говорил, вокруг него собралась маленькая толпа. Минерва стояла с краю, по ее лицу блуждала счастливая улыбка – женщина держала в руке три хрустящих сотенных купюры.

Поздним вечером Уильямс потягивал мадеру и раунд за раундом играл в психологические кости. Серая тигровая кошка, впервые за два дня от души наевшаяся, мирно спала на коленях у хозяина. Джим прикинул, что третий процесс обошелся ему в четверть миллиона долларов.

– Насколько я понимаю, – заметил он, – из них только триста долларов оказались истраченными с пользой.

Глава XXVIII

УСПЕХ

Лилиан Маклерой вышла на крыльцо своего дома, чтобы полить цветы и посмотреть, что творится на Монтрей-сквер. По площади расхаживали дамы в юбках с кринолинами, мужчины в сюртуках и одетые в синюю форму солдаты с ружьями на плечах. Яркое солнце меркло от клубов пыли – самосвалы вываливали на Булл-стрит груды земли, чтобы она выглядела, как немощеная улица девятнадцатого века. Панорама была ошеломляющая, тем более, что она как две капли воды походила на сцену, которую снимали здесь же, когда делали фильм об убийстве Авраама Линкольна. На этот раз фильм назывался «Слава» и рассказывал о создании первого негритянского полка в армии Соединенных Штатов во время Гражданской войны. Миссис Маклерой посмотрела на Мерсер-хауз, невольно ожидая увидеть свисающее с балкона полотнище со свастикой.

Однако, на этот раз Джим Уильямс не был склонен к подобным экстравагантностям. Более того, на этот раз он разрешил киношникам воспользоваться своим домом – установить в нем аппаратуру и занавесить окна кружевными занавесками, чтобы придать Мерсер-хауз сходство с бостонским домом середины шестидесятых годов прошлого века. Несколько ранее Уильямс и продюсер сидели в кабинете Джима и за мадерой и сигарой договаривались об оплате. Продюсер предложил 10000 долларов, на что Уильямс с улыбкой ответил: «Восемь лет назад в этой комнате я застрелил человека. Он стоял как раз на том самом месте, где сейчас сидите вы. Через пару месяцев состоится четвертый процесс по моему делу, а у моих адвокатов очень высокие запросы. Поэтому пусть будет двадцать пять тысяч долларов и по рукам».

Юридические баталии по поводу четвертого судебного разбирательства дела об убийстве Джимом Уильямсом Дэнни Хэнсфорда продлились почти два года. Сонни Зейлер просил суд воздержаться от повторного разбирательства, поскольку оно ставило под двойной удар его подзащитного. Однако, суд отклонил это ходатайство, равно как и апелляцию Зейлера. Лоутон подал также ходатайство о дисквалификации Зейлера и отстранении его от ведения дела. Сонни ответил таким же демаршем. Зейлер, ссылаясь на сокрытие улик Лоутоном, обвинял последнего в «процессуальных нарушениях высшей степени». Лоутон, в ответ, обвинил Зейлера «в небрежности, некомпетентности и неэтичном поведении». (Это обвинение было основано на убеждении Лоутона, что дружки Хэнсфорда были подкуплены Зейлером для дачи нужных защите показаний. Доказательств этих подозрений не имелось, также как нужды в них, поскольку обоих парней так и не вызывали в суд.) Оба ходатайства были, таким образом, отклонены. Четвертое разбирательство фактически началось.

Стороны были согласны только в одном: в Саванне невозможно найти людей, которые не имели бы своего, твердо устоявшегося мнения о деле и о тех суммах денег налогоплательщиков, какие израсходованы на проведение затянувшегося суда. Итак, в тот самый день, когда в Саванне начались съемки «Славы», Сонни Зейлер обратился в Верховный суд с ходатайством о переносе процесса в другой судебный округ. Зейлер был на сто процентов уверен, что на этот раз отказа не последует, и молил Бога только об одном – чтобы суд не назначили в каком-нибудь заповедном гнезде заскорузлых консерваторов.

В конце концов, честь проведения суда досталась Огасте. Спенсер Лоутон посчитал это своей победой, хотя Сонни не спешил с ним согласиться.

Второй из старейших городов Джорджии, Огаста, находится в 130 милях от устья реки Саванны, у подножья Аппалачских гор. Население города составляло 50 тысяч человек и распределялось по своему благосостоянию соответственно положению на склонах гор – чем выше состояние, тем выше и положение. На господствующих высотах в красивых домах жили богатые люди, которые играли в гольф в национальном гольф-клубе Огасты, родины ежегодного Турнира мастеров. У подножья, в тени бульваров, располагалось коммерческое ядро города и кварталы, заселенные представителями среднего класса. Дальше к югу город буквально погружался в обширные болота, где в трейлерах, неказистых домишках и просто лачугах жил рабочий класс Огасты и солдаты армейской базы в Форт-Гордоне. Еще южнее располагались леса, которые перерезала увековеченная Эрскином Колдуэллом Табачная дорога.

Так что были в Огасте как утонченные, так и грубые элементы, но когда дело дошло до отбора присяжных, то стало ясно, что жителей склонов гор и жителей болот объединяет одно – ни те, ни другие слыхом не слыхивали о Джиме Уильямсе.

Из Саванны для освещения процесса прибыли газетные репортеры и корреспонденты телевидения, но местные средства массовой информации попросту проигнорировали это событие. Не было ни аршинных заголовков, ни телевизионных сенсаций, которые прерывали бы обычные передачи, не было толпы на галерее зала суда.

Ежедневно, в течение двух недель присяжные – шесть мужчин и шесть женщин – спокойно собирались в здании суда графства Ричмонд, слушая и наблюдая, как разворачивается судебное расследование. Они были заинтересованы, даже несколько возбуждены, но все же оставались отчужденными от эмоциональной стороны дела. Мерсер-хауз во всей своей красе и великолепии являлся для них просто домом, фотографии которого они разглядывали; он не вписывался в ландшафт, что они видели ежедневно. Джим Уильямс не карабкался по социальной лестнице на их глазах – короче, он не был одним из них. Джим не вызывал у них восхищения, зависти или злобы, как это имело место в Саванне последние тридцать лет. Один из кандидатов в присяжные дал Сонни Зейлеру основание надеяться, что гомосексуальная тема не вызовет такой негативной реакции в Огасте, как в Саванне. Кандидат сказал во время интервью: «Я не гей, но ничего не имею против них, если они живут где-нибудь в другом месте».

С самого начала четвертого процесса Сонни Зейлер превратил каждое свое выступление в образчик высочайшего сценического искусства, сконцентрировав всю свою энергию на главном направлении – некомпетентности полиции. Когда детектив Джордан занял место свидетеля и показал, что надел мешки на руки Дэнни Хэнсфорда, Зейлер дал ему точно такой же мешок и ленту скотча с предложением запаковать его руку. Когда это было сделано, Сонни начал ходить по залу и вопрошать суд, возможно ли было в приемном отделении госпиталя не заметить на руке убитого столь большой предмет. Зейлер едко высмеял экспертов – свидетелей обвинения, уличив их в противоречивых показаниях. Особенно досталось в этом отношении доктору Ларри Говарду, директору криминалистической лаборатории штата. На одном процессе Говард утверждал, что Уильямс физически не мог произвести все выстрелы из-за стола; на следующем он же заявил, что это было вполне возможно. В разные моменты времени Говард утверждал, что стул Дэнни падал то вперед, то назад, то вбок. Зейлер, смеясь, размахивал памятной запиской, доказывавшей, как чиновники криминалистической лаборатории собирались скрыть от суда результаты анализа на продукты выстрела, если бы они противоречили их планам. «Если вы захотите доложить результаты анализа, то дайте нам знать, – писал один чиновник другому. – Большое жюри соберется на слушания 12 июня». – Они все играли свою игру, – негодовал Зейлер, – и это отвратительно. Они все жаждали осуждения и говорили друг другу: «Посмотрим, что покажут исследования на следы пороха. Если результаты нам помогут, мы их используем, если же нет, то мы о них просто забудем».

Зейлер понравился присяжным, и в конце первой недели процесса они называли его Мэтлоком по имени героя Энди Гриффита из популярного телесериала. То был хороший знак, и Сонни Зейлер понимал это. Несколько раз своими остроумными ремарками он вызывал смех у присяжных, и это тоже было хорошо, потому что, как сказал Зейлер: «… Обычно присяжные не склонны веселиться, если собираются отправить подсудимого в тюрьму».

Минерва появилась в зале суда только однажды, заверив Уильямса, что чувствует подвижку в его пользу. «Но, слушай, – сказала она Джиму, – если вдруг что-то будет не так, то надень трусы задом наперед – получишь срок покороче».

Присяжные вынесли вердикт через пятнадцать минут после того, как удалились в совещательную комнату, но задержались там еще на сорок пять минут, чтобы их не заподозрили в поспешности. Они нашли Уильямса невиновным.

Джим Уильямс был, наконец, оправдан. Его никогда больше не будут судить за убийство Дэнни Хэнсфорда. Все позади – волнения, страх, расходы. Поскольку Джим был признан полностью невиновным в смерти Дэнни, то в игру вступила страховая компания и уладила отношения с его матерью. Впервые за восемь лет Уильямс мог считать себя свободным человеком. Мерсер-хауз вновь был его собственностью, а не дополнительным обеспечением залога. Теперь Джим мог его продать – цена дома составляла уже миллион долларов – в десять раз больше, чем в то время, когда Уильямс его покупал. За эти деньги он мог бы избавиться от страшных воспоминаний и купить пентхаус в Нью-Йорке, дом в Лондоне или виллу на Ривьере. Он мог бы жить среди людей, которые, глядя на него, не вспоминали бы о пистолетах, убийстве и достопамятном судебном процессе. Темные глаза Джима сверкали, когда он обдумывал все эти возможности. Потом на лице его проступила улыбка.

– Нет, думаю, что я останусь здесь, – сказал он. – То, что я живу в Мерсер-хауз, выведет из себя всех этих праведников.

Глава XXIХ

И ВОСПОЮТ АНГЕЛЫ

Через шесть месяцев после вынесения оправдательного приговора Джим Уильямс сел за стол, чтобы составить план первого за последние восемь лет Рождественского вечера. Для начала он позвонил Люсиль Райт и попросил ее приготовить банкет на двести человек. Джим нанял бармена, четырех официантов и двух музыкантов. Затем он приступил к самому главному – достал стопку карточек с фамилиями и принялся священнодействовать с ними, составляя список приглашенных.

Уильямс тщательно отбирал карточки. В стопку приглашенных без колебаний были определены Ярли, Ричардсоны, Бланы, Стронги, Крэмы, Маклины, Минисы, Хартриджи, Хэйнсы. Когда очередь дошла до карточки с именем Миллисент Мурленд, Джим заколебался. С одной стороны, эта дама твердо верила в невиновность Уильямса, но с другой, она допустила прискорбную ошибку, не приняв приглашения на предыдущий вечер. За эту оплошность Джим положил ее карточку в стопку неприглашенных. Миллисент будет примерно наказана и приглашена на вечер только на будущий год, учитывая ее безупречное поведение в прошлом.

Что касается карточек Ли и Эммы Адлер, то Джим, после недолгого раздумья, выбросил их в корзину для мусора. С этими людьми больше не надо поддерживать никаких отношений. Между тем, Ли Адлер продолжал выделывать свои обычные штучки. Он только что вернулся из Белого дома, где получил национальную медаль искусств и сфотографировался на память в обществе президента и миссис Буш. Одно это сделало Ли одиозной фигурой в глазах Уильямса и большинства приглашенных. К тому же Ли окончательно запутался в своих склоках по поводу постройки Викторианского квартала для черных в центре Саванны. План Ли предусматривал возведение рядов одинаковых домиков за виниловыми сетками, без палисадников и лужаек. Фонд истории Саванны выступил с критикой качества такой застройки, и Адлер был вынужден изменить свой проект, оставив между домами зеленые пространства и заменив виниловые сетки деревянным штакетником. Джим понимал, что гостям захочется обменяться мнениями по этому поводу без риска быть подслушанными Ли или Эммой. Отлично, значит ни того, ни другой здесь не будет.

Выбросил Уильямс и карточку с именем Сирены Доуз, но совершенно с другими чувствами. Несколько месяцев назад Сирена решила, что тридцатые и сороковые годы – те годы, когда она в расцвете своей молодости и красоты фотографировалась на разворотах журнала «Лайф» – были временем ее наивысшего подъема, а потом начался непрерывный спад. Она объявила, что умрет в день своего рождения и в связи с этим перестала выходить из дома и принимать гостей. Через несколько недель после этого Сирену доставили в госпиталь, где она, пробыв там несколько дней, собрала врачей и сестер и поблагодарила их за лечение и уход. Утром следующего дня она умерла – не от истощения и не покончив с собой, как утверждала молва. Она просто приказала себе умереть и, будучи волевой женщиной, преуспела в своем намерении. Правда, умерла она, не дожив двух дней до своего юбилея.

Смерть Сирены не имела никакого отношения к разрыву ее отношений с Лютером Дриггерсом, но Джим засомневался, дойдя до карточки с его именем. В последнее время Лютер вновь оказался в центре всеобщего внимания. Дело в том, что в него ударила молния. Дело было во время обычной для Саванны послеполуденной грозы. Лютер лежал в постели со своей новой подругой Барбарой, когда столб огня сошел с неба и объял его дом.

Волосы Барбары внезапно встали дыбом. В первую минуту ошарашенный Дриггерс подумал, что никогда не видел, чтобы женщины так реагировали на любовный экстаз, но в этот момент он уловил резкий запах озона и сообразил, что они с Барбарой находятся в самой середине гигантского электрического поля.

– Падай на пол! – вне себя заорал он.

В этот миг раздался оглушительный грохот, Лютера сбросило с кровати на пол, а Барбара на несколько минут лишилась сознания. Позже, придя в себя, они обнаружили, что молния расплавила внутренние детали телевизора.

Поначалу Дриггерс не связывал с этим происшествием случавшиеся с ним головокружения, падения с лестницы и нарушения равновесия в ванне под душем. Лютер пил всю свою сознательную жизнь, и такие явления очень хорошо укладывались в картину алкогольных нарушений. Он бросил пить, но приступы головокружения не прекратились. При обследовании была выявлена опухоль в мозгу, и хирурги удалили из черепной коробки Дриггерса сгусток ткани размером с теннисный мяч, по консистенции напоминавший моторное масло.

Прошло несколько месяцев, и у Барбары начал пухнуть живот, что можно было легко связать с событиями того грозового дня. Лютер и Барбара решили, что, если родится мальчик, они назовут его Тором (по имени скандинавского бога грома), а если девочка, то Афиной (греческая богиня, хранительница молний Зевса). Однако, как выяснилось, то была вовсе не беременность. Молния повредила ее внутренности не меньше, чем содержимое телевизора – Барбара начала болеть и в конце концов умерла. Дриггерс, оправившийся после операции, снова начал ходить в аптеку Клэри, не притрагиваясь к завтраку. В людях зашевелились былые страхи перед демонами Дриггерса, снова пополз слух о том, что он вот-вот выльет содержимое своей бутылки в саваннский водопровод.

– Дураки те, кто так думает, – сказал мне как-то утром Лютер.

– Вы уже не хотите этого делать? – спросил я.

– Я бы, может, и хотел, – ответил он, – но я не могу этого сделать. К сожалению, это физически невозможно. Вы помните, когда мы с вами познакомились, я говорил вам, что Саванна питается водой из артезианских скважин, а водоносный слой располагается в известняке и поэтому на унитазе образуется налет? Так вот, именно потому, что вода поступает из-под земли, я и не могу эту воду отравить. Я просто не в состоянии туда добраться. Вот если бы она находилась в наземном резервуаре, тогда другое дело…

– Я очень рад это слышать, – с облегчением произнес я.

– Вы рано радуетесь. – Дриггерс поспешил вылить на меня ушат холодной воды. – Промышленность потребляет очень много этой соленой воды, и скоро соль разъест трубы, тогда нам придется пользоваться тухлой водой из реки Саванны, а в ней столько отравы, что от моего яда хуже не будет.

Джим Уильямс держал карточку Дриггерса между пальцами, тщательно взвешивая все «за» и «против». Лютер Дриггерс старый друг, но Уильямс припомнил, как тот смеялся над ним за неспособность как следует декорировать место происшествия до приезда полиции. Значит, Дриггерс был уверен в его, Джима, виновности, и приглашать Лютера на вечер не следует. Дриггерс отправился в стопку неприглашенных.

Очередь дошла до Джо Одома, Джо впервые попал в список кандидатов после своей третьей женитьбы – на Мэри Адамс, дочери председателя правления банка. Эта свадьба вытолкнула Джо на самый верх социальной лестницы Саванны. Ко времени развода Одом, благодаря своим собственным усилиям, стал такой популярной личностью в городе, что Уильямс продолжал приглашать его и после развода, несмотря на затруднительное финансовое положение Джо. Однако, то, что происходило с ним в последнее время, можно было назвать полным крахом.

В июле хозяин помещения, в котором располагалась «Милая Джорджия», запер и опечатал здание, обвинив Джо в неуплате денег за аренду и потребовав по суду возмещения долга. Джо написал заявление о банкротстве. Мэнди стоически переживала потерю пяти тысяч долларов до тех пор, пока не услышала, как Джо говорит о какой-то женщине, что это его новая «четвертая жена-в-ожидании». Вынести это стало выше ее сил, и Мэнди, выкрикивая проклятий в адрес Джо, покинула Гамильтон-Тернер-хауз. Месть ее была поистине страшной, в чем Одом убедился, просматривая в ноябре утреннюю газету. Заголовок сразу бросался в глаза: АДВОКАТ ДЖО ОДОМ ОБВИНЯЕТСЯ В ПОДЛОГЕ.

В статье говорилось о том, что Джо подделал подписи Мэнди Николс, совладелицы «ныне не функционирующего джаз-бара «Милая Джорджия», на семи чеках, представленных к оплате. Сумма выплат составила 1193,42 доллара. Подлог – преступление, которое карается тюремным заключением сроком до десяти лет.

Джо сразу понял, что сделала Мэнди. Она просмотрела погашенные чеки счетов «Милой Джорджии», которые должны были идти за ее подписью, поскольку имя Одома звучало как анафема для банкиров, и они отказывались платить по его чекам. Но Мэнди удалось найти семь чеков, которые Джо подписал в ее отсутствие.

Он стоял в холле с газетой в руке, осознавая всю огромность свалившихся на его голову неприятностей. Поняв, что скоро сюда пожалует шериф с ордером на арест, Одом быстренько надел рубашку и штаны, выпрыгнул в окно, сел за руль своего фургона и направился к югу по дороге 1-95. У Джо не было ни малейшего желания провести уик-энд в обществе шерифов, судебных приставов и адвокатов. Во всяком случае, не этот уикэнд. В субботу должен был состояться матч Флорида – Джорджия, и Джо собирался на нем присутствовать. Ничто не могло быть важнее этого матча. Никогда. Даже обвинение в преступлении.

– Шериф может подождать, – заявил Одом, позвонив из Джексонвилла приятелю и описав свои злоключения, – Я приеду в понедельник.

Вернувшись, Джо явился в федеральный суд и пояснил судье, что пресловутые семь чеков не являются поддельными. Скорее, здесь можно вести речь о небрежном ведении дел. Джо обратил внимание судьи на то, что один чек пошел на оплату скатертей, второй – услуг телефонной компании, а третьим расплатились с водопроводчиком – все это законные расходы их с Мэнди предприятия. Одом предъявил депозитные карточки, из которых было ясно, что он вложил в предприятие гораздо большую сумму, чем стоимость злополучных чеков. В заключение он сказал, что если бы хотел совершить настоящий подлог, то не ограничился бы столь смехотворной суммой.

Однако, подлог есть подлог – факт не зависит от количества денег. Кроме того, Джо не смог внятно объяснить кое-каких мелких деталей. В конце концов у Одома не осталось другого выхода, кроме явки с повинной. Судья приговорил его к двум годам условно. Учитывая, что это первая судимость, судья постановил: Джо может в течение года внести присвоенную сумму со снятием судимости, в противном случае он будет отправлен в тюрьму отбывать оставшийся срок.

Джим положил карточку Джо в стопку приглашенных. Да, пусть он придет. Одом станет гвоздем вечера. На него будут коситься, но Джо выдержит все это стоически, а стойкость всегда восхищала Уильямса. Несмотря на все неприятности, Джо оставался жизнерадостным, хлебосольным и добродушным человеком. И в самом деле, первое, что я увидел, явившись на вечер – это улыбающуюся физиономию Джо Одома.

– Ну, кажется, ваша книга будет иметь счастливый конец, – сказал он. – В самом деле, посмотрите сами – Джим Уильямс больше не обвиняется в убийстве, да и меня не станут обвинять в подлоге, как только я верну Мэнди долг в размере одной тысячи, одной сотни, девяноста трех долларов и сорока двух центов. Хотя, между нами, я ей ничегошеньки не должен. Так что мы все на свободе, и у нас снова праздник. Если это не счастье, то что это?

Я не смог сдержать улыбки от такого понимания счастья и тут увидел Минерву в черно-белой униформе официантки. Она несла поднос с бокалами шампанского. Гости разобрали их, и Минерва пошла ко мне.

– Мне нужен «чертов шнурок», – тихо сообщила она. – Что это такое? – спросил я.

– Корешок. Некоторые называют его «чертовым корнем». Я же называю его своим ребеночком, потому что он здорово мне помогает. У меня его с собой нет, но до полуночи придется его раздобыть. Столько неприятностей! Опять с мальчиком беда.

– С Дэнни Хэнсфордом?

– У-гу. Он все еще копает под мистера Джима.

– Но что он может теперь сделать? – удивился я. – Джима Уильямса оправдали. Его больше не будут судить за убийство Дэнни.

– Да, но мальчик может сильно навредить мистеру Джиму и без этого. Он умер с ненавистью к мистеру Джиму в душе, а это пострашнее любого проклятия. С такой ненавистью очень трудно справиться. – Минерва прищурила глаза. – Теперь слушай меня, – она перешла на шепот. – Мне надо раздобыть тот корень, я знаю, где он растет. Это две-три мили отсюда. Мистер Джим не может меня туда отвезти, он же не уйдет с вечеринки, но хочу спросить тебя: ты меня не подвезешь?

Я кивнул в знак согласия, и мы договорились встретиться в одиннадцать часов на площади.

Если разгневанный дух Дэнни Хэнсфорда и витал над головами присутствующих, то они этого явно не замечали. Сонни Зейлер, розовощекий и улыбающийся, принимал поздравления по случаю полного оправдания Джима и соболезнования по поводу кончины Уги IV, которая последовала дома во время просмотра по телевизору баскетбольного матча. Славный пес умер от почечной недостаточности. Бульдог-талисман был захоронен у десятой трибуны Санфордского стадиона рядом с могилами Уги I, Уги II и Уги III. Зейлер выбрал себе следующего пса и в течение двух недель получил новый номерной знак для своего прицепа: «Уга V».

Бланш Уильямс – воплощение стойкости, проявленной ею во время судилища над сыном, присутствовала на вечере в строгом платье с розовым корсажем. Она не скрывала своей радости, говоря, что ей уже восемьдесят три года и что теперь, когда ее сыну ничто не угрожает, Господь может призвать ее к себе, как только на это будет Его воля.

Джим Уильямс, в черной бабочке и запонках от Фаберже, расхаживал среди гостей, поражая всех искрометным весельем, какого у него никто не видел уже много лет. Он удивленно приподнял брови, когда я рассказал ему о своем разговоре с Минервой.

– Думаю, что она перебарщивает, – сделал заключение Джим, – и я уже говорил ей об этом. Боюсь, она слишком серьезно отрабатывает те двадцать пять долларов, которые я даю ей за каждый сеанс ее колдовства с корешками. Но это не имеет никакого значения. Она обошлась мне в такую ничтожную сумму по сравнению со счетами моих адвокатов…

Мы с Минервой встретились, как и договорились, в одиннадцать часов, сели в мою машину и направились на запад, по дороге к аэропорту.

– Он растет на обочине, прямо около перехода, – озабоченно проговорила женщина, – только вот не помню я точно, около какого.

Мы остановились возле перекрестка с Лайнз-Паркуэй. Минерва достала из сумки фонарь и пошла в придорожные кусты, откуда вскоре вернулась с пустыми руками.

У второго перекрестка ей тоже не повезло, однако у третьего она отошла подальше от дороги и возвратилась с пригоршней каких-то корешков и веточек.

– Теперь у нас есть корень, – сообщила она, – но осталось еще одно дело. Теперь надо найти главного человека.

– Доктора Баззарда? – поинтересовался я, начиная подозревать, что влип в долгую и нудную историю: могила доктора Баззарда находилась в Бофорте, в часе езды от Саванны.

– Нет, – ответила Минерва. – Он уже сделал, что надо. Мы навестим настоящего главного человека, который только и может все это остановить.

Она не стала вдаваться в подробности, и мы продолжали ехать на восток, к побережью, среди темноты и болот.

– Мне кажется, что сам Джим Уильямс не так боится Дэнни Хэнсфорда, как ты, – заметил я, нарушив молчание.

Свет фар встречной машины бликами отразился в пурпурных стеклах ее очков.

– Он очень боится, – тихо произнесла женщина, – и правильно делает, потому что я знаю… и он знает… и мальчик знает… что правосудие еще не восторжествовало. – Она устремила вперед неподвижный взор и начала, словно в трансе: – Мистер Джим мне ничего не сказал, да и не надо было. Я все увидела по его лицу. Услышала в его голосе. Я вижу картины. И когда мистер Джим говорит, я все вижу: мальчик напал на него ночью и мистер Джим рассердился и убил его. Он врал мне и врал на суде. Но я помогаю ему, потому что он не хотел убивать. Мне жалко мальчика, но я всегда на стороне живых, что бы они ни сделали.

По низкому мосту мы въехали на Отлендский остров и, сделав несколько поворотов, выехали к лодочной пристани на берегу широкой бухты.

– Ты хочешь, чтобы я подождал здесь? – спросил я.

– Нет, ты можешь пойти со мной, только веди себя тихо.

Мы вышли из машины и направились к пристани. Стояла тишина, нарушаемая лишь стуком мотора лодки, плывшей где-то на середине бухты. Минерва вгляделась в темноту и на несколько мгновений застыла на месте.

– Сейчас ночь новолуния, – сказала она, – поэтому такая тьма. Но зато новолуние – самое лучшее время для наших дел. – Перед тем как выйти сегодня из дома, я накормила ведьм. Это надо обязательно делать, когда у тебя неприятности со злыми духами. Надо сначала накормить ведьм, а потом делать все остальное.

Лодочный мотор замолчал. Раздался плеск весла.

– Это ты, Джаспер? – спросила Минерва.

– У-гу, – ответил чей-то голос. В двадцати ярдах от берега появилась смутная тень. Лодка подошла поближе – тень оказалась пожилым чернокожим мужчиной в шляпе с широкими полями, правившим маленькой деревянной лодкой.

Минерва легонько подтолкнула меня вперед.

– Это еще не главный человек, – пояснила женщина, – но он сейчас отвезет нас к нему.

Джаспер прикоснулся к шляпе, когда мы с Минервой садились в лодку, потом оттолкнулся веслом от берега и завел мотор. Пока мы плыли в полной темноте, Минерва опустила корни в воду, чтобы смыть с них грязь, а потом положила один корешок в рот. Лодка почти черпала бортами воду, и я сидел, не шевелясь, опасаясь, что при первом же резком движении мы перевернемся.

На противоположном берегу, к которому мы пристали, чернела враждебная, глухая стена деревьев. Вокруг царила непроницаемая тьма. Джаспер заглушил мотор и, оттолкнувшись веслом, подогнал лодку к берегу. Днище заскрежетало по песку. Мы вышли из лодки, а Джаспер выволок ее на землю и сел ждать.

Мы с Минервой поднялись на низкую возвышенность. Глаза постепенно привыкали к темноте, и из нее проступили очертания густого кустарника и призрачные занавеси испанского мха. Мы углубились в лес, и вдруг я заметил, что вокруг нас возвышаются обелиски, колонны и арки. Мы были на кладбище «Бонавентура». С тех пор, как побывал здесь в первый день по приезде в Саванну с Мэри Харти, я приезжал сюда много раз, но никогда не видел это царство мертвых ночью. Я вспомнил, как мисс Харти говорила мне, что по ночам на кладбище слышны звуки званого вечера, когда гости при свете горящего дома провозглашали тосты и разбивали бокалы о древесные стволы. Однако, сегодня не было слышно ничего, кроме стона ветра в листве. Только сейчас я понял, почему так и не побывал на кладбище ночью – с сумерками оно закрывалось, так что мы с Минервой нарушили все правила.

– Минерва, – обратился я к ней, – мне кажется, что сейчас здесь нельзя находиться. Кладбище закрыто.

– Ничего не поделаешь, – ответила женщина. – Мертвое время не изменишь.

– А что будет, если мы наткнемся на сторожа?

– Я много раз работала здесь, и никогда у меня не было никаких неприятностей, – твердо произнесла Минерва. – Духи на нашей стороне, они будут нас охранять.

С этими словами она осветила фонариком клочок бумаги с нарисованной от руки картой кладбища.

– А что, если здесь есть сторожевые собаки? – не унимался я.

Женщина еще раз заглянула в карту.

– Слушай, если ты очень боишься, то вернись к Джасперу и жди меня вместе с ним. Но лучше приободрись, до полуночи осталось только двадцать минут.

Говоря по правде, я начал на себе ощущать защитную силу Минервы и ее храбрый воинский дух. Я последовал за ней – женщина шла впереди, время от времени сверяясь с картой и что-то бормоча себе под нос. Ночью «Бонавентура» была огромным враждебным пространством, так не похожим на маленькое кладбище в Бофорте, где был похоронен старик Баззард и где по ночам мальчишки играли в баскетбол на залитой светом площадке в ста ярдах от могил. Очень скоро мы вышли на более или менее открытое место, окруженное несколькими деревьями, с ровными рядами скромных памятников. Примерно на середине этого ряда Минерва остановилась и снова заглянула в карту. Потом она обернулась и осветила фонарем землю перед собой.

– Вот здесь, – указала она.

Сначала я не увидел ничего. Ни могильного камня, ни холма. Но подойдя ближе, рассмотрел маленькую гранитную плиту, лежавшую плашмя вровень с песком. Луч фонарика осветил плиту, и я прочитал:

ДЭННИ ЛЬЮИС ХЭНСФОРД

1 МАРТА 1960 – 2 МАЯ 1981

– Это он, – объявила Минерва, – главный человек в нашем деле. Это он причиняет все беды.

Глубокие следы двойных автомобильных протекторов окружали могильную плиту Дэнни. Похоже, грузовики ездили тут прямо по его останкам. На плите можно было рассмотреть даже подтек машинного масла. Какая ирония, если вспомнить хвастливые высказывания Дэнни, что его похоронят в большой могиле, если он умрет в Мерсер-хауз. Минерва опустилась на колени и смахнула с плиты песок.

– Жалко, правда? – спросила она. – Теперь я понимаю, почему он все это делает. Он здесь несчастлив. Рядом растет прекрасный дуб, а над головой – кизил, но он все равно не чувствует себя счастливым.

Минерва выкопала рядом с могилой маленькую ямку и положила туда кусочек корня. Потом она достала из мешка полбутылки «Дикого турка» и вылила несколько капель в ямку, а остальное выпила из горлышка.

– Когда сидишь на могиле любителя выпить, можно пить сколько хочешь, – пояснила Минерва, – и ни за что не окосеешь, потому что мертвец заберет все винные пары. Здесь можно пить часами. Мистер Джим сказал мне, что мальчик любил «Дикого турка», я и дала ему немного, чтобы у него настроение стало получше. А вот я люблю нюхать табак. Когда я умру, принеси мне моего любимого табачку – «Персик» или «Медок». Положи его в рот и посиди на моей могилке.

Похоже было, что настроение улучшилось не только у Дэнни, но и у самой Минервы. Она порылась в мешке и знаком велела мне отойти в сторону. Через несколько мгновений она заговорила замогильным голосом.

– Где ты теперь, мальчик? Ты попал на небо? Если ты еще не на небесах, то скоро все равно окажешься там, правда? Ты ведь уже да-авно мертвый. А теперь слушай: ты вознесешься на небо только тогда, когда перестанешь играть с мистером Джимом! – Минерва наклонилась к могиле, словно собираясь что-то нашептать на ухо Дэнни. – Я могу помочь тебе, мальчик! У меня есть связи! Я влиятельна! Я знаю мертвых. Я обращусь к ним и попрошу вознести тебя на небо. Кто еще сделает это для тебя? Никто! Ты меня слышишь, мальчик? Она приложила ухо к земле.

– Кажется, я что-то такое слышу, – проговорила Минерва, – но не пойму, что. – Выражение надежды на ее лице постепенно сменилось хмурой гримасой. – Я слышу смех. Черт возьми, он смеется. Он просто смеется надо мной, вот что он делает, паршивец!

Минерва собрала свои колдовские приспособления и сердито запихнула их в мешок.

– Знаешь, парень, ты нисколько не лучше моего старика. Клянусь тебе, не дождешься ты от меня никакой помощи. – Женщина поднялась на ноги и пошла вдоль ряда могил, пошатываясь и бормоча: – Ты думаешь, что у тебя была тяжелая жизнь, мальчик. Черт, даже и не воображай. Тебе не приходилось оплачивать счетов, кормить детей и убирать дом. Тебе было легко. Но я тебя проучу.

Минерва шла сквозь темноту, светя под ноги фонариком. Мы прошли мимо самых знаменитых могил «Бонавентуры» – Джо Мерсера и Конрада Эйкена с их эпитафиями – у Мерсера об ангелах, которые воспоют нам после смерти, и у Эйкена о зыбкости бытия и неопределенности хода событий. Дэнни Хэнсфорду теперь придется прокладывать свой посмертный путь самостоятельно – Минерва умыла руки, по крайней мере, на какое-то время.

Когда мы вернулись в лодку, Минерва немного успокоилась.

– Я оставлю его пока одного, пусть поволнуется, что упустил свой шанс попасть на небо. Когда я приду в следующий раз, он очень обрадуется. Я принесу ему виски и чертов шнурок и дам ему еще один шанс. Ничего, он постепенно отступится от мистера Джима. Точно. Я отправлю его на небеса, и он перестанет смеяться надо мной. Мы еще подружимся, и он даст мне счастливые числа, чтобы я могла выиграть хоть немного денег.

Меньше, чем через месяц, утром четырнадцатого января 1990 года Джим Уильямс спустился вниз накормить кошку и заварить себе чай. Он поставил чашку на стол, потянулся за газетой и в этот момент упал и умер.

Весть о внезапной смерти Уильямса в возрасте пятидесяти девяти лет породила массу слухов о том, что он либо был убит, либо умер от передозировки лекарств. Однако, судебно-медицинский эксперт опроверг эти слухи, заявив, что никаких признаков насилия или злоупотребления лекарствами или наркотиками не найдено и смерть наступила от какой-то естественной причины – скорее всего, от сердечного приступа. После вскрытия эксперт уточнил, что смерть наступила от острой пневмонии. После этого на мельнице слухов родился новый домысел: Уильямс был болен СПИДом. Однако, до самой смерти у него не наблюдалось никаких признаков нездоровья. Всего за несколько часов до кончины он присутствовал на вечеринке, где был весел и бодр.

Минерва, естественно, имела свой взгляд на то, что случилось.

– Это точно сделал мальчик, – говорила она.

В смерти Уильямса была одна деталь, которая могла служить зловещим подтверждением мрачным словам Минервы. Джим умер у себя в кабинете, в том самом помещении, где был убит Дэнни Хэнсфорд. Уильямса нашли лежащим на ковре возле стола, на том самом месте, где его настигли бы пули Хэнсфорда, успей тот и в самом деле выстрелить в ту ночь восемь лет назад.

Глава XXX

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Через два дня после похорон Уильямса я нанес визит его матери и сестре, чтобы выразить свое соболезнование. Выходя из Мерсер-хауз, я услышал цоканье копыт, и в следующую минуту к дому подъехала коляска, в которой сидели три туриста. С тротуара я слышал, как женщина-гид начала рассказывать, что этот дом был построен генералом Хью Мерсером во время Гражданской войны, что в доме прошло детство Джонни Мерсера и что в свое время Жаклин Онассис хотела купить дом за два миллиона долларов. К этим россказням гид добавила, что прошлой весной возле Мерсер-хауз снимался фильм «Слава». Однако, гид не сказала ни слова ни о Джиме Уильямсе, ни о Дэнни Хэнсфорде, ни о беспрецедентном судебном процессе, который столь долго держал в напряжении весь город. Туристы покинут Саванну через несколько часов, очарованные изяществом этого города-сада, но не узнав ни одной тайны, которые прячутся под зелеными лужайками и красивыми строениями.

Я тоже был очарован Саванной. Однако, прожив в ней с небольшими перерывами восемь лет, я сумел немного разобраться в причинах отчуждения Саванны от внешнего мира. Отчасти это объясняется гордостью. Присутствует и безразличие, замешенное на надменности. Но за всем этим кроется один, самый главный мотив: сохранить тот образ жизни, которому со всех сторон угрожают опасности. Именно по этой причине Саванна отказала в гостеприимстве фонду «Пруденшл», штаб-квартира которого обосновалась после этого в Джексонвилле (это было в пятидесятые годы). Именно по этой причине Саванна не приняла у себя Всеамериканский фестиваль Джана Карло Менотти «Сполето» в семидесятые годы (фестиваль обретается ныне в Чарлстоне). Саванна не интересуется тем, что происходит за ее пределами. Никакого восторга не вызывает у местных жителей современная культура, самые яркие представители которой, такие как Эрик Клэптон, Стинг, Джордж Карлин и Глэдис Найт, выступали в Саванне в полупустых залах.

Саванна с презрением отвергала всех своих заезжих поклонников – как градостроителей, носившихся с проектами переустройства города, так и людей, переезжавших в Саванну (Мэри Харти назвала их мешочниками от Гуччи) и начинавших предлагать планы улучшения и усовершенствования городской жизни. Саванна сопротивлялась этим людям так, словно это был генерал Уильям Текумсе Шерман. Иногда, чтобы защититься, на дорогах выставляли каменные блоки, в других случаях рассказывали туристам то, что им только и положено было знать. Саванна всегда была милостива к приезжим и чужакам, но сохраняла иммунитет к их достоинствам. Она никогда ничего так не хотела, как того, чтобы ее оставили в покое.

Время от времени я вспоминал, что говорила мне в первый день моего пребывания в Саванне Мэри Харти: «Мы не любим перемен, а хотим оставаться такими, какие мы есть!» Я не представлял, насколько глубоко укоренен это взгляд, пока не стал свидетелем одного случая, прожив в Саванне довольно долгое время. Коммерческая палата наняла на стороне группу консультантов для изучения социального и экономического положения Саванны. К своему докладу специалисты приложили протокол опроса самых видных и уважаемых граждан Саванны о том, каким они видят свой город через пять, десять и пятнадцать лет. Никто из респондентов, как выяснилось, никогда в жизни не задумывался над этими проблемами.

Мне кажется, что сопротивление новшествам – это дар свыше, охраняющий Саванну. Город погружен в себя, отключившись от шумов и развлечений большого мира. Он и рос внутрь, его люди расцветали, как растения в теплице, возделываемые заботливым садовником. Поэтому обыкновенные люди становились необыкновенными, эксцентрики привлекали всеобщее внимание, а каждый нюанс и штрих характера достигали такого блеска, какого они ни за что не достигли бы ни в каком другом уголке мира.

Примечания

1

Выигрышная с точки зрения архитектуры воображаемая линия расположения построек.

2

Новый богатый. Обычно относится к выскочкам, разбогатевшим на спекуляциях, (фр.) – Здесь и далее прим. перев.

3

Новая кухня (фр).

4

По Фаренгейту.

5

Спальня {англ.).

6

Dixie – общее название южных штатов США.

7

Cool – спокойный, хладнокровный (англ.).

8

Речь вдет об одноименном фильме, поставленном К. Иствудом в конце 1997 года.

9

Дайм – монета достоинством в десять центов.

10

Непереводимая игра слов. Stinger означает и надувательство, и виски с ликером.

11

Pro bono publico – ради общего блага (лат).

12

Coup de grace – удар милости (фр.). Термин времен средневековья, когда тяжело раненного в поединке рыцаря полагалось, во избежание лишних мучений, добивать кинжалом.

13

В оригинале игра слов. Дэнни говорит, что не заслужил prism sentence, что созвучно prison sentence – «приговор к тюремному заключению».

14

Сытный вторник (фр.).

15

Благородная планировка (ит.).

16

UGA – Университет Джорджии (University of Georgia) – официальная аббревиатура названия штата.

17

Афины – городок, где расположен стадион, на котором проходят матчи по бейсболу.

18

Водитель ритма (пейсмейкер) – аппарат, зашитый под кожу грудной клетки и задающий ритм сердца при его полной блокаде.

19

Черные парни (фр.).

20

Имеется в виду период до Гражданской войны 1861-65 гг.

21

Вполголоса (ит.).

22

Имеется в виду английский король Яков II (1633–1701). По-английски «король Яков» – «King James (Джеймс)».

23

Неверный шаг, ошибка (фр).

24

Развязка, кульминация; зд. выходка (фр.).

25

«Самым красивым из городов Северной Америки»(фр).

26

В американской юриспруденции этот термин заимствован из латинского языка (malice), поэтому малообразованный присяжный его не понимает.

Content

Джон Берендт
Полночь в саду добра и зла

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I ВЕЧЕР В МЕРСЕР-ХАУЗ

Глава II ПУНКТ НАЗНАЧЕНИЯ НЕИЗВЕСТЕН

Глава III СЕНТИМЕНТАЛЬНЫЙ ДЖЕНТЛЬМЕН

Глава IV ОБУСТРОЙСТВО

Глава V ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

Глава VI ЛЕДИ ШЕСТИ ТЫСЯЧ ПЕСЕН

Глава VII ВЕЛИКАЯ ИМПЕРАТРИЦА САВАННЫ

Глава VIII «МИЛАЯ ДЖОРДЖИЯ»

Глава IX ХОДЯЧИЙ КУСОК СЕКСА

Глава X ЭТО НЕ ХВАСТОВСТВО, КОЛЬ ТЫ СУМЕЛ СДЕЛАТЬ, ЧТО ОБЕЩАЛ

Глава XI СЕНСАЦИЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава XII ПЕРЕСТРЕЛКА

Глава XIII ПИРОВАЛИ – ВЕСЕЛИЛИСЬ…

Глава XIV ЗВАНЫЙ ВЕЧЕР ГОДА

Глава XV ГРАЖДАНСКИЙ ДОЛГ

Глава XVI ПРОЦЕСС

Глава XVII ОТВЕРСТИЕ В ПОЛУ

Глава XVIII ПОЛНОЧЬ В САДУ ДОБРА И ЗЛА

Глава ХIХ ЛАФАЙЕТ-СКВЕР, МЫ НА МЕСТЕ

Глава XX СОННИ

Глава XXI ЗАМЕТКИ С ПРОЦЕССА

Глава XXII СТРУЧОК

Глава XXIII ЛЕНЧ

Глава XXIV ЧЕРНЫЙ МЕНУЭТ

Глава XXV ГОРОДСКИЕ СПЛЕТНИ

Глава XXVI ДРУГАЯ ИСТОРИЯ

Глава XXVII СЧАСТЛИВОЕ ЧИСЛО

Глава XXVIII УСПЕХ

Глава XXIХ И ВОСПОЮТ АНГЕЛЫ

Глава XXX ПОСЛЕСЛОВИЕ

Примечания